Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Как подменили Петра I

   Царь Петр – «первый революционер на троне» – был великий разрушитель национального уклада страны, символ неумного, поспешного и чрезмерно жестокого в своем нетерпении стремления во всем подражать Западу. Пушкин, приступая в 1831 году к написанию «Истории Петра I», был полон бурного восторга и хотел восхвалить самодержца, как это он сделал в поэмах «Полтава» и «Медный всадник», но более тщательное знакомство с деяниями царя-реформатора не оставило от этого восторга и следа: Пушкин возненавидел Петра и называл его не иначе как протестантом, тираном и разрушителем России.
   Зададимся неожиданным вопросом: а был ли Петр I русским человеком?
   Вопрос этот не столь абсурден, как кажется на первый взгляд. И задавать его впервые стали не сейчас, а более трехсот лет назад, но большей частью шепотом. Со страхом и смятением в сердце, глядя на странные причуды и страшные забавы царя, русские люди почувствовали смутное подозрение: немцы царя подменили!..


Владимир Куковенко Как подменили Петра I

Часть 1. Тайна царственного плотника

Предисловие

   Вопрос о личности Петра I и значении его реформ для исторического становления России давно стал краеугольным камнем и даже некой пограничной линией в мировоззрении, непримиримо разделяющей западников и сторонников исконно русского пути развития страны. Если первые видят в Петре государственного деятеля огромного масштаба, давшего России науку, развитую промышленность, регулярную армию, флот, культуру Европы, и тем самым спасшего страну от неизбежной гибели в том историческом тупике, куда она невольно зашла, придерживаясь политической и культурной самоизоляции, то для других Петр – столь же великий разрушитель национального уклада страны, символ неумного, поспешного и чрезмерно жестокого в своем нетерпении стремления во всем подражать Западу.
   В этом отношении очень примечательны петровские указы о введении в России европейского платья – башмаков, чулок, коротких кафтанов, париков… Для тех, кто эти указы не выполнял, предусматривались и кнут, и каторга, и зачисление в солдаты, и даже смертная казнь! Можно ли в этих крайне неразумных и крайне унизительных для целой нации указах видеть движение «от небытия к бытию» (так характеризовали всю деятельность Петра его восторженные сторонники), ощущать в них гениальный дух «великого человека» (слова историка С.М. Соловьева)? Более видится в них нелепая и мелочная вздорность посредственности, потерявшей голову от собственной всесильной власти.
   Но эта вздорность обернулась для России подлинной трагедией, так как расправы за несоблюдение этих указов были воистину драконовские. Именно из-за них вспыхнул народный бунт в Астрахани в 1705 г. Несколько позднее Петр смягчил эти требования и позволил русскому человеку, уплатив определенный налог, ходить в привычной для него одежде и даже оставаться при бороде. Но это послабление было вызвано более корыстными интересами, чем уважением к собственному народу.
   Особо надо сказать о том впечатлении, которое производит Петр I своими деяниями. Любой человек, поверхностно знакомый с эпохой царя-реформатора, невольно испытывает к его деятельности восторженный интерес и симпатию: гром побед, выход к морям, российские гордые вымпелы на бурных волнах, развитие науки, промышленности и искусства, широко распахнутые в Европу окна и двери…
   Но стоит пристальней и глубже вглядеться в событие «тех славных дней», как симпатия к царю сменяется на чувства, едва ли не противоположенные. Так Пушкин, приступая в 1831 году к написанию «Истории Петра I», был полон бурного восторга и хотел восхвалить самодержца, как это он сделал в поэмах «Полтава» и «Медный всадник».
   Но более тщательное знакомство с деяниями царя-реформатора не оставило от этого восторга и следа: Пушкин возненавидел Петра и называл его не иначе как протестантом, тираном и разрушителем. И у него уже не было желания слагать хвалебные песни в честь той поры, когда «Россия молодая мужала гением Петра». Задуманная поэтом книга так и не была написана.
   Польский историк Казимир Валишевский в творческом и эмоциональном аспекте почти буквально повторил путь Пушкина – от восторга к глубокому разочарованию. Начав писать свой труд о Петре с твердой убежденностью в его гениальности и особой исключительности его деяний, он, по мере изучения исторических материалов, заметно охладел к своему герою, его сподвижникам и его преобразованиям. И хотя книга о Петре была дописана, но многие неприглядные факты из жизни русского царя, опустить которые автор не мог, не ставя под сомнение свою объективность, серьезно исказили первоначальный замысел. После прочтения этой книги перед читателем предстает не герой, как хотелось того Валишевскому, а довольно посредственный государь, бездарный полководец, сомнительный преобразователь и в высшей степени безнравственный человек.
   Не жаловали Петра и первые российские историки – М.М. Татищев и Н.М. Карамзин, плохо относился к нему и последний русский император Николай II, отдавая предпочтение отцу Петра, царю Алексею Михайловичу, как разумному правителю, осторожному в своих нововведениях.
   Но, с другой стороны, можно назвать длинный ряд имен тех, кто относился и продолжает относиться к Петру I с особым чувством искреннего восхищения и уважения: Г.Р. Державин, С.М. Соловьев, В.И. Буганов, Н.И. Павленко. Для них его заслуги перед Россией и историей неоспоримы.
   Но не будем углубляться в эти почти трехвековые споры историков, а зададимся иным, несколько неожиданным вопросом: был ли Петр I русским человеком?
   Вопрос этот не столь абсурден, как кажется на первый взгляд. И задавать его впервые стали не сейчас, а более трехсот лет назад, но большей частью шепотом. Со страхом и смятением в сердце, глядя на странные причуды и страшные забавы царя, русские люди почувствовали смутное подозрение…

1. «Непристойные речи» о российском государе

   Петровские времена памятны не только реформами, созданием армии и флота, изнурительными войнами, но и многочисленными кровавыми казнями стрельцов, старообрядцев и иных людей, противящихся необдуманной и излишне жестокой «европеизации» России.
   Среди этих многочисленных государственных преступников (преступников ли?) можно выделить наиболее безобидных из них, но которых почему-то преследовали с особой настойчивостью и предавали самым мучительным казням. Это были те, кто говорил «непристойные речи» о государе-реформаторе, или же слушал их, но не доносил правительственным органам. Вначале такими людьми занимался приказ Тайных дел, но впоследствии, из-за увеличения подобных дел, был создан особый Преображенский приказ тайных дел, во главе которого стоял печально знаменитый «князь-кесарь» Федор Юрьевич Ромодановский.
   За «непристойные речи» против государя секли кнутом, пытали, резали языки и рвали ноздри, клеймили, казнили лютой казнью, отправляли на каторгу и в ссылку, отдавали в солдаты. Но до самой смерти Петра эти «речи» все множились, и с упорной настойчивостью повторялись русским народом, видевшим в царе не отца нации, а жестокого тирана, обрекшего своих подданных на многочисленные и, главное, бессмысленные страдания.
   Так что же непристойного говорил русский народ о своем благоверном царе-батюшке?
   Говорили разное. Религиозно и мистически настроенные люди видели в Петре антихриста и, воспламенившись фанатичной верой, всенародно проповедовали об этом. Книгописец Григорий Талицкий написал и даже издал книгу, в которой доказывал дьявольскую природу Петра ссылками из Апокалипсиса. Он предложил целую программу сопротивления царю-антихристу: следовало, прежде всего, прекратить платить налоги и подати, отказаться от выполнения государственных повинностей, упорно отвергать все нововведения. Кроме этих пассивных мер, Талицкий предлагал и активные: стрельцы со всего государства должны были собраться в Москве и свергнуть ненавистного царя.
   За это сочинение Талицкий был предан мучительной казни: вначале его «коптили» над огнем, а потом четвертовали. Но даже и такие жестокие меры не помогали – «непристойные речи» о том, что на троне сидит антихрист повторялись повсеместно.
   Но чаще всего русский народ говорил о том, что царя подменили. И эти слухи упорно держались и среди аристократов, и среди духовенства, и среди крестьян. Вся Россия на разный лад говорила о подмене. Вот несколько примеров таких толков.
   Неизвестный собеседник крестьян Семенова и Ветчинкина утверждал, что Петр не настоящий царь, а немец, Лефортов сын, в доказательство чего приводилось введение в стране немецкого платья.
   Монах Чудова монастыря Феофилакт говорил следующее: «Государь де не царь и не царского поколения, а немецкого… Когда были у государыни царицы Натальи Кирилловны сряду дочери, и тогда государь, царь Алексей Михайлович, на нее государыню царицу разгневался: буде ты мне сына не родишь, тогда де я тебя постригу. А тогда де она государыня царица была чревата. И когда де приспел ей час родить дщерь и тогда она государыня, убоясь его, государя, взяла на обмен из немецкой слободы младенца, мужеска пола из Лефортова двора…»
   Крестьянка Арина в 1716 году поведала такую легенду о Петре: «Государь не русской породы и не царя Алексея Михайловича сын, взят во младенчестве из немецкой слободы у иноземца на обмену. Царица де родила царевну, и вместо царевны взяла его, государя, а царевну отдали вместо ево».
   В 1701 году крепостной крестьянин Ф. Степанов, слушая жалобы односельчан на тяжелое положение, заявил, что «государя де на Москве нет. Семь лет в полону, а на царстве сидит немчин. Вот де тысячи с четыре стрельцов порубил. Есть ли б он был государь, стал ли б так свою землю пустошить?»
   Ржевская крестьянка Анна говорила мужу в 1703 году: «Это де не наш царь. Это де немец. А наш царь в немцах, в бочку закован да в море пущен».
   Белевский крестьянин Григорий Анисифоров говорил в 1705 году: «Нашего государя на Москве нет. Это де не наш царь, то де басурман, а наш царь в иной земле, засажен в темницу».
   Говорили о подмене русского царя и иностранцы. Маримьяна Андреевна Полозова, повивальная бабка, рассказывала писарю Козьме Бунину, пригласившему ее на роды своей жены: «Муж мой покойный был на службе в Архангельске, и жила я с ним в том городе лет тому тринадцать (в 1710 г.), хаживала для работы к англичанину Матиасу. Прихаживали к Матиасу иноземцы и разговаривали то по-немецки, то по-русски. «Дурак де русак! – говаривал бывало англичанин, – не ваш де государь, а наш! Вам (русским) нет до него дела!».
   Говоря о подмене государя, Маримьяна пояснила, что «не только де я ведаю, ведают де и многие господа и другие, но не смеют о сем говорить. Еще ж де, когда я была у города Архангельского, сказывал де мне иноземец с клятвою, что сей царь подлинно наш (т. е. иноземец) природный, и посмотри де, какая от него нам будет милость».
   Стоит обратить внимание на одну интересную деталь. «Непристойные речи» о государе русский народ стал говорить не со дня его рождения, а значительно позднее. В 1691 году – этот год следует запомнить! – боярин князь А.М. Голицын был лишен боярства и записан в «боярские дети» «за многие неистовые слова» против царя. Его теща А. Хитрово была сослана в монастырь, ее братья Степан и Алексей Собакины были лишены звания стольников и сосланы в свои вотчины. Надо сказать, что стольники были наиболее близкие к царю люди, руководившие различными дворцовыми службами, и имевшие наиболее полные сведения о дворцовых делах. Что же такое знали Собакины, что их вместе с ближайшими родственниками отправили в опалу?
   В этом же году от двора был удален и другой стольник, П. Неплюев. Вместе с ним в опалу были удалены его брат и зять.
   В 1694 году в Преображенском умирает от пыток Петр Абрамович Лопухин Большой, родственник супруги Петра, царицы Евдокии. Дело его не сохранилось, но по записям современников явствует, что он навлек на себя недовольство царя во время Кожуховского похода[1], высказав какое-то неприятное ему мнение. Что же это были за слова, из-за которых виновного подвергли смертельным пыткам?.. Как кажется, это и были первые «непристойные речи». Не мог ли Лопухин усомниться в подлинности Петра? Именно после этой казни и был учрежден Преображенский приказ тайных дел и начал свою неутомимую кровавую работу, которая продолжалась полных три десятилетия, до кончины Петра.
   В самом начале 1695 года в приказе уже разбирается следующее дело – боярина Кондырева, резко осуждавшего царя. И год от года количество таких дел все увеличивалось – «непристойные речи» повторяла вся Россия.
   Историкам XVIII–XX вв. эти дела Преображенского приказа были известны, но никогда не подвергались серьезным исследованиям. Одни, очарованные величием царя-преобразователя, относили эти слухи на счет бессильной ярости невежественных его противников из среды церковников и стрельцов. Другие не решались поднимать эту тему, поскольку всегда она шла в разрез с доминирующей официальной концепцией исторического значения Петра. К тому же в XVIII–XIX вв. признание Петра I «подмененным» ставило под сомнение легитимность правящей династии Романовых. В XX веке Петр попал под покровительство советской государственной идеологии и стал историческим столпом России. В этих условиях было бы безрассудно касаться подобного вопроса.
   В силу этого слухи о подмене царя так и не были признаны официальной исторической наукой хотя бы как версия, и были отнесены к разряду, пусть и массовых, и устойчивых, но все же невежественных и вздорных народных сплетен.
   Писали о подмене царя и иностранцы и, даже, называли возможных кандидатов на роль двойника. Но эти сочинения никогда на русский язык не переводились и в России не издавались. Тем самым подчеркивалось пренебрежительное отношение к ним, как измышлениям самого низкого рода. Поэтому проанализировать их или же дать некоторые выдержки из этих сочинений не представляется возможным.
   Казимир Валишевский так же считал подмену Петра выдумкой. «Нет ничего удивительного, – замечает он, – что легенда задумала превратить его в подкидыша, сына родителей-иностранцев: настолько сильно и во всех отношениях не подходит он к той среде, в которой родился! Он был свободен от всяких предрассудков, а его москвичи были полны ими; они были религиозны до фанатизма, он – почти вольнодумец; они опасались всякого новшества, он неустанно стремился к всевозможным нововведениям; они были фаталисты, он – человек инициативы; они стойко держались за внешность и обрядность, он доводил в этом отношении свое пренебрежение до цинизма; и наконец, и в особенности, они – вялые, ленивые, неподвижные, словно застывшие от зимнего холода, или заснувшие нескончаемым сном, он – сгорающий, как мы видели, лихорадкой деятельности и движения, насильственным образом заставляющий их очнуться от их оцепенения и спячки ударами палки и топора».
   И хотя в приведенном отрывке Валишевский довольно эмоционально признает резкое отличие Петра от типичного русского человека того времени, но в дальнейшем он с такой же страстью доказывает, что Петр – типичный сын своего народа. Поэтому едва ли стоит серьезно относиться к этому, более художественному, чем научному исследованию польского историка. Для нас важно то, что Валишевский все же не обходит молчанием некоторые устойчивые слухи относительно происхождения Петра, а пытается – пусть и кратко – найти им правдоподобное объяснение. Правда, применяет он при этом весьма странные логические построения: хотя ничего русского в Петре нет, все равно он для Валишевского самый русский человек!
   Но, не смотря на то, что версия подмены полностью отрицается многими историками, трудно согласиться с тем, что подобные слухи являлись всего лишь сплетнями. Слишком много в жизни Петра темных пятен, непонятных и необъяснимых поступков, слишком явно он презирал собственный народ и веру предков, слишком откровенно тянулся ко всему иностранному. Хотя и живем мы сейчас во времени со стертым понятием национальной и исторической идентичности, но все же подобное поведение настораживает нас, когда вдруг обнаруживается у высших государственных лиц. Тем более подобное поведение заставляло задумываться современников Петра I и искать тому разумные объяснения.
   Попробуем беспристрастно разобраться в этом вопросе и выяснить, что же заставило русский народ сомневаться в подлинности своего царя.

2. Детство Петра

   Царь Алексей Михайлович (1629–1676) был женат дважды. Первая его жена, Марья Ильинична Милославская, родила ему четырнадцать детей. Но из этого большого потомства выжили лишь четыре мальчика и пять девочек. Кроме печали по умершим детям еще одна забота угнетала сердце царя – у него не было достойного наследника. Если дочери росли крепкими, то сыновьям Тишайшего (так прозвали современники Алексея Михайловича) были болезненными и слабыми. Один из них, Федор, был «скорбен ногами»[2] и с трудом ходил, другой, Иван, был «скорбен головою», т. е. страдал помешательством ума[3], два других, Алексей и Симеон, так же не отличались здоровьем.
   В феврале 1669 года царица Марья Ильинична родила очередную дочь, которую нарекли Евдокия. Царственный младенец умер спустя несколько дней после рождения, и вслед за ним, в марте, умерла и царица. Но на этом несчастья царской семьи не кончились. Через три месяца скончался четырехлетний Симеон, через полгода умирает шестнадцатилетний Алексей, перед этим объявленный наследником престола.
   Над династией Романовых нависла реальная угроза пресечения рода. И Алексей Михайлович, желая иметь здорового сына и продолжателя царственного рода, женится во второй раз, избрав в супруги дочь Кирилла Полуэктовича Нарышкина, человека незнатного, мелкого дворянина из-под Смоленска. По отзыву князя Б.И. Куракина, человека тонкой наблюдательности, но необычайно желчного и едкого в своих характеристиках, в будущем одного из самых выдающихся русских дипломатов, Наталья Кирилловна Нарышкина была красавица «доброго темпераменту, доброжелательного, токма не была ни прилежная и не искусная в делах и ума легкого».
   Молодая, пышущая здоровьем царица 30 мая 1672 года родила сына, которого крестили 29 июня в Чудовом монастыре и нарекли Петром.
   Три дня по поводу рождения наследника российского престола служили благодарственные молебны, стреляли из пушек. Исполненный новыми надеждами царь жаловал своих ближних людей, прощал казенные долги, отменял и смягчал наказания преступникам, а после крестин дважды угощал в своем дворце сановников и выборных людей из Москвы и других городов, приезжавших с дарами. Теперь царю Алексею Михайловичу перспективы продолжения династии виделись не столь мрачными.
   Первые годы свои Петр прожил беззаботно, и как только вступил в тот возраст, когда его стали занимать игры, отец окружил сына «робятками», мальчиками из ровесников и постарше, набранными из знатных родов. Они составили первый полк Петра, и с ними он играл в «военное дело».
   29 января 1676 года Алексей Михайлович неожиданно скончался. На престол взошел болезненный Федор Алексеевич, которому было к тому времени неполных четырнадцать лет. Нарышкиных и их сторонников отодвинули в тень. Боярин Артамон Сергеевич Матвеев, воспитатель царицы Натальи Кирилловны и ее ближайший советник, бывший первый министр государства при Алексее Михайловиче, был отправлен в ссылку.
   Но эти внутридворцовые интриги в малой степени коснулись самого Петра. Новый царь Федор Алексеевич был не только его старшим братом, но и крестным отцом, поэтому и проявил заботу о маленьком крестнике, Он оставил Петра и его мать в Кремле, где они продолжали прежнюю жизнь.
   Продолжились и военные потехи царевича, но к ним прибавились новые заботы – учеба. Петру, которому тогда шел шестой год, был назначен в учителя Никита Моисеевич Зотов[4], подьячий (мелкий чиновник) из приказа Большой казны, ведавшего сбором доходов и пошлин. Упоминается в документах и другой учитель Петра, Афанасий Нестеров. Но о нем, кроме имени, практически ничего не известно. Поэтому историческая традиция связала раннее обучение Петра исключительно с именем Зотова.
   Зотов был человек тихий, трезвый и богобоязненный, учил Петра азбуке, письму, читал с ним часослов и псалтирь, евангелие и апостол. Пристрастился царевич и к книжкам с «кунштами» (картинками), в том числе и к историческим сочинениям, скорее всего, летописям. Зотов показывал ему рисунки, давал пояснения о событиях времени Владимира Святого, Александра Невского, Дмитрия Донского, Ивана Грозного. Рассказывал Зотов и о царствовании Алексея Михайловича, отца царевича, при котором также случались события примечательные и важные: присоединение Украины, война с Польшей и Швецией.
   27 апреля 1682 года царь Федор Алексеевич умер. И на престол были возведены оба брата: шестнадцатилетний слабоумный Иван, сын от Милославской, и десятилетний Петр, от Нарышкиной. Но реальная власть оказалась в руках Софьи Алексеевны, умной и честолюбивой дочери Алексея Михайловича от Милославской. Ее правление продолжалось семь лет. И все эти годы Иван и Петр оставались номинальными царями, которым отводилась главная роль лишь в церемониях приема послов и церковных шествиях.
   Петр и его мать до серьезных дел не допускались и в государственной политике особого участия не принимали. Они даже оказались в ссылке в селе Преображенском, которое и стало их резиденцией, Но вряд ли подобное положение дел тяготило Петра – он с увлечением занимался военными играми, и число его потешных продолжало увеличиваться.
   Хотя Куракин и отметил в своих записках, что опальная царица-вдова «жила тем, что давано было от рук царевны Софьи», имея в виду скудость содержания юного царя Петра, это свидетельство несколько пристрастно. Того, что «давала» Софья, вполне хватало не только на содержание двора царицы, но и на расширение военных потех Петра.
   Его товарищи детских игр вырастали вместе с ним, и с годами их забавы принимали все более серьезный характер: деревянные ружья и пушки сменились на настоящие, потешные «робятки» были все одеты в военную форму европейского образца, имели собственный двор, управление, казну, конюшни и прочие службы, необходимые большому армейскому подразделению.
   Число потешных вначале возросло от нескольких десятков до двух батальонов, а вскоре и до двух полков, в которые набирались не только родовитые подростки, но и конюхи, сокольники из служб покойного царя Алексея Михайловича, и просто холопы из окрестных сел. Все они прошли хорошую армейскую школу в потешных полках: строили военные укрепления, такие, как знаменитый потешный городок Прешбург, рыли окопы и апроши, упражнялись в маневрах, атаках и штурмах, пушечной и ружейной стрельбе. Эти забавы обходились не дешево. Видимо, Софья вопреки отзывам Куракина, не была скупа к брату и щедро оплачивала его причуды.
   В записках иностранцев, посещавших России в то время, сохранилось и описание юного царя, Весьма примечательны в этом отношении записи Кемпфера, секретаря шведского посольства, которого Петр поразил и своей живостью, и своей внешностью:
   «В приемной палате, обитой турецкими коврами, на двух серебряных креслах под святыми иконами сидели оба царя в полном царском одеянии, сиявшем драгоценными каменьями. Старший брат, надвинув шапку на глаза, опустив глаза в землю, никого не видя, сидел почти неподвижно; младший смотрел на всех; лицо у него открытое, красивое; молодая кровь играла в нем, как только обращались к нему с речью. Удивительная красота его поражала всех предстоявших, а живость его приводила в замешательство всех степенных сановников московских. Когда посланник подал верящую грамоту и оба царя должны были встать в одно время, чтобы спросить о королевском здоровье, младший, Петр, не дав времени дядькам приподнять себя и брата, как требовалось этикетом, стремительно вскочил со своего места, сам приподнял царскую шапку и заговорил скороговоркой обычный привет: «Его королевское величество, брат наш Карлус Свейский, по здорову ль?»
   К сожалению, точное датирование времени приезда шведского посольства в Москву у современных историков вызывает затруднение. Так, Панченко относит это событие к 1683 году, Буганов, еще один исследователь истории царствования Петра I, – к 1687-му, Устрялов, историк XIX века, – к 1682-му, и добавляет, что Кемпфер видел Петра на второй день по воцарение.
   Надо отметить одну существенную деталь. Кемпфер в своих записях упомянул, что Петру в это время было не меньше шестнадцати лет. Но если датировка Устрялова верна, то ему исполнилось всего десять! Трудно поверить, что можно так ошибиться в оценке возраста и принять мальчика за юношу. Что явилось причиной такой ошибки – плохое освещение приемной палаты, высокий рост Петра, или, в самом деле, он выглядел значительно старше своего возраста? Именно с последним и соглашается Устрялов, добавляя о Петре: «Он рос не по дням, а по часам».
   Подобные разночтения не дают возможности уверенно судить, описан ли здесь Петр мальчиком или уже юношей. Но портрет московского царя у Кемпфера получился весьма ярким и впечатляющим. Легко представить такого Петра, порывистого и стремительного, среди штурмов и атак потешных учений.

3. Шотландец Менезис – первый воспитатель Петра

   В предыдущей главе уже говорилось о том, что, по мнению многих историков, единственным учителем Петра в его детских годах был подьячий Никита Моисеевич Зотов. Но, на самом деле, вопрос этот настолько запутан, что нельзя с уверенностью сказать, был ли Зотов первым учителем. Н.И. Павленко в своей книге «Петр Великий» по этому поводу пишет следующее: «В конце 1679 г. к Петру были приставлены «дядьки» – главные лица среди педагогического персонала – боярин Родион Матвеевич Стрешнев и стольник Тимофей Борисович Юшков.
   Достоверными сведениями о времени, когда Петра начали обучать грамоте, историки не располагают. Одни считают возможным вести начало его обучения с 1675 г., другие – с 1677-го, третьи – с конца 1679 г. Неизвестна и фамилия первого учителя Петра. Хрестоматийную известность в этом качестве приобрел Никита Моисеевич Зотов, но документальные данные подтверждают, что он к этим обязанностям мог приступить не ранее 1683 г.»
   Таким образом, с вопросом обучения Петра в исторической науке сложилась довольно неопределенная картина: известны «дядьки», отвечающие за воспитание царевича, но неизвестны воспитатели. Если и в самом деле, Зотов и Нестеров приступили к своим обязанностям в 1683 году, когда Петру было уже одиннадцать лет (и он уже был избран царем), то кто же воспитывал царевича до этого времени?
   По этому поводу можно сделать некоторые предположения, основываясь на свидетельстве одного иностранца, оставившего любопытные записки о Московском государстве конца XVII века.
   Французский королевский агент Невиль, посетивший Россию в 1689 году, в своей книге, изданной после этого путешествия, упоминает о Павле Гавриловиче Менезисе, служившим в это время в Смоленске в звании генерал-майора. Восхищаясь познаниями Менезиса в иностранных языках, его умением обходиться с людьми, Невиль упоминает о том, что этот генерал-майор пользовался особым доверием царя Алексея Михайловича и был назначен воспитателем к царевичу Петру. Сведений об этом факте в русских исторических документах не сохранилось, поэтому многие историки с сомнением относятся к известию Невиля.
   В 1906 г. вышла в свет книга Н.В. Чарыкова «Посольство в Рим и служба в Москве Павла Менезия», в которой по архивным материалам прослежен жизненный путь этого незаурядного человека. И хотя автор не смог найти прямого документального подтверждения того, что Менезис являлся воспитателем Петра, многие детали, подробно и критически рассмотренные им, указывают именно на это. Основной вывод книги – Невиль сообщил реальные факты, к которым следует отнестись с доверием.
   Доводы Чарыкова весьма убедительны, поэтому стоит только сожалеть, что его точка зрения на этот вопрос до сих пор не учтена в исторических исследованиях. Она могла бы основательно изменить наши представления о юном Петре. Стараниями отечественных историков и писателей создан популярный миф о том, что в детстве Петр был пусть и живым, и любознательным, но малограмотным ребенком, едва умевшим писать и совершенно не знакомым с самыми элементарными грамматическими правилами. И подтверждение тому – ученические тетради и юношеские письма Петра, написанные рукой, едва владеющей пером, и переполненные чудовищными ошибками. Историки единодушны в том, что причина подобной безграмотности заключалась в невежественном окружении и невежественных учителях юного Петра.
   Но факты, тщательно собранные в книге Чарыкова, убедительно говорят о другом: Петра в детстве окружали очень грамотные люди, благодаря которым он мог получить если и не блестящее, то достаточно хорошее для своего времени образование! Как же согласовать эти противоречия? И почему во всех сохранившихся документах, написанных рукой Петра нет и намека на эту возможную образованность?..
   К этому вопросу мы вернемся несколько позднее, сейчас же ответим на другой: кто такой Павел Менезис и чем он заслужил чести состоять воспитателем при Петре?
   По царскому распоряжению, отданному Алексеем Михайловичем перед смертью, обучение Петра и его «потешных робяток» воинскому делу и воинской дисциплине было поручено иноземцу Павлу Гавриловичу Менезиусу, который происходил из аристократического шотландского рода, исповедавшего католицизм. Его отец, Гильберт, служил королю Карлу I. После победы Кромвеля, семья Менезисов нашла приют во Франции, перебравшись впоследствии во Фландрию. Здесь Павел пять лет учился в шотландской иезуитской коллегии в городе Дуэ. Поскольку он был младшим сыном в семье, то не мог рассчитывать на значительное наследство, и вынужден был сам заботиться о своем будущем. Младшие сыновья шотландских аристократов, как правило, счастье искали на военной службе в различных королевствах Европы. Так же поступил и Павел Менезис: после окончания своей учебы он отправился в Польшу, где служило много его соотечественников, и записался в королевские войска.
   Но вскоре обстоятельства вынудили его искать новое место службы – он убил на дуэли полковника литовской армии, с женой которого состоял в амурной связи. Это заставило его покинуть королевство и искать счастья в России. Вместе с шотландским полковником Кроуфордом капитан Менезис и его родственник Патрик Гордон 26 июня 1661 года выехали из Варшавы и через несколько недель были уже в Москве.
   После испытания в воинском мастерстве и представления царю, Менезис был направлен на службу в Смоленск в должности капитана пехотного полка. Вскоре он получил и майорское звание. В Москве Менезис женился на немке (имя ее не известно) из Немецкой слободы. Семья вместе с ним переехала в Смоленск.
   Во время своей службы в Смоленске Менезис сдружился со стрелецким полковником Кириллом Полуэктовичем Нарышкиным, будущим тестем царя Алексея Михайловича, Сблизился Менезис с Нарышкиным и в силу того, что брат Кирилла, Федор Полуэктович, был женат на Евдокии Петровне Гамильтон, шотландке по происхождению, принявшей православие, Эти Гамильтоны приходились родственниками Менезису. На другой Гамильтон, Евдокии Григорьевне, был женат любимец царя Артамон Сергеевич Матвеев, глава Посольского приказа, рейтарский полковник и воспитатель Натальи Кирилловны, будущей царицы. Эта дружба и причудливые родственные связи способствовали тому, что впоследствии Менезис стараниями своих друзей и родственников был приближен к царю.
   В 1667 Менезис был послан в Швецию для найма горнорабочих. С поручением он справился, как видно, хорошо, чем и обратил на себя внимание. В 1671 году он выехал в Англию по случаю смерти своего отца. Посольский приказ, уже имевший возможность проверить деловые качества Менезиса в Швеции, на этот раз поручил ему сбор сведений о политических делах в Европе. Сохранившийся «опрос» Менезиса, который был произведен после его возвращения и на который он дал обстоятельные ответы, свидетельствует о том, что он и на этот раз весьма удачно справился с поручением. В скором времени Менезису представилась возможность участвовать и в более серьезных дипломатических делах.
   В июле 1672 года огромная турецкая армия султана Магомета IV перешла Дунай и вторглась в пределы Польши. Уже в скором времени была взята крепость Каменец-Подольский, что открывало туркам путь не только на Львов и Варшаву, но и на Киев. Россия стала перед реальной угрозой кровавого османского нашествия.
   Царь Алексей Михайлович, сознавая военную слабость России, решил обратиться к европейским государствам, надеясь найти среди них союзников и получить необходимую военную помощь. Менезис, как человек грамотный и опытный, хорошо знавший многие европейские языки и имевший уже некоторые навыки общения с высокопоставленными государственными лицами, был срочно вызван в Москву и направлен в качестве посланника в Берлин, Дрезден, Вену, Венецию и Рим. Ему поручалось вручение грамот курфюрсту, цесарю, дожу и папе римскому от царя Алексея Михайловича с призывом составить антитурецкую коалицию.
   Поездка Менезиса продолжалась с 20 сентября 1672 по 28 марта 1674 г. Хотя, как считают историки, его миссия не была удачной, все же по возвращению он получил значительное повышение: будучи майором, был произведен сразу в полковники, с назначением в рейтарский полк. Денежное содержание кавалерийских офицеров было в два раза выше, чем пехотных, поэтому и в этом переводе видится особое расположение московских властей к Менезису. Вскоре его с сыном Томасом переводят в Посольский приказ.
   Франц Лефорт, прибывший в Москву весной 1676 года застает Менезиса уже весьма влиятельным человеком, ищет у него покровительства и так отзывается о нем в одном из писем: «Он человек очень важный, который говорит очень хорошо по-французски и первенствует во всем; он был в посольстве в Англии. Это лицо, оказавшее мне много покровительства».
   Должно быть, в это время Менезис стараниями Нарышкина и Матвеева был замечен Алексеем Михайловичем, стал его любимцем и вскоре достиг довольно высокого положения при дворе. Царь полюбил этого ловкого, бывалого и умного человека, говорившего на многих европейских языках, пользовался он расположением и близких к царю людей, и нет ничего удивительного в том, что ему было поручено воспитание царевича Петра.
   Чему же учил Павел Менезис будущего наследника престола?
   В 1675 году Менезису было поручено Посольским приказом получение из Рима рисунков и гравюр с видами города и его достопримечательностей. Одновременно с этим Менезис составляет записку «О начале Рима и обыкости (обычаях) римских». Несомненно, что и рисунки, и письменные пояснения к римской истории предназначались для обучения царских детей. Скорее всего, именно Менезис, как человек, воочию видевший красоты и памятники вечного города, вел уроки географии и истории, сопровождая их показом разнообразных гравюр. Но были у него и другие обязанности.
   Юному царевичу Петру были сделаны луки, стрелы, деревянные топоры, сабли, знамена, барабаны и, даже, выточены деревянные пушки и другое игрушечное оружие. Количество этого «детского вооружения» говорит о том, что у Петра уже появились «робятки» для игр, которых ранние биографы Петра называют «Петровым полком». Вскоре их начали одевать в униформу – зеленые кафтаны с желтыми кушаками. Чарыков вполне резонно предположил, что этими военными играми занимались не мамки и няньки Петра, но Менезис, который и начал обучать этот детский полк военному строю и дисциплине.
   Через некоторое время придворный столяр выточил Петру деревянные пистолеты и карабин с замками, а шорники пошили настоящее седло, которым седлали пока еще деревянную лошадку. Поскольку пистолеты и карабин были обязательным вооружением рейтар, т. е. тяжеловооруженной конницы, то можно предположить, что Менезис, как рейтарский полковник, знакомил царевича именно с этим родом кавалерии. Рейтары были привилегированным родом войск, и в них записывались аристократы и дворяне. Поэтому вполне уместным выглядит предположение о том, что царевич начал свою «потешную службу» в этих престижных кавалерийских частях.
   Можно предположить, что Петр под руководством Менезиса прошел хорошую школу верховой езды и был прекрасным наездником. Когда в 1689 году он был разбужен ночью в Преображенском известием о том, что стрельцы готовятся напасть на него, то вскочил в одной ночной сорочке на неоседланную лошадь и скрылся в ближайшей роще. После того, как слуги доставили ему седло и одежду, Петр всю ночь скакал к Троице-Сергиеву монастырю, чтобы в его стенах найти защиту от мнимой опасности. Вряд ли подобную скачку выдержал бы плохой кавалерист.
   Стоит обратить внимание на то, что в отдельных исторических документах, к которым мы обратимся позднее, упоминается о том, что Петр в 1691 году командовал в потешных сражениях рейтарской ротой. Это еще раз подтверждает предположение, что первоначальную военную школу он прошел под руководством рейтарского полковника Менезиса и сохранил привязанность к этому роду кавалерии.
   Но как широко образованный человек, Менезис едва ли ограничил свою преподавательскую деятельность воспитанием у Петра и его потешных военных навыков и дисциплины. Он мог обучать Петра и иным, более серьезным наукам, предположим, иностранным языкам (в том числе и латыни, которую он прекрасно знал), истории, математике и т. д. Видимо, царь Алексей Михайлович, поручая Менезису дело воспитания сына, имел в виду более широкое его участие в образовании будущего наследника престола, предоставив ему такие же полномочия, как и «дядькам» царевича. Поскольку воспитание будущего наследника престола было серьезной задачей, то Менезис, не полагаясь полностью на свои познания, мог привлекать к этому делу и других образованных людей. Тем более, что обстоятельства требовали от него выполнения своих военных обязанностей. В 1677–1678 гг. Менезис участвовал в так называемых Чигиринских походах против турок, командуя рейтарским полком. В последнем походе полк участвовал в боевых действиях и понес большие потери.
   В 1680 г. Менезис переводится в Смоленск и, таким образом, удаляется от воспитательной деятельности. Но В.В. Голицын, пользовавшийся большим влиянием при дворе, продолжает благосклонно относиться к нему, и Менезис участвует в посольских делах, для чего часто приезжает и подолгу живет в Москве. Участвует он и в Крымских походах 1688–1689 гг. в должности командира армейского соединения из двух пехотных полков. По возвращению, Менезис один из первых получает повышение и производится в генерал-майоры. Петр уже тогда начал конфликтовать с Софьей, поэтому отказался подписать указы о награждениях, и лишь для своего воспитателя сделал исключение.
   После победы над Софьей, Петр вновь приближает Менезиса к себе и доверяет ему, как можно предположить по отдельным уцелевшим документам, Преображенский полк (если не все полки солдатского строя). И только плохое здоровье Менезиса и отрицательное отношение к нему некоторых иерархов православной церкви (о причинах этого отношения будет рассказано далее) помешало ему подняться так же высоко и быть таким же заметным, как впоследствии его родственник Патрик Гордон или его протеже Франц Лефорт.
   Умер Павел Менезис 9 декабря 1694 года. Несомненно, что его стараниями юный царевич приобрел любовь к «марсовым потехам», т. е. к военным играм на суше, и стал испытывать интерес к иностранцам.

4. Начало увлечения «нептуновыми потехами»

   Но в скором времени увлечение «марсовыми потехами» неожиданно сменяется у Петра новой страстью, которой он останется верен до конца своих дней. Это было кораблестроение и плавание под парусами.
   Начало этому увлечению было положено еще в Москве, продолжено на Плещеевом озере и получило у современников название «нептуновых потех».
   В предисловии к Морскому регламенту, единственному сочинению, в котором Петр вспоминает свои детские годы, описано весьма примечательное событие, возбудившее в нем страсть к потехам на воде. Однажды, прогуливаясь по селу Измайлову, забрел Петр в сараи на льняном дворе, где хранились старые вещи, в том числе и оставшиеся от боярина Никиты Ивановича Романова, двоюродного брата царя Михаила Федоровича (деда Петра). В сарае Петр увидел необычную лодку «английского дела». Тот самый знаменитый ботик, который получил впоследствии наименование «родоначальника русского флота». Эта лодка так понравилась Петру, что он пожелал проверить ее на воде. После того, как лодку починил голландский плотник Карштен Брандт[5], Петр пустился на ней в плавание по Москве-реке. Оснащенной парусом лодке было тесно на небольшой воде и она «упиралась в берега». Поэтому ее, по приказу Петра, перевезли вначале на Просяной пруд, а потом и на Переславское (Плещеево) озеро, расположенное к северу от Москвы. Оно имело тридцать верст в окружности и было пригодно для плавания не только парусной лодки, но и более крупных судов. Так было положено начало «нептуновым потехам», которые определили судьбу не только Петра, но и всей России.
   В устье реки Трубежа Брандт заложил верфь и начал строительство яхт и фрегатов. Суда эти были, по современным меркам, чуть ли не игрушечными, но русским людям того времени, никогда не видевших моря и морских кораблей, они казались значительными. Нетерпение Петра видеть эти суда на воде было столь велико, что он для ускорения работ приказал нанять голландских мастеров, искусных в деле кораблестроения, которые вскоре и прибыли в Москву. Именно с ними на переславской верфи Петр первый раз взял в руки топор и с головой ушел в освоение ремесла корабельного плотника. При этом «марсовы потехи», так любимые им, были на несколько лет полностью забыты. Эти мастера обучили Петра и голландскому языку, который он знал довольно хорошо и на котором впоследствии общался с иностранцами. Здесь же, на верфи, он освоил и голландскую письменность, но владел ею слабо, видимо не лучше, чем его учителя-плотники.
   После того, как суда на Переславском озере были построены и спущены на воду, Петр совершил под парусами несколько плаваний и убедившись, что это озеро мало и мелко для настоящих судов, уехал в Архангельск, чтобы на Белом море продолжать свои потехи. Там он, наконец-то, встретился с настоящей морской стихией и полюбил ее на всю жизнь. Именно оттуда началось великое преобразование России, и из сухопутной слабой державы она превратилась стараниями Петра в могущественную империю, имеющую помимо армии и огромный морской флот.
   Такова наиболее распространенная версия возникновения у Петра интереса к кораблестроению и его первых шагов в этом деле. Подтверждена она документально, проверена временем и историками и, казалось бы, никаких сомнений не вызывает. Но при достаточно внимательном взгляде на события той эпохи, мы обнаружим некоторые довольно странные разночтения в датах и в описании отдельных моментов жизни и деятельности Петра. Эти разночтения, если и не опровергают приведенную историческую версию, то все же заставляют отнестись к ее достоверности с определенным недоверием.

5. Ботик Петра и строительство переславской флотилии

   Описывая в предисловии к Морскому регламенту, как был отыскан ботик в сараях Измайлова, Петр не указал год, в котором произошло это событие. Может быть, этот вопрос и не заслуживал бы особого внимания, если бы не странные и даже разительные перемены в характере, привычках и поступках царя, последовавшие вслед за этим. Поэтому следует несколько пристальней всмотреться в это, на первый взгляд, малозначительное происшествие в Измайлове и все, что связано с ним.
   Прежде всего, следует определить точную дату отыскания ботика. Казалось бы, если этого нельзя сделать по личным записям Петра, то легко восстановить по другим историческим документам. Но при попытке найти их, мы столкнемся с неожиданными трудностями. Дело в том, что исторической науке не известно ни одного документа, который хотя бы в малой степени проливал свет на интересующий нас вопрос.
   Но и это досадное обстоятельство не было бы препятствием для примерной датировки события, так как можно использовать и косвенные вычисления, отталкиваясь от других дат. Предположим, от начала постройки судов на Плещеевом озере (от времени отыскания ботика до начала корабельного строительства в Переславле прошло не более года). Оказывается, что и последнее событие не зафиксировано достаточно строго в отечественной истории! Начинание Петра, имевшее столь значительные последствия для военного могущества России, попросту не было замечено современниками. Документально освещен лишь последний этап переславского корабельного строительства, относящийся к 1692 году.
   На следующий год Петр уехал в Архангельск и более на Плещеево озеро не возвращался. Построенная по его капризу и, как считается, под его руководством маленькая эскадра сгнила на берегу.
   Но и достаточно точные и подробные документы последнего периода строительства никак не разъясняют интересующий нас вопрос, поскольку исследователи и историки не могут сказать с уверенностью, как долго продолжались «нептуновы потехи» в Переславле. Здесь мы имеем какие-то досадные утраты исторических бумаг, которые препятствуют детальному и четкому освещению нескольких лет царствования Петра.
   Возможно, из-за этих утрат историки весьма противоречивы в датировке, как отыскания ботика, так и начала переславского строительства. П.Н. Крекшин[6], один из ранних биографов Петра, отыскание ботика относит к 1686 году, когда будущему создателю российского флота было всего четырнадцать лет. Не исключено, что историк в своем труде использовал какие-то подлинные документы, впоследствии утраченные, так как по дням расписывает события:
   «11 сентября (1686 г.) ботик спущен Брандтом на воду;
   14 сентября катался на нем впервые сам Государь и парусами действовал;
   18 сентября опять гулял и усмотрел, что бот лучшее действие являл;
   25 сентября отправился в Троицкий монастырь. Оттуда на Переславское озеро.
   Зимою Брандт соорудил там фрегат и яхту, которые спущены на воду весною 1687 года, между тем построили и дворец для приезда царской фамилии на берегу озера.
   31 июля прибыл туда Петр с царицею-матерью, с царем-братом, с патриархом, архиереями, и 1 августа, по освящению воды, пустился по озеру на фрегатах с пушечною пальбою».
   Но, не смотря на документальную точность Крекшина, его сочинения у последующих историков никогда не вызывали особого доверия. Татищев назвал его «новгородским баснословцем», Н.Г. Устрялов, написавший многотомную и подробную «Историю царствования Петра Великого», пренебрежительно отозвался о нем, ставя ему в вину то, что он «слагал предсказания, выдумывал речи, изобретал факты».
   Сам Устрялов нахождение ботика отнес к 1688 году, т. е. передвинул это событие на два года позже по сравнению с Крекшиным. Впоследствии эта датировка была признана единственно верной и прочно закрепилась в исторической науке. Но не ошибался ли и сам Устрялов, остановившись на этой дате?
   Надо сказать, что единственным документом, дающим право относить начало постройки судов на Плещеевом озере к 1688–1689 гг., является собственноручное письмо Петра к матери, посланное с переславской верфи:
   «Вселюбезнейшей и паче живота телесного дражайшей моей матушке, государыне царице и великой княгине Наталии Кирилловне. Сынишко твой, в работе пребывающий, Петрушка, благословения прошу и о твоем здравии слышать желаю, а у нас молитвами твоими здорово все. А озеро все вскрылось сего 20 числа, и суда все, кроме большого корабля, в отделке; только за канатами станет: и в том милости прошу, чтоб те канаты, по семисот сажен, из Пушкарского приказу, не мешкая, присланы были. А за ними дело станет, и житье наше продолжится. По сем паки благословения прошу. Из Переславля, апреля 20, 1689 года».
   Все последующие письма из Переславля в Москву датируются Петром лишь числом и месяцем, без указания года. Но год на приведенном письме вызывает серьезные сомнения. В подлиннике день месяца указан буквенным способом, как и писали в то время цифры на Руси: число 20 передано буквой К. Год же, почему-то написан арабскими цифрами. Причем, если все письмо написано неровно и торопливо, притом неискушенной в письме рукой, то арабские цифры выведены уверенно и твердо. Слово «год» не написано, а стоит буква «i», которую можно понимать как европейский вариант обозначения летоисчисления от Рождества Христова (здесь «i» – первая буква имени Иисуса). Можно предположить, что год в этом письме был дописан позднее и другим человеком. Возможно, это был архивариус, занимавшийся разборкой бумаг, оставшихся от Петра. Но чем он руководствовался, проставляя год? Нет ли здесь ошибки или намеренного искажения, преследующего определенные цели?
   Подозрения подобного рода не так уж и беспочвенны. Дело в том, что иностранные источники – наиболее интересный труд в освещении данного вопроса принадлежит перу современника тех событий голландца Ноомена (он собрал многочисленные свидетельства и подробности о пребывании Петра в Саардаме), – отыскание ботика относят к 1691 году. В этом же году саардамские плотники выезжают в Москву и начинают корабельное строительство. С этой датировкой согласился и Бергман, английский посланник при русском дворе, оставивший большое сочинение «История Петра Великого». Если это так, то почему Крекшин отнес это событие к 1686 году, а некто неизвестный, разбиравший бумаги Петра – к 1689? Так кому же верить в этом вопросе, и какой дате отдать предпочтение?
   Согласимся в этом вопросе с Устряловым, и будем считать, что ботик был отыскан в 1688 году. Побывав осенью этого же года в Переславле и, видимо, заложив на новой верфи суда, Петр возвращается в Москву и несколько месяцев находится там. В январе 1689 года он женится на Евдокии Лопухиной. В этом же году он выезжает в Переславль продолжать начатое строительство, но несколько раз возвращается в Москву. 8 июля во время крестного хода происходит его крупная ссора с Софьей, которая участвовала в этой же церемонии.
   В этом же месяце возвращается из второго Крымского похода В.В. Голицын, фаворит Софьи. Манифест о наградах его участникам должны были утвердить цари, но Петр отказался это сделать, должно быть из-за чувства неприязни к сестре и еще не забытой обиды от ссоры. С большим трудом его убедили уступить. Но все же, когда Голицын приехал в Преображенское благодарить Петра за награды, тот не принял его. «Самодержица всея Руси», как уже приказала именовать себя Софья, пришла в негодование. Столкновение между «самодержицей» и царем Петром становилось неизбежным.
   В ночь с 7 на 8 августа в Кремле поднялся переполох – откуда-то появилось подметное письмо, в котором неизвестный предупреждал, что «потешные» полки идут на Москву, чтобы побить Софью, царя Ивана и многих других. Испуганная этим известием, Софья приказала запереть все кремлевские ворота, усилить караулы и поставить стрельцов под ружье.
   Когда сторонники Петра известили его об этих военных приготовлениях сестры, он был так напуган, что ночью бежал в Троице-Сергиев монастырь и там с рыданиями просил защитить его от страшной опасности, нависшей над его жизнью.
   Но стрельцы не поддержали Софью, а направились в Сергиев виниться перед Петром и присягать ему. В такой ситуации «самодержице» ничего не оставалось, как уступить престол брату, а самой удалиться в Новодевичий монастырь и принять монашеский чин под именем старицы Сусанны. Почти без всяких усилий, лишь натерпевшись страха, Петр стал за несколько дней подлинным самодержцем всея Руси.
   Здесь, в Лавре, где сосредоточилось уже много войск, как потешных, так и стрелецких, Петр начинает новые военные маневры, более масштабные, чем прежде. Устрялов так описывает их: «Распорядившись управлением государством, Петр не хотел возвратиться в Москву, пока София не оставила Кремлевских чертогов, и в половине сентября отправился с Потешными полками верст за 40 от Лавры в Александровскую слободу, там, на обширных полях, целую неделю занимался со своими сподвижниками, под руководством генерала Гордона, конным и пешим учением с пушечною пальбою, в присутствии обеих цариц (т. е. матери и жены. – В.К.) и всего двора. Маневры простирались далеко за слободу, до Лукьяновской пустыни, и не более 25 верст оставалось до Переславля-Залесского. Непонятно, как утерпел Петр, что не показал царицам своих кораблей; боялся ли он испугать воображение их видом обширного озера, или другие обстоятельства ему воспрепятствовали? Как бы там ни было, не взглянув на свой ковчег, из Лукьяновой пустыни он возвратился в Лавру».
   Как кажется, Устрялов единственный историк, который обратил внимание на то, что Петр не посетил во время учений свою переславскую верфь, хотя находился недалеко от нее. Видимо подобная невнимательность царя к своему любимому детищу показалась Устрялову весьма странной. Так может быть, корабельное строительство еще не было начато в это время? И прав все же Ноомен, отнеся его начало к концу 1691 или весне 1692 гг.?
   Если придерживаться академической точки зрения на этот вопрос (т. е. считать, что корабельное строительство в Переславле началось в 1688–1689 гг.), то мы должны будем как-то разумно объяснить странное и беспричинное охлаждение Петра к своим кораблям и «нептуновым потехам», которое продолжалось почти три года. Пешие и конные учения принимали все больший размах и проводились каждый год, но мы не находим ни одного официального документа того времени или свидетельства очевидцев, в которых бы упоминался Переславль и корабельное строительство.
   Поставленные в затруднительное положение подобным обстоятельством, современные историки вообще избегают затрагивать этот вопрос. Тем самым они как бы оставляют Петру право на импульсивные и причудливые поступки, право на монарший каприз. Но в нашем случае вряд ли подобное допущение является уместным.
   Устрялов так описывает занятия Петра в эти три года: «Военные потехи, примерные битвы и походы начались весною 1690 года. Как скоро вскрылась Москва-река, Петр снарядил флотилию из мелких гребных судов, среди которых красовался под парусами знаменитый бот, и в конце апреля, с многочисленною свитою отправился по течению Москвы-реки к Угрешскому монастырю.
   …По возвращению в Преображенское (из этого речного похода. – В.К.) царь занялся конным и пешим учением Потешных и стрелецких полков, чтобы приготовить их к примерным битвам, назначенным в июне месяце. Первое сражение едва не кончилось страшным несчастьем. Штурмовали Семеновский двор. С обеих сторон кидали ручные гранаты и горшки, начиненные горючими веществами; один из них лопнул близ Государя, взрывом опалило ему лицо и переранило стоявших подле него офицеров. По всей вероятности, Петр был ранен не легко, потому что маневры возобновились не прежде осени. 4 сентября сражались Потешные с стрельцами Стремянного полка. Вечером дело дошло до запальчивой схватки, и с обеих сторон немало было раненых. В числе их находился генерал Гордон: неосторожный выстрел повредил ему ногу выше колена, а порохом обожгло лицо так, что он с неделю пролежал в постели. Новая битва Потешных с Сухаревым стрелецким полком 11 сентября кончилась благополучно.
   Так же точно прошел и следующий год. 14 марта спущена на воду новая яхта, в которой могло поместиться до 30 человек (яхта спущена на Москве-реке. – В.К.).
   Летом происходило в Преображенском непрестанное учение Потешных, с пушечною пальбою; большие маневры были назначены в августе. Накануне Преображения сказан поход и раздача подъемных лошадей; но болезнь царицы Натальи Кирилловны принудила отложить потехи на целые два месяца.
   Между тем военные экзерциции в селе Преображенском не прерывались, и войска готовились «к великому и страшному бою». Составлены были две армии: одна из выборных солдатских полков Преображенского, Семеновского, Лефортова и Бутырского, с тремя или четырьмя полками рейтар и отрядом гусар; другая из полков стрелецких, также с рейтарами и гусарами. Первою, нашею, предводительствовал генералиссимус Фридрих (князь Федор Юрьевич Ромодановский), второю, неприятельскою, генералиссимус Бутурлин. В начале октября открылась между ними война»[7].
   В этом походе Петр числился рейтарским ротмистром, т. е. командиром роты тяжелой конницы. Рейтары были привилегированной частью кавалерии и набирались в основном из дворян и высшей аристократии. Поэтому службу в рейтарских полках можно считать наиболее почетной и вполне допустимой для Петра. Во главе своих рейтар он проявил подлинную доблесть: взял в плен «вражеского» генерала Гулста, спас «пресветлейшего генералиссимуса Фридриха» от плена и в последнем сражении пленил генералиссимуса Бутурлина.
   Его подвиги объясняются, конечно же, не столько его личными качествами командира, как притворной уступкой «врагов». Но все же, эти «победы» свидетельствует о Петре, как о лихом и неустрашимом наезднике.
   После этой «войны», которая не обошлась без раненых и даже жертв, Петр неожиданно выезжает в Переславль. Продолжавшееся около трех лет полное безразличие к строящимся кораблям на Плещеевом озере закончилось. С этого момента и исторические документы и современники подробно освещают возобновившиеся «нептуновы потехи» царя. Устрялов так описывает этот период:
   «Натешившись вдоволь на суше, Петр обратился к любимой стихии своей, к воде. С июня месяца 1689 года, более двух лет, он кажется, ни разу не взглянул на свои корабли: по крайней мере, Гордон, тщательно замечавший в своем журнале все поездки Царя, ни слова не говорит о поездках его к Переславлю-Залесскому до ноября 1691 года. Что удерживало Петра в Москве, решить трудно; вероятнее всего опасение тайных приверженцев Софии, которые могли воспользоваться его отсутствием для возмущения стрельцов. Между тем он не забывал топора, и яхта, спущенная на воду в Москве весною 1691 года, свидетельствовала об успехах его в кораблестроении. Не прерывались работы и на озере Плещеевом: там трудился Карштен Брант; им сооружены два небольших фрегата с тремя яхтами. На южном берегу озера, в двух верстах от города, за селом Веськовым, выстроен был для приездов Царя деревянный одноэтажный дворец, с окнами из слюды, расписанный разными изображениями, с дверьми, обитыми для теплоты белым войлоком, с двуглавым на крыше орлом, над которым блестела вызолоченная корона. Вправо от дворца находилась деревянная церковь Вознесения Господня; влево, на мысу Гремячем, батарея. Прямо перед окнами дворца, на озере, в значительном расстоянии от берега, сажень на сто, устроена была на сваях пристань. Летом суда стояли у пристани, на зиму отводили их в Трубеж к мосту близ церкви Знамения Пресвятые Богородицы, «что при кораблях». Там они были безопасны от льда, который, по вскрытию воды, в бурное время мог разбить их в открытом месте.
   Поездки Петра к Переславлю-Залесскому возобновились в конце 1691 года и в продолжении зимы повторялись неоднократно[8]. Что делал он там в зимнее время, когда озеро было покрыто льдом и суда стояли на берегу в сараях? Этого не объясняет ни Гордон, записавший все поездки царя, ни сам Петр, уведомивший царицу Наталию Кирилловну о благополучном и «изобильном пребывании в Переславле на пользу свою». Очевидно, однако, он не мог жить там по нескольку недель без всякого дела, и точно: генералиссимус князь Федор Юрьевич, видя успехи его в строении судов на Яузе, объявил ему, как уже опытному мастеру, свой «государский указ» построить в Переславле военный корабль к весне 1692 года.
   Петр взял с собою 16 своих учеников, трудившихся с ним прежде на Яузе, «корабельного дела мостильщиков» (большей частью, кажется, солдат Преображенского полка), в том числе любимого сержанта Екима Воронина, искусного в щегольном (мачтовом) мастерстве, и собственными руками заложил на Переславской верфи корабль. Он так ревностно принялся за работу, что не хотел возвратиться в Москву для торжественного приема Персидского посланника, и царские министры, Лев Кириллович Нарышкин и князь Борис Алексеевич Голицын, нарочно ездили в Переславль убеждать Государя в необходимости обычной аудиенции, для избежания ссоры с шахом».
   Здесь стоит прерваться и сделать некоторые замечания, Устрялов в своем труде проявил исключительное внимание к историческим документам и постарался использовать их как можно полнее. Один из таких документов – письмо сержанта Якима Воронина к Петру, которое должно было подтвердить слова Устрялова о том, что к 1692 году Петр был уже искусный корабельный плотник и что он собственными руками построил корабль в Переславле.
   Несмотря на всю незамысловатую простоту изложения и малозначительность темы (Яким пишет Петру о том, что две яхты и два корабля заведены на озере в безопасное для стоянки место), это письмо является уникальнейшим историческим свидетельством. Но ценность его не в том, что оно подтверждает мастерство Петра, как корабельного плотника, а в том, что прибавляет новые и чрезвычайно трудные для исторической науки вопросы, ответы на которые вряд ли возможны в рамках традиционных концепций. Видимо, это понимал и сам Устрялов, поэтому в основном тексте привел лишь отрывки из письма. В полном виде оно выглядит так.
   «Пишут ученики твои из Переславля-Залесского, корабельного дела мостильщики, щегольного дела мастерства, Якимко Воронин с товарищи 16 человек челом бьют за твое мастерское учение.
   По твоему учительскому приказу нам ученикам, что которую яхту опрокинуло в воде, и тое яхту мая в 9 день взняли и воду из нее вылили, а чердак у нее сломало, у юмферов железо переломало, и ее взвели к мосту; и она зело качка, на одну сторону клониться. А другую яхту взвели тут же к мосту небольшими людьми и парусом, и взведши, поставили на якорь. И по сие число шла она хорошо, и что по твоему учительскому приказу, от посланного к корабельному делу государя своего генералиссимуса князя Федора Юрьевича, который что делал корабль, и ты тот корабль делал бы по его государскому приказу, и сделав поехал к Москве; и тот корабль взимал я, Якимко, со учениками своими, по твоему учительскому приказу; и по твоему учению тот корабль взняли на три ворота в 6 часов и с обедом; а до счамого моста довели с великим натужением; а после того, того ж дня под другой корабль блоки подволокли.
   Мая 9 дня 7200 года. Писавый Якимко Воронин челом бьет со всеми твоими учениками».
   Из письма следует, что в конце 1691-го или начале 1692 г. Петр, по «государеву указу» Федора Юрьевича Ромодановского отправился с шестнадцатью преображенцами для корабельного строительства в Переславль. Но какой смысл был в этом указе, если и без него суда на Плещеевом озере строились уже, по крайней мере, три года, притом по указу самого Петра? Почему Яким Воронин молчит о главном строителе судов в Переславле, Карштене Брандте и о голландских плотниках? Они-то должны были поинтересоваться, что и как построил их лучший ученик Петр, и в случае необходимости дать практические советы.
   Примечательно письмо Воронина и тем, что в нем впервые князь Федор Юрьевич Ромодановский назван «государем». Нам неизвестно, кто, когда и при каких обстоятельствах наделил его этим званием. Князь Федор Юрьевич входил в так называемую «компанию», кружок наиболее близких к Петру людей, таких как Лефорт, Гордон, Брюс, Виниус, Вейде, Кревет, и ему во время длительных отлучек царя поручалось управление государством. Но что заставляло Петра в последующие двадцать пять лет, вплоть до смерти «князя-кесаря» в 1717 г., обращаться в письмах к нему как к государю, подчеркивая свое подчиненное положение и отчитываться в своих поступках? Неужели только сила привычки, приобретенная во время дружеских и непринужденных общений членов «компании»? Какая-то странная и слишком затянувшаяся игра, начало которой в 1692 году и отметил Воронин.
   Надо сказать, что сам Ромодановский никогда не прерывал этой игры и ни в одном из своих писем не титуловал Петра ни «царем», ни «государем», упорно употребляя лишь обращение «господин бонбардир», или же «господин капитайн». Жена же Федора Юрьевича, как утверждали злые языки того времени, искренне считала себя московской царицей.
   Но самое главное в этом письме то, что Яким Воронин не решается обратиться к Петру с упоминанием его царского титула – «государь», или «ваше царское величество» – но, пусть и c изрядной долей почтения, все же именует его просто «учителем». Почему Воронин, знавший Петра с 1682–1683 года (предположительно, Яким в эти годы начал службу в потешных полках) так осторожно и так неопределенно обращается к Петру? При этом князя Ромодановского он уверенно называет «государем». Может быть, это письмо послано не Петру, а предположим, Карштену Брандту? Но авторитет первых издателей этого письма и Устрялова вряд ли позволяют сомневаться в том, кому оно адресовано. Так что же произошло на Плещеевом озере в 1691 году, и почему близко знавшие Петра люди не решаются именовать его царем?
   Яким Воронин скончается от ран под Азовом в 1695 году, уже числясь бомбардиром Преображенского полка. Странно, что и он, вслед за Петром, оставив корабельное ремесло, занялся изучением артиллерийского дела.
   Но вернемся к «Истории царствования Петра Великого» Устрялова и продолжим его рассказ: «Через два дня после приема послов, он (Петр) ускакал к своим кораблям, приказав квартирмейстеру Преображенского полка, Луке Хабарову, перевезти из Москвы шлюпки и карбасы на озеро Плещеево. Там готовилось торжество, доселе невиданное и неслыханное в России, после уже часто повторявшееся и всегда празднуемое Петром, как день радости и славы, спуск корабля.
   Государь пригласил в Переславль свою избранную компанию, с удовольствием показывал ей построенные суда, катался на них по озеру, между тем неутомимо трудился на верфи, и 1 мая 1692 года, в шестое воскресение после пасхи, первый корабль, сооруженный умом и трудами самого Царя, благополучно сошел на воду.
   Для полного удовольствия Петра не доставало одного: присутствия цариц. Наконец приехали и они со всем двором в конце июля 1692 года[9] и целый месяц провели в Переславле. 1 августа было торжественное водоосвящение с крестным ходом; недели через две пришли из Москвы полки[10], и начались маневры на суше и воде. В том и другом случае все воинские почести отдавались князю Федору Юрьевичу Ромодановскому, украшенному, кроме прежнего титула генералиссимуса, саном адмирала. 14 августа был обед на адмиральском корабле с церемониею; 18 числа рано утром, при благоприятном ветре, флотилия вступила под паруса и, переплыв через озеро, у противоположенного берега бросила якорь; противный ветер задержал ее там двое суток; 21 августа она снялась с якоря и возвратилась к пристани. После того настали веселые пиршества. Царица Наталия Кирилловна была, кажется, очень довольна своим путешествием, отпраздновала день своего тезоименинства в Переславле и не прежде сентября возвратилась в Москву, не совсем однакож здоровою, впрочем, болезнь ее скоро миновала».
   Если внимательно сравнить описание переславских «нептуновых потех» в «Истории» Устрялова и у Крекшина, то вывод будет довольно неожиданным: в них описаны одни и те же события, причем соблюдается и их последовательность. Зимою идет сооружение флота, на следующий год, весной, суда спущены на воду, в конце июля прибывают в Переславль двор с царицами (у Крекшина «с царицей-матерью», поскольку предполагается, что Петр не был еще женат в то время), 1 августа происходит церемония водоосвящения, после которой флотилия совершает плавание по озеру. Единственное отличие между ними состоит в том, что Устрялов отнес эти события к 1691–1692 гг., в то время как Крекшин – к 1686–1687 гг. Кто из них прав и какая дата является правильной?
   Прежде, чем ответить на этот вопрос, мы должны иметь четкое представление о том, как долго могла сооружаться флотилия из пяти небольших судов. Крекшин этому строительству отвел всего полгода. Все последующие историки увеличили этот срок до трех лет. Но так ли это?
   Четыре года спустя после переславских «нептуновых потех» началось строительство больших судов и галер в Воронеже, предназначенных для войны с турками. Время от закладки судна и до полной его оснастки исчислялось в несколько месяцев.
   Во время пребывания Петра в Голландии ему была предоставлена возможность участвовать в строительстве большого военного корабля. Для этого на верфях Амстердама заложили восьмидесятипушечный фрегат, который был завершен и спущен на воду всего за четыре с половиной месяца. Причем в сооружении принимали участие исключительно русские волонтеры в количестве сорока человек под руководством голландского мастера Поля. Так почему же переславская флотилия, состоящая из крошечных, по сравнению с этим фрегатом, судов должна была сооружаться три года? Не хватало плотников? Но нетерпеливое желание Петра видеть свою флотилию завершенной было столь велико, что он привлек к этой работе не только нескольких голландских мастеров во главе с Карштеном Брандтом, но и десятки, если не сотни, русских. Тот же Яким Воронин говорит о двух яхтах и корабле, которые построили шестнадцать преображенцев примерно за полгода, а то и за меньший срок. Поскольку таких бригад было несколько, то можно с полной уверенностью считать, что переславская флотилия сооружалась считанные месяцы. Поэтому в этом вопросе следует согласиться с Крекшиным.
   Относительно года переславского строительства можно сделать следующее предположение. Первая и вторая даты (соответственно 1686-й и 1689 г.) являются ошибочными. Строительство началась осенью 1691-го и закончилось летом следующего, 1692 года. Ранее уже говорилось о полном отсутствии каких-либо исторических документов с упоминанием переславского корабельного строительства ранее этих лет. Согласившись с тем, что «нептуновы потехи» на Плещеевом озере начались на несколько лет раньше, мы будем вынуждены искать объяснения странному исчезновению документов за эти годы. Хотя на полное исчезновение бумаг многое списывается в отечественной истории, но в данном случае логика и здравый смысл подсказывают, что значительных документальных утрат не было, и мы столкнулись с элементарной ошибкой, или фальсификацией, которая странным образом укоренилась в историографии Петра.
   То, что строительство переславской флотилии началось не в 1689 году, а позднее, подтверждается и дневниками генерала Гордона, которые он вел с 1655 по 1699 гг. Гордон, как отмечал Устрялов, весьма тщательно отмечал все поездки царя, и первая запись о посещении Петром Переславля относится только к ноябрю 1691 года!
   Но кому и зачем понадобилось переносить начало строительство переславской флотилии на несколько лет назад?
   Здесь можно сделать предположение, что уже у современников Петра появились некоторые сомнения и подозрения при неожиданной смене «марсовых потех» на «нептуновы». Причем смена увлечений произошла за считанные месяцы, если не дни! и приняла какой-то неестественный характер. Вряд ли такие перемены возможны без серьезных причин. Но, поскольку, даже ближайшее окружение царя находилось в полном неведении относительно побудительных мотивов этих перемен, то невольно поползли разнообразные слухи. И было о чем говорить: без всяких видимых причин царь и кавалерийский офицер одевается в немыслимое платье голландского крестьянина – полосатые чулки, белые короткие штаны, красная куртка с большими пуговицами и черная лакированная шляпа[11] – берет в руки топор, закуривает трубку и начинает без устали строить шлюпы, яхты, галеры. При этом он без всяких усилий общается с голландцами на их родном языке. Но когда он всему этому выучился?.. Вызывало недоумение и то, что страстно любимые им с детства потешные войны и походы забываются на длительный срок.
   Подобные разительные перемены в царе могли вызвать не только недоумение, но и брожение умов в государстве Российском, которое привело бы к весьма серьезным последствиям. С подобным явлением следовало бороться, притом весьма энергично и жестко. При жизни Петра для этого был создан Преображенский приказ тайных дел, который кнутом искоренял подобные подозрения в русском народе. После смерти царя слухи о его подмене несколько приутихли, но все же осторожные и дальновидные наследники и наследницы российского престола, заинтересованные для собственной безопасности в сохранении тайны царственного плотника, нашли иные способы решения этой крайне взрывоопасной проблемы. Их волею были уничтожены многие бумаги, относящиеся к годам детства и юности Петра, и которые давали наиболее серьезные поводы к подозрениям.
   Известно, что после смерти Петра его бумаги были опечатаны и почти пятьдесят лет хранились в таком виде в государственных архивах, пока Екатерина II не повелела немецкому историку Миллеру разобрать их с целью написания труда о своем славном предшественнике. Возможно, во время этой разборки и была намеренно уничтожена та часть бумаг, которая относилась к детству и юности царя.
   Никто до сих пор не обратил внимание на довольно любопытную ситуацию с личными бумагами Петра. Историкам известны тысячи его собственноручных писем, записок, пометок, указов и распоряжений, начиная с 1692 и по 1725 гг. т. е., за тридцать три года. По ним можно представить всю обширную деятельность царя-реформатора, круг его увлечений, взаимоотношения с семьей, сподвижниками, церковью и народом. Только одна переписка с Екатериной насчитывает более двухсот писем. Т. е. на основе этих бумаг можно составить полный исторический портрет Петра. Но в отношении первых двадцати лет его жизни ситуация несколько иная.
   За период с 1688 по 1691 гг. (три года) сохранилось всего четырнадцать подлинных писем Петра (тринадцать к матери и одно к Апраксину) и ученические тетради, в которых сделаны записи не более чем за пять-шесть занятий. Эти документы для историков не представляют особой ценности, так как не дают никакого представления о деятельности Петра, его наставниках и соратниках, его замыслах, образовании, характере или личной жизни. Единственно, о чем они свидетельствуют, так это о почтении и любви к матери. Составить по этим письмам какое-либо представление о Петре, как об исторической личности, невозможно.
   Первые же шестнадцать лет жизни Петра, с 1672 по 1688 г., являются настоящим черным пятном, поскольку за этот период не сохранилось ни одного документа.
   Начиная с Алексея Михайловича, при дворе установилось обязательное правило вести «поденные записи», в которых отмечался любой шаг царя: приемы послов, посещение церквей и монастырей, присутствие на всевозможных торжествах и военные походы. Эти же записи велись и позднее, во время царствования Федора Алексеевича. Велись они и при Петре, но сохранились лишь с 1697 года. Странно, что среди этих документов оказались полностью потеряны именно те, которые относились к детским и юношеским годам Петра.
   Такие утраты едва ли являются случайными, и появиться они могли лишь в результате намеренного уничтожения архивов. Можно только догадываться, насколько обширным был свод уничтоженных бумаг, относящихся к личной жизни и деятельности Петра: кроме «поденных записей», его письма к матери, жене, друзьям, патриарху, распоряжения и указы по организации потешным походов и сражений и т. д. То есть, все бумаги, начиная от рождения и до 1688 года включительно. Видимо, со страниц этих бумаг Петр представал слишком непохожим на того человека, каким его знали впоследствии.
   Поскольку в народе перемены в Петре связывались с началом строительства флотилии в Переславле, то перед фальсификаторами стала и другая проблема – документально подтвердить, что это строительство началось еще в юности царя. Для этой цели на некоторых документах просто исправили даты и тем самым отнесли начало «нептуновых потех» на несколько лет назад. Подобное простое решение позволило снять – если не у современников, то у потомков – неудобные вопросы по поводу того, каким образом Петр так быстро и так успешно овладел и голландской речью, и плотницким ремеслом, и почему он испытывал особую симпатию к кораблям и иностранцам, которая до этого едва ли наблюдалась. Добавление всего лишь нескольких цифр на страницы отдельных писем полностью устраняло любые подозрения относительно быстрых и разительных перемен в Петре. Теперь все выглядело так, будто его увлечение корабельным строительством началось еще в юности и продолжалось много лет, в течение которых он и мог освоить премудрости иностранной речи и плотницкого ремесла.
   Со временем в эту версию поверили. Как кажется, Крекшин был первым биографом Петра, который использовал в своем труде исправленные документы. Но подобный подлог, хотя и подправил некоторые штрихи на историческом портрете царственного плотника, все же не смог скрыть главного. В 1692 году Петр не только увлекся постройкой судов, но и полностью изменил свои привычки, образ жизни, увлечения. Начиная с этого времени, перед нами предстает совершенно иной человек.

6. Год 1692. Перемены в Петре

   Нам, практически, ничего не известно о Петре, начиная с его рождения и по 1692 год: его внешний вид, цвет глаз и волос, рост, телосложение, навыки в письме и общая грамотность, интересы и привычки – все это остается для исследователя большой загадкой. Историческая наука располагает сведениями на этот счет более позднего периода. Строго подходя к этому вопросу, надо признать, что мы не имеем полноценного объекта для сравнения. Но все же, внимательное знакомство с историческими материалами, их анализ и немногие записки современников помогли выявить множество деталей, которые позволяют судить о том, каким был Петр до и после 1692 года.
* * *
   Начнем с «нептуновых потех». Влечения и даже страсть Петра к кораблестроению и воде вызывает некоторое сомнение. Известно, что в детстве он страдал водобоязнью, т. е. панически боялся воды. Появилось это заболевание у него, примерно, в шесть лет вследствие какого-то испуга во время речных купаний или же водной переправы. Об этом писал швед Страленберг[12], взятый в плен во время русско-шведской войны. Прожив несколько лет в России, он проявил интерес к стране и личности Петра и по возвращению на родину опубликовал книгу. Записки его примечательны тем, что в них без всякой симпатии, впрочем, и без злобы, рассказывается о Петре и его преобразованиях. В России это сочинение было названо «страленберговыми клеветами» и никогда полностью не издавалось. Похоже, что Страленберг не выдумал историю с водобоязнью Петра – с ним согласились и Крекшин, и Голиков, и другие русские современники «петровской эпохи». Возможно, что это происшествие и последовавшее нервное потрясение на долгие годы определило интерес Петра исключительно к «марсовым потехам».
   О страхе царевича перед водой писал и другой иностранец, Иоганн-Готтгильф Фоккеродт, с 1712 года живший в России в качестве домашнего учителя у Брюса и Кантемира, а потом ставший секретарем прусской миссии: «В детские годы Петр I обнаруживал чрезвычайное отвращение к воде, так что если приводилось ему переезжать только мельничную плотину, коляска его ехала в объезд ее, чтобы ему не видать было этой страшной стихии. И так никто тогда не помышлял, чтобы вода стала когда-нибудь предметом его господствующей страсти».
   Из сохранившихся исторических документов известно, что в 1690 году Петр совершил на лодках путешествие по Москве-реке. Значит ли это, что его заболевание к тому времени прошло? Возможно, это и так, но сомнительно, чтобы водобоязнь неожиданно сменилась другой, прямо противоположной манией, – неудержимым влечением к воде. Как видно из записок голландца Ноомена, Петр умел хорошо плавать. Но учиться этому он мог лишь преодолевая свой детский ужас перед водой. Вряд ли ребенок мог проявлять подобное исключительное в его возрасте самообладание.
   В это же время на Яузе и Москве-реке началось строительство больших лодок и яхт. Но едва ли в этом можно увидеть начало новой страсти Петра. Скорее всего, к постройке гребных судов приступили из-за нужд расширившихся «марсовых потех». Войскам во время учений приходилось не раз преодолевать водные препятствия, для чего и потребовались вместительные лодки и шлюпы. Возможно, что Петр планировал расширить свои потешные учения и провести их, предположим, на Оке. Войска могли дойти туда пешим порядком, и лодки строились для транспортировки припасов и военного снаряжения. Современники не донесли до нас сведений о том, что Петр проявлял интерес к этому строительству или участвовал в нем, поэтому можно предположить, что это начинание вряд ли сильно затронуло его воображение, и строительством занималась исключительно интендантская служба его потешного корпуса.
* * *
   Как отмечают практически все историки, десятилетний Петр был избран в цари в 1682 году (по смерти царя Федора) не только в силу того, что старший брат Иван был слабоумен, но и потому, что отличался необыкновенными способностями. Выборные от всей России, наслышанные о талантах царственного отрока, именного его и провозгласили царем, ожидая благоденствия государству под его управлением.
   Каких-либо исторических документов (письма, сочинения, ученические тетради за несколько лет и т. д.), по которым мы могли бы судить о талантах юного Петра, не сохранилось. Не донесли до нас конкретных сведений на этот счет и современники Петра. Поэтому остается только гадать, в чем эти таланты проявлялись – в способности к учению, в способности к военным наукам или иным предметам?
   Первые дошедшие до нас письма Петра датируются 1688 годом, то есть тем временем, когда он уже был юношей. Но, странное дело, в этих письмах нет и намека на какие-либо способности юного царя! Все они без тени малейшего сомнения подтверждают тот удручающий факт, что Петр был довольно заурядной личностью: с трудом писал, язык был беден и груб, мысль примитивна и лишена даже самых простых литературных реминисценций. Последнее обстоятельство неоспоримо указывает на то, что Петр не читал книг.
   Но как согласовать эту необразованность и отзывы о его способностях в детстве? Неужели Петр, проявив себя смышленым ребенком, со временем утратил интерес к наукам и потерял живость мысли? Или дело в том, что способности юного Петра были неимоверно преувеличены?
   Поставленные в тупик этими противоречиями, историки были вынуждены принять в официальных версиях некое компромиссное решение: Петр был способным и смышленым ребенком, но его учили мало и притом не лучшие учителя, поэтому он и вырос неучем. Поскольку наставничество Менезиса несколько нарушало эту версию, то шотландский рейтарский полковник и дипломат был вычеркнут из числа учителей Петра и остался один лишь подьячий Никита Моисеевич Зотов, которого единодушно признали человеком не слишком больших познаний и не слишком способным учителем.
   Но соответствует ли последнее предположение истине?
   Старших детей Алексея Михайловича обучал Симеон Полоцкий (1629–1680), воспитанник Киево-Могилянской коллегии, знаток многих иностранных языков, в том числе и латыни, блестящий церковный полемист, известный поэт своего времени и сочинитель театральных действ, которые разыгрывались перед царской семьей. После своего переезда в Москву, Полоцкий преподавал в Заиконоспасской школе, будущей Славяно-греко-латинской академии, и читал проповеди. В силу своего образования и убеждений, Полоцкий был сторонником западной ориентации, что не могло не отразиться на его учениках. Известно, что дети Алексея Михайловича, Алексей, Федор и царевна Софья, владели польским и латинским языками, одевались в польское платье, присутствовали на театральных представлениях, которые ставились во дворце Алексея Михайловича и, вне всякого сомнения, не чуждались западных идей. В этом видится влияние Симеона Полоцкого.
   На фоне этого блестящего эрудита, Никита Зотов, официально признанный первым и единственным учителем Петра, выглядит довольно скромно, если не сказать, убого. Этого же мнения придерживается и историческая наука, упоминая о Зотове вскользь и, даже, несколько пренебрежительно, как о заурядном человеке. Такое мнение складывается в силу того, что о первом учителе Петра сохранилось слишком мало сведений.
   Предположение о том, что Зотов был малограмотным учителем, вряд ли соответствует истине, – кто решился бы неуча определять в наставники царевичу? О несомненных способностях и авторитете Зотова свидетельствует то, что он участвовал в 1680–1681 гг. вместе с Тяпкиным, известным боевым полковником и дипломатом, в переговорах с крымским ханом Мурад-Гиреем. Переговоры шли очень трудно, и не раз жизнь русских посланников оказывалась под угрозой, и им потребовалось немалое мужество, самообладание и изворотливость ума, чтобы выполнить поручение. В 1684 году Петр посетил Патриаршую библиотеку, возмутился царившим там беспорядком и поручил Зотову надзор за ее состоянием. Видимо, Зотов любил чтение и разбирался в книгах. По этим сохранившимся скупым сведениям можно судить, насколько обширны были его способности. Не исключено, что он владел и иностранными языками. И если Петр обладал в детстве немалыми познаниями в науках, то приобрести их он мог лишь через своего учителя.
   Таким образом, первого наставника Петра вряд ли можно отнести к невеждам. Поэтому довольно странно выглядит то, что Петр, блестяще начав в детстве свою учебу под руководством незаурядных учителей, со временем не только не углубил и не расширил свои знания, но и полностью их лишился.
* * *
   Некоторые историки в своих трудах утверждают, что Петр в 1691–1692 гг. был уже опытным корабельным плотником. Подобного рода заключения делаются со ссылкой на голландца Ноомена, члена товарищества суконщиков в Вест-Заандаме, собравшего обширный материал о пребывании Петра в Голландии. В своей книге Ноомен приводит известие о том, что Петр во время строительства судов на переславской верфи (т. е. осенью 1691-го – весной 1692 г.) «держал заклад с главным мастером Арриеном Местье, кто из них скорее, при равном числе плотников, построит корабль равного размера, и, вследствие искусной уступчивости голландца, выиграл».
   В предыдущей главе уже высказывались доводы в пользу того, что переславское строительство началось не в 1689 году, а несколько позднее, не ранее осени 1691 г. Следовательно, у подлинного царя Петра не было времени на учебу. В таком случае вполне уместен вопрос: когда и где он приобрел необходимые навыки в корабельном строительстве? Причем, навыки столь основательные, что он не побоялся бросить вызов опытному мастеру.
   Как полагал Устрялов, эту школу он прошел при строительстве яхты на Москве-реке весной 1691 г. Эту же точку зрения разделил и С.М. Соловьев. Но эти кабинетные ученые вряд ли были знакомы с каким-либо ремеслом и, вследствие этого, наивно предположили, что искусством корабельного плотника можно было овладеть за считанные недели, т. е. за то время, пока строилась небольшая яхта. Конечно, это явное заблуждение людей, не знакомых с физическим трудом, и на самом деле для приобретения серьезных навыков в этом деле нужны были годы упорного труда.
   В то же время, предположение о том, что Петр учился делу корабела весной 1691 года в Москве, не находит документального подтверждения и вероятней всего, что он не участвовал в постройке яхты. Косвенным подтверждением этому служит предисловие к Морскому регламенту, в котором Петр упоминает только ботик из сараев Измайлова и переславскую флотилию. Странно, что в его памяти удержалось воспоминание о небольшой парусной лодке и забылось такое яркое и впечатляющее событие, как спуск на воду первого крупного судна, построенного при нем и его же собственными руками! Не упоминает он и тех голландских плотников, которые эту яхту строили. Подобная странная забывчивость или намеренное умолчание дают нам право предположить, что если Петр и был опытным корабельным плотником весной 1692 года, то эту опытность он приобрел не в России.
* * *
   За период с 1692 по 1697 год известно весьма малое количество собственноручных писем Петра. Надо заметить, что все они написаны крайне, если не сказать, чудовищно, безграмотно. Большей частью вся его переписка велась секретарями. Так, например, за два года Азовских походов (1695–1696) Петр своей рукой не написал ни одного письма! Вместо него писал Шафиров, и Петр выводил лишь первые слова, адресуясь к своим соратникам «Min Her» или же «Min Her Kenich» (в письмах к Ромодановскому), и ставил в конце писем подпись «Piter».
   Возможно, это свидетельство того, что двойник из-за своего плохого знания русского языка долгое время не решался самостоятельно вести свою переписку.
* * *
   Принято считать, что Петр выучил голландский язык при работе с плотниками-голландцами на переславской верфи и во время занятий со своим учителем Францем Тиммерманом, голландцем по происхождению. Но это всего лишь предположение. Ни одного письменного или иного свидетельства, проливающего свет на вопрос когда, где, в каком возрасте и у кого Петр постиг премудрости иностранного языка, мы не имеем. Умолчал об этом и сам Петр в своих воспоминаниях. Некоторые историки предполагают, что Франц Тиммерман начал первый давать уроки голландского языка юному царю. Но против этой версии имеются серьезные возражения. Под руководством Тиммермана Петр решал задачи по арифметике, геометрии, фортификации, делая записи на русском языке, – и это зафиксировано в его ученических тетрадях. Если Петр обучался в это время и голландскому языку, то в этих тетрадях должны были сохраниться какие-либо записи, подтверждающие это обучение: голландский алфавит, отдельные слова и фразы. Но ничего подобного в тетрадях мы не находим.
   Надо принять во внимание и следующее. Голландский язык не был широко распространен в Европе. Более употреблялся немецкий или французский. Поэтому юного Петра должны были обучать одному из этих языков, или же, что более вероятно, латыни, универсальному языку, который понимали все образованные люди того времени. Старшие дети Алексея Михайловича изучали польский и латынь. Скорее всего, такое же образование должен был получить и Петр. Поэтому его знание голландского языка и абсолютное невежество в других вызывает недоумение.
   Не находя убедительного объяснения этой лингвистической загадке, большинство историков согласилось с предположением, что Петра в детстве почти ничему не учили. Старшие дети Алексея Михайловича, особенно Софья, испытывали к Нарышкиным ревность и неприязнь и сознательно не заботились о надлежащем воспитании царевича. И он, уже в юношеском возрасте, испытывая неодолимую тягу к знаниям, по выражению Соловьева, «сам себе выбирал учителей». Такими учителями, случайно выбранными Петром, и стали грубые голландские плотники, которые, однако, оказались прекрасными мастерами не только в плотницком ремесле, но и в преподавании своего языка. Петр буквально на лету выучил его.
   Но, проявив во время работы на верфях блестящие способности по усвоению иностранной речи, Петр в дальнейшим полностью их утратил, так как за всю оставшуюся жизнь не выучил ни слова на других языках, хотя много лет общался, кроме голландцев, с немцами, англичанами, шведами и подолгу бывал за границей.
   О его более чем скромных способностях свидетельствует то, что он плохо владел и родным русским языком. Многочисленные безграмотные письма и бумаги Петра красноречиво подтверждают это. Его нельзя отнести к способным людям. Поэтому быстрое и успешное освоение им голландского языка является определенного рода феноменом, малопонятным и труднообъяснимым.
* * *
   Во втором Семеновском походе (осень 1691 г.) Петр имел звание рейтарского ротмистра. Возможно, что и в предыдущих потешных походах он имел тот же чин, во всяком случае, числился в кавалерии. Это вполне объяснимо, принимая во внимание то, что первоначальную военную подготовку он прошел у рейтарского полковника Менезиса. Впоследствии ни воинское звание рейтарского ротмистра, ни то, что он начинал свою службу в коннице, никогда не упоминалось ни современниками, ни самим Петром. Да и умение держаться в седле Петр, как кажется, полностью утратил на несколько лет. Лихой конник и ротмистр неожиданно превращается в пехотного сержанта (в этом звании он участвует в Кожуховском походе 1694 года).
   Трудно понять и неожиданное понижение Петра в воинском чине. Кавалерийский ротмистр соответствовал в старой армии пехотному капитану или даже майору. Капитан был разжалован в сержанты? Или же сам пожелал начать службу в пехотных частях в солдатском чине? В это верится с трудом.
   Некоторые историки утверждают, что Петр начал потешную службу барабанщиком в Преображенском полку, поэтому сохранил на всю жизнь привязанность к барабану и довольно ловко исполнял на нем различные военные сигналы. Но если это так, то когда он освоил рейтарскую науку и на основании чего был переведен в кавалерию и произведен в ротмистры?
   Довольно странно выглядит и то, что в последнем потешном походе, состоявшемся в 1694 г., не было ни одного рейтарского подразделения. Не упоминаются рейтары и в составах армейских частей. Похоже, что этот вид кавалерии был неожиданно и повсеместно упразднен. Не потому ли, что рейтары наиболее хорошо знали царевича Петра и могли разоблачить двойника?
* * *
   В отечественной живописи не сохранилось портретов Петра (я имею в виду портреты, написанные с натуры) выполненных ранее 1698 года. И это так же вызывает определенные подозрения, поскольку иностранные живописцы довольно часто навещали Россию, и в первую очередь рисовали влиятельных особ. Трудно поверить в то, что Петр до своего выезда в Европу ни разу не был зарисован. Но если его рисовали, то где же его ранние портреты? Пропали или были уничтожены?
   Но, как кажется, один из них уцелел.
   Просматривая портреты исторических личностей петровской поры, нельзя не обратить внимания на один из них. Хотя этот портрет и не отличается особыми художественными достоинствами, но все же вызывает откровенный интерес. Он носит название «Неизвестный в платье потешных войск», и приписывается кисти известного русского живописца И.Н. Никитина, что вряд ли соответствует действительности. Изображен на нем загорелый до смуглоты – но лоб его при этом остался бледным – круглолицый молодой человек в черном парике, с выкаченными карими глазами, пухлыми губами и черными тонкими усами. Не надо быть слишком искушенным знатоком русского исторического портрета XVII века, чтобы заметить разительное сходство между этим неизвестным и царем Петром. Как кажется, единственное, что мешает специалистам идентифицировать этот портрет как наиболее раннее изображение царевича Петра, так это непривычная одежда и чуть иной тип лица – более грубоватый, более насыщенный азиатскими чертами, но и более добродушный, в отличие от канонического лица Петра, которое нам известно по многочисленным изображениям. Хотя и называют искусствоведы одежду этого неизвестного «платьем потешных войск», но одет он не в мундир преображенца, а в простой суконный или кожаный камзол рейтара, без пуговиц и со скромными нашивками, предназначенный для того, чтобы поверх него носить кирасу. На руках у молодого человека черные кавалерийские перчатки с раструбами, а с левого бока видна рукоять сабли, что еще раз указывает на его принадлежность к кавалерии. Длинные локоны парика стянуты в косичку – видимо для того, чтобы не мешали во время скачки.
   Скорее всего, это и есть единственное уцелевшее изображение подлинного Петра Алексеевича. То, что он одет в одежду кавалериста, хорошо согласуется с ранее высказанными предположениями о его службе в рейтарских частях.
   Этот портрет мог быть написан не позднее 1691 года, когда Петру исполнилось 19 лет, что вполне соответствует внешнему облику изображенного юноши. Писал его, конечно же, не Никитин, который в это время был еще ребенком, а другой русский художник, еще не совсем уверенно работающий в европейской манере. Видимо, портрет этот написан во время военных маневров: Петр Алексеевич сбросил с себя кирасу и шлем, но так и остался в своем кожаном колете и при сабле. Он вышел к художнику, как кажется, еще не смыв с себя полностью пыль потешных сражений, но не возбужденный и порывистый, а спокойный и уравновешенный. Некрасивое его лицо сосредоточено. Русский царь как он есть.
* * *
   Потешный Петровский полк, который учредил перед смертью царь Алексей Михайлович, и который упоминал Крекшин в своем сочинение, почему-то полностью забыт отечественными историками. Менезис мог преобразовать его в рейтарский, поскольку сверстники, первоначально разделявшие с Петром его детские забавы, были из аристократических семей. Им-то и надлежало служить не в пехотных, а в этих привилегированных частях. Забыт был этот полк и самим Петром, и впоследствии он ни одним словом не обмолвился в своих воспоминаниях о службе в кавалерии. Сохранилась его запись о начале своей воинской службы: «Служить зачал с первого Азовского похода бомбардиром, когда каланчи были взяты».
   Эта запись запутывает ситуацию окончательно. Еще можно понять Петра, когда начало своей службы он не связывает с потешными многолетними играми – это были детские забавы, которые и в самом деле неудобно называть настоящей армейской службой. Но почему счет своего армейского стажа он начинает не с первого дня Азовского похода, а со дня взятия первых турецких укреплений? Проявляет похвальную скромность и начинает свой солдатский стаж с первого настоящего боя?
   Но эту ситуацию можно рассматривать и несколько иначе. Предположим, что именно в эти дни самозванец появляется под стенами Азова, что он и отметил в своих записях, не рассчитанных на широкий круг читателей. Но тогда появляются другие вопросы: где он находился до этого времени и чем занимался?..
   В это же время Петр меняет свою подпись. Если раньше он подписывался Petrus, т. е. использовал латинизированный вариант своего имени, что говорит о его знакомстве с латинским языком, которому его мог обучить Менезис, то после 1692 года он именует себя Piter.
* * *
   Как отметили современники, «на двадцатом году жизни» (т. е. в 1691–1692 гг.) у Петра неожиданно появляется заболевание – «трясение головы», страшные и мучительные судороги лицевых мышц, продолжавшиеся порой по нескольку часов. Штахлин, еще один иностранный биограф Петра, их описывает следующим образом:
   «Известно, что монарх этот с молодости и до самой смерти был подвержен частым и коротким приступам довольно сильных мозговых припадков. Подобные припадки конвульсий приводили его на некоторое время, иногда на целые часы, в такое тяжелое состояние, что он не мог выносить не только присутствия посторонних, но даже лучших друзей. Пароксизм этот всегда предвещался сильной судорогой шеи с левой стороны и неистовым подергиванием лицевых мускулов. Вследствие того – постоянное употребление лекарств, иногда странных, вроде порошка, приготовленного из желудка и крыльев сороки. Вследствие этого же – привычка спать, положив обе руки на плечи ординарца».
   Русские современники Петра, несколько более сдержанные в описании болезни царя, говорили, что он «голову запрометывал и ногою запинался». Впоследствии эти приступы стали сопровождаться взрывами необузданного гнева и бешенства. Известен случай, когда он гнался с обнаженным кортиком за пажом и чуть не убил его, лишь за то, что тот неловко снял с него ночной колпак и при этом дернул его за волосы.
   Это нервное заболевание, как предполагают историки, развилась в Петре из-за потрясений, испытанных во время стрелецкого бунта 1682 г. и во время отстранения Софьи от власти в 1689 г. Но вряд ли это верно – слишком значительный срок прошел после этих событий, поэтому причину заболевания надо искать в другом.
   Француз Невиль, приехавший в Москву летом 1689 г. и покинувший ее в конце того же года, нервного заболевания у семнадцатилетнего Петра не заметил и в своих записках писал следующее: «Царевич Петр был коронован к удовольствию всей России; этот государь очень приятен и строен, судя по живости его ума можно бы ожидать великих дел от его правления, если бы он получил хорошее руководство».
   Если бы Петр Алексеевич страдал в это время нервным тиком, то это не ускользнуло бы от внимания Невиля и нашло бы место в его записках. Поэтому можно предположить, что это заболевание появилось лишь у двойника Петра, и объясняется тем огромным нервным потрясением, которое ему пришлось испытать, когда его заставили выдавать себя за царя.
   Обращает на себя внимание то, что Невиль не отметил и высокого роста Петра (рост Петра превышал два метра). Похоже, что московский царь в это время ничем особенным не отличался от прочих людей.
   

notes

Примечания

1

   Кожуховский поход – большое учение потешных и стрелецких войск, состоявшееся осенью 1694 года.

2

   Болезнь Федора, вопреки распространенному мнению, не была наследственной, и развилась в детстве из-за повреждения спины при падении с лошади.

3

   Хотя официальная история признает Ивана идиотом, но, видимо, это не совсем верно. У него было здоровое потомство (три дочери: Екатерина, Анна и Прасковья), причем средняя его дочь, Анна Иоанновна, даже была избрана русской императрицей и правила Россией в течение десяти лет.

4

   Зотов Никита Моисеевич (1647–1718). Будучи подьячим, Зотов в период малолетства Петра был назначен ему в учителя, так как был «тихим и не из бражников». Став царем, Петр сделал своего учителя главой всех российских «питухов», т. е. пьяниц, возведя его в шутовской чин «князь-папы», «патриарха всешутейшего и всепьянейшего собора» – своеобразной компании близких Петру людей, собиравшихся на дружеские пирушки. Зотов был тайным советником, генерал-президентом Ближней канцелярии, главой Печатного приказа, с 1710 года – граф.

5

   Карштен Брандт лет за двадцать до этого принимал участие в постройке корабля «Орел» в селе Дединове на Оке. «Орел» предназначался для плавания по Волге и Каспийскому морю, но был сожжен во время восстания Степана Разина.

6

   Крекшин Петр Никифорович (1684–1763), историк Петра и его времени, издал «Сказание о Петре» и «Разговор в царстве мертвых о Петре Великом». Происходил из дворян, служил смотрителем на работах по строительству Кронштадта. В 1714 г. был обвинен в растратах и разжалован, но вскоре стараниями покровителей оправдан и назначен комиссаром для принятия казенных вещей и подрядов. Материалы о Петре Крекшин начал собирать с 1719 г. Первый том своего сочинения «Краткое описание блаженных дел великого государя-императора Петра Великого, самодержца Всероссийского» (охватывал период 1672–1706 гг.) предоставил императрице Екатерине I, после чего получил доступ к государственным архивам.

7

   В записках Гордона этот поход 1691 года назван вторым Семеновским.

8

   Царь был в Переславле с 16 по 30 ноября 1691 г., с 8 по 25 февраля и с 3 по 12 марта 1692 г. Весною он провел там более месяца, с 5 апреля по 9 мая (Гордон).

9

   Гордон: 22 июля 1692 г.

10

   Бутырский полк привел Гордон 15 августа.

11

   У тех историков, которые упоминают про эту одежду Петра, весьма им любимую, она обычно называется шкиперским или плотницким платьем. Но так же одевались и голландские крестьяне, поэтому уместно ее называть крестьянской.

12

   Страленберг Филипп Иоганн (1676–1742), шведский подполковник. В 1709 г. участвовал в походе Карла XII на Россию, был взят в плен под Полтавой и сослан в Сибирь. Страленберг составил подробную карту Сибири, которая случайно попала в руки Петра и заинтересовала его. После Ништадтского мира Страленберг получил возможность вернуться в Швецию. В 1730 г. он издал в Любеке на немецком языке книгу «Историческое и географическое описание северной и восточной части Европы и Азии». На русском языке сочинение Страленберга напечатано впервые в 1797 г., но не сохранилось и известно лишь в выдержках.
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать