Назад

Купить и читать книгу за 129 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Священное наследие

   Авторами проведено фундаментальное философское исследование. Вопросы истории, философии и теории древнерусской архитектуры осмысливаются как неотъемлемые от вопроса самой сути возникновения феномена Святой Руси.
   Это серьезное и многогранное исследование не только в области архитектуры, но и духовной сущности истории и культуры. Современных архитекторов, проектирующих в исторических городах, эта книга может подвигнуть на переосмысление своих архитектурных творений, поможет впитать традиционные формы творческого метода, дабы своими произведениями следовать стопами исторической памяти и не причинить вреда древнему духу «города-дома». Книга является напоминанием соотечественникам об изначальной сути нашего общего «дома» – образа-дома, дома-града, града-Руси. Триединства – прошлого, настоящего и будущего.


Владимир Евгеньевич Ларионов, Маргарита Николаевна Городова Священное наследие

   Книга подготовлена при поддержке группы компаний «Аури»

Благодарность

   Считаем своим приятным долгом выразить глубокую благодарность всем наставникам, коллегам и друзьям, которые своим доброжелательным отношением способствовали работе над книгой и выходу ее в печати: архиепископа Ярославского и Ростовского Кирилла, благословившего этот труд; Окрояна Мкртыча Окроевича, благожелательное отношение и поддержка которого к исследованиям авторов привели к выходу в печать этой книги и явились основной опорой для дальнейшего развития темы; доктора искусствоведения, профессора Московского архитектурного института (Государственной академии) Глазычева Вячеслава Леонидовича, мудрое и тонкое участие которого в судьбе исследования стало ценнейшим фактом реализации этого проекта; иерея Николая Ненарокова, который своими беседами и консультациями оказал неоценимую поддержку в ходе изысканий; кандидата философских наук Марию Равильевну Ненарокову, энергичность и творческий энтузиазм которой всегда были примером в работе; кандидата архитектуры, исследователя древнерусского градостроительного искусства Мокеева Геннадия Яковлевича, внимательного наставника и друга, творческий опыт которого многие годы был неоценимым образцом в исследовательской работе; Зуева Игоря Валентиновича оказавшего содействие и искреннее участие в судьбе данной темы; кандидата культурологии Абрамова Дмитрия Михаиловича, взявшего на себя труд предварительного прочтения текста и выказавшего ценные рекомендации по стилистике и композиции; Вячеслава Валерьевича Денисова, любезно способствовавшего работе по утверждению темы исследования. Выражаем глубокую признательность всем родным и близким, тепло и любовь которых вдохновляли наши искания.
   Авторы

   Авторами проведено фундаментальное философское исследование. Исследованные вопросы истории, философии и теории древнерусской архитектуры осмысливаются как неотъемлемые от вопроса самой сути возникновения феномена Святой Руси. Это серьезное и многогранное исследование не только в области архитектуры, но и духовной сущности истории и культуры. Современных архитекторов, проектирующих в исторических городах, эта книга может подвигнуть на переосмысление своих архитектурных творений, поможет впитать традиционные формы творческого метода, дабы своими произведениями следовать стопами исторической памяти и не причинить вреда древнему духу «города-дома». Книга является напоминанием соотечественникам об изначальной сути нашего общего «дома» – образа-дома, дома-града, града-Руси. Триединства – прошлого, настоящего и будущего.
   Коваленко Ольга Николаевна,
   архитектор-реставратор, ведущий архитектор хранительской службы Софийского собора Великого Новгорода 2004–2008 гг., главный специалист-архитектор ООО ПСП «РестАрт» (Великий Новгород).


   Царьград. 9 мая 2009 года. Встреча с Вселенским Патриархом Варфоломеем. Патриарх был ознакомлен с целями и задачами нашего научного поиска и одобрил наши начинания.

   Исследование В.Е. Ларионова и М.Н. Городовой по широте охваченного материала и степени фундированности определенных его частей, несомненно, представляет собой чрезвычайно интересное явление отечественной историософской мысли. Авторы умело синтезируют различные проблемные поля, актуализированные как в русской историософии (А.С. Хомяков, Н.Я. Данилевский), так и западном историцизме традиционалистского направления (Ю. Эвола), незримо ощущается творчески осмысленное влияние таких классиков философии и истории, как А.Тойнби, О. Шпенглер, историко-поэтический стиль отдельных фрагментов исследования заставляет вспомнить и о Д.С. Лихачеве, чей неповторимый стиль не может не оказывать влияния на любое серьезное исследование, касающееся древнерусской культуры. При чтении работы формируется устойчивое ощущение глубокого погружения автора в изучаемые им темы, сопряженные с искренней и нелицемерной любовью к предмету исследования. Главным достоинством книги следует признать попытку проследить духовную традицию русского народа в ее непрерывности от дохристианских (и даже доисторических) времен, через просвещение Светом Христовой Истины, вплоть до настоящего времени. Целостность и непрерывность национальной традиции являются стержнем исследования, вокруг которого автор развивает ряд сопутствующих тем. Фрагментарность историософских прозрений последнего времени делает настоящую работу еще более ценной, поскольку опыт национального исторического бытия с неизбежностью ведет нас к осознанию необходимости целостно-концептуальных интерпретаций духовных составляющих истории. В этом отношении данная книга позволяет надеяться, что русская историческая мысль стоит на пороге того историософского синтеза, который столь необходим ей в нынешнее судьбоносное время. Знакомство с настоящим исследованием позволяет предположить, что авторам удастся внести заметный вклад в формирование новой историософской парадигмы.
   Архиепископ Ярославский и Ростовский Кирилл

Кризис современности и актуальность «архаики»

   Мы живем в такое время, когда многие понятия изменяют смысл на противоположный. Однако пользоваться этими понятиями мы продолжаем, как будто они все еще выражают ту, исконную сущность, с которой они были по смыслу сопряжены.
   Что кроется сейчас за такими понятиями, как традиция, народ, государство и производные понятия, такие, как народная собственность или государственная собственность, нам остается только смутно догадываться. В нашей книге речь пойдет об исконных значениях этих и многих других понятий. Тем не менее необходимо разобраться, что эти понятия значат сейчас и кто управляет этими смыслами себе в угоду.
   Тема не затрагивает экономическую сферу жизнедеятельности нации. Хотя эта жизнедеятельность, будучи рассмотренной через призму традиционных смысловых кодов, представляет несомненный интерес.
   Повсеместно распространенным суеверием сегодня является мысль о том, что изменение финансовых схем, форм собственности, экономических механизмов в хозяйственной жизни общества, тут же, автоматически создаст предпосылки для новых, более гибких, современных форм государственности и общественного устройства.
   Так никогда в истории не было и никогда не будет. Это все равно, что ожидать, что правильное распределение собранного с поля урожая автоматически улучшит сорт злаковых и плодородность почвы.
   Только изначально верно выстроенные общественно-политические отношения в обществе способны породить здоровую экономику, но никак не наоборот.
   Например, одна мысль, что народ как законный коллективный собственник государственных недр должен пользоваться всеми правами собственности на это по праву принадлежащее ему богатство, сразу наводит на мысль о том, а каков вообще механизм пользования этой специфической собственностью этим специфическим, по своей коллективной природе, собственником. Вне справедливого политического строя, который есть действительно строй общенародный, нет механизмов возможной реализации своего права народом, и нет сил, ни в обществе либеральном, ни в обществе коммунистическом, которые могли бы выработать и практически реализовать не только механизмы, но и политически оформленную государственную волю, для предоставлению народу прав на участие в полноценной хозяйственной жизни, в которой он есть субъект и действительный и законный правообладатель на богатства своей страны.
   Кто может являться гарантом экономического и других интересов общества, сели и само общество сегодня не представляет у нас единого политического организма. Как может это общество получать преференции от хозяйственной деятельности и финансовых механизмов экономического стимулирования самой этой деятельности, не имея ни политического голоса, ни политической единой воли, не обладая возможностью контроля за деятельностью замкнутой корпорации, приватизирующей права на управление государственным организмом, нашедшим свое исторически обусловленное оформление в политических и географических границах России, превращающая само государство в механизм реализации личных эгоистических стремлений?
   Современная либеральная мысль, не смущаясь фактами, вопиющими об обратном, утверждает, что сама демократическая система есть гарант народного участия в политической и экономической жизни страны, гарант контроля за органами власти. Но ведь опыт последних двух столетий, у нас и в Европе, показал, что именно в этой политической системе закономерно зарождается и крепнет та структура, которая позволяет замкнутому сообществу эгоистов узурпировать в свою пользу весь государственный организм, оставив народам лишь иллюзию соучастия в политической судьбе страны, иллюзию контроля за властью, за правилами и нормами хозяйственной и финансовой деятельности руководящего слоя.
   В последние десятилетия не было более популярной политической темы, чем демократия. Но не было сказано самого главного о ней. Демократию определяет не форма государственной власти, а степень соучастия народа в политической жизни страны, в государственных делах, в своей судьбе.
   Самым демократичным строем в нашей истории была монархия московского периода. Самым недемократичным строем рискует оказаться наша современность, разделив лавры первенства с ленинско-сталинским «беспределом».
   Двадцатый век наглядно продемонстрировал, что вариантом коллективной узурпации власти над государственным организмом может выступать и единоличная диктатура, которая вообще не рассматривает народ в качестве даже гипотетической политической силой, как организованный политический субъект государства.
   Так где же выход из замкнутого линейного пространства, ограниченного двумя обрывами в пропасть, с одной стороны коммунизмом, с другой либерализмом, – близнецами антагонистами одной матери? Где те формы власти и экономики, которые позволят нам вернуть свое человеческое достоинство и наши неотъемлемые политические права на соучастие в подлинно государственной жизни, в справедливом хозяйствовании в стране, в которой особым Промыслом Свыше нам суждено было родиться.
   Историю нельзя растворить в экономике. Это опасное занятие привело человечество к кризису цивилизации, где финансовый кризис есть лишь последнее звено распада. Современное, столь модное, экономическое мышление – есть самая низшая ступень в истории среди различных систем человеческой мысли в попытке осмыслит свое место в универсуме. В экономизме материалистическое видение мира достигло своего низшего предела и даже вышло за его границы, когда современные экономические модели не только объявляют убыточным производственную, хозяйственную деятельность по производству товаров реального сектора, но и вообще делают нерентабельной и ненужной производительную хозяйственную деятельность человека. Дальше ехать некуда.
   Поэтому, мы и позволили себе сказать несколько слов о традиционном взгляде на экономические проблемы социума, учитывая крайне большое, хотя и незаслуженное внимание кругу этих вопросов в сегодняшнем мире.
   Вернемся немного назад. Чтобы установить определенную смысловую нагрузку за понятиями государственная и общенародная собственность, хорошо бы установить, кто у нас является субъектом экономического права и экономики как таковой.
   Если мы заглянем за ответом в Конституцию – главный закон страны, то нас будет ожидать глубочайшее разочарование. Субъектом права, в том числе и экономического в конституции является и индивидуум, и свободная личность, и народ и даже малые народы, которые имеют некоторые преференции пред всеми вышеуказанными «субъектами» права.
   Кто же из них единственный и настоящий правовой субъект, в том числе и экономический, вот именно это узнать из основного закона нет никакой возможности, как и нет удовлетворительных дефиниций вышеозначенных субъектов. Наличие малых народностей, которые взяты Конституцией под особую защиту, вообще смущает. Чем малые народности столь отличны от больших, что непременно должны иметь перед последними преимущества, толково никто объяснить не может. Причем, такие преимущества неминуемо оборачиваются поражением в правах государствообразующего народа. Более того, не очень понятно, о каких народностях идет речь.
   То ли малые народы – это жители бескрайнего Севера, длительное время не могущие совершить прыжок по указке свыше из первобытнообщинного строя прямиком в светлое социалистическое или либерально-демократическое будущие, минуя фазу тяжелого запоя, ведущего к деградации.
   То ли под малым народом необходимо понимать параэтническую общность паразитарного характера, о которой столь много писал И.Р. Шафаревич.
   Вообще говоря, субъектом экономики не может быть индивидуум. Сама экономика возникает на стыке коллективных человеческих отношений. Разумеется, субъектом таковым был, и быть должен – народ. Что есть народ сейчас и есть ли он вообще, вот вопрос вопросов, который нам предстоит исследовать.
   Народ не может быть категорией абстрактной, не может быть и чисто математической, т. е. измеряться количеством электората или работоспособных единиц, не может даже ограничиваться полноправными гражданами государственного образования.
   В рамках чистого экономизма, народ как таковой вообще выпадает из понятийного поля. Он становится категорией более чем условной, и максимально эмансипированной сейчас от вопросов связанных с правами собственности.
   Здесь мы подходим к главному вопросу сегодняшнего дня.
   Вопреки суеверию масс, экономика не есть первичная субстанция, которая управляет жизнью на земле. Печально видеть, как люди, слепо верившие, что двигателем истории является борьба классов, потеряв эту веру в очередях за дефицитом, тут же уверовали в экономику и борьбу экономических интересов на поле дикого самоуправляющегося рынка как новое божество.
   Причем, никого не смущало очевидное обожествление абстракции под названием рынок. Пантеистический предрассудок превратился в манию. Все стали объяснять через рынок, присвоив ему настроение, капризы и другие атрибуты живой личности.
   Встав, в результате этого суеверия, вровень с дикарями Полинезии, адепты рынка возомнили себя вершиной цивилизационного развития человечества. В действительности, вера в рынок абсолютно сопоставима с карго культами дикарей, которые описывал Мирча Элиаде.
   Бегая голышом по пляжам Полинезийских островов, аборигены были уверены, что их вечная нищета по воле божества когда-нибудь закончится, явится избавитель и не какой-то там духовный вождь, а настоящий Санта-Клаус с мешком подарков каждому! Для гарантированного будущего общества достатка и изобилия достаточно было уже сейчас, в нищете и лени, верить в Санту, а главное – в его волшебный мешок, и все само собой свершится. Такова и вера сегодняшних дикарей Западной цивилизации в рынок.
   Экономика – есть свойство, функция жизни человека, но не первопричина и не цель ее. Это надо помнить всегда. Именно по этой причине, наша книга не об экономике, а о вещах неизмеримо более важных для жизни народа и каждого человека в отдельности.
   Кризис современного мира, разразившийся в сфере финансов и захватывающий все новые и новые области социально-экономических отношений, начался, на самом деле, очень давно. Если говорить о чисто финансовой стороне дела, то первые тревожные сигналы о больном состоянии мировых финансов были зафиксированы еще в эпоху американского президента Рейгана. Но главное, что мы должны понимать – это непреложный факт, что не финансовые спекуляции являются причиной кризиса мира либерализма, из которого ему уже не выйти в привычном качестве «передовой идеологии прогрессивного мира». Основной нерв кризиса современного либерального мира не связан напрямую ни с экономикой, ни с финансами. Финансовый и экономический кризисы лишь обнажили, для многих очень неожиданно, те смертельные язвы на теле современного человечества, которые до поры были не видны за драпировкой пошлой буржуазной «состоятельности». Кризис современного мира – это кризис духовный и нравственный. Об этом писал наш гениальный мыслитель И.А. Ильин еще в середине прошлого века. Современность ярко продемонстрировала, как прав был наш философ. Сама первопричина современного финансового краха кроется в вопросах нравственности, а не чистого экономизма. Современная финансовая система, все более отрываясь от реального сектора экономики, приобрела совершенно неэкономический характер вещи в себе. Не вдаваясь в глубокий анализ магии больших чисел современной денежной системы и совершенно оккультного характера отношения к финансам современного человечества в целом, укажем на абсолютную ее безнравственность. Современный рынок ценных бумаг оказался эфемерной тканью, сотканной из грубого надувательства и монетаристких предрассудков финансистов. Следствием надувательства оказались огромнейшие финансовые пузыри, которые грозятся обернуться каменными тучами, готовыми рухнуть вниз и погрести под собой всю современную либеральную цивилизацию.
   Говоря о перспективах обрушения современного мира, необходимо понять насколько мы являемся его частью, или насколько нам действительно необходимо быть его частью. Важно понять, что для нас является той безусловной ценностью, ради которой не только стоит жить, но и не стыдно умирать.
   Наверное, здесь нам необходимо вспомнить, что мы являемся частью исторического сообщества живых, ушедших поколений и поколений будущих, имя которому – народ.
   Говоря о народе, научную дефиницию которого мы еще предложим, скажем, что народ есть реальность политической и экономической жизни страны только тогда, когда между людьми сохраняется конкретное и предметное чувство родства.
   Это чувство исстари базировалось на родовых отношениях, на родовом строе и родовом, неписаном праве наших предков.
   Мы не будем сейчас говорить о плюсах и минусах столь долго сохранявшихся в России родовых отношениях. Нас сейчас интересует этот факт как основа нашего национального самосознания. Родословные книги как банк родовой памяти, сама родовая память, передававшаяся через устные семейные предания и традиции, многочисленные, весьма архаичные родственные связи, все это определяло и пронизывало социальную и политическую ткань нашего народа.
   Такое сообщество и есть народ в подлинном смысле слова. Залог народного единства, осознаваемого и разделяемого всеми, есть реальное чувство родства с ближними родственниками и сродства с дальними соотечественниками.
   Потеряв связь со своими предками, утратив память о дальних родственниках и дальнем родстве, лишившись чувства семейственности, замкнувшись, в конце концов, в себе и в своих «экономических интересах», наш народ перестал быть народом, а вместе с этим перестал быть и полноценным субъектом не только истории, но и пресловутой экономики.
   Парадокс – сместив все жизненные акценты в сторону личной экономической выгоды, человек утратил гарантированное право на участие в прибылях национальной экономики! И это не случайно.
   Вместе с тем, потеряв глубинную связь с предками, с их духовным миром и мироощущением, связь с родом, по вертикали, что называется, человек утратил и возможность созидать более или менее устойчивые связи по горизонтали!
   Нам стало крайне трудно увидеть в своих соседях и сослуживцах дальних сородичей. Но без восстановления такого отношения к окружающим нас людям, без чувства сродности умирает сам народный организм.
   Безусловно, в настоящее время эта задача архисложная, учитывая современное влияние инородных анклавов в едином и однородном национальном массиве, которые, волей-неволей вносят свой вклад в эрозию большого народа, учитывая, также, паразитарные и криминальные сообщества, сколоченные по этническому принципу.
   В современных условиях кризиса не только мировой экономической системы, но и краха либерального мифа, которые ненадолго пережил миф социалистический, для нашего народа необходима не только экономическая автаркия в рамках единого государственного организма, но и внутренняя социально-экономическая автаркия, базирующаяся на национальном, т. е. подлинно народном фундаменте.
   Но для этого нашему народу необходимо вернуть себе подлинное государство и, для начала, контроль над современными государственными органами власти, преобразовав структуру властных полномочий. Небывалое отчуждение человека от власти необходимо преодолеть.
   Что есть сегодняшнее государство и чем должно быть государство в своем исходном понятии?
   Чем государство должно быть, мы рассмотрим ниже.
   Сейчас скажем, чем оно является в настоящее время.
   Известно, что целью государства, в качестве обоснования своего существования, не может быть благо народа. И государство не должно ставить себе в единственную обязанность погоню за мнимым благосостоянием для всех и для каждого. Обоснованием и целью государства должна быть цель исключительно анагогическая.
   Государство обязано так структурировать социум, чтобы он максимально отвечал задачам духовного возрастания всех и каждого. Государство это вождь народа на его пути в землю Обетованную. Все остальное, лишь тактические задачи на этом главном пути. И пусть земля эта достижима для христиан только за порогом материального мира, сам путь к ней неминуемо преобразует этот самый мир.
   Говоря же о благосостоянии как оправдании властных полномочий государственных структур, отметим, что сегодня благосостояние есть, а завтра кризис, или война, или цунами разрушили его. И что же, государство должно тут же капитулировать и самораспуститься? Очевидно, что это невозможно себе представить. Да и само благосостояние – вещь относительная. Для каждого оно свое.
   Многие полагают, что благо граждан вещь конкретная, а вот высшие цели для народа – есть опасные абстракции. Все же с точностью до наоборот. Высшее предназначение государственной власти есть залог того, что сама власть на этом пути не переродится в аппарат обслуживания одной из функций гражданской и национальной жизни сообщества.
   В Закрытое Акционерное Общество по продаже ресурсов страны превратилась государственная власть сейчас в России, в погоне за общенародным благом, которое оно видит в качестве назначаемого распорядительным директором этого ЗАО, пайка, каждому по рангу, который определяется «семейственной» близостью к директорату ЗАО.
   Между массой людей, которая время от времени, искусственно структурируется в электорат для поддержания видимой легитимности власти этого ЗАО в общегосударственном масштабе, стоит малый народ, который, будучи контрольным органом, оценивающим уровень рвения ЗАО на пути вестернизации человеческих масс в России, выдает ему мандат на цивилизованность, и транслирует массам чувство преданности этому сообществу, буквально, принуждая нас видеть в нем единственно возможную власть на просторах бывшей Российской Империи.
   Современный общемировой кризис содрал драпировку псевдогосударственного лоска с властных структур сегодняшней России, и стало очевидно, что «король» голый. А голышом в нашем климате не выжить.
   Россия страна снегов и холода. Согреть нас может только родной очаг, который нами утрачен, но мы в силах его вернуть!
   Мы будем говорить о родном очаге и о зачарованных, потаенных путях, по которым нам необходимо пройти в поисках отчего крова.
   И пусть вас не пугает наше убеждение в том, что только на путях возрождения к традиционной государственной структуре устроения общественной и национальной жизни, имеющей свое максимальное выражение в самодержавной монархии, мы видим выход из системного кризиса современной цивилизации.
   Нам не раз приходилось слышать самоуверенные и брезгливые отзывы о том, что, мол, монархия в современном мире есть утопия.
   Этим «умникам» мы отвечаем, что они родились и прожили большую часть своей жизнь в утопическом обществе под названием СССР, которое рухнуло именно из-за своей утопичности и полному несоответствию простому здравому смыслу, по которому жило, живет и, надеемся, жить будет человечество. Эти же люди с равной степенью успешности устраивали свой маленький гешефт в совершенно утопичном обществе «Нового мирового порядка» с его лживыми либерально-демократическими ценностями и идеалами, в верность, истинность и незыблемость которых сейчас искренне верят только умственно отсталые люди.
   И что же мы видим? Мир утопии рушиться на глазах сам. Не потребовалось ни народовольцев-бомбистов, ни кровавой революции, ни мировых войн. Утопия рушиться, и мы в этой утопии жили, по недоразумению считая ее нормой человеческого бытия.
   Нам ли говорить об утопичности священных основ бытия, на которых строилось истинное государство и здоровое общество. Нам ли клеймить свет, лишь по причине того, что наши глаза привыкли к тьме, свыклись с ней и наши умы изощрены на оправдании нашего извращенного состояния и порочных, нежизнеспособных общественно-государственных институтов!
   Наша неспособность воспринимать высокие истины, воплощать их в дела и поступки, делать их основой общественной и государственной жизни, не делают сами эти истины утопичными. Наша умственная и нравственная деградация делает само наше бытие не просто утопичным, но все более и более призрачным.
   А мы все пеняем на зеркало, не замечая, что «рожа крива», крива и безобразна в своей самоуверенности и спеси.
   Рассуждение об утопичности традиционных государственных институтов обличает нашу деградацию, но никоим образом не говорит об устаревании форм того, что обладает вневременной, неизменной природой.

Священные основы русской государственности и культуры

   Для полного счастья человеку надо иметь славное отечество.
Симонид Кносский, V в. до Р.Х.
   Этнос и его традиционная культура до сих пор не имеют достаточно точного описания, которое равным образом могло бы удовлетворить как представителя позитивистской науки, так и человека мыслящего метафизически. Определения этноса, традиции, которые, исчерпывающим образом, отразили бы как внешний облик этноса, характеристические особенности его традиции, так и духовный корень указанных явлений, попросту отсутствуют.
   Наука довольствуется старыми определениями, весьма поверхностно отображающими указанные предметы нашего интереса, метафизики ограничиваются абстракциями, которые, зачастую, лишают предмет объективных характеристик и низводят его на уровень субъективных представлений.
   Между тем, изучая историю этноса, его традиционную культуру, мы вступаем в мир идей, где материалистические характеристики лишь выступаю на поверхности массива духовных первооснов, которые заключены в идеи-формы.
   Этнос и традиция есть именно идеи-формы в своей глубинной природе.
   В основе каждого стиля или направления в архитектуре, в живописи лежит определенная идея, которая при своем наиболее чистом воплощении образует неповторимый стиль, отливается в определенную форму. Форма – это ритм и пропорция, которые могут быть выражены или описаны числовыми показателями. Сами эти показатели в системе идеи сопряжены с высшими духовными смыслами и превоформами.
   Каждый стиль есть носитель определенной идеи, нашедшей наиболее органическую и единственно верную форму своего материального воплощения. Смешение стилей, эклектика, есть смешение идей. Такое смешение ведет к упадку в любой отрасли традиционной культуры, в которой эклектика становится допустимой. Идеи живут в чистых формах и неминуемо исчезают в плавильных котлах смешения стилей и уровней.
   Идея, как и стиль – это иерархия смыслов, код которых ломается в результате смешения с иными идеями и смыслами, превращаясь в метафизическую бессмыслицу. Смешение – это потеря качества, заменяемого произвольно количеством.
   Этнос – есть тоже идея-форма, данная нам Свыше. Религиозная философия постулировала факт, что народы есть мысли Бога.
   Господь, как сказано в Писании, будет судить народы, а это значит, что народ как сверхличность не просто существует, но и коллективно вменяем, так как именно коллективно будет подвержен суду.
   Идея народа, безусловно, находит и определенные формы своего материального выражения, будь то в области религии, культуры, мировоззрения, и биологии, конечно.
   И здесь, для нашего исследования необходимо, с некоторым опережением дать определение этноса и традиции как таковой, в силу того, что именно эти два важнейших фактора цивилизационной жизни человечества и составят предмет нашего дальнейшего исследования.
   Народ как этническая общность есть четко очерченная группа людей, которая отличается от других групп уникальным и неповторимым комплексом совокупных и сопряженных духовных, психологических, языковых, культурных и антропологических признаков, члены которой имеют и солидарно разделяют общее самоназвание, говорят на одном языке, наследуют общие элементы культуры, обладают единым историческим мифом, устойчивой и преемственной исторической памятью об общем происхождении, ассоциируют себя с определенной географической территорией и природно-ландшафтной зоной исторического обитания, определенной социальной и исторически обусловленной стратификацией, часто имеют свое государство или бывают включены в одно, реже несколько государственных образований, имеют общую религию, или имели ее в историческом прошлом, обладают чувством солидарности, базирующемся на инстинктивном осознании родства, основанном на визуально и психологически определяемом типическом сходстве и обладают определенным набором наследственных, устойчивых, повторяющихся, генетических параметров.
   Как биологическое сообщество, народ связан единством своего происхождения на определенной исторической территории. Своей особой биологической природой народ соотносится с определенной человеческой расой как разновидность с общим видом. Его историческое становление осуществляется по линии: семья – род – фратрия – племя – племенной союз – народность – народ – нация.
   Этнос, как понятие, не может быть всего лишь интеллектуальным конструктом элиты, транслируемым в массы в виде навязанных представлений о политическом социальном мире, для достижения определенных целей, доподлинно известных только вышеозначенной элите.
   Национальность – это общность самосознания членов коллектива, которая базируется на групповой биологической, духовной и культурной особенности группы, имеющая четкие объективные границы вне зависимости от объективизации этих представлений каждым индивидуально или на групповом уровне, даже на вершине социальной пирамиды. В этом ее сущность.
   Если национальность определяется только навязанным конструктом или связана с собственными предпочтениями индивидуума, то столь субъективная оценка этноса делает вообще невозможной дать объективное научное определение национальности человека, а потому глубоко антинаучно. Ввиду того, что народы значительно долговечней исторических формаций, государственных образований и даже цивилизаций, мы вправе утверждать, что и объяснение этих исторических феноменов должно осуществляться через призму этничности, но никак не наоборот, что является характерным свойством искусственных конструктов. Рабовладельческий строй, феодализм, капитализм, социализм, неолиберализм, тирании, республики, монархии сменяют друг друга на фоне сложившегося до них этноса, который вполне способен пережить все эти смены исторических эпох и форм правления, оставаясь самим собой. Этнос – есть более древняя и более устойчивая форма организации человеческого коллектива, чем политические, цивилизационные и гражданские формы, становление которого уходит не только в седую древность, но и связано с источником, превышающим человеческое разумение.
   Если же говорить о высшей, на сегодняшний момент, исторической форме существования этноса – нации, то формообразующий этнос может быть как ядром нации, так и целиком представлять собой моноэтническую историческую общность в границах единого государства, являясь монолитной государствообразующей единицей.
   Необходимо постулировать, что нация – это группа людей, занимающая определенную историческую территорию, имеющая один разговорный язык. Нация может быть поликонфессиональна, но в рамках единой большой религиозной системы (христианство или индуизм, например). Нация, как и этнос, может отличаться устойчивыми и повторяющимися в потомках физическими и психическими свойствами и непременно складывается в едином государственном организме, со всеми вытекающими отсюда характеристиками единых политических, культурных и экономических интересов людей, составляющих нацию. Государство же всегда есть продукт исторического наследия одного государствообразующего этноса, который и составляет, как правило, ядро исторической нации.
   Эти условия необходимые, но не достаточные. Народ становится нацией тогда, когда одновременно становится носителем универсальной для всего человечества и неповторимой идеи.
   Отечественный философ Николай Бердяев писал: «В нацию входят не только человеческие поколения, но также камни церквей, дворцов и усадеб, могильные плиты, старые рукописи и книги, и чтобы понять волю нации, нужно услышать эти камни, прочесть истлевшие страницы… В воле нации говорят не только живые, но и умершие, говорит великое прошлое и загадочное будущее…»
   Итак, по Бердяеву, нация – это и храмы, и кладбища, и усадьбы, и библиотеки, и иконы, и картины, национальная архитектура – совокупное культурное наследие, вырастающее из духовной традиции. Причем в архитектуре, живописи (особенно в иконописи) и музыке этнос запечатлевает с особенной яркостью свои духовные и психологические особенности, свой лик.
   Таким образом, мы приходим к тому, что неотъемлемым свойством этноса и нации в целом есть функция – носителя определенной духовной и культурной традиции.
   Традиция – это система взаимосопряженной государственной, политической, культурной и хозяйственной деятельности человеческого коллектива, его семейных и бытовых особенностей и преданий, система, органически вырастающая из корневой основы народной жизни, которая не просто прослеживается в продолжительный исторический период, но и дает ясные примеры реализации духовных, нравственных установок и идеалов, находящих свое высшее воплощение в религиозной системе этноса.
   Именно в традиции обнаруживается константа поведенческих мотиваций этноса во всех сферах его жизнедеятельности. Именно в традиционной системе ценностей скрыты ключи к пониманию кодов и символов традиционной культуры народа.
   Традиция имеет прямое отношение к познавательной способности индивидуума. Всякое истинное знание структурно по природе. Любой акт познания будет таковым, только если он методологически структурирован. Традиция есть система целостная и структурированная. Познание в рамках традиции, непосредственное познание самой традиции с необходимостью должны исходить из этого постулата. Акт познания должен иметь целостный характер, так как нечто целостное может сообщаться без ущерба только целостному. Однако отвлеченной структурированности недостаточно для познания в рамках традиции, где фундаментальные знания вообще непередаваемы вербально, но требуют определенного мистического опыта познающего, определенной интуитивной подготовленности и одаренности.
   В рамках традиции чистый рассудок без сил души не дает и не может дать целостного интегрального знания. Но это вовсе не значит, что постижение традиции должно вовсе обходиться без рассудочных схем и позитивного опытного познания, которые есть важные и неустранимые звенья всей системы традиции.
   Звенья традиции скреплены таким образом, что устранение одного звена ведет к ломке всей цепочки взаимных связей и сопряженных смыслов. Все компоненты традиции неотделимы друг от друга. Незнание традиции в целом, пренебрежение ее частями, ведет к отходу от нее, что влечет за собой разрыв связи с национальной культурой и утрату понимания ее смысловых символов и ключей.
   Функция хранителя определенной традиции есть дополнительная и необходимая дефиниция исторического этноса.
   Духовная составляющая этноса есть его становой хребет, который не поддается дефиниции в терминах позитивистской науки, но это вовсе не означает, что реальность его весьма условна. Эта реальность дана нам в ощущении, в сверхрациональном познавательном акте.
   Чтобы быть, например, русским человеком, в истинном смысле этнической принадлежности, а не только в смысле культурного и социально-политического позиционирования себя в гражданском обществе, то недостаточно родится от русских родителей и говорить на русском языке. Стать русским, как, впрочем, и человеком любой другой национальности – значит не просто изучать духовное и культурное наследие своего народа, но важнее всего для индивидуума научиться жить в духовной и культурно-исторической традиции своего народа, освоить и усвоить национальный духовный акт. А это, в свою очередь, означает возможность читать и понимать ее священные символы, данные прикровенно, открывающиеся духовному взору через приобщение к священным основам нашей этнической истории, культуры и государственности.
   Русскому народу очень близка и понятна мистика земли, мистика истории. Мистическая связь с землей, мистическое восстановление связи с духом предков, витающих в борах и рощах на полях над озерной гладью, мистическая связь с Родиной, одухотворенная чувством прекрасного, восстанавливается через любовь к родной истории, природе, земле и ее памятникам.
   Но любовь эта не есть праздное любопытство к интересным или живописным местам родной земли, к голым фактам канвы исторических событий. Любовь, которая восстанавливает прерванную нить мистической связи поколений, есть любовь священного характера, а потому она не есть плод исключительно человеческого произволения.
   Государства, как и великие культуры, идут к закату и гибнут, когда заканчивается духовная инспирация, религиозно осознанная идея их бытия, угасает в народе религиозно осознанная избранность себя как носителя духовной миссии, вера в свое духовное призвание и избранничество. Религия, как система верований, имеет своим основанием не только священное знание, основанное на Писании и Предании, но и опирается на глубинные духовные пласты традиции этноса, находящие свое оформление в исконной вере.
   История народов – политическая, культурная, духовная – все есть продукт народной веры. Последняя, влияя на характер, и сама преобразовывается под влиянием народного характера. Именно характер народа, его вера – вот составляющие его исторической судьбы. Вера – вот тот ключ, который открывает истинные врата познания и приобщения к мистической связи поколений, к истоку вневременной традиции. Характер, народа, тысячелетие воспитываемый в определенной религиозной системе, в своей основе неизменим, и именно по этой причине история народа обладает закономерной преемственностью даже тогда, когда сам народ, потеряв веру и связь с традицией, перестает осознавать закономерности своих исторических побед или, что бывает гораздо чаще, своих исторических поражений и падений. Обретя эту священную связь, человек обретает не только утраченное понимание священных первооснов своей жизни, но и способность по-настоящему любить то, что окружало его предков, что окружает нас самих в этом мире.
   Обращаясь к сокровенным, глубинным аспектам русской традиции, нас будет интересовать в первую очередь именно аспект веры как формообразующей субстанции для этноса и его культуры. А в рамках культуры самое пристальное внимание наше будет уделено архитектуре и ее национальным особенностям, что далеко не случайно.
   «Россия, – справедливо заявляет выдающийся исследователь русского искусства Игорь Грабарь в своей «Истории русского искусства», – по преимуществу страна зодчих. Чутье пропорции, понимание силуэта, декоративный инстинкт, изобразительность форм наводят на мысль о совершенно исключительной одаренности русского народа».
   Даниил Андреев в «Розе Мира» дает позитивно ясное и одновременно глубоко одухотворенное видение роли архитектуры в истории Руси, в истории ее исторического паломничества от крещенских вод Днепра до града Небесного: «…В то время, как национальная духовная интуиция во многих других метакультурах выражала свое знание о бытии … преимущественно на языке легенд, Россия начинает выражать духовное знание о своем небесном первообразе и двойнике – России Небесной – на языке другого искусства: зодчества. С XI до XVIII века все очаги русской духовной и особенно религиозной жизни с поражающей нас последовательностью стремятся к развитию, совершенствованию и повторению одного и того же образа. Это архитектурный ансамбль, осью которого является белый кристалл – белый собор с золотыми куполами и столпообразной колокольней, вокруг него сонм часовенок и малых церквей, часто многоцветных, но почти всегда златоглавых; далее – палаты, службы и жилые хоромы и, наконец, кольцо могучих защитных стен с башнями. У их подножия – излучина реки.
   Этот мотив возникает над Днепром в начале XI столетия, сейчас же повторяется над Волховом, а затем варианты его начинают множиться: во Пскове, Смоленске, Владимире, Переславле, Чернигове, Ростове, Коломне, Нижнем Новгороде, Устюге, в Троице-Сергиеве, в больших и малых городах и совсем без городов, во множестве монастырей и кремлей; в следующие эпохи он достигнет своего апофеоза в Кремле Московском.
   Над этим стоит задуматься. Вряд ли увенчалась бы успехом попытка исчерпывающе объяснить это явление одними соображениями военно-политическими, техническими, даже общекультурными. Другие страны, расположенные в сходных географических условиях, в эпоху тех же феодальных отношений и, если можно так выразиться, в схожих религиозных климатах, создали, однако, совсем другие художественно-мистические символы, другие эстетические образцы и, в частности, архитектурные каноны. Архитектурный ансамбль вообще далеко не везде перерос в первенствующий символ, в синтетическое отражение трансмифа, в каменное подобие «Града взыскуемого». В такой символ он перерос в Египте и Вавилоне, в Индии и некоторых странах буддизма, в Афинах, но этого не случилось ни в Иране, ни в Японии, ни в североиндейской культуре, и даже о таковом значении средневековых аббатств можно говорить только с натяжкой. Очевидно, мы имеем здесь дело с фактом иррациональным, может быть с духовным вкусом сверхнарода. Корни же духовного вкуса уходят в неисследимые его глубины, к закономерностям, связующим сверхнарод с надстоящей над ним второй реальностью».
   Нет ничего более удивительного, чем этот факт. Народ, строивший государство в суровом климате, на земле лишенной больших и доступных залежей каменного строительного материала, в условиях катастрофических перепадов температуры, что наиболее разрушительно именно для каменных построек, народ, который на протяжении всей своей истории испытывал нехватку рабочих рук для ведения хозяйства и обеспечения себя жизненно необходимыми продуктами, этот народ создал не только самое огромное, по размерам, государство человеческой истории, но и свою самобытную каменную архитектуру, гораздо раньше многих европейских наций, живших в более благоприятных географических условиях. Если же говорить о традициях деревянной архитектуры, то тут Русь достигла абсолютных вершин, которые с ней не может разделить ни один народ в мире.
   Архитектура, и, особенно, сакральная архитектура, представляет собой в совершенно определенном смысле икону в камне и дереве. В архитектурной форме культовых памятников, в особенностях градостроительных принципов, да и в гражданской архитектуре, этнос в овеществленных, окаменевших формах запечатлевает свой неповторимый духовный облик.
   В архитектуре же заключена и особая цифровая система пропорциональных закономерностей, которые являют собой определенную математическую модель, используемую при описании сакрального пространства и мироздания в целом. Известные с глубокой древности нумерологические знания о числовом выражении определенных пропорциональных закономерностях мироустройства в христианской традиции были воцерковлены, будучи очищенными от пантеистического балласта в горниле Священного Предания.
   Формы архитектуры, ее пропорциональные закономерности, в силу вышеуказанных причин, сопряженные с духовным складом народа, с его верой и культурой, уходящей корнями в священные глубины традиции, имеют освященные этой же самой традицией незыблемые канонические закономерности своего выражения. При этом мы не должны понимать под каноном только или преимущественно некий юридическо-нормативный акт, обязательный к исполнению. Канон есть мера некой формы, началом своим имеющая священный прототип или первообраз. Соблюдение священной меры дает ощущение не только внешней красивости, но и позволяет через зрительное восприятие пропорциональных закономерностей постичь нечто, что не всегда доступно прямой рассудочности, но что от этого не становится менее реальным. Без этой священной меры само понятие прекрасного будет неотделимо от пошлой экстравагантности.
   Именно через эту священную мерность, непостижимая красота и таинственная мистика открываются даже непосвященному, но открытому и честному духовному взору соотечественника или иностранца в русских памятниках, в русском народном характере, в христианской культуре вообще.
   Европейский гость Виконт Дарленкур так описывал свои впечатления от увиденного им храма Василия Блаженного: «Как изобразить это здание, самое непостижимое и чудное, какое только может произвести воображение человека».
   Английский писатель Пристли свидетельствовал: «Русские отнюдь не ординарные европейцы или (и это присущая всем ошибка) восточные люди. Они – русские, народ суровых восточных равнин, раса сосредоточенных людей, твердых и в то же время мечтательных…(которые) полагают, что они обладают исключительной, ни с чем не схожей и, возможно, мистической судьбой».
   Немецкий комендант города Валдая во время войны подметил: «(народ русский) оставил во мне впечатление чего-то великого и таинственного по скрытой в нем непонятной силе».
   Поразительная сила воображения, таинственная сила воли и характера, мистическая судьба нашего народа есть внешние свойства-символы, свидетельствующие миру о принадлежности его к священному первоисточнику этих даров, к православной вере.
   Но есть и еще одна тайна не только нашего народа, но и любого народа, не потерявшего связь со своей священной традицией. Это мистическая связь с предками, которая вечно омолаживает национальные духовные и творческие силы.
   В одной из своих работ, а именно «Унтерменши, морлоки или русские», замечательный русский публицист Борис Башилов приводит один свой разговор, состоявшийся еще в Сталинской России до войны: «Я навсегда запомнил то, что мне говорил в дни моей юности шаман племени селькупов Ямру Окатетто, устами которого вещала народная мудрость, жизненный опыт бесчисленных поколений: «Только большевики хотят быстро все делать. Кто им не верит, тех убивают…Глупый ум, злое сердце. Большевики думают – всегда будут жить. Они долго жить не будут. Они только о живых думают, о мертвых забыли. А в душе каждого живого – тысячи мертвых живут. Все, кто жил до нас. Мертвых больше, чем живых. Телом умерли, а душой в наших душах живут. Мы так хотим делать, по-своему, а умершие предки против идут, серчают. Говорят: «Разве мы все дураки были? Почему все по-своему хотите делать?». Только большевики и дураки не знают, что мертвые повелевают живыми. Мы не замечаем этого, а делаем так, как умершие предки делали. Как они, радуемся, как они, плачем, как они, ненавидим. Все – как они делаем. Нам только кажется, что мы все по-своему делаем. Большевики убьют много людей, друг в друга стрелять будут и ничего не сделают. Только большевики да дураки думают, что сделают. Живых убить можно, а как мертвых убить? Предков, которые в душе каждого живут?». Я вспомнил эти слова шамана Ямру Окатетто, когда прочитал в одном из сочинений Гоголя: «Мертвецы также вмешиваются в дела наши и действуют вместе с нами». Я был страшно поражен своим открытием. Тем, что великий писатель великого народа и неграмотный шаман племени селькупов думали одинаково. Позже я понял, что тот, кто пьет воду из источника народной мудрости, накопленной за тысячелетия, не только равен тому, кто питается плодами отвлеченной книжной мудрости, а иногда и выше их».
   Изучение истории предков, умение взглянуть на вещи их глазами превращается из простой, «научной любознательности» в настоящее таинство, в священный акт приобщения к вечно живой народной душе к ее творческим энергиям и волевым импульсам.
   Само изучение истории должно носить инициатический характер и рождать живое, всеобъемлющее трепетно-священное чувство сопричастности с прошлым своего народа, чувства, без которого не возникнет и сопричастности национальному будущему.
   В связи с этим, необходимо понимать, что существует определенная система допуска к тайне Русской истории, к священным основам ее государственности, культуры, национального становления и жизни.
   Такая система допуска предусматривает, помимо прочего, посвящение в знания цифрового кода нашей традиции, имеющего исторически устойчивую форму, выраженного числовыми показателями пропорциональных закономерностей культовых памятников национальной архитектуры.
   Именно этим обусловлено наше особое внимание к памятникам христианского церковного зодчества, которые сохраняют для нас возможность быть посвященными в мистерию национальной традиции, обрести ключи к ее знакам и символам. Эти знания позволяют нам постичь священные закономерности, ритмы нашей исторической жизни, усвоить верный духовный акт постижения и приобщения к национальному историческому мифу.
   Важно четко себе представлять, что человек вообще не живет, не существует в религиозной, культурной, социальной, политической, экономической, семейно-бытовой, наконец, среде без мифов, структурирующих его поведенческие мотивации, позволяющих ему занимать определенную этическую позицию.
   В безмифической среде нет человека, нет человечества. Миф – духовный кислород его бытия.
   Но, зачастую, на место подлинных, сакральных мифов, человек создает мифические суррогаты, часто в обертке последних достижений позитивной науки. Человек начинает насыщать свою естественную мифологическую среду обитания суррогатами политических и научных доктрин.
   Чего стоит только теория происхождения жизни на земле после большого взрыва во вселенной, который разделяется многими в ученом мире. Удивительно, как это вообще может укладываться в рамки позитивного знания, когда совершенно ясно, что взрыв есть явление хаотизации, разрушения. Каким образом из хаоса вдруг возникает упорядоченный космос, да еще в результате его усугубления посредством разрушительного эффекта спонтанного взрыва материи, ни один здравомыслящий человек не объяснит. Вера же в эту концепцию большого количества людей лишь ярко свидетельствует о невозможности человека жить вне мифа о зарождении мыслящей жизни. Но, когда утрачено священное знание о первоначалах, в вакуум мифологического сознания человека проникают лжемифы.
   Даже если предположить, что взрыв в хаосе доводит сам хаос до того предела, где он превращается в свою противоположность, или разлетевшиеся элементы спонтанно сцепляясь вдруг создают некую систему, то и тогда, с точки зрения математической закономерности, таких взрывов должно быть огромное количество.
   Эта концепция с очевидностью свидетельствует, сколь убогим и непоследовательным стало наше «научное» сознание в связи с утратой мифологического мышления предков, с утратой священного знания.
   Великий мыслитель Густав Лебон утверждал, что народ как биологическое сообщество, должен рассматриваться как существо постоянное, живущее вне времени. Это постоянное существо состоит не только из живых индивидуумов, которые его составляют, но из целого ряда поколений, которые были его предками. Чтобы понять истинное значение народа, увидеть его исторический лик, нужно его изучить одинаково и в настоящем и в прошлом. Только так можно заглянуть в его будущее. Более многочисленные, чем живые, мертвые бесконечно могущественнее и мудрее живых. Они управляют громадной областью нашего бессознательного, той неведомой областью, которая держит под своей властью все проявления нашей жизни, разума и характера. Народ в большей мере ведется по путям истории своими покойниками, чем живыми. Зная это, народ способен к поступательному развитию своих сил и способностей. Игнорируя этот факт, народ может лишь создавать разрушительные «научные» химеры, которые далеко не безобидны, как показал минувший век, когда человечество заплатило за свою наивную веру во всесильность науки и прогресса в отрыве от Творца и традиции, миллионами человеческих жизней и небывалыми страданиями.
   Изучая последовательно различные факторы, способные воздействовать на умственный склад народов, можно утверждать, что они действуют на дополнительные и временные стороны характера, но почти совсем не затрагивают его основных, базовых элементов или затрагивают их лишь после наследственных, весьма медленных накоплений.
   Из того, что предшествует, мы не можем заключить, что психологические признаки народов способны к изменениям, подобно признакам анатомическим, они обладают очень большой устойчивостью. Вследствие этой-то устойчивости душа народа изменяется так медленно в течение столетий. Только по наружности народ сразу преобразовывает свой язык, свое устройство, свои верования и искусства. Чтобы на самом деле выполнить такие перемены, пришлось бы совершенно преобразовать его душу, что человеческим силам не доступно.
   Несмотря на тектонические сдвиги в мире, происшедшие в минувшем веке, народы остаются все теми же неповторимыми и уникальными субъектами мировой драмы, какими исследователь их застает на заре истории.
   Густав Лебон отмечал: «Нужно также вспомнить – и этот пункт весьма существенный, – что в нашем психическом строении мы все обладаем известными возможностями характера, которым обстоятельства не всегда доставляют случай обнаружиться. Когда они возникают, то возникает тотчас же и новая личность, более или менее, так сказать, временная. Так и в эпохи больших религиозных и политических переворотов наблюдаются моментальные превращения характера такого рода, что кажется, будто нравы, идеи, поведение – словом, все меняется. Действительно, все изменилось, как на поверхности озера, взбаламученного бурею. Но редко случается, чтобы это было надолго».
   Прогремят бури кризисов, политических, экономических и финансовых, и вдруг выяснится, что в глубине священных вод универсума действуют все те же древние духовные течения, энергии и силы, чьими выразителями являются те же древние и вечные субъекты мировой истории – народы земли.
   Нравственное и духовное, а за этим только и экономическое возрождение народа возможно только тогда, когда он установит прерванную духовную связь с национальным прошлым, с предками, чья жизнь и знания не являются чем-то безвозвратно ушедшим.
   Возрождение русского народа, да и других народов, населяющих Россию не в попытках тем или иным образом изменить существующую экономическую модель, которая есть лишь продолжение определенной мифологемы, чуждой традиционным ценностям европейской культуры, но исключительно в приобщение к святым и органическим идеалам исторического прошлого, к традиции предков, к духу их. Без этого приобщения вера в «светлое будущее» есть лишь примитивное суеверие, если не чудовищное заблуждение.
   Россия истинная, настоящая, Россия-идея воспрянет только тогда, когда у подавляющего большинства нашего народа будет верное и глубоко благоговейное отношение к своему великому прошлому, к священным знаниям нашей этнической истории и традиционной культуры, к наследию предков.
   В противном случае, Россия останется политическим недоразумением, страной, не выполнившей своей исторической задачи, которую, в лице своих духовных и политических вождей, она верно осознавала и четко формулировала. Эта историческая миссия не отменена ни революциями, ни экономическими и финансовыми потрясениями в мире.
   Выход из системного кризиса, в котором находится современная цивилизация, базирующаяся на западных ценностях либерализма, для нашей страны единственно возможный и жизненно необходимый – в возвращении к священным, базисным основам нашего национального бытия.

Книга 1
Отечество

   Выход из системного кризиса, в котором находится современная цивилизация, базирующаяся на западных ценностях либерализма, который являет собой охраняемый законом произвол, для нашей страны единственно возможный и жизненно необходимый, обретается в возвращении к священным, базисным основам нашего национального бытия.

Ангел русского народа

   Национальный путь народов не имманентен и не естественен, он проложен святыми подвижниками, героическими характерами народа, создан ими. История народа – это история его святости и героизма. Из святости и подвига сплетается лучезарное «энергетическое поле», которое упорядочивает вокруг себя движение хаотических частичек отдельных людских судеб народа.
   Сегодня, как никогда раньше, человек испытывает насущную потребность в восстановлении подрезанных живительных корней, которые связывают личность с корневой системой предков. Регенерация такого рода возможна только на путях приобщения человека к подлинной истории.
   Что же понимать под подлинной историей, и чем она принципиально отличается от истории обычной, от исторической науки последнего столетия.
   Для нашей современности, для нашего современника более всего необходима не просто история, как сумма знаний о прошлом, но история-житие соборного русского народа, история его подвижников и героев.
   Это может прозвучать парадоксально, но история, историческая наука обязана сегодня облечься в одеяния мистики, если ей суждено еще оставаться наукой. Именно в таинстве истории, в сокровенном бытии лежит истинный ее корень, и только он, этот корневой аспект развертывающейся во времени событийной канве есть истинный предмет познания данной научной дисциплины.
   В настоящее время всевозможные политические и социологические науки потеряли свойства сильнодействующих, возбуждающих массы средств и потерпели полное фиаско. Рассудочность, голый рационализм, более не имеют романтической привлекательности для молодых бунтарей и лишены ореола непогрешимости для зрелых людей. Рассудочность мешает постижению истории. Рассудок слишком субъективен для постижения объективной реальности священного бытия.
   Что же такое история и традиция для большинства людей эпохи потребительской экономики и индустрии наслаждений?
   Увы, но это только то, что можно легко выбросить как мусор, за исключением того, что будет признано ликвидным для рынка антиквариатом.
   Чем меньшее значение в современной жизни играет национальная культура, тем больше мы слышим призывов охранять культурные ценности. Для кого и для чего? Ценности без их живых носителей, законных обладателей – куча хлама и лома цветных металлов. Национальная культура и история выхолощены и стандартизированы для свободного хождения на рынке услуг и досуга современного пользователя. Они более не огонь народной души, а лишь негорючий материал для развлекательных ребусов, игровых программ, затейливые и не очень, игрушки для убивания времени скучающего обывателя. Познание культуры и истории на традиционных путях позитивизма более не зовут к духовному возрождению личности, к действию и не сопряжены с ними.
   Но ведь история и нужна народу как горючий материал для дальнейшего огненного действия, для полноценной творческой, а значит, счастливой, жизни.
   Человек по природе своей призван быть творцом подлинных духовных ценностей через культуру, через сам жизненный акт. Без этого он вырождается, а вырождаясь, неимоверно страдает.
   История нужна нашим сердцам, а не нашему скучающему интеллекту. Сердце, в котором нет воли к становлению личной святости, но которое взирает на дела древних с равнодушным любопытством современного туриста, есть сердце малодушного предателя, который бежит с поля битвы мировой истории между Светом и тьмой. Пусть это звучит пафосно, но разве можно говорить о таких священных вещах без трепета и оправданного пафоса?
   Знание истории, ощущение ее таинственности и притягательной ценности необходимо должны рождать подвижничество, прямое действие! Ничего не выйдет из человека, кто бежит с поля брани, лишь только завидев блеск вражеских клинков. Если с самыми искренними намерениями читать жития святых, но прятать обогащенное этим чтением сердце в размягченное обывательское тело, не испытывать его огнем и не вступать всем сердцем на путь подвижничества, то все прочитанное будет лишь бесполезным знанием «знатока», чье сердце все равно ожиреет от бесцельности жизни потребителя товаров и знаний.
   Когда видишь велеречивых людей и понимаешь, что за их словами никогда не последуют личные действия, бросающие рискованнейший вызов судьбе: «победа или смерть», понимаешь, что сердца человеческие ссохлись до маленьких эгоистических комочков, а мозги увеличились, но, увы, не за счет извилин, а за счет вообще излишнего веса их обладателей. Потребительский рационализм и полное бесчувствие – вот диагноз нашего тяжело больного времени. Человек разучился страдать и радоваться. На его долю осталось притупленно-тягостное и бесцельное мучение, ощущение которого можно снизить до известного порога погоней за славой, деньгами, приключениями сомнительного свойства, но выдернуть с корнем метафизическую тоску из души современному человеку своими силами уже невозможно.
   История должна уберегать наших детей от бесчувственности. Молодежь должна учиться на примерах истории действовать, а значит, и чувствовать всем сердцем, жить всеми силами души и духовного характера. Страдать и возрождаться к светозарной радости. Вот простой и очень сложный рецепт человеческого счастья. Научить этому может и должна священная история народа и шире, всего культурного человечества.
   Еще раз подчеркнем, что простое чтение житийной литературы или исторических манускриптов, без восприятия их прикровенной огненной природы, есть пустопорожнее занятие. Владению оружием никогда не обучишься лишь со стороны, наблюдая, как это делают другие. Мы должны научиться жить в самом центре истории, а не на ее обочине, научиться творить историю, что под силу только развитым духовным характерам. История – это ратное поле борьбы высших идей и идеалов, где идея и действие сопряжены и взаимообусловлены.
   Недооценивать силу идеи, ее влияние на историю стало сейчас общим местом современной науки. Экономизм современного мышления сковал человеческий интеллект, обеднил его и затруднил подлинное восприятие действительности.
   Но по сути это не меняет объективный характер вещей и идей. Вне религиозного контекста мы вообще, по большому счету, лишены возможности давать верные оценочные характеристики политическим событиям, экономике современности, социологическим проблема, новым идеям. Впрочем, это не всегда и требуется.
   Ряд мыслителей, например, считали, что идея ценна только тем, как широко и долго она действует, а вовсе не тем, что она «правильна», «хороша» и т. д… Все это – только чад по отношению к реальности ее как идеи-силы. «Выравнивать, отличать, составлять, использовать, уничтожать или подрывать «гипнотический потенциал», которым обладают различные идеи – это высшее, невидимое, опасное искусство господства, которое следует рассматривать как область «магии» в высшем смысле этого слова», – полагал яркий философ минувшего столетия Юлиус Эвола. Он же продолжал ту же мысль следующим дополнением: «…Исключительно наивным следует считать все те течения, которые ратуют только за действие и считают все идейные конфликты и любую работу с идеями пустой тратой времени,…такая установка, даже с точки зрения самого действия, является абстрактной и недостаточной. Хладнокровный властелин, пробуждающий идеи-силы, в первой же схватке выбьет таких апологетов чистого действия из седла, отняв и направив против них же самих ту силу, которая их поддерживала».
   Нельзя забывать, что идеи «нации» и «отечества» содержат в себе трансцендентное начало, не имеющие никакого отношения к категории случайности. Господство идеи в народе основывается исключительно на строго определенной иерархии ценностей, принадлежащих области исключительно религиозной. Необходимо понять, что глубина идеи-силы зависит от того, кто эту идею утверждает. Не идея дает индивидууму или этносу силу, но они действуют друг на друга взаимообразно. Личность, а тем более личность соборная, народ, придают идее особую ценность, силу и оправданность. Такое понимание влияния идеи на общество сродни воззрениям древних арьев Индостана на универсальный космический закон «rta», который упорядочивает микро– и макрокосмосы, но и сам нуждается в ритуальной практике почитания со стороны благородных арьев, которая является инструментом не только поддержания универсального космического закона, но и укрепления и усиления его.
   Крайне необходимо, чтобы идея-сила стала областью знания самых широких слоев населения. На сегодняшний день именно в этой области существует определенный кризис, кризис восприятия идеалов духовного величия у современного человека.
   Как деньги являются реальностью безразличной по отношению к качеству индивидуума, его нравственному состоянию, который ими обладает, так же дело обстоит у современных людей и со «знанием», которое всегда оценивается только через призму капитализации. Подчиняясь навязанному равенству, антииерархической нетерпимости и уравниловке современных жизненных стандартов, следовательно, воле, навязывающей социалистические предрассудки, знание европейцев с необходимостью должно быть обращено к тому, в чем действительность индивидуального различия и обусловленности, активная индивидуальная дифференциация сведена к минимуму, а адаптированность знания к современным мифам рынка и либерализма к максимуму. Поэтому обычно в первую очередь апеллируют к физическому опыту, приблизительно одинаковому у всех людей, постольку, поскольку они являются «человеческими животными» («позитивистская» наука) или к миру абстракций и вербальных условностей (философия и рационализм). Социализация знания с необходимостью привела к возникновению таких абстракций, и они создали непреодолимую пропасть между самим знанием и жизнью, между мыслью, бытием и тем, что является качеством явления и «метафизической» реальностью.
   Западная мысль, будучи сведена до инструмента, описывающего условную, наиболее внешнюю, общеколичественную и однообразную сторону материальных вещей, превратилась сейчас в созидательницу ирреальности, «наглядно представляемых» слов и пустых логических схем, даже там, где она еще не полностью растворилась в псевдоинтеллектуальном спорте эффектных парадоксов. Отсюда вся ирреальность современного духа: отделенный от жизни, человек сегодня – это только тень, мечущаяся между схемами, программами, котировками биржевых индексов, курсами валют и интеллектуальными надстройками, неспособными подготовить его к реальности и к самой жизни, не говоря уже о вечности, перспективы которой он уже и не видит.
   «И в то же время, он становится все более зависимым от науки, ведущей от абстракции к абстракции и являющейся рабой феноменологических законов, которые открыты, но не поняты, которые полностью исчерпываются описанием механической поверхности и не открывают никаких других возможностей, не несут в себе никаких ценностей для внутреннего бытия человека», – предупреждал Эвола.
   Такое «знание» способствовало тому, что мы выпали из потока живого и одухотворяющего мифа Истории. Мы выпали из тайны и оказались страшно убогими существами, с ограниченным кругом примитивнейших интересов. Только исход из материалистического плена позволит нам обрести обетованную землю Истории.
   Не только наша отечественная школа правой мысли, берущая начало свое в ранних славянофилах, но и традиционалистская школа Запада согласны в том, что: предпосылкой материалистической науки служит в действительности то, что наука – в смысле реального, позитивного, материального знания, находящего свое оправдание в повторяющихся закономерностях его величества эксперимента – компетентна только в физических вещах. Применительно к тому, что не является чисто физическим феноменом, не может быть никакой науки, в позитивистском смысле. Научные методы тут абсолютно неприменимы, и наука описывает эти феномены только в силу своей собственной некомпетентности, благодаря порочной вере, мертвым и произвольным абстракциям философии или сентиментальным и «моралистическим» разглагольствованиям.
   Духовная чуткость и мудрость ушли из области «знания». Внутреннее, прямое, интегральное знание заменилось убогим и поверхностным внешним, интеллектуальным, дискурсивно-научным и чисто профаническим коллекционированием фактов. Органическая, бытийная связь людей с областью сакрального, что было естественным для традиционного общества, сменилась на поверхностные, опосредованные человеческим участием отношения машин и техники.
   В действительности же историческая наука не может всецело принадлежать миру «знания», она не имеет большого количества точек непосредственного касания с миром материи. История не может быть «просто наукой» в рационалистическом смысле понятия. Это наука особая, священная наука для человека, способная обучить его не только ориентироваться, но и жить в мире живого мифа, в мире тайн. И одна из первых тайн, которая открывается ищущему сердцу, – это мистическая жизнь не только духа, но и вещей в живом потоке истории, где все подлинное остается вечно молодым и востребованным, будучи неподвластным линейному времени, прямо воздействуя и организуя его, хотя мы этого часто и не замечаем.
   Такова мистическая сила традиции. Один из примеров такой жизни вещей в потоке традиционной истории мы возьмем из живой традиции Японии, страны, подвергшейся сильнейшему влиянию антитрадиционного мира, но сохранившей свое традиционное лицо, пусть и путем некоторых компромиссов. Самый яркий пример можно увидеть в способе возведения деревянного храмового комплекса Исэ-дзингу в Японии. Со времени создания его перестраивали 59 раз каждые 20 лет, и каждый раз вновь отстроенный комплекс становится оригиналом; в тот момент, когда оригинал уничтожается, его судьба вручается копии, и копия сама законно становится оригиналом.
   В Индии возводятся новейшие храмы, в них строятся алтари, описанные в древнейших гимнах Ригведы из современных строительных материалов, но никогда и никто не почувствует, что это всего лишь «новострой», пошлая художественная реплика под древность. Древность действительно живет в этих новых постройках так же естественно, как и в седых храмах. Традиция дышит в новых зданиях не просто древностью и стариной, но вечностью, через вечность приобщая современность древней истории. Уникальность культурной категории периодической перестройки Исэ-дзингу и непосредственно передаваемой традиционной преемственности этого комплекса станет очевидной, если сравнить его с мучительными поисками первоистоков исследователей древней истории, которым приходится при изучении греческой античности полагаться на скульптурные копии времен Римской империи.
   Традиционная преемственность культуры сохранялась и в России до революции, сохраняется фрагментарно и сейчас в сферах нашего духа, нашей прародительской веры. Но во вновь возводимых храмах уже чувствуется иной стиль, стиль рыночной эпохи, чувствуется имитация и искусственность. Неужели нить традиции прервана? Величественные пирамиды в мусульманском Египте, развалины, сохранившиеся в Греции, где не осталось настоящих эллинов, являются мертвой красотой, лишенной своего внутреннего содержания, своей сущности, своей порождающей творческой силы. Эти развалины не могут никого посвятить в мир ушедшего духа, приоткрыть завес сокровенной сути мертвой цивилизации. Ощущение продолжения культурной жизни от греческих развалин, сразу скажем, ложное ощущение, является привилегией западноевропейских народов, которые, вкушая геномодифицированные плоды эпохи Возрождения, обманываются, думая, что вкушают от настоящей греческой смоковницы.
   Только возрождение истинной истории может уберечь нас сейчас от разрыва до предела истонченной нити русской традиции. Наши души мистическим образом преобразуют историческое время и вещи, принадлежащие ему. Оживут наши души в лучах традиции, оживет и станет вечной и прекрасной древностью все вокруг нас. В противном случае мы будем жить не среди говорящих нашим сердцам памятников героических эпох, а среди молчаливых и ненужных развалин.
   Суровым фактом является то, что для защиты отечественной истории и культуры необходима сила, применяемая и для защиты Родины от врагов. Необходима грубая и мощная сила, которая должна исходить от самого творца и охранителя своей истории и культуры – русского народа. В этом голом факте скрыта настоящая мудрость, которой обучает человека история. Мысль о том, что все конкретные действия и способы защиты истории и культуры непременно должны быть мирными и компромиссными, является общим культурническим суеверием, разновидностью отрицательной женской логики, доминирующей в современном, деградирующем мире. Подлинная история только тогда становится полноценной составляющей культурной и политической жизни народа, когда становится историософией.
   Историософия – это путь обретения мудрости и силы, силы духовной и физической державного этноса. Она должна всецело укорениться в нашем сознании, быть неотъемлемой частью нашей национальной культуры, как это было всегда в нашей древней истории.
   Обретение исконных корней, исстари питавших нашу национальную культуру – вот задача действительно исторического масштаба.
   История должна быть погружена в культуру народа. И культура эта должна быть не музейным экспонатом, а образом жизни. Повышать культурный уровень нации – значит делать красивым и праведным дух и стиль повседневной жизни индивида и всего народа. Культура, наравне с историей, должна возвращать нам чувство утерянное, чувство таинственности мироздания.
   История, истинная история, познанная как живая связь культурной традиции, удивительным, непостижимым образом оживляет и одухотворяет даже обычный пейзаж, делая его особым национально-природным ландшафтом. Самый невзрачный, с художественной точки зрения, пейзаж может привести человека в состояние душевного трепета, а, иногда, и духовного восторга, если взирать на него через призму знания родной истории, национально-культурной значимости этого места, городка, деревни. Тени прошлого вдруг становятся зримыми и придают непередаваемый аромат вечности и священной значимости таким потаенным местам, затерянным уголкам российской глубинки, находящим отныне вечный приют в наших сердцах.
   В душе человека, исторические воспоминания способны произвести настоящий переворот, когда окружающая нас природа также будто не просто оживает, но приобретает какие то неведомые нам свойства сопричастности чему то священному, таинственному и предвечному. Душа молодеет, раскрывается, и ключиком к такому раскрытию души является подлинно сказочная и, одновременно, реальная родная история. Ведь и сама родная природа, минуя наше «рацио», говорит столь много человеческому сердцу. И таковы все пейзажи, отмеченные печатью славы, трагедии или тайны отечественной истории. Деревья и травы этих мест как вечные листки природной летописи, которая доносит до нас тот же шорох листьев, цветов и разнотравья, что и тогда в далеком, ароматном, медовом прошлом, пьянящим наши души несказанной очарованностью.
   Обрести родную природу в контексте собственной истории культуры значит сделать ее частью своей души. В этом единении с тварным миром мы должны научиться постигать величие Божьего Творения нас ради свершенного. В этом кроется удивительная тайна несказанной радости, дарованной нам для действительно прекрасной жизни. Природа, красота и родная история есть вещи связанные воедино сокровенными, до конца непостижимыми, связями.
   Сила Воскресения России таится в глубине нашей истории, скрыта от ненужного и преждевременного расточительства в водах Светлояра. Природа скрыла от нас до времени в чарующем пейзаже лесного озера главную тайну нашей истории.
   И раскроется она тем поколениям русских людей, которые возьмут на себя послушание, громадный труд и святую обязанность стать великими и весомыми на весах Истории.
   Великий человек раскрывается в действии далеком от помышлений о личной сиюминутной выгоде. Тогда он достигает уровня неизмеримо большого и прекрасного. История учительница для великих душ – вот ее роль.
   Истина истории заложенная в красоте, не обретаема усилием одной только рациональной мысли. Историческая истина – это интуитивная истина. Истина возникает в глубине творческого сердца как внезапный преображающий изнутри энергетический поток.
   Люди тщеславно превозносят логическую истину, отрицая интуитивную как не более чем выдумку поэтов. Однако именно интуитивная истина обретается, когда мы отстраняемся от собственного ограниченного «я» и становимся едиными с тем, что пытаемся постичь. Мы сливаемся с непостижимым и видим уже не сами, а как бы «глазами Бога» при допущении возможности такого видения, исходя из исторических свидетельств о подвижниках благочестия.
   Вполне может быть, придет время, когда людей совершенно не будет интересовать философия Канта и Гегеля, но произведения Гомера, Гете, Шекспира и Пушкина будут передаваться из поколения в поколение и почитаться зеркалами человеческой души. Поэзия всегда вернее и чутче простого летописания, и намного важнее для понимания истории. «Задонщина» передает нам истину о Куликовской битве с большим проникновением в суть эпохального события, чем сухие строки летописаний о том же событии.
   Суммируя все вышесказанное, видим, что ощущение священно-прекрасного должно рождаться в душе от соприкосновения с родной историей. Сама же красота есть интуитивная истина, превосходящая интеллектуальную проницательность, о чем нам красноречиво говорит наш неброский, но пронзительно красивый, до боли и слез, русский пейзаж.
   Ощущение гармонии и музыкального ритма, вот что рождает в человеке прикосновение к сокровищам подлинных мифов.
   Не случайно мифы и легенды народов всегда и непременно дышат непринужденной эпической красотой, облекаясь в формы высокой поэзии, которая одна способна пронести через столетие послание, содержащие духовные сокровища, накопленные предками и столь необходимые их потомкам.

Мифологический текст

   Миф, легенда – аккумулированный опыт наших предков. И опыт этот передается поколениям не в виде «памятки для пользователя», но как наследие высочайшего поэтического вдохновения предков.
   Память, наследие и …поэзия. Случайно ли, что современное человечество одновременно утеряло все три драгоценных дара. Верю, что по поводу истинной поэзии со мной не будут спорить. Ее давно уже нет как элемента живой культуры. Она дана нам в наследии предков. В беспамятстве мы утеряли и большую часть наследия. А что же память?
   В последнее время в Европе часто говорят о том, что у современного белого человечества стала удивительно короткая память. Люди охвачены лихорадкой прогресса и потребительской гонкой и отходят с каждым годом все дальше и дальше от накопленного за многие тысячелетия опыта, теряют запас знаний коллективной памяти, передающейся от предков нам посредством генной памяти, памяти крови, «коллективным бессознательным».
   Закономерен вопрос, а можно ли полностью разрушить этот запас, хранящийся в глубинах наших душ. Полностью, слава Богу, невозможно. Глубина народной памяти измеряется тысячелетиями.
   Нам крайне важно понять, оценить отражение в национальной культуре опыта прошедших поколений с их представлениями о глубинных основах бытия.
   Совершенно справедливо мнение, что тот не понимает настоящего, кто не имеет правильного представления о прошедшем. Однако возникает законное сомнение: неужели можно познать незримое прошлое, не поняв зримого настоящего. Противоречие снимается пониманием того, что и прошлое и настоящее находятся в самой непрерывной и живой связи.
   Изучение овеществленных памятников истории должно начинаться с изучением живой духовной жизни этноса, вернее с участия в этой духовной жизни, которая теплилась и теплится в самых недрах народной жизни. Там, в неведомых глубинах народного духа, жива истинная Русь, живо еще отношение к Родине как к святыне, которая требует от жизни ее истинных детей не только подвига служения, но и жертвы.
   В индийском, древнем литературном памятнике Бхагаватгите есть одна замечательная мысль, близкая православному пониманию цели человеческой жизни, цели народа как субъекта истории.
   Если в христианстве жизнь человека и этноса воспринимается как служение и, даже глубже, – священнодействие, то в Бхагаватгите человеческая жизнь воспринимается как символическое жертвоприношение.
   Да, пожалуй, и все исторические народы воспринимают цель своего бытия как некое жертвенное служение определенной священной истине, которая необязательно сразу проговаривается и четко формулируется в культурном и политическом тексте. Но каким-то непостижимым образом, идея эта ими опознается интуитивно и властно побуждает к действию, часто выражаемому в строительстве империи, и непременно священной. Неисторические народы живут исключительно биологической жизнью и в священном смысле собственной, значимой в общечеловеческом масштабе истории, не имеют.
   Только трепет перед святыней рождает великие народы. Только восхищение и преклонение перед священным рождает в среде народа святых героев и истинных мыслителей. Без этого нет исторических этносов. Святыня как корень всех ценностей есть непременное условие исторического бытия великих наций. Вокруг святыни у великих народов древности и современности строится вся их общественная, государственная и частная жизнь. Познанию святыни посвящены труды истинных мыслителей такого народа.
   Народ, объединенный святыней, вокруг святыни порождает мыслителей, о которых впоследствии будут писать кандидатские и докторские диссертации. Если у народа, несмотря на самые страшные исторические неудачи и падения, есть такие мыслители, то это значит – народ еще жив для истории. Если нация порождает только огромное количество докторов и кандидатов, изучающих чужие идеи, тогда это верный признак того, что она умирает.
   Восточная мысль уверяет, что знание и действие должны быть едины. Если я знаю, но не действую – я не знаю. А если мое знание не опирается на ценностные установки, если я живу не ради того, ради чего только и стоит умирать, если я на каждом шагу вижу интеллектуальные альтернативы знанию единому, значит, я далек от истины, так как она всегда одна и безальтернативна.
   А коли я все время не имею твердого и единого убеждения, то как же я могу в принципе действовать. Все мои попытки двинуться вперед будут происходить по известной схеме – шаг вперед, два шага назад. Без истинного знания и веры в святыню мы обречены на бездействие и духовное вырождение.
   Знание очень многих современных академиков докторов и кандидатов, взвешивающих «за» и «против», видящих все полноту истины раздробленно, привыкших мыслить «плюралистически», «политкорректно», не уверенных в конечном продукте своей умственной работы, пряча свою несостоятельность за авторитет предшественников из того же научного цеха, – все это есть интеллектуальная мастурбация, где понятие «интеллектуальная» вполне условно применяется, из вежливости к читателю.
   Историческая нация обязана противопоставлять текучести и временной изменяемости современной псевдоинтеллектуальной тенденции рационалистического постижения бытия как суммы разрозненных явлений, жесткий стержень своей внутренней цельной духовной жизни. Историческая наука обязана воспринимать мир в его священном единстве, постигать его «синтетически» в его неделимой симфонической целостности, данной нам именно в мифе. Историческая наука современности должна отвечать как эстетическим критериям искусства, так и сложившимся нормам классической рационалистической науки, но только в той мере, в какой эти нормы и критерии эти не начинают диктовать свои принципы упрощения и односторонности.
   Наш гениальный мыслитель А.С. Хомяков считал, что для подлинного понимания исторических процессов важно учитывать системообразующую роль таких цепочек как: отдельный человек, семья, род, отец и мать, дети и взрослые. И параллельную ей, состоящую из следующих категорий, понятийную цепь: племя, народ, вера, история, Церковь, Бог.
   Взаимосвязь подобных категорий определялась с этической точки зрения следующим образом: «Не верю я любви к народу того, кто чужд семье, и нет любви к человечеству в том, кто чужд народу», – писал Хомяков. Отыскивая корни нашей самобытности, неповторимости исторической жизни в прошлом, он, также, писал: «Старина русская была сокровище неисчерпаемое всякой правды и всякого добра…картина оригинальной красоты общества, соединяющего патриархальность быта областного с глубоким смыслом государства, представляющего нравственное и христианское лицо». В этой старине, в ее преданиях и хранится для нас сокровище мифа, зашифрованного и сокрытого от профанного восприятия и поверхностных позитивистских трактовок.
   Глубокий метафизический смысл христианского государства пронизывал все поры русского исторического общества и не имеет аналогий в мировой истории. Конечно, сама идея государства рождена и философски осмыслена в Элладе и Риме и освящена Христовой верой в Константинополе. Но вот идея максимально возможного на земле построения божественного града – идея, ставшая идеалом национальной государственности, – плод исторических исканий русского народа.
   Главный вклад в общечеловеческую сокровищницу – уникальный для мировой истории государственный опыт устроения Святой Руси. В этом опыте сфокусированы главные особенности нашего народа, его стихии, древние и преображенные, обрели органический синтез. В нем же сокрыт главный ключ к постижению национального исторического и государственного мифа, о чем будет сказано ниже.

Два русла духовной истории человечества

   Крайне важными для понимания всей мировой истории и нашего русского народа является историософская система, которую предложил гениальнейший мыслитель, наш соотечественник, знаменитый славянофил А.С. Хомякова, и которая пережила испытание временем и новейших исторических потрясений.
   Современный исследователь наследия ведущего идеолога славянофилов В.А. Кошелев следующим образом обобщает мысли А.С. Хомякова, нашедшие отражение во многих его философских трудах: «Из трех возможных «разделений человечества» («по племенам», «по государствам» и «по верам») наиболее значимым оказывается последнее, – но для того, чтобы понять веру народа во всех ее аспектах, необходимо изучение первичного этапа «народознания»: «племени», концентрирующего «физиологию» данного народа. Анализируя первоначальные движения племен, А.С. Хомяков приходит к выводу: «Каждый народ имел свою исключительную страсть… то есть был одностихиен».
   «Стихия» народа относится к его психологическому складу. Но нас будет интересовать и иной аспект народного лица в самом прямом, а не только в расширительном смысле слова.
   Обратим внимание на физиологию народа. Этот аспект традиционно отсутствует в советской академической историографии или представлен крайне невыразительно. А ведь эта научная категория имеет все основания считаться важной в формировании характера этноса и, зачастую, определяет его историческую судьбу.
   Славянское племя, заселившее негостеприимные просторы севера Восточной Европы, его антропология в самом расширительном значении этого слова, вот еще одна из первостепеннейших тем всестороннего изучения для нашей современной исторической науки. И принципиально важно отметить, что первым эту задачу поставил и начал решать именно Хомяков в своей глубочайшей работе, по достоинству не оцененной, – «Семирамиде».
   Но самое потрясающее в хомяковском наследии вот что.
   А.А. Кошелев пишет об этом: «Рассматривая «исключительную страсть» древних народов, Хомяков выделяет две антиномичные стихии, определявшие облик первоначального существования людей на земле: «народы завоевательные» и «народы земледельческие». В дальнейшем развитии своем эта антиномия осложнилась множеством вариантов, но развитие всемирной истории Хомяков мыслит как своеобразную реализацию драматического конфликта двух противоположных духовных «начал». При этом начало, связанное со стихией «земледельческой», он именует иранством (т. е. арийством. – Авт.), а противоположное ему «завоевательное» начало – кушитством. Духовная история человечества предстает как многовариантная борьба «иранства» и «кушитства». При этом Хомяков вовсе не накладывает на выявленную антиномию событийную канву всемирной истории и антиномия «иранство» – «кушитство» вовсе не строится по однолинейному принципу: «хорошее» – «плохое».
   Здесь мы обязаны внести некоторые уточнения. Накопление новых научных знаний выявило важные факты, которые заставляют уточнить схему Хомякова, но не отменяют ее в корневой части. Дело в том, что исторические арийские народы были не столько земледельцами, сколько скотоводами. Даже древние славяне, вопреки устоявшемуся в науке мнению, вовсе не были чистыми земледельцами, скотоводство играло огромную, подчас основную, роль в их хозяйстве.
   Если говорить о завоеваниях, то и здесь арийские народы не имеют в истории себе равных. А восточные славяне, о чьем тихом и миролюбивом нраве было модно говорить во времена Хомякова, создали величайшую в мировой истории империю, далеко не всегда только мирной распашкой степей и тайги. Кроме того, мы, на протяжении тысячелетия, обладали лучшей среди всех европейских народов армией, что как-то уж старнно для совсем миролюбивых земледельцев.
   Однако духовные доминанты выявлены Хомяковым удивительно точно. Только термин «земледельческие», необходимо заменить на термин «производящие», а термин «завоевательные» – на «паразитирующие».
   Тогда все встает на свои места, и завоеватели арьи в Индии продолжают оставаться и скотоводами и земледельцами и градостроителями и философами, а покоренные туземцы долгое время живут тем, что из джунглей нападают на арийские селения и грабят до тех пор, пока карающий меч производительного народа не ставит предел их хищничеству. Фридрих Шлегель разделял человечество на две генетически враждебные расы: каинитов (выразителей исключительно плотского начала и человеческой воли) и сефитов (представителей божественной воли). Вслед за ним и Хомяков представил антиномию «плотского» и «духовного» в виде исторической драмы. В иранской духовной стихии «символом веры» является божество в виде свободно творящей личности. «Кушитство» противопоставляет этому – стихию необходимости. Соответственно этой антиномичной паре (свобода – необходимость) в кушитских религиях объектом поклонения становится Змей – символ необходимости. Иранская мифология змею враждебна. Победа бога-громовержца над змеем – основной индоевропейский миф. Для христианина змей есть не просто символ хтонических сил. Змей (Дракон) – обладает реальным бытием и есть не кто иной, как первый богоборец. Таким образом, важной категорией кушитства, как духовного начала, есть его принципиальное (осознанное или не осознанное данным этносом на данном историческом отрезке) богоборчество.
   В основе кушитских верований древности – поклонение в виде особого «религиозного материализма» «фетишам» веры: молитва воспринимается как данное свыше «заклинание», как магическая формула, влияющая на стихии, обряд прежде всего – «колдовство». В основе иранства – провозглашение свободы веры, бытующей «внутри» каждого человека. Соответственно этому, кушитство, по мнению Хомякова, как духовная константа, вне зависимости от этической дефиниции и этнического разнообразия, особенно ярко проявляется в «материальных» искусствах – живописи и зодчестве; иранство же – в литературе и музыке. Хотя, необходимо признать, что само христианство, впитав в себя многие кушитские элементы через архитектуру и живопись, преобразило их, сделав неотъемлемой частью уже иранской традиции, воскрешенной в изначальной чистоте именно христианством.
   Стихия кушитства – анализ и рационализм; иранства – синтетическое восприятие нерасчлененного мироздания.
   Именно иранская стихия, по мнению Хомякова, является чистой, беспримесной особенностью духовного лица русского племени в начале его истории, и в более поздних проявлениях его культурной жизни.
   Он же полагал, что кушитская стихия необходимости породила условную общность людей – государство.
   Древнейшие сильные государственные образования действительно были плодами творчества кушитского духа – Вавилон, Египет, Китай, Южная Индия. Однако нельзя не заметить, что принципы государственности самостоятельно зрели и в среде иранских народов. Перед нами пример принципиально разных государственных идей.
   Иранская государственность это свободное объединение граждан, изначально родичей. Иранская государственность вырастает из народа-дружины, из свободного воинского объединения с необходимой воинской дисциплиной. Государство на Руси также вырастало из дружинного братства.
   Необходимо отметить, что сравнительно позднее конечное оформление лика Русской государственности, ее также позднее освещение светом Христовой веры есть несомненный промысел Божий.
   Каждому народу назначен от Господа свой срок выхода на основную историческую арену. Нельзя забывать, что объективные условия сложения мощной государственности у древних скифов Поднепровья существовали задолго до Р.Х. Однако времена еще не настали и наши предки еще долго жили на периферии от основного фарватера исторического потока. Но именно эта временная затяжка позволила восточным славянам донести до начала своей активной вовлеченности во всемирный исторический процесс свои изначальные иранские духовные свойства, которыми восторгался А.С. Хомяков и которые были во многом утеряны другими индоевропейскими народами.
   А.С. Хомяков был уверен, что при наличии в иранстве примеси духовных элементов кушитства, последнее постепенно вытесняет иранскую духовность, как сорняки непременно заглушают на поле колосья. Духовная свобода должна быть абсолютной. Любая уступка кушитству на этом пути ведет к гибели и упадку иранских цивилизаций. Этот процесс Хомяков разбирал на примере упадка Эллады, Рима. Факты истории убеждали его в победе кушитского начала у изначально иранских народов европейского Севера.
   И вот что принципиально важно для нас, русских, вот где главная отгадка нашего исторического призвания: Хомяков совершенно верно указывал, что появление христианства представляло героическую попытку противостояния мировой энтропии кушитства, которое в христианских странах перешло в «логику философских школ», угнездилось в латинской схоластике и распустилось ядовитым цветом в протестантизме. Конфликт между кушитством и иранством, между религией необходимости и религией свободы есть ключ не только ко всей истории христианских народов, но к истории русского народа в особенности, как последнего бастиона иранства в христианском мире. Однако в этом историческом противостоянии А.С. Хомяков рассматривал иранство и кушитство как своеобразные шифры, которые не могут быть сведены ни к категориям рассудочным, ни к понятиям символическим. Постижение этих понятий возможно лишь при апелляции к интуиции, к вере. Именно в этом смысле, по замечанию Л.П. Карсавина, Хомяков «первый вскрыл в религиозном процессе сущность процесса исторического». «Нужна поэзия, чтобы узнать историю», нужна вера, чтобы понять ее.
   Понятие «вера» в представлениях А.С. Хомякова намного шире, чем понятие «религия». Именно вера становится концентрированным выражением жизненного духа этноса. Неверующих народов вообще не существует. Именно вера определяла и определяет историческую судьбу народов, формирует «меру просвещения, характер просвещение и источник его».
   Хомяков считал, что одностихийные, первобытные народы, начинали свое бытие с первоначальной простой, но пламенной веры. Вера эта через века оказывалась своеобразным выражением неизменной, до известной степени, национальной психологии. Все дальнейшее ее развитие и даже перемена религии совершается под влиянием этого первоначала. Таким образом, и принятие христианской религии славянорусами нисколько не было случайным актом, но обуславливалось всей логикой развития духовных и психологических свойств русского народа. «Христианство, – пишет Хомяков, – при всей его чистоте, при его возвышенности над всякою человеческою личностью, принимает разные виды у славянина, у романца и тевтона».
   Происходит это именно по причине того, что индивидуальное духовное лицо этноса формируется в лоне первоначальных верований, которые накладывают свой неповторимый отпечаток на воспринятую позднее совершенную религию. Следовательно, и религия не может рассматриваться только в ее официальной интерпретации. Совокупность народных верований и убеждений может быть понята «единственно по взгляду на всю жизнь народа, на полное его историческое развитие». Именно вера, в общем-то, и формирует народ, определяет не только его историческое духовное лицо, но и, совершенно зримо, отражается на всем его внешнем облике. В этом смысле борьба официальной церкви в России до революции с народными «языческими» пережитками, с внецерковной бытовой обрядностью, была борьбой опасной, борьбой против очень древних, фундаментальных, неизменных духовных основ этноса, пусть даже и имевших ветхие одежды прежних языческих суеверий.
   И оказалось, что достаточно было убить деревню, повернув ее лицом к буржуазному городу, угробить ее со всеми «религиозными, языческими пережитками», со всем ее комплексом древних дохристианских, зачастую пантеистических воззрений, как и официальная церковь рухнула, буквально провалилась в катакомбы, поучаствовав в «подпиливании того сука», на котором «сидел» весь русский народ.
   Дело, видимо, в том, что в пределах одного этноса существует определенная иерархия религиозной жизни, обусловленная неравными духовными и интеллектуальными способностями индивидуумов. Низы этноса живут иногда и суевериями, верхи поднимаются в своей вере до вершин духовного просветления. Низы исповедуют «народную» веру, иногда причудливую смесь языческих и христианских воззрений. Верхи веруют в рамках ортодоксальной догматики. Однако и то и другое является единым и нераздельным духовным организмом этноса, нераздельным, религиозным национальным комплексом. Достаточно извратить или уничтожить одно из двух, и вера народа угаснет, а вскоре угаснет и сам народ, сойдя с исторической дистанции. Возрождение духовной жизни народа, осмысление им себя в истории лежит на путях воссоздания духовности при осознании изначальной сущности этноса, которая может быть уяснена только при учете законов развития и бытия исконной народной веры.
   Хомяков писал, что «характер божества более или менее согласуется с характером народа, который ему поклоняется», – следовательно, не только вера создает и формирует народ, но и народ созидает веру, причем именно такую, какая соответствует творческим возможностям его духа. Сохранение веры народа есть и вопрос сохранения им своего уникального и неповторимого исторического лица. Потеря веры ведет к обезличиванию этноса, к потере им своего места в историческом потоке, ведет не только к духовной смерти, но и физической. Без веры, без идеала, освященного верой, не может существовать ни одно государство, ни один народ на долговременной основе.

Национальный идеал

   Для современной России наибольшую опасность сейчас представляет окончательная утрата не только веры в свое предназначение, в свою историческую миссию, которую мы осознали задолго до официальной формулировки – «Москва – Третий Рим», но и вообще христианской веры, христианского миропонимания. Вернуть эту веру – задача современной национальной исторической науки, которая должна опираться не только на голые факты и материальные останки ушедших эпох.
   Чтобы заставить эти факты и обломки прошлого говорить, дать им вторую жизнь, необходима особая интуиция, как способность непосредственного постижения подлинной живой реальности, всегда остающейся в настоящем от ушедших эпох. Интуитивное познание, опирающееся на верный духовный опыт должно стать не только основным способом познания истории, как предмета, но и основным слагаемым того, что составляет главное в предмете познания, – веры!
   Обруселый немец Миних, столь много сделавший для величия России, как-то сказал: «Русское государство имеет то преимущество перед другими, что оно управляется самим Богом: иначе невозможно объяснить, как оно существует».
   Отражена ли эта мысль в отечественной историософии?
   Нельзя сказать, чтобы она полностью игнорировалась православными авторами, но из исторической науки мысль эта безжалостно изгнана. В действительности, мысль эта говорит о центральном нерве всей нашей истории. Мы особые, непохожие на другие народы, Богом водимые по пути истории. Историческая Россия – особое, замкнутое единство, со своей необыкновенной духовной самобытностью и культурной целостностью.
   Но в потаенных глубинах этой исторической России сокрыт ее духовный центр, град Китеж.
   В этой потаенной России несомненно есть некая спасительная тайна, открываемая исключительно духовному взору. Сокровенная Россия на Русской земле ушла в глубокое подполье, но она жива, исторически жива и чревата будущим чудесным национально-государственным (и не иначе!) восхождением к горнему Граду, который преуготовлен от Века для нее и верных ей.
   Приведем замечательные слова архимандрита Константина: «Россия светится в прошлом, Россия грезится в будущем, Россия в каком-то распыленном виде, быть может, зреет и там, внутри. Но как национально-государственного целого в настоящее время – ее нет. То, что составляло живую личность России, утратило связь с национально-государственным ее бытием, Россия испытала то, что бывает с людьми, страдающими помутнением и угасанием сознания, онемением свободной воли. Живая душа уходит в некие глубины, а «видимый» человек делается игралищем обдержащей его чужой и враждебной силы».
   И как для любого забесовленного человека необходима «отчитка» в Церкви, так и для России необходима «отчитка» ее Священной Историей. В этом необходимый залог и верное средство к духовному оживлению русских людей. Восстановление подлинной, исторической России не есть задача политическая. По крайней мере, на данном историческом отрезке. Сейчас самым прагматическим актом будет погружение именно в мистическую сущность вещей. Только всецелое духовное возрождение России, духовное возрождение и восхождение каждого отдельного русского человека, духовное вызревание воли к национальному пробуждению, приведет к возрождению отечества как исторической сверхличности.
   Иного нам не надо. Меньшего – мы не желаем. Россия, несмотря на катастрофу 1917 года, не выпала полностью из истории как обособленный субъект мировой истории. Россия утратила свой первообраз, но сохранила в потаенных глубинах свой дух.
   Иеромонах Дионисий (Алферов) с верою утверждает: «… история России после 1917 года и поражения Белого движения реально продолжалась в Зарубежье и в «потаенной России», в тех русских людях, которые не только умом, но и своим произволением не признавали богоборческую власть, и даже живя под владычеством этой власти, терпели ее, но не служили ей». Они сохранили семя будущей России, России исторической. Однако Россия будущего будет иной. Она не будет механически повторять ни Русь Московскую, ни Россию Петербургскую. История есть поток, и она движется вперед. И Россия нас ждет впереди новая, но она будет все той же вечной исторической Россией. И наша святая реставрация должна начаться не с сегодняшнего дня. Отнюдь. Начинать стройку нашего Будущего мы должны из прошлого, прямо с того самого момента, когда Родина наша впала в глубокий духовный обморок, ушла в небытие. Прерванный ход Истории можно единственно возобновить на путях революционного духовного обновления. Мы – Третий Рим и четвертому уж не бывать. Это значит, что эсхатологическая перспектива человечества, ее сроки всецело зависят от возвращения или невозвращения в мир истории России в образе Православного Царства!
   Сколько раз в истории казалось, что Русь Святая рухнула окончательно. После Смутного времени, после двусмысленной «революции» Петра Великого Русь не просто ожила, но и чуть было не расцвела прекрасным незнаемым цветом во времена царствования последнего Святого Императора. И опять взрыв, временная воронка, черная дыра исторического провала. И опять Господь являет нам свою волю через чудесное оживление Святой Руси. И опять, о чудо, то здесь, то там, в сердцах и душах оживает наш священный идеал, будто невидимой золотой сокровенной нитью история соединяет сердца избранных, оживляя дух народа.
   Философ Эвола надеялся, что непознанные нами силы способны оживить сердца избранных, пробудить их волю, волю тех, в ком не умер окончательно древний дух арийской расы, о которой он мыслил, в точном соответствии с мыслями А.С. Хомякова, в основном не в плотских, а в духовных категориях.
   Мы же говорим о пробуждении тех, чьи сердца соединяет сокровенная нить истории, оживляющая в нас источник духа и нерушимой веры в вечную молодость солнечно-лучезарной Святой Руси, которая была, есть и будет нашей великой национальной, религиозной идеей!

Духовные стражи народов

   Священное Писание свидетельствует: «Когда Всевышний давал уделы народам и расселял сынов человеческих, тогда поставил пределы народов по числу Ангелов Божиих» (Втор.32, 8.). Мысль эта, для понимания этнической истории человечества крайне важна. Совершенно определенно, что число исторических народов изначально четко определено числом Ангелов-хранителей. Народы эти существуют от начала истории, но не всем дано дожить до ее конца. И не все народы являются историческими. Исторические народы только те, которые промыслены Господом и получили в охранители Ангела Господня. Вне этого замысла осуществляется самовольное и «несанкционированное» этнотворчество, носящее противленческий, апостасийный, по своей природе, характер. Политическое созидание новых народов и буржуазных этногосударственных образований XIX–XX веков есть вызов отпавшего человечества замыслу Божиему о народах. Новые национальные единицы не имеют Божьего благословения, не имеют Ангела своего народа, не имеют исторического и сверхисторического будущего. Они не только явные символы апостасийных процессов, но и активнейшие участники последних. Первым это отметил наш гениальнейший мыслитель К.Н. Леонтьев, когда писал о мировой революции и национализме.
   Искусственное взращивание их вносил и вносит поистине сатанинский хаос в древний космос гармонии народов Божиих. Примеров таких много. Распад Австро-Венгерской империи сказывается на Балканах до сих пор. Новые национальности в битве за свои национальные государствообразования не щадят ни своей, ни чужой крови. А в итоге мы имеем огромное количество в Европе карликовых государств, которые кроме провинциального копирования чужих государственных систем и политических институтов вообще не способны ни на какой творческий акт. Крах империй и образование на их месте буржуазных государств есть не эволюция и не прогресс, а деградация человечества, его культуры, его социальной стратификации.
   Для России таковыми бациллами разложения единого и священного этнического организма являются самостийные попытки созидания украинской и белорусской наций, казачий сепаратизм и великорусский автономизм, ведущие к разрыву тела единого Русского народа, имеющего своего Ангела-хранителя с момента крещения в водах Днепра, но появившегося вместе с остальными народами в начале истории как народ, отвечающий определенному замыслу Всевышнего.
   «Народы есть мысли Бога», – сказал некогда философ Гердер. И православное сознание нисколько не должно смущаться этой несколько «пантеистической» по форме, но не таковой по глубинному смыслу, сентенцией.
   Святой Григорий Богослов учит: «…мы должны веровать, что есть Промысл все содержащий и все связывающий в мире: ибо для тех существ, для которых необходим Творец, необходим вместе и Промыслитель; иначе мир, носимый случаем, как вихрем корабль, должен бы был, по причине беспорядочных движений вещества, мгновенно разрушиться, рассыпаться и возвратиться в первоначальный хаос и неустройство. Мы должны также веровать, что наш Творец или Зиждитель (все равно тем ли, или другим имением назовешь Его) особенным образом печется о нашей участи…».
   И нет никаких сомнений в том, что многие народы были вызваны к жизни не случайно, но с определенной (определенной тем же Промыслом), целью, которая и есть, по Гердеру, «мысль Бога»… Народ – священная этноединица в историческом поле, но лишь постольку, поскольку он сохраняет свою сопряженность с Божественным промыслом о судьбах земли, поскольку не переходит границы, назначенные для него Всевышним.
   Дабы соблюдать народы в поставленных им «пределах», к каждой нации приставлен свой Ангел-народоводитель, коему вверена к соблюдению «мысль Бога» о данном народе».
   Еще раз отметим, что определенная сакральность национального бытия относится только к тем этносам, чье происхождение носит печать Божественного Промысла, что делает такой народ «органическим» и «законным» в лице Всевышнего.
   Есть ли у нас инструмент, с помощью которого мы можем сами, определить является ли та или другая нация «органичной» и «законной». Такой инструмент у нас есть. Национальная идея народа не есть продукт его исторической мысли и суммы волевых устремлений. Идея народа исходит не из его недр, но вложена в него его Творцом.
   Русская идея – есть, без сомнений, идея «вложенная» в нас от нашей древней национальной колыбели, но нисколько не замысленная усилиями национальных мыслителей, но лишь по-особому, с разной степенью, обусловленной субъективными факторами, раскрываемая ими. Идея «украинская» есть интеллектуальный выверт малороссийской, отпавшей от истинной Церкви, интеллигенции, хронически мучимой ею же и порожденным в качестве побочного продукта собственных этнофантазий чувством национальной неполноценности. И чувство то это верное, оно от Бога. Это острое чувство греха непростительного самоволия и предательства своей национальной и духовной сущности, чувство, подавляемое еще большим упорством на путях болезненного самостийничества.
   Украинство, белоруссомания, казакомания и народившийся совсем уж недавно великоруссизм – это разные формы одной и той же болезни – апостасии, отпадения от матери-церкви и от отца-народа в грех созидания идолов новых национальностей с выдуманной историей.
   Мы – единый русский народ, с разными историческими судьбами, которые были уготованы разным его частям, судьбами, которые, однако, не отменяют, но, зачастую, еще больше свидетельствуют о нашем единстве в сверхисторической судьбе. Все, кто не желает с этим мириться, становятся в полном смысле безродными, историческими беспризорниками, максимум на что способными, так это на создание неустойчивых анархических республик, чья парадигма получила законченное политическое оформление в деятельности батьки Махно. Политические события на современной Украине тому ярчайший пример.
   Наличие вложенной Свыше в этнос промыслительной идеи, запечатленной особым духовным складом народа и выраженной в житиях его святых подвижников, в деяниях его политических вождей и героев, в его сокровенных сказаниях и есть тот познавательный инструмент, та лакмусовая бумажка, по которой мы вправе судить об историчности или антиисторичности народов.

О нашей исторической зрелости

   Говоря о нашем народе, нельзя не коснуться давнего спора: стар ли наш этнос или молод? Ответить на этот вопрос действительно не просто. В качестве этноединицы наш этнос очень стар, и до сих пор сохраняет устойчивые признаки непосредственной преемственности к древним славянским племенам Восточной Европы, по которым она распознается как единый субъект в историческом времени.
   Мы древнейший народ Европы, по крайней мере. Древности нашей главный свидетель Священное писание и Священное предание Церкви.
   Именно на основании этих боговдохновенных источников нашей духовной жизни и исторического познания древние византийские историки выводили наше родство с древними скифами Европы, которых древние эллины, наравне с египтянами, причисляли к самым древним народам мира.
   Но, с другой стороны, мы как предызбранный Богом народ – очень молоды. Как этноединица мы сформировались очень давно. Как народ Божий, Новый Израиль, мы созданы самим Господом через Святое Крещение в водах Днепра и стали исторической нацией окончательно с момента четко осознанной миссии хранителя истинной веры до конца времен. Послание старца Филофея о Третьем Риме – вот начало бытия русской нации.
   Как скифы, мы идем по истории из глубины веков, и предки наши оспаривали право древности у самих египтян. Мы очень древний народ по непрерывности генетической преемственности к самым древним насельникам Русской равнины со времен палеолита, и по прямому происхождению от старших сыновей праотца Ноя.
   Как христианский этнос, славянорусский, с особой миссией, мы существуем всего тысячу лет. Но и это не главное в нашем национальном бытии.
   Самое главное, что в качестве своей исторической завершенности и готовности к той роли, которая отведена для нас в замыслах Всевышнего, в качестве не плотской этноединицы, и даже не духовной личности, а в совокупности всех необходимых характеристик, свойственных как человеку, так и народу, как личности исторической, как субъекту, долженствующему предстать именно общенародно на суд Господа нашего, как особый национально-государственный и православный организм, где государственность является аналогией душевно-психических свойств индивидуума, как Третий Рим, в его политической завершенности и осознанием своей миссии всем народом, нам всего пятьсот лет.
   Мы молоды по незавершенности нашей священной исторической миссии, по незаконченности наших государственных и социальных форм национального бытия. И в этом смысле мы моложе всех исторических народов земли. Но наша историческая антиномия, двойственность: «молодость-старость» требует от нас понимания того непреложного факта, что нам в действительности необходимо постоянное, все новое и новое, внутренне обновление, которое только и может гарантировать наше единство и спасти нас от самостийных расколов. И здесь уместно еще раз сказать об апостасийном вызревании новых народностей, которые не вырастают на неком новом этническом «материале», но прямо откалываются от уже существующих исторических народов. Эти новые этнообразования, а в нашем случае, нас, прежде всего, интересуют попытки создания белорусской и украинской народностей, вырвав «этноматериал» из тела единого русского народа, изначально являются внеисторическими, как мы уже сказали выше, руководствуясь определенным богословским посылом.
   Исследуя вопрос с историософской точки зрения, отметим, что в плане исторического бытия человечества эти «неонароды» не несут абсолютно никакой положительной смысловой нагрузки. Напротив, их негативная разрушительная, апостасийная роль во всемирной истории более чем очевидна. Самым ярким примером этой мысли является иррациональная злоба ко всему русскому со стороны украинских самостийников. Сам «украинец» может в этой связи быть определен только апофатически. «Украинец» – это южный русский, которому насильно внушена ненависть к русскости. Вне этой безумной ненависти вообще невозможно быть украинцем.
   Уж коли мы признаем, что творение нового единого народа-церкви, которым стали славянорусские племена, есть дело по преимуществу Божьего произволения, то попытки отколоться от национального единства, скрепленного Днепровской купелью, есть попытки, прежде всего, антихристианские по своей глубинной сути. А суть эта, в своей фундаментальной изначальности, сводится к тому, что национализм галичан, части белорусов, ряда казачьих организаций, в начале двадцатого века и сейчас есть самовольная попытка творения себе идола псевдонародности из апостасийных элементов расхристанной интеллигенции и обманутых простецов; попытка, идущая в фарватере основного апостасийного потока отпадения от веры Христовой.
   Отпадение от народа-церкви и уход в «синагоги» собственных надуманных народностей, стало «символом веры» новой «псевдорелигиозной практики» номенклатурных постсоветских верхов, которому, по неслучайной закономерности, сопутствует золотой телец буржуазности, неразрывно и генетически связанный с попранием всех святынь, даже тех, которые изначально красовались на знаменах самостийных апостатов.
   Еще раз отметим, что стократ был прав Константин Леонтьев, когда первым разглядел в националистических движениях средних и мелких народностей зловещий призрак мировой революции, чье буржуазное рыльце неминуемо оборачивается антихристовым рылом.
   Говоря о русском народе в его изначальном и священном триединстве, как бы во образ Пресвятой Троицы: Великорусов, Малорусов и Белорусов, как о народе-церкви, мы обязаны сделать одну важную оговорку.
   Дело в том, что после древних иудеев, после Благой Вести Спасителя нашего, нет и не может быть народа-церкви в чистом этническом смысле. Христос зовет все народы, и Новый Израиль состоит из многих, бывших язычниками-варварами до прихода Спасителя. Но и среди нового полиэтнического народа-церкви, Нового Израиля всегда был и есть народ – пастырь. На самой заре Новозаветного времени им были обратившиеся к Спасителю избранные от древних иудеев. Как только Рим стал христианским, мы вправе утверждать, что лидерство перешло к ромеям, как особому, имперскому суперэтносу, с ярко выраженной национальной сердцевиной, состоявшей в основном из эллинов.
   С падением священной столицы христианства ойкумены – Константинополя, бремя первородства перешло русскому народу, скифам Библейских пророчеств!
   Передать это бремя уже некому и незачем. Взять его самовольно и самостийно – невозможно.

Священное оправдание народности

   Говоря о последних временах и судьбах Нового Израиля, архимандрит Константин (Зайцев) утверждал, что только «русскость» перед лицом всеобщей апостасии может стать гарантом верности истинной вере, а истинная вера – гарантом сохранения «русскости».
   Мы вправе предположить, что исторический круг может замкнуться. И как в начале народом Божиим был один этнос, так и при конце останется один этнос верный Христу!
   История новозаветного мира есть история человеческого отбора по признаку свободного обращения людей к Христовой вере, в борьбе с миром, обретающих уверенность в своей самоценности. Откровением Истины, как и орудием приобщения к Истине становится Церковь. Так избранные от народов становятся церковным народом и одновременно народом-церковью, где границы церкви и суперэтноса в идеале должны совпадать. Так было в Византийской империи. Архимандрит Константин утверждал, что «таинственно-благодатно протекает дело спасения «последних христиан», иногда свою верность Церкви вынужденных являть в формах, лишенных своего традиционно-церковного облачения».
   И эта верность Церкви будет находить пути «нетрадиционных» для нашей древней истории объединения людей, сохранивших свою «русскость» как свидетельство верности не только Поместной церкви, но и Церкви Вселенской, объединений, будущих, по необходимости, иметь форму и содержание православных духовных братств, с ярко выраженной национальной составляющей.
   И этот отбор спасающихся будет иметь то же истинное значение, что и вся вообще человеческая история – отбор верных.
   Ведь подлинное значение и смысл истории после прихода Спасителя, подлинное содержание новозаветной эпохи – есть отбор спасающихся в Церкви воинствующей.
   Архимандрит Константин утверждал: «Человеческий познавательный аппарат может под самыми разными углами зрения собирать и истолковывать исторический материал – это все остается земным, то есть тленом, который испытывает судьбу всего земного. С неба пришло и над всем земным господствует иное знание, открытое нам Церковью. Оно точно и определенно. Человечество искуплено Христом; благая весть о том, возвещаемая человечеству апостолами и их преемниками, открывает возможность спасения всем и каждому, кто только примет эту благую весть и пойдет за Христом; таким, однако, будут не все и даже не большинство, а только избранные; концом же человеческой истории (но не истории вообще. – Авт.) будет не общее уверование во Христа, а напротив, общее от Христа отступление, во главе которого, в самом конце времен, станет антихрист; появление антихриста вызовет Второе Пришествие Христа, низвержение Им антихриста и Страшный Суд, после которого все верные пойдут за Христом в Царствие небесное, а все отверженные пойдут за Диаволом в тьму вечную.
   Новозаветная история нам, следовательно, открыта Богом, как постепенное развертывание двух контрастных процессов: положительного, знаменующего ко Христу спасающихся, и отрицательного, знаменующего гибель людей, Христа отвергших. В центре так воспринимаемой истории человечества находится Церковь. Ею держится мир, и через нее осуществляется спасение. Только Она одна видит вещи в их истинном свете. Если это так, то разве этим не определяется особое положение в мире русского народа?».
   Более чем определяется. Самый последний отбор из живых христиан, в последние времена, будет осуществляться преимущественно из тех, кто сохранил свою «русскость», которую можно понимать и чисто этнически и «метафизически», что не отменяет первого.
   И тут перед нами встает один очень важный и неоднозначно решаемый вопрос, а можно ли считать русским любого, кто сам себя таким хочет считать.
   Современные идеологи национализма (спектр их широк: от национал-большевиков до недавних рыночников либералов, держащих нос по ветру, дующему из высоких кабинетов) убеждены, что так оно и есть. Достаточно вызвать в человеке сиюминутное желание стать, например, русским, как он тут же им и становиться, вполне готовым к восприятию любой пропаганды, которая будет доходить до него в фирменной обертке «а-ля рюс».
   Однако такой убогий и плоский национализм, которым пользоваться легче всего и для нужд коммунистов, и для фашистов, и для либералов (а они, по Леонтьеву, отнюдь не чужды заигрываниям с национальным инстинктом для своих антинациональных целей), в данный момент более всего усматривается как подспорье в главном – в культивировании сознания гражданской сообщности, на основе осознания государственного единства как предельной ценности, безотносительно национальных приоритетов, культуры, традиции, этики, наконец.
   Опасность заключается в том, что все то, что базируется лишь на плоском политическом национализме, есть, по сути, отказ от более высоких форм человеческих объединений, в первую очередь духовных. Национализм лишь ступень. Традиционный национализм, образца девятнадцатого века, есть всего лишь горячая любовь к политическому единству одного народа, достигаемому посредством выдвижения на первый план единой культурной и языковой традиции, из которой вырастает лозунг «одна страна – один народ». Например, вьетнамский национализм питался страстным желанием объединить этнографические группы родственного происхождения, которые еще не знали единства современной государственности в двадцатом веке, в единое государственное тело, воспользовавшись революционной идеологией марксизма, отрицавшей ценность государства как такового.
   Такой национализм есть национализм века девятнадцатого. Политическое созревание американских негров также зачастую выливается в страстное желание создать республику «Черная Америка» или устроить нечто вроде апартеида наизнанку. Современный национализм, таким образом, есть «голая» биология, идет ли речь о неграх или об украинских самостийниках, которые подогревают себя откровенной ложью о «москальских» притеснениях и мечтают о том же «москальском империализме» только в украинских шароварах.
   Государство есть высшая идея нации, которая, в свою очередь, не описывается исключительно в биологических категориях. Без высшего духовного единства и национальное и государственное единство есть бесполезные мечтания неисторических народов.
   В постсоветское время стал очень модным тезис, «дескать, русский – это любой, кто сам о себе так думает». Люди искренне верят, что такой широтой и терпимостью они оказывают услугу русскому народу, который будет пополняться за счет масс инородцев, решивших вдруг стать русскими.
   Казалось бы, в таком взгляде на вещи преодолевается голый биологический подход к идее нации. Но здесь сказывается старый синдром упрощения в деле, касающемся такой тонкой и, в основном духовной ткани, какой является национальность.
   Нельзя захотеть стать русским и тут же стать им. Для людей иной национальности, особенно людей, пропитанных своей национальной культурой – это почти непосильный духовный подвиг. И те, кто с ним справляются, воистину становятся духовными маяками истинной русскости. Ярчайшим примером тому служит судьба еврея по рождению архимандрита Константина (Зайцева).
   Но таких духовных подвижников единицы.
   В Белграде, на стенах Кадетского корпуса белых изгнанников с Родины был девиз: «Родиться русским – очень мало, им надо стать, им надо быть!».
   Действительно, очень мало родиться русским, духовную русскость надо в себе подвижнически воспитывать и подвижнически хранить. Преступно наивно полагать, что любой человек легко может стать русским при любом обмене паспортов. Да даже при русских родителях и соответствующей отметке в паспорте не всякий в современном мире может быть и оставаться русским. Чтобы быть русским, необходимо иметь русские гены, которые как показывает генетика, не менее чем на 80 процентов определяют личность. Смешанные браки в рамках современного, в полном смысле слова, антитрадиционного мира, очень часто ведут к духовной и психологической «дисперсности» психических свойств личности, которой нет никакой возможности найти духовную опору ни в традициях родителей, ни в традициях общества, за отсутствием таковых вообще. Даже этнически гомогенный индивидуум в современном мире обречен, без соприкосновения с традицией, чувствовать некую неполноту, собственное несовершенство, психологическую незаконченность личности. Его характер никогда не будет характером сильной и цельной натуры. Что же говорить о смешанных браках современности!?
   Те люди, которые думают облегчить постсоветской общественности путь к русскости, формулой личного пожелания вдруг стать русским, сильно заблуждаются по поводу желаний этой самой общественности.
   Да и для рожденной по крови русской молодежи они оказывают медвежью услугу. Ведь если так просто стать русским, значит, так же просто и безболезненно им не быть, а выбрать себе что-нибудь более модное, например, захотеть и стать американцем. Если национальность можно выбирать, то современные обыватели с удовольствием выберут себе «голливудскую».
   Необходимо помнить, что русскость есть высшая духовная драгоценность, дарованная Свыше, которой мы должны дорожить, которую мы должны оберегать сейчас, когда, настоящих русских по крови и по духу мало, оберегать и самих себя от духовной скверны, пороков, пьянства и блуда.
   Мы привыкли мыслить, что мы огромный народ, нас чуть меньше, чем китайцев, а посему ничего с нами не случится, не вымрем как динозавры. Случилось! Вымираем рекордными темпами, и понять не можем того, что самое ценное, что у нас с вами, маленькой и далеко не могучей кучки, в современном безбожном мире золотого тельца еще осталось и за что мы должны быть всегда готовы сражаться – это наша вера и наша русскость!
   Теперь более чем когда-либо раньше мы должны помнить и передавать нашим детям тот факт, что священная загадка истории России, ее истинное сокровище – уникальность цивилизации и непосредственная кровная преемственность народа русского к своим древним предкам, которая позволяет нам приобщиться к их духовному и культурному миру, стать его частью.
   Общеизвестным местом стало признание удивительного факта исторической «живучести» народа еврейского. Пленения, разгромы, уничтожение колен Израилевых – ничто не сломило народа этого, продолжающего свою уникальную жизнь в истории и продолжающего нести особую миссию.
   Для христианского мировоззрения не подлежит сомнению факт, что не может исчезнуть народ на котором должны свершиться пророчества о последних временах, данные нам в Апокалипсисе.
   Евреи должны пребыть до конца времен, так как с их участием должен свершиться последний акт человеческой истории, как о том говорят священные пророчества Евангелиста Иоанна. Их древность и этническая живучесть обусловлена их особой исторической ролью.
   Но абсолютно то же самое верно и для Нового Израиля, народа русского, которому заповедано стоять под Крестом истинной Веры до конца времен и противостоять антихристу до победного конца, до Второго и Славного пришествия Спасителя. Этим фактом, в большей степени, чем многими другими, обуславливается наша, ни с чем несравнимая в Европе, историческая и этническая, устойчивая и древняя преемственность по отношению к нашим самым отдаленным предкам. Но это накладывает на нас и особые обязательства, если не подвиг в самом непосредственном смысле слова – сохранить себя как народ, имеющий одно и то же, издревле данное нам особое духовное и вполне плотское русское лицо.

Критерии этнической идентификации

   Рассмотрим русский этнос по наиважнейшим критериям, которые составляют, в сущности, любой народ.
   В первую очередь мы должны отметить, как исходный пункт нашего исследования, нашу древность и устойчивость нашей этнической единицы, которую мы можем предполагать уже исходя из того, что огромный и расселенный русский этнос к девятнадцатому веку сохранял свою удивительную гомогенность, как в плане антропологическом, в культурном и лингвистическом.
   Наша древность и наше единообразие просматриваются антропологами со времен неолита. Наши средневековые исторические предания называют среди наших предков киммерийцев и скифов. Современная, позитивистская историческая школа, так или иначе, усматривает непосредственную связь русского народа со славянскими племенами шестого века по Р.Х.
   Иными словами, исходя из многочисленных и независимых свидетельств, мы должны признать нашу удивительную древность и первобытную сохранность как этнической единицы, вопреки бульварному мнению необразованных людей о нашей смешанности со всевозможными реальными и вымышленными «татаро-монголами» и «угро-финнами». Говоря о сохранении гомогенности в истории, отметим и негативные стороны подобного монолитного единства составляющих частей единого народа.
   Народ, представляющий собой в этнополитическом плане полную гомогенность, при полной изолированности, практически лишен возможности осознать себя в плане индивидуальном, как некую историческую сверхличность.
   Русь осознала себя таковой задолго до крещения, четко ощущая свои этнические и культурные границы, что и выявилось в процессе христианизации, когда граница православия удивительным образом останавливалась на западе там, где кончались «русские» славяне и начинались «нерусские», но тоже близкородственные славянские племена. Но этот факт не был бы столь поразителен при изолированности славян Восточной Европы. Но именно изолированности не было. Восточноевропейское пространство со скифского времени было включено в геополитическое поле античной цивилизации, не став ее провинцией, но и не отгораживаясь от нее «китайской стеной»
   Нас издревле окружали не только близкородственные славянские племена с Запада и Востока (часть населения Волжской Булгарии), но и чуждые племена и расы. В связи с этим рассмотрим потрясающую и до конца не оцененную особенность русского племени.
   Самым поразительным свидетельством нашей древности являются антропологические особенности русского народа. Начнем с «лирики».
   Современная канадская певица и композитор ирландского происхождения Лорина Маккеннет в конце девяностых годов уже ушедшего двадцатого века, проехала на поезде от Москвы до Владивостока. Каково же было удивление певицы, возрождающей традиции ирландского фольклора и, шире – кельтского музыкального искусства, когда на одном из сибирских полустанков она увидела человека удивительно похожего на ее отца: «То же узкое кельтское лицо, высокий лоб, ярко-рыжие волосы». Поразительно, но обитатель сибирского полустанка был русским.
   Другой пример возьмем из книги «Немцы о русских». Немецкие солдаты и офицеры, встречая русских людей на фронте, с удивлением смотрели на лица наших солдат и крестьян, которые напоминали им лица не современных немцев, нет, но немецкие лица с древних готических надгробий. Лица русских – это лица немцев времен готики. Готика – время культурного и духовного паневропейства.
   Немецкий мыслитель В. Шубарт считал, что русские – носители того гармоничного «иоанновского» духа, которым обладали готические европейцы.
   И последний пример. Когда знаменитый норвежский путешественник и исследователь Севера Фритьоф Нансен побывал в Сибири, он к своему удивлению отметил, что типы русских староверов чудесным образом напоминают ему типажи скандинавских саг. Причем такие типы в самой Скандинавии ему видеть не приходилось.
   Все эти факты говорят о том, что, с одной стороны, в антропологическом плане, мы представляем собой, определенным образом всеевропейцев, обобщенный, собирательный образ европейца, европейца в том узком антропологическом смысле, что мы являемся в своей совокупности носителями всех северных типов и подтипов индоевропейских народов Европы. Но с другой стороны такой антропологический подход, хотя и отчасти верен, в сущности, искажает картину антропологического типа русского народа. Дело в том, что опираясь на формальные расовые признаки, мы перестаем фиксировать в каждом отдельном случае нечто отличительное, присущее конкретному народу, который все-таки имеет свою физиономию, помимо биологических параметров. Дело в том, что исторически раса индивидуализирует себя в рамках различных народов. И лицо русского человека, формально принадлежащего к нордической расе, будет сильно отличаться от лица немца, принадлежащего к тому же расовому типу.
   Один русский ученый-педагог уверял автора в том, что типы античных греков в мире нигде нельзя встретить, кроме как в российской глубинке.
   И ему нельзя не поверить.
   Итак, в России возможно встретить среди русского населения почти любой антропологический тип индоевропейского населения северной и средней Европы, причем в его изначальном, историческом виде. Но кроме этого мы еще и носители своего особого славянорусского типа, который нельзя ни с кем спутать.
   Вероятно – это верный знак того, что Русская равнина – колыбель древнего единого индоевропейского племени, о чем научный мир стал серьезно рассуждать еще в девятнадцатом веке. Мы носим изначальные антропологические черты, свойственные индоевропейцам периода древнего единства. Наше антропологическое разнообразие не есть результат смешений, но наоборот, его можно рассматривать как показатель удивительной сохранности древних антропологических подтипов индоевропейцев у русского народа, обитающего на исконной территории, ставшей колыбелью всем индоевропейским народам. Наше разнообразие, впрочем, весьма условное и ограниченное, есть некая исходная матрица, имеющая при всем многообразии, достаточно четко очерченные границы, для дальнейшего формирования других европейских народов, чьи предки, уйдя с Русской равнины, впитали в себя в Европе иные расовые компоненты, напечатленные на их изначальном антропологическом облике.
   В середине девяностых годов двадцатого столетия Институт молекулярной генетики РАН были проведены исследования среди различных групп русского населения. Процитируем эти важные данные по заметке Людмилы Бутовской в газете «Русский Вестник» № 20 2003 года: «Очень интересные данные – о русских популяциях. Первые свои исследования ученые провели на краснодарской (южной) и кировской (северной) популяциях. К удивлению исследователей, «между ними (русскими) оказалось сходства больше, чем ожидалось». Башкиры, проживающие по соседству, имеют гораздо больше генетических различий, нежели русские, проживающие за тысячу километров друг от друга. Это к вопросу о чистоте русской крови.
   А вот что говорят ученые с мировым именем антропологической экспедиции 1955–1959 годов, возглавляемой крупнейшим антропологом В.В. Бунаком. Им были изучены более 100 групп русского (великорусского) населения… В.В. Бунак с помощью составленных данных по десяткам групп населения всей зарубежной Европы выявил минимальные и максимальные пределы значений антропологических признаков для этих групп. После установления тех же пределов для русских оказалось, что их значения имеют разброс в 2 раза меньше, чем для всего европейского населения. Таким образом, русские имеют значительную однородность в своей антропологической составляющей. И это при том, что территория их расселения очень обширна. Что касается средних значений антропологических признаков (форма и размеры головы, лица, носа, а также длина тела и т. п.) для европейских народов, то здесь русские по расовым свойствам занимают центральное положение. Это самые «типичные европейцы».
   Если отрешиться от ложной, весьма нам присущей скромности, то нельзя не постулировать очевидный факт – великорусское население должно рассматриваться как расовое ядро для всех исконных европейцев.
   При этом необходимо отметить, что, сохраняя удивительную однородность расового облика, в составе русского народа выделяются особые подтипы на Севере и Юге. И если на Севере русское население является носителем как нордических черт, максимально сближаясь по главным расовым признакам с населением Швеции, так и наследником древнего восточноевропейского антропологического типа населения, жившего на севере России со времен палеолита, то на Юге у великорусского и малороссийского населения выделяется, наряду с тем же нордическим и восточноевропейским, еще и понтийский расовый тип, сближающий их с более южными европейцами.
   Не секрет, что даже в Индии мы можем встретить удивительно русские лица, только смуглые. Недавно составленная генетиками генная карта великорусского народа говорит о том, что северные русские, в основном, потомки древних лесных индоевропейцев, а южные более чем на пятьдесят процентов несут в себе гены древних скифов. Но, напомним, что при всем этом великорусы севера и юга и малороссы отличаются друг от друга значительно меньше, чем немцы Пруссии и Баварии, или французы севера страны и юга, сохраняя общие родовые черты.
   Даже, при определенном разнообразии антропологических типов, объективные данные антропологической науки свидетельствуют о том, что русский народ в своей триединой совокупности (великорусы, малорусы и белорусы) является самым однородным в расовом плане народом Европы, что можно объяснить не просто удивительной устойчивостью этнобиологических признаков восточнославянского населения, но и древностью и автохтонностью русского этноса, издревле обитающего на одной и той же территории.
   Архаичность и эволюционная непрерывность славянских языков, особенно великорусского, устойчивость и однообразие антропологических признаков, которые связывают современное русское население с населением Восточной Европы со времен палеолита – все это говорит о том, что славянорусский этнос с глубокой древности живет на одной и той же, достаточно обширной территории, и что он не испытывал никаких сильных этнобиологических влияний со стороны чужих племен.
   Если встать на точку зрения некоторых ученых, которые устраивают для русского этноса древний плавильный котел, в который сбрасываются и мифические восточные балты, и иранские племена, и иллирийцы, и кельты, и угро-фины и тюрки, то мы вообще, оставаясь на почве твердо установленных научных фактов и определений не сможем объяснить нашей однородности. Если почитать современную беллетристику по этой проблематике, то картина получается весьма странная. Самые известные в древности и сильные племена приходили «княжить и володеть» к неизвестным и мирным славянам, и всех славных завоевателей и культуртрегеров тихие и дикие славянские племена каким-то чудеснейшим образом ассимилировали, да так, что ни в языке, ни во внешнем облике от этих многочисленных племен у славян ничего не сохранилось.
   Есть и ученые, которые переселяют славян из одного угла Европы в другой, ловко меняя их местами с другими народами, ассимилируя их и заставляя ассимилировать других.
   Хотелось бы их всех спросить, каким же таким чудом, при таких исторических катаклизмах, русские, да и другие славяне, сумели сохранить в неприкосновенности свой язык и свой изначальный облик. Это же было бы просто невозможно. Посмотрите на цыган. Много ли осталось в их культуре от культуры их прародины. Кроме языка и облика, они не сохранили ничего, ни древних брахманистских преданий, ни мифов, ни даже ясного понятия о своем происхождении. И когда в средневековой Европе их приняли за египтян, то ни возражений, ни внятных объяснений о своем истинном происхождении европейцы не получили. Так и остались цыгане в европейских языках «джипси» – египтянами. Для славян же совершенно очевидно расширение обитания их первоначального ареала обитания постепенно, сохраняя свое ядро. И никаких переселений в дальние страны, никаких мощных иноэтнических вливаний в свою среду древние славяне не испытывали.
   Вспомним, что еще Хомяков писал, что в девятнадцатом веке, что только славяне Европы могли узнать друг друга по внешнему виду. Великорус и далматинец по лицу узнавали друг в друге представителей великого славянского племени. Эта узнаваемость позволяет нам говорить об особой славянской расе, не в смысле особой антропологической группы в рамках большой европеоидной расы, а в смысле определенного психо-физического типа, который специфическим образом проявляет себя через различные антропологические расы Европы, присущие славянству в целом. Именно особые свойства духа и характера делают различные группы славян похожими между собой, что позволяет говорить об особом неповторимом, вполне воспроизводимом и только на себя похожем облике славянина, который ученые романтического девятнадцатого века относили к особой расе. Осознанная жизнь народа – жизнь постижения высших ценностей через призму национального характера, которая заставляет нас вспомнить, что кроме расы тела, есть еще и раса духа, которая не всегда совпадает с первой. Сопричастность высшим ценностям накладывает особый зримый отпечаток на физиономию народа в целом.
   Например, северные великорусы, поморы, относятся, в основном, к нордическому антропологическому типу, а славяне Балкан к динарскому. Впрочем, современная антропология считает, что динарский антропологический тип вторичен, и произошел от слияния северного, нордического, при его встрече с автохтонным населением Средиземноморья. Однако нечто узнаваемое в физиогномике разных славянских народов действительно можно увидеть.
   Исторические данные, помноженные на здравый смысл, заставляют видеть во многих таинственных племенах Европы, в венедах, скифах, части киммерийцев исконных древних славян, которые, оставаясь на исходных землях индоевропейской прародины, были исходным этнографическим материалом для многих племен индоевропейского рассеяния. Именно под этим углом зрения мы можем в союзе все с тем же здравым смыслом, объяснить наличие параллелей в антропологическом облике и в языках славян с балтийскими, индийскими, иранскими, германскими и кельтскими народами. У этносов Европы до сих пор можно различить «швы», которые за две тысячи лет не заросли, когда разные этнические и расовые группы сливались в единый народ. У русского народа таких швов нет. Это говорит об изначальной однородности расового типа тех многочисленных племен, составивших русский народ.
   Здесь же мы должны поставить крест на одном весьма прискорбном заблуждении не только общественности, но и части ученого мира.
   Многие помнят не очень добрую французскую поговорку, что если поскрести русского, то непременно обнаружишь татарина.
   Русского человека хоть до кости скреби – он все равно, во всех своих плотских и духовных пластах будет русским. Научные доказательства?! Пожалуйста! Известно, что монголоидность устанавливается по наличию эпикантуса, особого устройства век, своеобразной складки. У монголоидов он встречается в 70–95 случаях, но из числа более чем 8,5 тысячи обследованных РАН русских мужского пола эпикантус обнаружили только 12 (!) раз, к тому же только в зачаточном состоянии. Такая же крайне редкая встречаемость эпикантуса наблюдается у населения Германии.
   Историк Иловайский в свое время справедливо сказал, что по красоте своей русский тип не уступает германскому, если вообще не превосходит его статью. Современный антрополог В.Е. Дерябин делает так же интереснейшее обобщение последних антропологических исследований: «…русские, по своему расовому составу, – типичные европейцы, по большенству антропологических признаков занимающие центральное положение (а значит, корневое, исходное! – Авт.) среди народов зарубежной Европы и отличающихся несколько более светлой пигментацией глаз и волос и менее интенсивным ростом бороды и более крупными размерами носа».
   С точки зрения христианской историософии такое наше разнообразие и одновременно органическое единство тоже может быть далеко не случайно. Став наследниками всемирной Римской империи, мы, призваны были как бы хранить в потенции, в глубинах своего этноса, некий универсальный человеческий тип, общий и присущий по отдельности всем христианским народам, потомкам праотца Иафета.
   Мы в нашем национальном теле сочетаем некое всечеловеческое единство, о котором в своей пушкинской речи говорил Достоевский, по-видимому, с целью облегчить всеединство во Христе всем христианским народам в эсхатологической перспективе.
   Естественно, для этой же цели, в культурно-историческом плане у нас есть огромный потенциал гармонично сочетать и национально переплавлять все высшие элементы человеческой духовной и материальной культуры. Реализовать этот потенциал мы сможем лишь при одном условии.
   Обратимся к бессмертным мыслям графа Ж.А. де Гобино и его эпохальному труду: «Опыт о неравенстве человеческих рас». Гобино писал: «…этнический вопрос стоит выше всех остальных вопросов истории и в нем заключается ключ к ее пониманию…неравенство человеческих рас, соперничество которых формирует нацию, исчерпывающим образом объясняет судьбу народов».
   Безусловно, судьбу народов определяет не только этнобиологический состав народов, но главным образом духовные факторы. Тем ни менее, этническая составляющая также является одной из главных стихий исторического универсума. И пусть нас не смущает тяжелое политическое положение, внутреннее и внешне, сегодняшней России, наше неблагоприятное географическое положение, наша нынешняя материальная бедность. Наше богатство в сохранении духовного и физического качества нашей русскости!
   Граф Гобино обращается к нам из девятнадцатого века: «Я не собираюсь повторять свои аргументы против теории о роли географического положения для формирования цивилизации, поскольку Париж, Лондон, Вена, Берлин или Мадрид не укладываются в эту схему (чего уж говорить о Новгороде, Киеве и Москве. – Авт.), согласно которой, вместо них мы бы увидели такие торговые центры, как Кадикс, Гибралтар или Александрия, и история постоянно бы вращалась вокруг них. В конце концов, это действительно места, имеющие самое благоприятное расположение для торговых обменов. Но, к счастью, дело обстоит по-другому, и у человечества есть более важные интересы, чем экономика. Более возвышенные движущие силы определяют развитие мира, и Провидение еще на заре времен установило правило социального притяжения, а именно: самая важная точка на земном шаре не обязательно должна иметь самые благоприятные условия для купли и продажи, для циркуляции товаров или для их производства. Такой точкой всегда было место, где в данный момент обитала самая чистокровная часть белой расы, самая сильная и способная. И таким местом могли быть холодные полярные земли или знойные регионы на экваторе».
   Внесем лишь одну существенную поправку. Полюсом мировой цивилизации после Христа становится то место, где в наибольшей чистоте остается «прямо с неба снесенная для грешного человечества святая Православная Церковь» и где правит Православный царь.
   И нет ничего удивительного в том, что таким местом стала в итоге Москва, которая в XV веке становится хранительницей истинной веры и, одновременно, как нельзя лучше отвечала теории графа Гобино.
   В наше время от русских людей зависит: сумеем ли мы вернуть Москве или другому Русскому городу (Третьим Римом в древности считалась не только Москва, но совокупно вся Святая Русь) чистый образ истинного православного града, где живет особый народ – хранитель православия. Этим определяется наша роль в мировой истории, в которой мы призваны быть духовными лидерами или исчезнуть, если не в силах будем вынести наше особое историческое бремя!
   Продолжая ту же тему, скажем, что крайне важен этнобиологический и национально-исторический аспекты самоидентификации в религиозных и мировоззренческих системах любого народа. Например, не ввязываясь в спор о том, были ли этруски славянами или нет, мы можем точно сказать, что к самосознанию русского народа эта историческая загадка не имеет никакого отношения.
   Не столько важно, кем были наши предки. Важно то, насколько глубока историческая память, чтобы помнить их. Пусть даже наши предки и были этрусками. Но народная память не зафиксировала этого факта. Значит, от этрусков к нам нет преемственности, фиксируемой на ментальном или эмоциональном уровне этноса и транслируемой из прошлого национальной исторической памятью и живыми преданиями. Значит, этруски не имеют никакого отношения к нашему чувству исторической преемственности, укорененности, этнической самоидентификации, духовной связи с предками, соборного ощущения сопричастности к жизни рода от глубины веков, с его особым душевным складом, передающимся через многие поколения.
   Наших истинных предков надо искать в народной памяти, в мифах и легендах, в былинах и старинах. Они истинны в своей синтетической целостности, своей веками выверенной правдой. Они много правдивее, чем любые рациональные исторические изыскания. Но главное: поиск наших корней немыслим для христианина без четкой увязанности этих поисков с библейской историей.
   Библия, библейская традиция, линия библейских праотцев, наше несомненное происхождение от сына Ноева Иафета – вот тот исходный пункт, то начало, откуда христианский народ начинает поиск своих предков.
   Священное Писание есть для любого здравомыслящего человека неоспоримый первоисточник исторических знаний, достоверно показывающий истоки происхождения семьи, рода и государства от Адама и Евы. И уже стоя на этом твердом фундаменте знания, мы можем отправляться в дебри отечественных родовых преданий, не рискуя сбиться с курса. Кроме Библии, именно в этих преданиях содержится информация, которая проливает свет на древность и неизменность нашей этнобиологической и национально-исторической самоидентификации.
   Для обратного примера мы можем взять православный румынский народ, который в древности себя идентифицировал с римскими поселенцами в покоренной Дакии, а, начиная с эпохи просвещения, трудами своей интеллигенции, стал сам себя считать потомками романизированных гетов и даков. Таких скачков в самоидентификации славянорусы не переживали.
   Самоидентификация народа тем более важна, если помнить, что с христианской точки зрения народность (этнос), в отличие от национальности (нации) является категорией не временной, исторически эволюционно подвижной и не всегда четкой, но священной и неизменной, поскольку именно народы в своей соборной совокупности поколений предстанут при Конце Времен на Суд Божий.
   Насколько нам известно, из древнейших наших летописей и исторических преданий русского народа, наши предки с древнейших времен осознавали себя потомками Словена и Руса, и самоидентификация нашего этноса как русского не менялась тысячелетия. Мы всегда осознавали себя именно русскими, а не великорусами, малорусами или белорусами. Разрушение этого самосознания, этой этнической самоидентификации пришло к нам вместе с апостасией, отпадением интеллигенции от Церкви и от исторического народного единства.
   Двадцатый век породил надлом в самоидентификации окраин России. Появились группы населения, изменившие своей русскости в пользу сомнительного удовольствия называться украинцами, то есть людьми исторической и цивилизационной окраины, с дополнительным риском подпасть под незыблемый закон, четко выраженный древней римской пословицей: «Nomen est Omen», т. е. в имени – предначертание судьбы: группы, которым захотелось быть не просто русскими, но непременно белыми русскими; и как реакция на отпадение окраин от единого народного тела появились и великие русские. Территориальные определения для единого русского народа вдруг стали определениями новой национальной самоидентификации, которая есть болезнь распада органического национального сознания единого русского народа.
   Удивительно то, что, например, немцы в своей истории прошли долгий путь до осознания своего единства только в девятнадцатом веке, долго оставаясь баварцами, пруссаками, саксонцами. Французы осознали свое национальное единство незадолго до кровавой революции конца восемнадцатого века, долго оставаясь бургундцами, гасконцами, аквитанцами. И только славянорусский этнос в Европе с глубокой древности заявляет о себе как о едином Русском народе, совершенно игнорируя свои племенные границы, которые, впрочем, быстро стираются.
   Уже в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона наш народ заявляет о себе устами великого духовного подвижника как о едином русском народе! Речь идет о середине одиннадцатого века и о письменной традиции, которая фиксирует исторические реалии много времени спустя их начального бытия. И только в двадцатом веке, тысячу лет спустя, народ русский на глазах у только что осознавших свое национальное единство немцев, французов, итальянцев начинает разваливаться на украинцев, белорусов и великорусов. И эти три территориальные общности, в свою очередь, начинают дробиться: на галичан, русинов и просто украинцев – первые, на полещуков, чернорусов и остальных белорусов – вторые; на казаков и прочих русских – третьи.
   Этот антиисторический процесс должен быть остановлен, пока русский народ не превратиться в жалкие и смешные этнические лохмотья.
   Конечно, быть великим народом – это тяжелое историческое бремя. Многие не способны выдержать напряжения духовно-нравственных и физических сил, от великих трудов и капитулируют коллективно и индивидуально. Коллективно капитулируют этнографические группы в надежде спрятаться от холодных ветров и от вызова истории в картонных этнических домиках самостийного украинства, казачества, литвинства, впадая в примитивный местечковый национализм. Коллективно капитулирует русская аристократия, в XVI веке отпадая от истинной веры в католицизм на западных окраинах Руси, а позднее впадая в западнический космополитизм и прячась от исполнения исторического послушания в масонских ложах. Индивидуально капитулируют люди, желающие вмиг отказаться от непомерной ноши Имперского строительства и от тяжелейшей исторической миссии – быть оплотом Христовой Веры перед лицом всемирной апостасии. Индивидуально же капитулируют и те, кто отпадает от веры великого народа в неоязычество, пытаясь спрятаться в «утробу истории», по верному замечанию современного православного мыслителя М.В. Назарова.
   Удивительно, но после стольких лет усиленной и целенаправленной денационализации русского народа, в основной массе нашего населения сохранился устойчивый стереотип этнобиологической самоидентификации самих себя, идущей с глубокой древности. Факт этот трудно переоценить, так как он свидетельствует о глубине и устойчивости определенных этнических архетипов сознания.
   Русский человек, в качестве стереотипа национального самовосприятия, говорит о других и, в частности, о себе, что он истинный русак – если он светловолосый (шатен) богатырь; истинная русачка – если это светловолосая (русоволосая) голубоглазая красавица; называет русачками своих белокурых детишек. Не случайно на бытовом уровне русский человек с темными волосами непременно получает кличку – «цыган», что свидетельствует о сохранности этнобиологического восприятия темноволосых и темноглазых людей если не как чужаков, то не совсем своих, не родичей. Этот этнобиологический аспект самовосприятия изрядно размыт в среде украинцев, где эталоном красоты становятся южные, темноокрашенные типы.
   Самоидентификация, самовосприятие русского человека не изменялось тысячелетие, по крайней мере, имеют глубинный, преемственный и устойчивый характер, что вообще не характерно для современных европейских наций, переживших свои фазы этнического надлома в разные эпохи.
   Особое значение в сохранности этноса является его вера. С переменой веры зачастую меняется или вовсе исчезает и этнос.
   Почему же этого не произошло в тот момент, когда уже единый в своем мироощущении и самовосприятии, но еще языческий русский народ, раздробленный на крупные племенные объединения, принял христианскую веру? То, что славянские племена Русской равнины уже в языческие времена сознавали свое единство, доказывает тот факт, что крещение восточных славян князем Владимиром и его сыновьями проходило именно в границах восточного славянства, хотя термин этот исключительно кабинетный. Между дреговичами Белоруссии и мазовшанами Польши в десятом веке было не больше различий в языке и материальной культуре, чем между первыми и новгородскими словенами. Мы об этом уже упоминали и еще скажем ниже, по несколько другому поводу. И все же христианизация остановилась на определенных границах политического образования Рюриковичей. Но только ли границы древней Руси положили предел христианизации восточных славян нашими князьями, или сама граница древнейшего государства четко обозначила еще более древние границы русских славян, отличных от ляшских славян. Наверное, верно последнее, тем более, что и ляхи и русы с древнейших времен ощущали границу между собой очень четко. Возможно, граница эта проходила там, где славянские племена ляшского корня имели уже отличный духовно-психологический строй национальной жизни. Но, почему же новая христианская вера не изменила ни душевный, ни психологический строй народа русского, разделенного тогда на племенные союзы, и не сблизила его с христианскими славянскими племенами Запада. Дело в том, что народ наш принял не новую и чуждую веру, но вернулся к чистому истоку единой и самой древней веры всего человечества, веры во всемогущего и всемилостивого Творца неба и земли, и принял эту веру, в отличие от своих западных братьев, в изначальной чистоте. Св. Игнатий Богоносец говорил, что Христос, Крест и Евангелие древнее Ветхого Завета, (а значит, древнее языческих культов индоевропейцев. – Авт.) так как они изначальны. Таким образом, сохраняя Православие, наш народ остается привержен, по сути, самой древней и самой истинной вере на земле, в которой находит свое историческое оправдание и крепкое основание наша этническая древность и сохранность, питаясь из священного источника Христовой Правды! Принятие этой веры политически единым восточным славянством было обусловлено не только этим политическим единством, возможно более древнем, чем объединение эпохи первых Рюриковичей, но и единым духовным строем славянских племен, объединенных единым происхождением, исходя из данных антропологии. Таким образом, духовный строй нашего этноса оказался обновлен, освящен новой Истиной, но не нарушаем с принятием Православной веры. Это обусловило наше духовное единство с самыми отдаленными предками, что также резко отличает нас от многих народов Европы. Многие исследователи сходятся на том, что само язычество древней Руси было актом преуготовления восточного славянства к принятию Христа. Слишком много было в нашем язычестве монотеистического и нравственно возвышенного, что отразилось на особом психическом строе русской души, чья открытость и доброта воспитались в христианстве, но возникли гораздо раньше.
   Таким образом, наряду с устойчивой самоидентификацией, наши предки устойчивы и в своей вере, которая не меняла, не искажала духовного строя древнего русича-язычника, но лишь преобразила его.
   Очень важным показателем сохранности этноса в своем изначальном виде является язык. Человек может владеть языком другого народа как родным и не знать никакого языка кроме этого, и все же всегда будет чуждым народной душе этноса-хозяина, чуждым его религиозным ценностям и нравственным идеалам. Лишь в той мере, в какой мы являемся потомками наших предков, для нас сохраняется не только связь времен, но и возможность максимально использовать данный нам от рождения язык, врастать в него, познавать через него мир духовных ценностей предков, жить ими. В языке живет душа народа. Если же язык народа начинает существенно меняться, то неминуемо будет изменяться и генетическое ядро народа, с небольшим опозданием, но меняться. Ни одному народу не удалось сохранить свою полную антропологическую и этнопсихологическую идентичность, утеряв свой язык. Даже народы-победители, такие, как персы и индоарьи, передав свои языки аборигенам, не сумели сохранить свой изначальный расовый тип, несмотря даже на институт варн и каст в Индии. Оставаясь по самоназванию персами, современные персы не наследуют ни духовной ни материальной культуры предков, являясь не только антропологически, но и культурно-исторически совершенно иным народом, чем создатели гимнов Авесты. Современные брахманы Индии почитают себя потомками арьев, но и культурно и расово давно принадлежат аборигенному миру Индии, расово и культурно представленному дравидами и австралоидами ведами. Ни современные персы, ни индийцы не способны без специальной подготовки понять языков своих предков, которым были написаны их священные тексты: Ригведа и Авеста.
   Язык очень чутко реагирует на переселение этноса, на изменение географической среды обитания, на процессы этнического смешения, на перемену религиозной веры народом. Чудом, не имеющим примеров в истории, является удивительная преемственность в развитии русского языка, не переживавшего в своем эволюционном развитии никаких скачков и перерывов. Именно это позволяет современному, в меру образованному, русскому человеку без специальной подготовки читать тексты русских летописей тысячелетней давности. Такое невозможно даже помыслить современному немцу, французу, англичанину или итальянцу, чьи языки пережили такие сложные метаморфозы, что утеряна навсегда, для большинства населения, счастливая возможность понимать язык своих предков. Современным европейцам не под силу, без специального образования, прочитать текст манускрипта четырнадцатого века. Российский школьник, научившийся читать букварь, уже способен без словарей читать текст Задонщины в оригинале. И дело даже не в том, что на Западе долгое время в церковных и научных кругах царствовала чуждая большинству населения латынь. Дело в другом. Этнические и лингвистические процессы протекали у европейских этносов не эволюционно, но, зачастую, революционно. Немец одиннадцатого века это совсем другой человек, чем немец века девятнадцатого. Немец до сих пор не обрел единого для всего племени литературного языка в привычном для нас понимании. Немец северных территорий – это человек, насильно оторванный реформацией от древних духовных корней своего племени. Очень сильно изменились и англичане, и французы. И только русский человек, в своем обличье, в своем духовном мире остается таким же сейчас, что и тысячу лет назад. Важную роль в этом сыграл наш язык. И наш литературный язык – это не только язык Ломоносова, Карамзина, Державина и Пушкина, но и в не меньшей мере – язык «Слова о Законе и Благодати» и «Слова о полку Игореве». Наш литературный язык имеет действительно древние корни.
   Язык русского народа, эволюционно развиваясь, сохранил преемственность по отношению к древнему языку славянорусских племен. Отсюда и действительно чудесная прозрачность нашего древнего языка летописей для современного русского человека. Современный русский мыслитель Юрий Мамлеев пишет про наш родной язык: «И это сокровище дано не просто так – оно вручено России и русскому народу для выполнения его высшей Миссии в мире. Это язык, который может выразить почти невыразимое, выразить провал, пропасть, язык, соединяющий несоединимое и проникающий в самые недоступные сферы метафизически Сокрытого – и поэтому индусы с основанием полагают его «санскритом будущего» (то есть священным языком). Одно звучание русской речи имеет в чем-то магическую силу, сочетание звуков и интонации русского голоса представляют уникальное явление в этом мире по своей красоте и, главное, по глубине, по глубине «подтекста», по глубине того, что стоит за этим звучанием и интонациями. В конце концов, русский голос ведет в поразительную глубину почти невыразимых переживаний и, наконец, даже в пучину молчания, которая сама – за пределом возможностей звука. Все это запечатлевается в глубинах души». Язык наш конечно не законсервировался, не стоял на месте, но эволюционировал с глубокой древности. Мы можем даже, с определенной долей условности, выделить эволюционные фазы развития нашего языка. Фазы развития языка русского этноса мы можем разделить на следующие периоды: арийский, протославянский, славянский и, наконец, русский.
   Но фазы эти проходили в рамках исторической жизни одного этноса и на одной и той же территории, территория этнобиологического и языкового становления единого славянорусского этноса.
   Есть и еще один важный показатель, который выделяет нас из среды европейских великих народов.
   Наш богослужебный славянский язык является своеобразной «лингвистической иконой» православного богослужения и мало того, что остается неизменным и священным языком нашего национального Богообщения уже более тысячелетия, но и понятен современному русскому человеку, даже не имеющему о нем специальных лингвистических познаний. Церковно-славянский язык, став издревле языком литературы, языком «высокого штиля», конечно, отличался от языка обыденного. Общий для всех православных славян, он изначально был языком национальным – болгарским, став, благодаря заслугам Кирилла и Мефодия, а также их святых учеников из Охрида, Клемента и Наума языком наднациональным, всеславянским языком Богослужения и молитвы-Богобщения. Византийская, высочайшая для всего Средневековья, культура, была представлена у нас не греческим языком, а языком близким для всех славянских народов – языком болгарского племени. Вследствие этого православное славянство оказалось в более благоприятных условиях, чем народы, принимавшие христианство вместе с латиноязычной культурой. Славянский язык новой христианской веры, способствовал у нас тому, что культура достигала самых недр народной души, чем не могут похвастать народы Европы, принявшие из Рима христианство по латинскому обряду. Это значит, что наш светский язык никогда не отрывался от своего священного источника, языка богослужебного, черпая в нем свою силу и образность и сохраняя нерушимую и непрерывающуюся лингвистическую преемственность по отношению к нашим далеким предкам.
   Любая священная традиция должна обладать своим сакральным языком, отличным от языка обычного общения. Если такового языка нет, то мы не вправе говорить о подлинной и полной, органически целостной традиции. В этом смысле славянский богослужебный язык является не только духовным сокровищем, но и ярким свидетельством полноты русской православной традиционной культуры. Говоря о сакральном аспекте богослужебного языка, нельзя не вспомнить и бытования у славян двух азбук: кириллицы и глаголицы. И хотя споры о том, какую именно азбуку создал св. Кирилл, не умолкают, мы можем рассматривать глаголическую азбуку в том же контексте, что и церковнославянский язык, как азбуку, специально созданную для богослужения. И не столь уж важно, Кирилл ли ее создал или нет. Важно, что на заре христианизации у всех славян была особая священная азбука, которая бытовала наряду с исстари известной, задолго до миссии св. Кирилла в Великой Моравии т. н. кириллицей. Глаголические тексты доживают на славянских Балканах до XIV века и затем исчезают, чтобы уступить роль священного алфавита кириллице у православных славян и латиницы у славян, принявших христианство из Рима.
   Важным аспектом становления этноса является территория, или, иными словами, месторазвитие этноса. И в этом вопросе русский этнос отличается от всех европейских народов (исключение составляют литовцы и латыши) тем, что с незапамятных времен еще индоевропейского единства он живет все на той же своей неизменной исторической родине, ставшей колыбелью для великих народов древности и современности.
   Восточное славянство – та часть ушедших в разные стороны Евразийского континента индоевропейцев, которая осталась на исторической прародине. Мы ниоткуда не переселялись. В наших преданиях не зафиксирован никакой исход с первоначальной территории, который четко читается даже в древних сказаниях наших братьев-соседей, чехов и поляков, например. Исключением являются строки Несторовой летописи об исходе славян с Дуная. Однако здесь святой летописец должен быть дополнен древними нашими легендами, которые объясняют приход на Русь славян как обратное переселение на древнюю родину, обратную волну славян, ушедших в древности на Юг, но возвращающихся под давлением войн и обстоятельств.
   В этой связи у русского народа четко закрепилась в исторически обусловленном самосознании собственная геополитическая ориентация: мы – Север; не Запад и не Восток – а Север. Это древнейшее наше ощущение как жителей северных земель нашло свое отражение еще в языческой Голубиной книге, где говориться, что Ильмень озеро всем морям отец. И эта привязка моря-прародителя к озеру земли Новгородской не случайно. Мы – исконные жители стран полночных. Народные предания однозначно связывают прародину русского племени именно с Приильменьем. В позднем Средневековье мы находим ту же «северную ориентацию» нашей этнополитической и духовной жизни. В 1589 году во время пребывания на Руси Константинопольского патриарха Иеремии, состоялось учреждение Московского патриархата, о чем Восточным Православным патриархам была составлена особая грамота. Предстоятель Поместной Православной Русской Церкви получил титул – Патриарх Московский и всея Руси. Несколько позднее к титулу было добавлено «и всех Северных стран». Добавление далеко не случайное, так как Восток «окормлялся» патриархами Константинополя, Антиохии, Иерусалима и Александрии, а Запад – отпавшим в латинскую ересь Римским престолом пап. И государственно, и религиозно мы себя чувствовали Севером, и это определяло наш национальный характер тысячу лет. Северное «геополитическое» мышление мы находим в стихах Пушкина, Державина, Лермонтова. И вот что удивительно. Упадок и распад Великой России таинственным образом совпал с моментом, когда сначала интеллигенция, а затем уже и массы россиян вдруг начали культурно и географически отождествлять себя Востоком. В этом отождествлении уже был оттенок какой-то незавершенности, неполноценности и рабского заискивания перед Западом. Сложилась принципиально новая и искаженная картина мира у русского народа, бинарная оппозиция прогрессивного Запада и отсталого Востока. Запад был отождествлен со всей Европой и противопоставлен Востоку, в котором места Европе не было и куда произвольно и вопреки тысячелетней традиции включили Россию. И до сих пор нам навязывают ложную геополитическую ориентировку, которая разрушает вековой генетикой обусловленный психологический код русского народа, в соответствии с которым мы – часть традиционной христианской Европы и часть именно северная, отличная по своим расовым, духовным и культурным характеристикам как от Запада, так и от Востока единого Европейского традиционного пространства, определенного христианской верой.
   И уж тем более, мы отличны глубинно, метафизически от азиатского Востока, с которым нас искусственно сращивали старые евразийцы и их последователи. Католическая и протестантская Европа – это части нашего мира. Китай и Индия при всей их особой духовности – миры нам принципиально чуждые. И наши политические интересы в этих регионах не должны нас отвлекать от мысли, что главным геополитическим приоритетом исторической России всегда был и должен оставаться мир христианский. Наша традиционная геополитическая ориентация была и должна быть одна – на Север, для того, чтобы восстановить порванную духовно-психологическую преемственность с ушедшими поколениями русских людей.
   Немаловажным вопросом в отношении оценки различных характеристик этноса является вопрос о том, когда и при каких условиях народ, этнос ощутил себя особой исторической общностью – нацией. Нация, исторически складывающаяся общность людей, не всегда принадлежащих к одному или родственным этносам, является совокупностью общего прошлого и будущего, языка и культуры, сознания и воли, государства и отдельных областей.
   Нация – понятие историческое. Народ есть общность сверхисторическая, субъект истории, долженствующий предстать на суд Божий в своей соборной совокупности поколений. Ощущение себя нацией приходит к народу только после того, как окончательно определены его внутренняя социальная структура, претерпевающая, как правило, на этапе превращения народа в нацию определенное упрощение, его политические границы и геополитические приоритеты.
   Народ может жить и без глобального геополитического видения и миссионерских чаяний вселенского масштаба. Но народ всегда, сам по себе есть уникальный организм, не лишенный высшей идеи, его воодушевляющей, организм, до конца не подвластный сугубо рационалистическому описанию.
   Великий русский композитор Мусоргский говорил: «Я разумею народ как великую личность, одушевленную единой идеей». Народ – Богом помысленное сообщество людей. Немецкий мыслитель Феликс Дан был убежден: «Главное богатство человека – его народ». Соотечественник Феликса Дана, расолог Фриц Ленц уточняет: «Народ как множество личностей не может быть той ценностью, ради которой умирают его лучшие сыны. Ею может быть только органичное в народе, тот поток жизни, который протекает через тысячелетия и в котором отдельные личности – лишь преходящие волны. Народ как организм – вот наша этическая цель, и в этом смысле мы можем сослаться на другие слова Гете: «Сделай из себя орган», отрицающие ценность личности как таковой и придающие ей ценность лишь в той мере, в какой она входит в сверхиндивидуальный организм».
   Мы же добавим, что самое ценное в народе лежит еще глубже органического уровня. Главная ценность в народе – эта та сверхидея, которая только его одного связывает особыми, не побоюсь слова «интимными», узами с Всевышним.
   Фриц Ленц писал, что «организация народа – его государство, и народ может быть счастливым, если он имеет подлинно народное (национальное. – Авт.) государство. Но и государство это еще не сам народ. Государство это организация, но не организм. Государство не может быть целью нравственности, потому что оно само нуждается в нравственной цели… Государство имеет такое оправдание только как средство достижения цели, только как организация народа…». Устойчивость народа, его историческая неизменяемость в глубинных основах его существа определяет и устойчивость государственного образования данного народа.
   И здесь мы обязаны дать свою формулу, которая могла бы достаточно полно описать специфику русского этноса. В нашем случае нас интересует по возможности полная формула, которой мы можем описать тот удивительный этнический феномен, каковым является в истории Русский народ. Попытки определить с помощью точной научной формулировки, что же такое народ русский, делались неоднократно, с разной долей успеха. Некоторые авторы подобных попыток вообще отказывались от самой возможности положительно научно определить, что собой представляет наш народ, предпочитая описывать его апофатически: не это и не то и т. д. … Решимся на свою попытку, используя опыт предыдущих поколений мыслителей:
   «Русский народ – это духовно-историческая целостность ушедших, живущих и грядущих поколений, несущая особую историческую миссию в пространственно-временном единстве природной, экономической, культурной, религиозной и континентально-государственной структуры, имеющая свои особые антропологические, этно-национальные, моральноэтические и лингвистические особенности, общность, которая является носителем единого, универсального, соборного сознания, имеющего тысячелетние исторические корни, определяемого особой всемирно-исторической миссией русского народа по сохранению в незыблемой целостности и чистоте православной веры в государстве российском, как последнем оплоте вселенского православия, утверждению Правды христовой на земле. Русский народ как единый духовный, антропологический, лингвистический, культурный и социально-экономический феномен является стержневым этносом исторической общности – русской нации, объединяющей широкие слои населения, связанные единой государственной территорией проживания, русским языком, социально-экономическими отношениями, православной, и, шире, общерусской культурой. Русская нация, в свою очередь, является державообразующей и стержневой для сверхновой исторической общности людей постиндустриального периода – российского суперэтноса. В такой триединой структуре населения государства российского мы видим уникальную в человеческой истории структуру имперской государственности, в которой иерархически выстроены и органически нераздельно и неслиянно объединены многие народы. Безусловно, речь идет об идеальной матрице, нашедшей свое полное выражение в императорский период русской истории, но продолжающей и сейчас в частично демонтированном виде являться основной скрепой современной государственности в РФ.
   Русская нация, существующая в единстве многообразия своих этнокультурных форм исторического и государственного развития, не может быть расчленена ни духовно, ни политически, ни географически. Сегодня сохранение этого уникального единства требует создания новых гибких, универсальных национально-государственных структур с учетом конфессионального многообразия, позволяющих сохранить свою идентичность не только малым и средним народам России, но и великому русскому народу, сохранить свое историческое единство перед лицом общемировой энтропии. Нацию, как и стержневой народ ее составляющий, рождает, или скорее участвует в рождении, особое соборное, неповторимое для других человеческих коллективов, чувство пространства и ритма времени, особое отношение к священному. Отсюда и определенная глубина, о которой мы часто даже не задумываемся известной русской поговорки: «Какой русский не любит быстрой езды?!». И как не любить, если только «бешеная» скорость позволяет русскому народу каждый раз заново с каждым новым поколением осваивать огромные пространства Евразии подчиняя их своему особому ритму жизни, за которым не поспевают остальные народы, населяющие издревле ту же географическую зону, среду обитания. Иностранцев поражает наше спокойствие перед лицом огромных пространств Севера, бросающих вызов вечности своей необъятностью. «Дурная» привычка русских пытаться объять необъятное позволяет нам не только обнимать, но и крепко удерживать одну шестую часть мировой суши. И не просто удерживать, но и государственно оформлять, побеждая хаос безбрежья своими «плохими» русскими дорогами, которые, и в этом не может быть никакого сомнения, переживут все хорошие дороги уютной Европы, и которые в ситуациях чрезвычайных, по непостижимой логике вещей, оказываются всегда практичней цивилизованных автобанов.
   Трудно сказать, то ли русская нация породила Великую Россию от океана до океана, то ли Великая Россия породила Великий народ, проживающий на огромной территории и сохраняющий поразительное национальное, языковое, государственное и психологическое единство.
   Абсолютно иное чувство пространства, закрепленное генетически у немецкого народа. Немец мечтает о расширении своего фатерлянда и тут же пугается новых границ такого расширения, которые уже не видны с крыши его дома. Другими словами, желание народа находится в глубоком противоречии с его ограниченными природными способностями справляться со временем и пространством.
   Не будет большим преувеличением сказать, что из народа нацию создает его, народа, воинское сословие. Единое стояние избранных людей своего народа, богатырей пограничных застав Отечества, против общего врага, или даже нескольких врагов, в кольце фронтов, дает почувствовать себя разрозненным племенам не просто родовичами, родственниками по крови, но создает ту основу для понимания общности исторической судьбы, которая и порождает феномен нации. Также и разрозненные восточные славяне, через ратную службу сынов многих родов на богатырских заставах святого Владимира Святославича, почувствовали себя единым русским народом, с единым отечеством – Русью, с единой христианской верой, которая утвердила незыблемые духовные основы нашей государственности. В этом ратном стоянии племенных богатырей славянства созидался единый дух народа, созидалась его национальность, его характер, к которому подстраивались и приобщались союзные в державном строительстве русскому народу племена России. Недаром же, после нашего национального краха в 1917 году, наш великий мыслитель Иван Ильин писал: «Мы должны прежде всего и больше всего – крепить, растить и углублять русский национальный духовный характер, в самих себе и в других, и в наших детях. В этом залог спасения, знамя спасения и утверждения на много десятков лет, на сотни лет вперед… В этом критерий нашего успеха. Это мерило для нашего государственного и хозяйственного строя. Здесь источник расцвета русской науки, русского искусства, русской культуры».
   В действительности, национальный и культурный ренессанс нуждается в духовной свободе и национальной почвенности. Без двух этих необходимых условий он невозможен. Невозможно и возрождение наше как нации. Если же говорить о времени становления наций в Европе и у нас, то общепризнанным является убеждение, что нации есть порождение буржуазной эпохи, когда впервые низшие сословия могли почувствовать общность своей исторической судьбы с сословиями высшими. Действительно, особенности европейского феодализма не позволяли родиться чувству сопричастности с высшими слоями общества у ремесленного и крестьянского люда. Однако в России не было того феодализма, который был в Европе. И сопричастность общей исторической судьбе у русских низших слоев населения зародилось очень давно. В этом заслуга нашего особого монархического строя и Православной Церкви. Все сословия на Руси были в равной мере служивыми перед лицом Богом ставленого Государя. Не углубляясь далее в эту тему, можно утверждать, что предпосылки становления нации, в ее современном понимании на Руси зародились гораздо раньше, чем в Европе. Согласно гипотезе Тойнби, субъектами истории являются цивилизации, или «большие общества», каковых за всю историю человечества было всего около двух десятков. Из них, согласно Тойнби, продолжают существовать всего лишь пять: западноевропейская, восточноевропейская, исламская, индийская и дальневосточная. Ортега-и-Гассет вслед за Тойнби утверждает, что нации или народы являются лишь частями «больших обществ», или цивилизаций. Человеческая история – следствие проявления взаимоотношений и взаимодействия этих цивилизаций. Тойнби писал, что главной причиной упадка и последующей гибели является «раскол в душе» той или иной цивилизации.
   Во-первых, сколь ни модна эта теория сейчас, она не выдерживает критики именно «справа». В ней есть неразрешимые противоречия. Из Священного писания и преданий Церкви мы знаем, что Господь на Страшном суде судить будет не цивилизации, но народы, которые, в действительности, и являются субъектами истории. Во-вторых, именно народы, а не цивилизация их исторически объединяющая, обладают тем, что Тойнби называет душой нации. Вне всякого сомнения, раскол в душе, потеря веры в священные идеалы, потеря системы ценностей ведет народ к гибели. Но это не обязательно сказывается на общем цивилизационном поле. Даже народ-лидер может сойти с исторической сцены, а цивилизация будет жить, да еще и процветать. Греки в пятнадцатом веке попали в рабство исламскому миру, а ныне находятся в рабстве у мира западноевропейского, а цивилизация, где они долгое время сохраняли лидирующие позиции, живет под главенством русского народа, который, увы, переживает сейчас фазу душевного надлома. В-третьих, если народы, в конечном счете, творение Божьего промысла, нации есть плод исторического процесса развития державных этносов, то цивилизации есть плод человеческого творчества, по причине чего они не столь долговечны, как народы и нации. В-четвертых, границы цивилизаций не остаются неизменными. Долгое время вся Европа входила в одну Христианскую цивилизацию. Западноевропейская же цивилизация была лишь плодом религиозного надлома западных христианских народов, надлома, который продолжился протестантской революцией и конечной апостасией. Современный Запад – это не Европа, это – антиевропейский союз антитрадиционных государств. Верность общей Европейской цивилизации ныне определяется верностью Христианству, и в этом смысле потаенная, православная Русь несомненно принадлежит не какой-то там восточноевропейской цивилизации, наравне с малыми европейскими этносами: поляками, болгарами и молдаванами, а древней, единой Христианской Европейской ойкумене, «Вечному Риму». С другой стороны, способность России принимать и перерабатывать инновации с Востока и Запада и делать их неотъемлемой частью собственной самобытной культуры говорит только об одном; мы действительно особая и уникальная цивилизация.
   Тойнби, многие его предшественники и последователи в основу цивилизационной теории кладут фактор веры, религиозную константу этносов. Однако дело обстоит иным образом. Цивилизации складываются издревле, и являются неизменными в своем стержневом качестве, со своим неизменяемым кодом. Цивилизации являются производными от этногенетических факторов становления ее носителей, от их исторического и национального уклада. Еще в начале XIX века граф Гобино справедливо указывал, что Христианство не рождало цивилизаций, но одухотворяло их. С ним спорит К.Н. Леонтьев, который писал, что «у греческой нации было две цивилизации: древнеэллинская, классическая и христиано-византийская». Однако представляется, что корректней было бы вести речь о единой антично-римской цивилизации, оставшейся все тем же миром Вечной Империи и после принятия христианской религии в качестве официальной. Отсюда и не до конца понятая культурно-историческая ценность языческого наследия народов. Многое зависело от готовности того или иного народа принять Свет Евангельской Истины.
   Например, народ Русский получил в дар веру Православную и сумел сохранить ее в первозданной апостольской чистоте. В нашем язычестве не просто уже родилась наша цивилизация, в этом смысле, единая с другими индоевропейскими народами, но и в нем наш этнос приуготовлялся, созревал до принятия высшей Истины по воле Творца. Безусловно, мы не можем игнорировать это наше языческое прошлое – основу нашей цивилизации. Мы должны тщательно и любовно его изучать, не боясь неопаганических рецидивов постсоветского социума.
   Правильное понимание нашего языческого прошлого в уважении к нему, при четком понимании того, что наши предки сознательно выбрали Свет Христовой Веры, которая не отнимала «национальных богов», но дарила веру в Бога, при которой все велесы и перуны переставали страшить своим «непостоянным нравом» человека древности, делая его не только духовно более возвышенным, но и более смелым, не лишая его воинского духа, но укрепляя героическое начало в человеке, рожденного быть не послушной игрушкой в руках непознанных стихий и природных явлений, но сыном Божиим, лишенным страха перед мирозданием. В связи с этим важен вопрос, который мы уже частично разрешили выше: национальное самосознание этноса, когда оно полностью сложилось, претерпело ли перемены, не изменило ли воцерковление народа русского его национального самосознания?
   Сама идея народа нашего о себе как о народе именно святорусском древнее христианизации. Самоощущение этноса складывалось издревле под влиянием его древнего национального мифа. Ощущение особой своей исторической миссии отразилось и в отношении к своему племени, в совокупности всех его поколений, как к племени, наделенному особой святостью. И это ощущение было освящено и укреплено Христовой верой.
   Как мы уже писали выше, единая религия, преемственность религиозно-духовных категорий очень важны для этноса, чтобы на протяжении длительного исторического времени сохранять неизменной свою национальную идентичность. И.Е. Забелин писал: «Народ как один человек имеет ум, склад мысли… народ не есть мужик или барин, а это есть дух, особый нрав, обычай, особая сила, которая все переделывает по-своему…. В России корень – мир, община, произошедшая из рода. Государство, общество состояло из родичей. Личность же поглощалась идеями и понятиями рода». Род стоял на страже духовного мира человека. Измени дух народа, и от народа останутся одни ошметки. Внуши народу мысли о приоритете его «несравненной личности» перед всем остальным – и навсегда рвутся духовные и родовые нити духовного, этнического и государственного единства. Дух народа, по сути, определяет в народе и все остальное. Дух этноса отвечает за то, что в образующемся сообществе единого народа формируется и созревает сложное, но вполне определенное представление о мире и жизни… Стихийная душа, дух народный. Для слабых характеров дух народный заменяет характер. Для слабых умов он дает стихийный ум. Он возмещает недостаток воли и чувства, он есть то таинственное существо, которое греки зовут гением. Теперь, побывав несколько дней среди представителей народных, особенно остро чувствуешь, как гений русский как будто отлетел. Исчез наш собирательный ум, наш древний здравый смысл, который когда-то составлял русскую гордость… Поляки безмозглые потому, что раньше были обработаны чужой и в значительной степени еврейской мыслью. Пришел, очевидно, и наш черед!!!». Ситуация сейчас, по сравнению с началом века XX, не улучшилась, и все же у нас не отобрана окончательно возможность героическим усилием вернуть себе здравый смысл и наследованный через тысячелетия уникальный национальный дух.
   Испанский философ Ортега-и-Гасет исходит из того, что первоначально складывающееся у народов мировоззрение может быть только религиозным. Отдельный индивидуум или группа индивидуумов могут жить, имея нерелигиозное представление о мире, но народ как таковой не может иметь иных идей о мире, кроме религиозных. Эти идеи определяют его историческую жизнь. Эта жизнь не может быть познаваема без духовной жизни в единой с народом религиозной традиции. Итак, мы можем констатировать, что становление нашего этноса, оформление его как нации – особой исторической общности складывалось в едином духовном поле Православной веры, что в корне отличает нас от многих больших европейских народов, чьи национально-государственные институты зачастую переживали фазу духовного надлома и смены религиозных идеалов народа. Стоит вспомнить только о периоде реформации, когда безжалостно уничтожались протестантами еще недавно столь дорогие народному сердцу святыни католической церкви, что привело и дух народа к серьезным мутациям. Становление же европейских буржуазных наций вообще происходило под знаменами антиклерикализма, что на деле оборачивалось всеобщим отступлением от христианства.
   Таким образом, историческое становление русской нации ее этических идеалов, начало ее государственного творчества определяется ее древностью в сравнении с другими европейскими этносами. Русская нация формировалась в определенном духовном поле Православной веры, хранимой национальным гением русского племени как державообразующего стержневого народа. Становление нации происходило эволюционно, но фундамент осознанного национального единства и единства исторической судьбы всего русского племени был заложен тысячу лет назад и связан с крещением при князе Владимире всего народа русского.
   Небуржуазный, традиционный, сугубо родовой, религиозно обусловленный характер становления русской нации создал, с одной стороны, монолит этнически однородной исторической общности, когда невозможно говорить о полиэтничности русской нации, совершенно произвольно включая в нее другие этносы России; с другой стороны, поставил перед нами новую историческую задачу по включению иных, союзных русскому народу в его государственном строительстве этносов в некую новую историческую общность. Процесс становления суперэтноса или супернации российской был прерван в 1917 году. Этот процесс исходил из непреложного факта лидирующей роли русского племени в этом новом историческом имперском единстве буржуазной эпохи. Не случайно вся совокупность имперских народов в литературе обозначалась не иначе как русской. Под русскими народами хотели разуметь некое имперское единство нового суперэтноса, соотносимого с ромеями Византийской полиэтничной империи. Современные попытки расплавить русских и другие народы в едином котле внеконфессиональной, вненациональной, внеэтической, необуржуазной российской нации – процесс антиисторический и бесперспективный. Издревле сложившаяся русская нация может стать только имперским ядром для всех новых исторических надэтнических объединений, но никак не может быть нивелирована и лишена своего исторического и национального лица в угоду химерам безнационального россиянства.
   Из всего вышесказанного вытекает и еще один важный критерий в определении национальных особенностей этносов. Важным этнообразующим фактором, определяющим духовный строй народа, а равно и влияющим на становление нации, является своя органическая государственность как важнейший сегмент национальной идеи. Рассматривая становление Русского государства, его непрерывное и независимое развитие, каковым оно было со времен задолго до Рюрика и вплоть до преступного февраля 1917 года, мы вновь убеждаемся в очевидном отличии становления нашей государственности, наших государственных институтов от государств и институтов западноевропейских этносов. У славян долго складывалась государственность в силу того, что она медленно, без внешних сильных импульсов вырастала из древнего родового и общинного строя. Те славянские племена, которые переселились на территорию Византии, в отличие от германцев, были более озабочены сохранением своей племенной идентичности, чем проблемой социально-политического врастания в Римское государство. Озабоченность сохранением своего родоплеменного лица не способствовала не только растворению в массе ромейского суперэтноса, но и усвоению римских правовых институтов, усвоению государственной идеи, самой высокой и развитой, возможно, за всю человеческую историю! Германцы же включались в процесс преобразования Римской империи в варварские королевства всей своей этнической массой, и, паразитируя на западноримской государственности, достаточно быстро создавали свои государственные образования. Результатом того стало возрождение на новой варварской основе некоторых принципов римской государственности, но при этом полная утрата национального лица и растворение в римском суперэтносе Запада на начальном этапе племенных групп варваров. Только затем из этого плавильного котла выкристаллизовывались уже принципиально новые народы, не римляне и не потомки германских племен, но испанцы, французы, итальянцы.
   В то время как франки, готы и лангобарды, породившие варварские королевства, ставшие впоследствии Францией, Испанией, Италией, исчезли из истории, сербы, болгары и хорваты, сохранив свою национальную идентичность, создали свои государства на территории империи Ромеев намного позднее. Сама византийская государственность не могла поглотить эти племена и переплавить их в своем имперском суперэтносе. Поляки, чехи, мораване, полабские славяне и русские создавали государственность, что называется, на голом месте, медленно, но надежно и в исключительно национальном ключе, что не мешало необходимым заимствованиям от Вечной Римской Империи, нашедшей свой последний территориальный приют в самобытной Русской Державе. Не случайно и единая Германская империя на самых коренных германских территориях, вне соприкосновения с Римской государственностью, а временами даже и при очень тесном контакте с Римом, окончательно сложилась как национальное государство только в XIX веке. Если говорить о Британии, то ее островное положение создало особые условия для развития государственности, которая, впрочем, получила сильнейшую римскую прививку, если не инициирующее начало. Сложно сказать, смогли бы кельты самостоятельно дорасти до государственности. История не дает нам таких примеров. Кельты оказались, вместе с балтами, среди северных индоевропейцев самыми государственно бездарными. Англосаксонские же королевства, так или иначе, паразитировали на зачатках местной кельто-римской государственности, хотя в меньшей мере, чем на континенте.
   Таким образом, Русская государственность, зародившаяся как национальная идея возможно уже в скифские времена, созрела до Империи исключительно на собственной почве, став особым неповторимым национально-государственным миром, не сводимым ни к Европе, ни к Азии, ни даже к Евразии, но ставшей идеальной замкнутой системой для осуществления translatio imperii в XV веке из Византии.
   Государственность наша была, есть и будет особым священным миром – Святой Русью, облаченной в порфиру Вечной Империи с четким осознанием своей исторической миссии, своей государственной идеи.
   Государство, как и человек, нуждается в смысле существования, империя – в вере в свою миссию, нация – в общей осмысленной истории. Вакуум осмысленности неизбежно будет заполняться суррогатами смыслов или их хаотическими наборами… уродливо соединяющими их на основе какой-нибудь примитивной, обедненной идеологии. Это суждение лучше всего описывает ту больную идейную среду, в которой сегодняшнее руководство Российской Федерации лихорадочно ищет «национальную идеологию», и очень уж часто ее находит там, где ее в принципе быть не может, на деле пытаясь создать из жалких обрывков чужих идеологем причудливый наряд для «новой России», которая может быть или старой и вечной Россией, или не быть Россией вовсе.
   Крайне важно нам всем сознавать, что, говоря словами философа Николая Болдырева, «великодержавность России понятна для нас как патриотический моральный постулат, как необходимый оттенок нашего сознания России. С идеей России неразрывно связан империализм России, потому что империализм означает мировое, космическое призвание государства…Мировые империи сознают себя призванными в известный момент всемирной истории вместить весь мировой смысл».
   Особенность нашей государственной идеи еще и в том, что она у нас так же сугубо религиозна и не может рассматриваться в отрыве от нашей веры. Святая Русь есть, несомненно, икона государственного бытия русского народа, в которой отражается инобытие Царствия Небесного. По этой причине Отечество свято для нас не просто как место земного рождения, но и как священное отражение Небесной Отчизны, как икона первообраза Горнего Иерусалима. Именно поэтому загадки и самый смысл русской истории прикровенны по своей сакральной природе. Они открываются нам как чудесное, совершаемое во времени, таинство, и, одновременно, остаются непостижимыми в своей полноте, как заповедная Светлоярская тайна, сокрытая до времени от глаз нечестивых. Образ града Китежа – это не есть только символ наших исторических истоков и судеб. Образ этот – сама наша история, раскрываемая в полноте только причастникам таинства.
   Возвращаясь к вопросу древности зарождения государственной идеи в России, обратимся к авторитету знаменитого испанского философа.
   Первая государственная власть, по мнению Ортеги-и-Гасета, появляется именно в тот момент в обществе, когда религиозно оформляются его представления о мире. Именно тогда, и только тогда, появляется первый постоянный авторитет и первая постоянная государственная функция в виде управляющего «священнофункциями», т. е. царя-жреца, верховного понтифика. Такой правитель действительно является царем милостью Божией, а не в силу особых физических и интеллектуальных данных, или выбором «от человеков». «Первоначальная легитимность, прототипная, единственная, компактная, насыщенная, всегда принадлежала у всех народов Царю по милости Божией. В чистом виде другой нет», – писал Ортега-и-Гасет. Он же продолжает мысль следующими образом: «монархическая легитимность первородна, образцова и прототипна. Поэтому она единственная является первоначальной, и в скрытом виде она продолжает присутствовать под всеми другими формами». Полноценная легитимность власти – это всегда и только монархия. И в этой связи неудивительно, что в самом «химически» чистом виде такая власть была воплощена и сохранялось дольше всех других народов именно у народа русского, зародившись, как мы знаем, в доисторические времена Словена и Руса – первопредков, первокнязей и первожрецов.
   Сама природа монархической власти династична, но ни в Риме, ни в Византии, ни в Европе строгая династичность так и не была достигнута. Для Византии династичность являлась труднодостижимым идеалом. В то же время история нашей династии это есть, по сути, история всей России от самых древних времен.
   От Словена и Руса у нас правит фактически одна и та же священная династия, что является уникальнейшим и неповторимым в мировой истории случаем. Именно от этих мифических князей происходил уже летописный Гостомысл, чьим внуком был Рюрик, с чьим домом, впоследствии были тесно породнены Романовы.
   Древность единой династии показывает и древность, а равно беспримерную в истории устойчивость легитимной власти у народа русского! Наша «монархичность» была самой устойчивой на всем Европейском континенте. Династическая преданность русского народа, которая всегда была нашей особой отличительной чертой, есть верный признак того, что в народе всегда жило ощущение незыблемости священных основ власти монарха, власти, которая делегировалась ему Свыше, а равно и живо было чувство необходимого сакрального фундамента для здания национальной государственности. Такое понимание власти стало священной основой нашей древней государственной идеи, которая насчитывает более тысячи лет исторической жизни только по имеющимся у нас под рукой письменным источникам.
   Нет сомнения, что такое понимание сложилось в очень отдаленную эпоху. Социальные и экономические институты в России всегда были лишь временными надстройками на этом священном фундаменте нашего государственного принципа. Таким образом, наша «монархичность» свидетельствует в пользу того, что и наша государственная идея в своей основе очень древняя, исконная для многих индоевропейских народов древности, но утерянная ими на дорогах истории. Мы, без всяких сомнений, народ-монархист – от исторической колыбели до наших дней. И в этом смысле, психологически мы очень мало изменились, даже будучи изломанными преступным большевистским игом и глупейшим демократическим экспериментом девяностых годов прошлого века.
   Особенно важно учитывать, что для осуществления монархического идеала народы или нации должны осознавать свое религиозное и родовое, этнобиологическое и культурно-историческое единство. Монархия немыслима без ощущения народом себя как большой и единой семьи, где есть глава – отец, где есть родичи и где есть, наконец, единая для всех мать – Церковь. Есть и еще одна особенность нашей имперско-государственной идеологии.
   Парадоксально, но при всей нашей открытости миру, о чем писал и говорил лучше всех Ф.М. Достоевский, мы, русские, в наименьшей степени способны были создать Империю с единым имперским суперэтносом. Наша Империя, по преимуществу, была и будет всегда и в основном этнической, то есть русской. И если Древний Рим создал вокруг малого числа древних римлян и латинов новую историческую общность римских граждан, полностью растворив в ней первоначальный этнический стержень древнего периода, если Константинополь, при всей своей поздней политике эллинизации, осознавал себя все тем же римским суперэтносом, что и выражалось в самосознании византийцев через самоидентификацию в качестве ромеев, то в России создатель империи – русский народ – так и остался русским, объединив вокруг себя племена в государственном единстве, нисколько не покушаясь на их национальную идентичность и самобытность. В этом сила наша или слабость?
   Замечательный русский мыслитель, философ П.Е. Астафьев писал, что «мировластный Рим» разрушился, как скоро соединил в себе весь мир. Так, может быть, именно в нашей нерушимой национальной идентичности кроется залог нашего исторического долгожительства? Думается, что это так и есть! Если же говорить о нашем государственном будущем, то после пережитых революций и либеральных измывательств над совестью и здравым смыслом, не остается никаких сомнений, что ни одна теория теперь не сможет преградить дорогу родовому, наследственному и одновременно сверхличному началу политического устройства будущей России.
   Говоря словами философа Болдырева, мы утверждаем, что «все «неблагородное», то есть не принадлежащее к государственно оправданным группам, весь сор, накопившейся между ними, будет просто выметен, а все чужеродное, то есть паразитическое, затесавшееся в живой организм и живущее в нем своей жизнью, не ассимилируясь с ним и не входя в его сложное единство, будет выявлено, строго ограничено и обезврежено». Не поиск национально-государственного идеала нам нужен. Он у нас есть от начала нашего исторического бытия. Наша задача изучить монархический принцип, понять древнюю, но вечно молодую государственную парадигму русского народа. Но главное, мы сами должны соответствовать нашему историческому государственному идеалу. Монархия требует людей особого качества, граждан высшей пробы.
   Осознав древность и устойчивость фундаментальных основ нашей национальной государственности, перейдем к вопросам этнических характеристик русского державного этноса.
   историческая преемственность этноплеменного состава народа и нации в россии есть несомненный факт нашей истории. Самосознание русского народа, его вера, как и вера всех славянских народов в историческое и родовое единство современных этносов, говорящих на славянских языках, есть верный признак этногенеза славян в условиях исторической эволюционной преемственности по отношению к своим древнейшим предкам, и сохранение относительной этнической гомогенности. Ни одна языковая группа индоевропейской семьи Европы не сохранила столько общих антропологических и этнических черт как славяне. В особенности это касается русских славян, связанных неразрывно с единой территорией своего проживания и, более того, продолжающих свою историческую жизнь на прародине всех индоевропейских народов.
   Еще раз подчеркнем, что в особенности и без оговорок это касается славян Восточной Европы. Устойчивость этногенеза, сохранность сознания этноплеменного единства у разных славянских народов, известного нам по летописям с XI века, архаика внутриэтнических родовых взаимоотношений, делают славян, особенно северных, своеобразным неизменным этническим ядром, исходным полюсом всех разошедшихся в разные стороны Евразии индоевропейских народов.
   Для обратного примера возьмем наших ближайших соседей и наиболее близких родственников по индоевропейской семье народов литовцев и латышей, представителей балтийской группы языков. С давних пор эти племена живут вместе и разговаривают на похожих языках, но никогда в истории эти племена не знали о своем родстве. Их история – это история противостояния и ничего больше. Балтийство – это кабинетный плод филологических изысканий XIX века, так и не ставших психологической реальностью особого балтского сверхнационального самосознания для прибалтийских народов. И даже современные совместные антироссийские демарши не рождают ничего такого, что можно было бы наименовать политическим или культурным балтийством.
   Гипотетически можно утверждать, что литовская элита Средневековья была носительницей вполне реальной уже в Средние века общеславянской этнической самоидентификации, запечатленной на страницах летописного труда преподобного Нестора. Очень вероятно, что наряду со всеми славянскими народами и литовцы так или иначе считали себя отдаленными родичами своих польских и русских соседей. Нельзя забывать и о реальном существовании на территории Литвы анклавов с венедским, славянским населением. Низовья реки Немана занимала Русь, родственная ругам с острова Рюген, а древнейшие города Литвы Вильно, Троки и Кернов еще в XIV веке считались русскими городами с преобладающим славянским населением. Нет ничего удивительного, что национальное самосознание древних литовцев не отделяло их от большого славянского племени. Современные немецкие этнологи часто также игнорируют наличие особых балтийских народов и считают их частью славянского мира. Сами литовцы и латыши осознавали свое единство только, когда вместе боролись за выход из состава СССР. Но даже тогда у народов этих не сложилось никакой политической теории похожей на пангерманизм или панславизм XIX–XX столетий, как мы отметили выше. Почему же так произошло? Более чем вероятно, что балтийские племена обитают ныне на землях, удаленных от их первоначальной прародины. Возможно, и их выход к берегам Балтики состоялся в разное время.
   Окидывая взором Северную Европу, мы можем отметить, что и германцы, в начале нашей эры, когда их описывал Тацит, да и много позднее, не осознавали своего этнолингвистического единства. Скандинавские народы были для них совершенными чужаками. В отличие от многих народов Европы, русский народ, сложившись и осознав себя таковым, таковым и оставался по своему этноплеменному составу, со своим неизменным самосознанием на протяжении более чем тысячи лет.
   В современной Европе есть много народов, чье общее название сложилось только в позднем Средневековье, а зачастую название этноса давно уже не соответствует ни его этноплеменному составу, ни его менталитету и самосознанию. Классический пример – французы, носящие имя кельто-германских франков, но в массе своей не являющиеся их потомками. Самосознание же французов как особого народа, единой нации сложилось поздно, и мы не можем усмотреть исторической преемственности, сохраненной в самосознании этноса, со своими реальными или мнимыми галльскими предками. Галломания во Франции есть плод литературных усилий культурной элиты, но не историческая память народа, который еще в начале двадцатого века в глубине души считает себя гасконцем, аквитанцем и бургундцем. Ресторан в Париже «Наши галльские предки» должен быть также отнесен на счет литературно-гастрономических усилий в деле пробуждения галльской души у французского народа.
   Тот же это этнос или только название, принесенное из древности, – вот что должно интересовать прежде всего исследователя этнической истории народов. В отношении русских мы можем быть уверены, что, несмотря на татарские погромы и большевистскую мясорубку, мы все тот же народ, что вместе с князем Олегом прибивал свои щиты к вратам Цареграда в Х веке. Такого исторически древнего и неизменного национального самосознания среди средних и крупных народов в Европе мы не отыщем.
   Еще раз вернемся к одному важному критерию, который характеризует крупные исторические народы Европы.
   речь пойдет об этапе, когда народом пройден исторический путь, венчающейся сложением нации. Нациями могут быть только исторически значимые народы, с единством идеи, цели и исторической судьбы, осмысленных через исторический миф нации. Немецкий философ Пауль де Легард писал: «Нации возникают не в результате физического зачатия, а в следствие исторических событий, а исторические события подчинены власти Провидения, которое указывает им их пути и цели. Нации созданы Богом, а не регулярными природными процессами и не случаем; их Творец, создавая их, преследовал определенную цель, и эта цель – их жизненный принцип. Признать эту цель значит признать Божественную волю, которая хочет достигнуть этой цели. Без нее жизнь нации и сама нация немыслимы. Снова и снова осознавая миссию своей нации, значит погружать ее в источник, который придает вечную молодость».
   Согласившись с вышепреведенной мыслию, мы, с необходимостью, должны признать, что даже историческое становление буржуазных наций неразрывно связано с промыслом Всевышнего и не является исключительно исторически обусловленным феноменом, но, в определенном смысле, сверхисторическим актом.
   Важно, что наиболее разработанные понятия, связанные с процессом становления особого национального характера у нации, было сформировано в Германии в период буржуазного национального пробуждения третьего сословия в XIX веке. Этот период в Германии совпал с подъемом не только философской, но и исторической мысли в Европе, что помогло быстро осмыслить исторические процессы того периода.
   В частности, немецкий мыслитель Шталь утверждал: «Национальный характер в подлинном смысле слова это то, что нация признает высшей целью своих общих стремлений. Это ее полное самосознание, ее нравственная определенность… Национальный характер это божественное призвание нации».
   Немецкий мыслитель Эрнст Крик уже в середине XX столетия продолжает мысль своего соотечественника следующим образом: «Нация – хранительница священного огня, который призван осветить путь человечеству. Если Святой Дух снизошел на народ, на него накладывается обязанность, и величие народа измеряется тем, как он выполняет эту обязанность».
   Чувство исторической миссии, переходящее порой в мессианское чувство, неразрывно связано с самосознанием нации. Современные нации Европы, значимые для ее и общемировой исторической судьбы, каковыми являются немцы, итальянцы, испанцы, французы и англосаксы есть «этнический продукт» относительно недавнего исторического прошлого. Для того чтобы осознать общность исторической судьбы и стать нацией, этносам необходимо осознать свое национально-государственное единство. Немцы его осознали только в девятнадцатом веке, равно как и итальянцы. Французы – эталонная буржуазная нация, осознали себя единым народам во время революционных бурь конца восемнадцатого века. Испанцы медленно сплавлялись в единый народ в эпоху длительной реконкисты, но все-таки не смогли растворить в себе каталонский элемент и загладить «этнические швы» между Кастилией и Галисией, например. Англосаксы были более счастливы в этом отношении, и, воспользовавшись островным положением, переварили в своем «этническом чреве» кельтов и датчан к пятнадцатому веку в общем и целом, хотя и не полностью. Об английской нации мы, между тем, можем говорить только с эпохи Кромвеля. Очень существенным кажется и то, что духовный надлом, совершенный Реформацией, надолго отбросил народы германские от того момента, когда они могли бы осознать свое этническое и историческое единство. Это утверждение в равной мере касается и английского народа.
   Еще раз напомним, что русский народ осознавал себя единым уже в одиннадцатом веке, что нашло свое отражение в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона. Более чем вероятно, что единое самосознание славянских племен Русской равнины сложилось окончательно уже в десятом веке. Во всяком случае, войны князя Святослава в Болгарии – носители точно такого же национального русского самосознания, как и мы с вами. Между нашим восприятием и восприятием дружинниками князя себя как единого народа нет разницы.
   История нашего самосознания свидетельствует о том, что у нас не было болезненных скачков, дискретности в национальном самовосприятии, не было изменений в самоназвании и самоидентификации. И в этом важнейшее отличие народа русского от всех европейских народов современности. Не будет преувеличением сказать, что русский народ уже на заре своей христианской истории переживал процесс осознания себя нацией.
   Наша нация, сложилась до периода буржуазных революций и носит на себе отпечаток феодальной архаики.
   Особым показателем своеобразной внутриэтнической архаики (здесь архаика есть, несомненно, положительный критерий оценки этноса) являются устойчивые и разветвленные семейно-родовые связи русского народа, сохраняемые им очень длительный период времени, переживших насильственную ломку сравнительно недавно.
   Наиболее ярко и устойчиво такие связи проявляются у аристократии и в крестьянской среде. Наши семейно-родовые связи и сейчас, в посткоммунистическую эпоху, несут на себе следы удивительной архаики, что поразительным образом проявляется и в городской среде. Думается, это еще один важный показатель племенной «древности» современной русской нации, показатель того, что как народ мы действительно сложились в глубокой древности, откуда и принесли неизменно традиции устойчивых и разветвленных семейно-родовых связей.
   У буржуазных этносов такие связи теряют древнюю сложность и опрощаются. В этом же ряду доказательств нашей древности и нашего непрерывного преемственного этнического развития удивительная сохранность дохристианской духовной архаической традиции в русской деревне вплоть до середины двадцатого века. Такой устойчивой духовной архаикой не может похвастаться ни один этнос Европы.
   Ницше писал: «…всего глубже подорваны в наше время инстинкт и воля традиции: все установления обязаны своим происхождением этому инстинкту, противоречат вкусу современного человека». Вторит ему и современный русский мыслитель: «Инстинкт и воля Традиции – вот, что отличает человека полноценного от человека неполноценного». Инстинкт и воля Традиции очень долго и бережно сохранялись в самых глубинах русского народа. Мы очень долго были несовременными, но исключительно полноценными. В нашей полноценности всегда был залог нашей исторической жизни. Сейчас сложно сказать насколько наш дух, инстинкт и воля подорваны. Но без излечения от наших недугов, без обретения воли к Традиции нам не двинуться вперед.
   Важным критерием этнической жизни является становление и устойчивость и специфика сословного деления народа. Говоря о сословном делении древнерусского общества, мы должны отметить, что к структуре его нельзя подходить используя механически трехчленную схему деления древнеарийских племен: жрецы, воины и земледельцы. Если для древней Индии и для кельтов такое деление в древности очевидно, то для славянских племен все обстояло несколько сложней. Более того, славянское общество обнаруживает в себе древние архаичные черты индоевропейского общества, когда деление племени на сословия не предусматривало жесткого закрепление за варной (сословием) определенных функций, не регламентировало действий и не ставило жестких перегородок между варнами, имевших наследственный характер. Архаические элементы в отношениях между сословиями на Руси очевидны. По древнеиндийскому эпосу «Махабхарате» мы знаем, что четкие функциональные границы варн в древности и у арьев были, в период сложения эпоса, еще в процессе становления. Например, герой эпоса Дрона, будучи знаменитым воином, одновременно принадлежал к жреческому роду брахманов, а среди кшатриев встречались святые подвижники и ученые пандиты. На Руси, конечно, существовали и жрецы, и культы богов, но главные жреческие функции закреплялись за представителем воинской верхушки племени – князем, который уподобляем в этом аспекте римскому императору, верховному военачальнику и верховному понтифику, главе национального культа. Отсюда и особое уважение, священный пиетет к роду Рюриковичей в еще языческой Руси.
   Рюрик был, прежде всего, потомком Словена Старого – князя и верховного волхва словен, равно как представлял и духовную традицию славянского Поморья с его священным островом Рюген и сакральным центром всего Севера, не только славянского, но и скандинавского, в Арконе. Верховные жреческие функции передавались в древнем княжеском роде наследственно. Сын мифологического князя Словена Волхв, по преданию, был чародеем. Потомок Словена Олег не случайно был Вещим князем – волхвом. Это не был лишь его персональный особый духовный дар, но наследственная священная функция правящего рода!
   Вспомним, в этой связи, что предсказания курляндских волхвов предрешили выбор Рюрика на Великое княжение словен, после кончины Гостомысла и его сыновей. Наследственные духовные функции первых князей, дружинного боярства и дворянства, давших Руси первых подвижников, монахов, священников и первых русских святых, наконец, уходят корнями в духовную традицию верхушки воинского сословия языческой Руси. Но в этом аспекте словено-русы не представляли собой ничего принципиально отличного от того, что мы находим в истории других индоевропейских племен Европы. Наше отличие было лишь в том, что наши сословия, пройдя специфический национальный путь становления, дожили до двадцатого века, показав удивительную историческую живучесть.
   В связи с вопросом о сословном делении русского народа, особенно коснемся и вопроса о нашей национальной аристократии. Важно помнить, что у нашей аристократии, и в этом ее особое отличие от большинства европейских аристократических родов, были местные этнические корни. Именно поэтому, у нас и не сложилось особой аристократической касты, как то мы видим в Европе или в иных местах. Аристократическая элита родилась у нас не из класса завоевателей, а выросла из местного старейшинства, из родоплеменной знати, из княжеской дружины. Большую роль сыграла и неизменность среды обитания народа. Мы не вторгались в чужие земли для расселения, и не завоевывали себе больших и чуждых этноплеменных массивов, где неминуемо завоеватели и завоеванные делились бы на рабов и господ, на арьев и дасью. Только затем, чтобы подчеркнуть свой аристократизм по западным шаблонам, у нас в дворянской среде стали выдумываться пышные и небывалые генеалогии и предки – «завоеватели» из орды да с Запада. Но суть, все же, в том, что завоевания одним этносом другого у нас не было. Отсюда – и наш особый «отцовский» а не абсолютистский монархизм, отсюда и вывод о нашей автохтонности, исконности на данных территориях.
   Долгая жизнь этноса на одной территории имеет существенное значение для его становления, и далее этот фактор играет немаловажную роль в развитии национальной жизни.
   Немецкий историк начала двадцатого столетия Александр фон Мюллер справедливо полагал, что «любая органическая жизнь, в том числе и жизнь народов, укореняется в земле и тем самым привязывается к определенным границам». Очевидно, что выход за эти границы чреват для народа постепенной утерей своей национальной идентичности. Примером тому может служить героическая попытка Белой эмиграции сохранить вдали от России свою русскость; попытка, обреченная на провал, так как уже их дети, не говоря о внуках, в большей степени имитируют русскость, чем в действительности являются русскими. Утрата национальной среды обитания тяжело сказывается на душевных свойствах народа, наносит ему не всегда сразу заметную, но всегда тяжелую психологическую травму. Автохтонность народа, постепенное эволюционное развитие государства и державного этноса, взаимно гарантируют устойчивость социальной структуры. Безусловно, монархическая власть в России была главным гарантом такой устойчивости. Но дело не только в этом.
   Наша древняя социальная структура общества сложилась одновременно с монархическим принципом и взаимно обуславливали друг друга, гарантируя устойчивость национально-государственного развития. Это наше отличие от европейских наций осталась в прошлом дореволюционной России. Но вот что важно: вопреки всем революционным экспериментам у нашего народа сохранилось особое «национальное чувство истории». Осознанное ощущение исторической миссии, незаконченность нашего национально-государственного становления есть несомненная гарантия того, что русский народ еще исторически жив. Наша история не закончена, и мы это ощущаем. Наше историческое самосознание претерпело серьезные болезненные изменения, но вполне может излечиться от послереволюционной идеологической раздвоенности. Лекарство от этой болезни одно – возвращение в метафизический поток национальной истории. Здоровым национальным сознанием история воспринимается через миф и исторические сказания, через священные предания церкви. Если национальная история становится плодом кабинетных усилий и растиражирована беллетристической литературой, это значит, что этнос закончил свой исторический путь и его история из области жизни уходит в область воспоминаний, быстро теряющих связь с повседневностью, теряющих свою актуальность для народа и индивидуума. Дальше этнос неминуемо уходит с исторической арены. Его история становится достоянием музеев живых исторических народов.
   Есть и еще один важный фактор, который определяет самосознание этноса и нации – фактор географической ниши, которая воспринимается этносом как нечто неотъемлемое, нечто, таинственным образом связанное с его национальной жизнью. Речь, конечно, идет не просто о географии, но о сакральной географии пространства исторического бытия данного этноса.
   Этнос, переживающий историческую фазу становления нации, в которой он выступает в роли монолитного национального стержня (если нация этнически неоднородна – в роли этнического ядра) для нового суперэтнического образования имперского, например, типа, имеет своей характерной особенностью четко осмысленную, исторически преемственно очерченную, сакральную географию, которая, в принципе, и является исконными границами данного этноса.
   Именно границы святынь данного народа есть его истинные границы, а не этнокормящий ландшафт исторического месторазвития, определяемый всего лишь экономическими потребностями этнической единицы. В этом смысле русский народ, в его триединстве (великороссы, малороссы и белорусы) имеет своими границами не нынешние границы РФ, и даже не границы бывшего СССР, а те рубежи, которые отмечают крайние границы распространения его национальных святынь.
   Более того, не в политическом смысле, каковым наделен вышеупомянутый критерий определения границ этноса, но в некоторого рода мистическом плане, народ русский, как наследник священного бремени быть последним этническим пастырем-вождем церковного народа, народа Божьего имеет не только национальные или государственные границы. Его границы раздвигаются до всех священных мест всей исторической христианской ойкумены, определяя специфику его национальных интересов и политических приоритетов.
   Рассмотрев важнейшие критерии, из которых состоит любой сложный этнический организм исторического народа-нации, мы можем констатировать, что русский народ являет нам уникальное лицо самого древнего и одновременно устойчивого этнического образования Европы, пронесшего свою национальную идентичность через такие исторические бури и ураганы, через которые не могли бы пройти и сохранить себя никакие народы человеческой истории. Невозможно поверить, что такая удивительная сохранность народа в истории, сохранность его физического и духовного лица, сохранность его древних институтов, сохранность, не имеющая аналогий в истории индоевропейских народов, является исторической случайностью. Бог хранит нас для решающего акта всечеловеческой истории, хранит даже вопреки нашему неумению оценить такие дары, данные нам даром.
   Еще раз кратко укажем на критерии оценки, по которым русский народ является уникальным историческим явлением, продолжающим свою историческую жизнь, неизменно сохраняя свое духовное и физическое лицо.
   – Удивительна и не имеет прямых аналогий наша этническая древность и прямая генетическая преемственность современного русского населения с насельниками Русской равнины времен неолита, по крайней мере.
   – Очень важно, что русский народ сохранил автохтонность (исконность) территории своего этнического становления и развития.
   – Русский народ сохранил удивительную антропологическую однородность и преемственность по отношению к своим древнейшим предкам.
   – Русский народ в своей соборной совокупности сохранил устойчивое национальное самосознание и историческую самоидентификацию, по крайней мере, с десятого века.
   – Русский народ показал более чем тысячелетнюю приверженность Православной вере, явив уникальную духовную цельность натуры. Оставаясь верным своему древнему, издревле сложившемуся, духовному строю, народ русский на бытовом уровне сберег и дохристианские архаические поверья, сохранив, тем самым, на уровне психологическом, душевном, связь со своими языческими предками, что помогло избежать духовного надлома при принятии Христианства.
   – Русский народ обладает удивительным богатством – русским языком, эволюционно развивавшимся с глубокой древности, генетически связанным с богослужебным, церковнославянским языком, и начавшим складываться в общенациональный литературный язык уже в XI веке.
   – Объективные данные истории говорят о древнем сложении единого русского народа из родственных восточнославянских племен, рано начавшего историческую эволюцию в единую русскую нацию, сложившуюся в добуржуазный период.
   – Русский народ обладает древней, устойчивой и преемственной исторической государственностью, имеющей своим священным фундаментом исконный монархический принцип верховной власти.
   – До 1917 года Россия выделялась среди других европейских держав древностью и устойчивостью своих сословных институтов.
   – Русский народ и сейчас может гордиться относительной сохранностью архаичных, достаточно разветвленных семейно-родовых связей.
   – Русская аристократия имела исключительно национальные корни.
   – Но самое главное, русский народ сохранил в себе древнее и верное чувство своей особой исторической миссии, и более того – мессианское чувство, выплавленное и очищенное в горниле Православной веры.
   На этом духовном и этническом монолите вырос чудесный феномен человеческой истории – русское национальное государство.

Книга 2
Престол

Основы православной государственности

   Еще в XIX веке учеными была высказана совершенно справедливая мысль, что само понятие «Святая Русь», т. е. святая, сакральная племенная территория в сознании ее обитателей, сложилось в нашем отечестве задолго до принятия христианства. Ничего удивительного в этом нет. Традиция почитания своей земли, ощущение святости своего родного ландшафта, который метко был назван в веке двадцатом – этнокормящим, была свойственна многим древним народам.
   Вспомним, как древние арии называли свою страну Арьявартой, считая только ее страной благородных и в сакральном смысле чистых соплеменников. За пределами этой земли жили дасью-инородцы, люди, не приносящие правильных жертв и не поклоняющиеся правильным богам, люди ритуально не чистые.
   Примерно из такого же набора представлений о своей избранности возникло у древних персов понятие святой и чистой страны ариев – Ирана, которому на севере противостояли варвары-антагонисты Турана.
   Про древнюю Грецию можно упомянуть вскользь по причине того, что любому школьнику известно о том, что греки, или эллины, только себя воспринимали людьми полноценными в окружении диких и неполноценных варваров.
   В древнем Китае отношение к своей стране сложилось как к «Срединной империи», «Поднебесной стране» по отношению к которой, весь остальной мир – лишь периферия, населенная дикарями.
   Совершенно очевидно, что и у славянских племен Восточной Европы могло сложиться особое отношение к своей территории, как к стране святой, стране, находящейся под патронатом своих богов, территории, имеющую четкую границу, за пределами которой начинается мир чужаков, демонов и хаоса.
   Мы не будем сейчас пытаться дать развернутую картину этого древнего гипотетически реконструируемого мироощущения нашего предка по причине недостаточности наших представлений о языческом периоде древней Руси, периоде, который был далек от той варварской дикости и примитивизма, которые ему обычно приписывали раньше.
   Одно с уверенностью мы можем утверждать. Древние воззрения на свою землю как на преддверие неба, как на святыню получили свое полное осмысление и завершенное каноническое определение на Руси именно в лоне Христовой веры.
   Финальным аккордом этого гимна своей земле как Святой Руси прозвучало послание старца Филофея из псковского Спасо-Елиазарова монастыря Государю Василию Иоанновичу: «Москва – Третий Рим, а Четвертому не бывать!».
   Причем Рим в понимании монаха Филофея, это не только единая мировая империя. Это, прежде всего, – Новый Израиль, государственно оформленный Ковчег для Нового Завета, Истинной Христовой веры.
   Святая Русь, ставшая Третьим Римом, оставшись к середине пятнадцатого столетия единственным православным государством, не перестала для русского народа оставаться прежде всего Русью, страною, осознаваемую религиозно как нечто целое, куда органически включены и представления как о последнем истинном царстве-империи, и о самих себе как о народе – хранителе истинной, православной веры, т. е. о Новым Израиле.
   Удивительным чудом нашей истории, до конца нами не осмысленным, является то, что мы не просто стали Новым Израилем по праву последнего оплота Истинной веры, но и в силу промыслительных совпадений священной истории библейского иудейского народа и народа русского.
   Параллели эти столь значительны, что не случайными совпадениями отдельных реалий, не искусственно создаваемыми волей правителей и духовных вождей нашего народа копиями, некими сакральными дубляжами, их назвать невозможно.
   Как и древние иудеи, русские всегда были чужими среди других народов. Ни Запад, ни Азия никогда не признавали нас своими. Русский всюду чувствует себя чужим, инородным телом. Мы и сами, если не умом, то сердцем, чувствуем всегда нашу инаковость по отношению к остальному миру. Мы не Европа и не Азия и даже не Евразия, как справедливо говорил И.Л. Солоневич, мы – просто Россия! Даже с нашими славянскими братьями нас зачастую разделяет если не пропасть, то глубокий ров.
   В 1956 году министр обороны Израиля Моше Даян, на заседании Генштаба в ответ на высказывавшиеся опасения, как бы в арабских армиях не появились добровольцы из «Восточного блока», успокоил коллег, сказав, что русские вряд ли появятся, а «поляки и чехи – это всего лишь поляки и чехи». И эти слова израильского министра как нельзя лучше характеризуют разницу в среде славянских народов. Есть русские, и есть все остальные славяне. Вычтите из славянства русских, и никто никогда не вспомнит, что существовала или существует такая общность народов.
   Как и древние иудеи, мы пережили свой исторический «египетский» плен во времена татарского владычества. Как и Израиль, мы теряли свои территории, претерпевали разрушение наших священных столиц: Киева, Владимира, Москвы. Как и евреи, мы попадали в духовный плен к инородцам, за что, как и древних израильтян, Господь нас сурово наказывал и продолжает наказывать ныне.
   И все же, как история древних евреев стала священной историей человечества, так и наша история с ее трагическими и героическими страницами становится историей поистине священной.
   Прав был И.С. Аксаков заявляя, что некоторые страницы истории русского национального государства читаются как жития святых!
   Поразительным образом самые коренные основы Русской Государственности повторяют священные основы сложения первого Иудейского царства, отраженного в Библии, и, даже более ранний период, деления Израиля на двенадцать колен, по Божиему промыслу. Священное писание свидетельствует, что обетованная Господом земля была разделена между двенадцатью коленами Израиля. Особого удела не досталось только наследственным священнослужителям – левитам, которых, обязаны были содержать все двенадцать колен.
   Число «двенадцать» есть фундамент нашей древнейшей национальной государственной жизни. Оно три раза повторяется на заре нашей истории. Три из трех раз взаимообусловлены, что не может быть простой случайностью или избирательным конструированием автором фактов. Число «двенадцать» в Русской истории начального периода отражает фундаментальные основы нашего государства – его этническую, династическую и региональную составляющие.
   Читая строки нашей Начальной летописи, отредактированной св. летописцем Нестором, мы находим, что будущая Русь сложилась на основе именно двенадцати племенных союзов восточных славян. У нас нет исторического материала, чтобы объяснить, почему, объединяя в одно государство славян, князья Рюрикова дома всегда ощущали некую границу своей земли, границу, будто бы заданную Свыше. Нет ни географических, ни исторически веских причин, мешавших русским князьям пытаться включить в свое государственное образование земли западных славян, вплотную прилегавших к землям полочан, волынян и белых хорватов. Ссылки на то, что, например, мазовшане принадлежали уже западнославянскому миру, не слишком убеждают. Вряд ли в Х веке между мазовшанами, предками словаков, поморянами, волынянами и полочанами были непреодолимые этнографические и лингвистические различия. Тем более нельзя говорить и о религиозных различиях. Понятно, что и западные и восточные славяне были язычниками. И зачастую поклонялись если не одним и тем же богам, то все равно их пантеоны были во многом родственными. У кого-то Перун был главным племенным богом, у кого-то второстепенным.
   Тайна древнего нерасторжимого кровного и духовного родства всего русского племени с особенной ясностью свидетельствует о себе в истории многострадальной Карпатской Руси. Единства, заложенного в седой древности и освященного в водах Днепровской купели при святом Владимире.
   Карпатские русины, будучи потомками славянского племенного союза белых хорватов, но таинственным образом в течение тысячелетия сохранявшие и свое древнее родовое имя – русь, в самом раннем Средневековье были отрезаны от общерусского государственного тела и находились под национальным гнетом венгров, австрийцев, поляков и чехословацкого государственного образования. С конца девятнадцатого столетия революционные самостийники-социалисты, придумав себе новую национальность украинцев, пытались заставить и не оставляют этих попыток сейчас, отречься карпаторусов от своей русской идентичности, отречься от своих предков, сумевших в невыносимых условиях гнета сохранить свою кровную и духовную связь с народом святорусским. Но никакие усилия чужеземцев и самостийных иуд не уничтожили у карпаторусов сознания того, что они настоящие русские, что они древняя ветвь великого русского племени. Десятки, если не сотни тысяч людей погибли в Карпатской Руси только за одно право – оставаться, как и их предки, русскими!
   Итак, именно двенадцати племенам было суждено породить русский народ как субъект не просто мировой, но священной истории. Границы этих племенных союзов задолго до призвания Рюрика определили и общую границу Руси, и исконную границу русского, славянского народа.
   Кроме общего происхождения, общего, вместе с западными и южными славянами, мир восточных славян связывало еще что-то еле уловимое сейчас, до конца не познанное исторической наукой, что-то, что заставляет и светского человека задуматься о Божием предопределении или промысле в судьбах исторических народов.
   Святая Русь от ладожского озера до вод Черного моря, от Карпат и Закарпатья до Дона и Волги на начальном этапе своей настоящей государственной истории включала племенные союзы славян: 1) словен новгородских, 2) кривичей, 3) вятичей, 4) радимичей, 5) дреговичей, 6) северян, 7) полян, 8) древлян, 9) тиверцев, 10) уличей, 11) волынян, в чей состав вошли и древние дулебы и 12) белых хорватов.
   Племя полочан, основавших город Полоцк, было одним из «отпочкований» из огромной кривичской племенной общности, из которой выделились в дальнейшем кривичи смоленские, ярославско-костромские и псковские.
   Итак, двенадцать племен Руси точно соответствуют двенадцати коленам иудеев. Но на этом священные параллели можно продолжать.
   Были на Руси и свои «левиты», т. е. колено, а скорее племя, не имевшее племенной земли на территории Руси, но игравшего огромную роль на начальном этапе становления государственности. Но в отличие от библейских левитов это была не профессиональная каста священнослужителей, а каста воинов и дипломатов на службе у князей Рюрикова дома. Речь идет о варягах.
   Не будем сейчас углубляться в споры о происхождении варяжского племени, не это для нас главное. Главное, что варяги сыграли значительную роль в освоении новых земель на Русском севере, в становлении государственной власти, в принятии христианства. От варягов пошли многие знаменитые русские роды.
   Вспомним, что первыми русскими святыми стали не князья Борис и Глеб и не князь-креститель Руси Владимир, а княгиня Ольга, которую предания называют «сущую от рода варяжска», и варяги отец и сын: Феодор и Иоанн, умерщвленные языческой толпой в Киеве, при князе Владимире, тогда еще язычнике.
   Нельзя не вспомнить и о варяге Шимоне, который со своей родины привез золотой пояс, снятый им со Святого Распятия, который стал священной мерой при построении Успенского храма в Киево-Печерской лавре. Ипатьевская летопись сообщает о нем следующее: принятый в дружину князя Ярослава Владимировича, а потом ставший старейшим из дружины при князе Всеволоде, он «оставих латынскую буесть, и истине верова… и с всем домом, яко до 3000 душъ».
   Не удержимся от замечания, что даже этих фактов вполне достаточно, чтобы встать на точку зрения тех замечательных русских ученых, которые совершенно справедливо видят в варягах до времени Ярослава Мудрого западных славян с Балтийского Поморья. Невозможно представить, чтобы в агрессивно языческой Скандинавии в конце Х века один из знатных вельмож, каким являлся Шимон-варяг, был христианином и поклонялся открыто Распятию Христа.
   Но такая ситуацию вполне была возможна среди балтийских славян, которые часто добровольно переходили в христианство и принимали епископов от немцев, а не только в результате кровавого насилия. Именно этими фактами мы можем объяснить «латынскую буесть», принесенную варягом Шимоном с родины, в начале одиннадцатого столетия. Это особенно касается самых западных славян ободритов, которые часто выступали союзниками немцев против одноплеменных лютичей. Да и приход на Русь с домом своим в 3000 человек еще ярче подтверждает факт, что перед нами не одинокий искатель приключений, классический скандинавский викинг, а глава довольно большого рода, переселившегося на Русь, надо понимать, не от хорошей жизни на родине. Что может быть яснее этого свидетельства, что первые варяги приходили на Русь из славянской Прибалтики, уходя от немецкого натиска на восток.
   Да и само имя варяга Шимона выдает в нем западного славянина. Имя его есть без сомнения – Симон, переданное в специфической огласовке, столь свойственной и ныне полякам, с заменой согласного звука «с» на шипящий «ш».
   Но священное число «двенадцать» в Русской истории отнюдь не исчерпывается только двенадцатью племенными союзами, ставшими Русью.
   Русские летописи сообщают нам, что у крестителя Руси князя Владимира было двенадцать сыновей, которым он раздал во владения и города, ставшие стольными градами княжений.
   Князь Владимир стал не только крестителем государства, но и фактически выступил в роли первопредка, праотца, хотя и вторичного, после Рюрика, для всего княжеского дома. Но в силу того, что после крещения Русь действительно стала воспринимать себя как бы заново родившейся, именно Владимир, а не забытый постепенно Рюрик и его древние легендарные предки, не полумифические Словен и Рус, а именно Владимир Святославович стал почитаться родоначальником князей и духовным отцом нового святорусского народа. Восприятие это нельзя назвать только книжным, ограниченным кельями нескольких ученых монахов. Образ Владимира-праотца стал поистине всенародным, отражением чего являются былины. И пусть в былинах, в образе единого князя Владимира Красное Солнце, представлены три исторических Владимира: Владимир Древний, о котором упоминает Татищев, Владимир Святой и Владимир Мономах, именно равноапостольный Владимир Креститель есть центральный образ, на котором сфокусировано было внимание былинных сказателей и который поглотил и своего исторического предшественника и потомка.
   Итак, святой креститель Руси Владимир имел двенадцать сыновей: 1) Святополка, 2) Вышеслава, 3) Изяслава, 4) Ярослава, 5) Мстислава, 6) Судислава, 7) Станислава, 8) Позвизда, 9) Святослава, 10) Бориса, 11) Глеба и 12) Всеволода.
   Правда, летопись говорит о Святополке как сыне двух отцов. У летописца были основания думать, что Святополк, отцом своим нелюбимый, мог быть сыном убитого Владимиром старшего брата Ярополка, чью жену, бывшую черницу, он взял себе. Некоторые летописные своды упоминают среди сыновей Владимира и еще одного Мстислава. Но это может быть ошибкой.
   Как бы там ни было, будь Святополк родным или приемным сыном князя, сопоставление летописных сводов дает нам двенадцать сыновей Владимира, которые получают в княжение города. с этого момента образовываются земли со своими стольными градами, из которых произойдет двенадцатичастное деление Руси на феодальные княжества.
   По летописям сыновья владимира занимают столы в 1) Новгороде, 2) Ростове, 3) Муроме, 4) Смоленске, 5) Турове, 6) Владимире-Волынском, 7) Полоцке, 8) Тьмутаракани. Сам Владимир сидит в 9) Киеве. Получается девять стольных градов. По летописи невозможно понять, какие столы занимали сыновья Владимира Станислав, Позвизд и Судислав. Судислав был заточен братьями во Пскове в 1036 году и отпущен на волю, а, вернее, отправлен из заточения в монастырь, племянниками в 1059 г. Ученый мир из этого заключает, что изначально Судислав и получил от отца в княжение Псков. Историк А.М. Членов в своей книге «По следам Добрыни» оспаривает это мнение, полагая, что место заточения Судислава еще не говорит о том, что он там же до этого княжил. Членов считает невозможным деление Новгородской земли до конца тринадцатого века на отдельные княжения. Однако мы помним, что Псков, до того как стал мыслиться в качестве пригорода Новгорода, был местом весьма значительным для Русской истории. Вспомним, что при князе Рюрике в псковской земле был стольный град его брата Трувора. И пусть княжий стол был в соседнем Изборске, достоверно известно, что Псков, как крупный город раннего Средневековья, тогда уже существовал и мог быть не менее значительным городом, чем Изборск, городом в руках местной аристократии, которая и выделила Трувору под «феодальный замок» Изборск, не пустив его в главный город области. Ведь и призванный новгородцами Рюрик изначально сидел не в Новгороде, а в Ладоге.
   Но самое главное, под Псковом в селе Выбуты родилась бабушка Владимира, княгиня Ольга и сам Владимир родился от ключницы Малуши совсем рядом с градом Псковом, в селе Будник, на берегу реки Черехи.
   Более чем вероятно, что при князе Владимире Псков был вполне независимым городским центром, чтобы помимо Новгорода получить себе в князья сына Владимира Судислава. В вышеупомянутой книге А.М. Членов справедливо указывает, что при перечне княжеских столов сыновей Владимира подозрительным образом не охвачена земля радимичей и уличей с тиверцами. Исходя из дальнейшего хода русской истории мы можем говорить о том, что такие крупные княжеские центры двенадцатого века, как Чернигов, Переяславль, Галич и город съезда русских князей в 1096 году Любеч вполне могли бы и при Владимире рассматриваться как города достойные княжеских столов. Псков и еще три города из перечисленной четверки могут нам дополнить число стольных градов до искомых двенадцати.
   Но как бы там ни было, уже в двенадцатом веке Русь распадается на двенадцать крупных удельных княжений. дробление княжеств происходило и дальше, но изначально число их было именно двенадцать.
   Это были княжества: 1) Новгородское, 2) Владимиро-Суздальское, 3) Муромо-Рязанское, 4) Смоленское, 5) Полоцкое, 6) Черниговское, 7) Переяславское, 8) Киевское, 9) Турово-Пинское, 10) Владимиро-Волынское, 11) Галическое и 12) Новгород-Северское.
   Ранее, когда земли Галича входили в княжество Владимиро-Волынское, на юге существовало княжество Тьмутараканское. До монгольского нашествия происходили изменения в структуре русских княжеств. Из Полоцкого княжения выделялось гродненское. Муром был долгое время независимым столом от Рязани. Но для нас важно, что так или иначе, число крупнейших княжений на Руси часто равнялось именно сакральному числу «двенадцать», совершенно неслучайно наследуя эту числовую символику не только из племенного периода русской государственности, не только из первых стольных градов двенадцати сыновей Владимира Крестителя, но и определенно из древности священной истории иудейского народа, чьим преемником, через посредство византийских греков суждено было свыше стать народу русскому.
   У упоминавшегося нами историка А.М. Членова есть интереснейшая догадка. Он считает, что количество куполов на древнейших русских храмах, посвященных святой Софии в Новгороде и Киеве, отражало на символическом уровне единение двенадцати земель в единое государство. Мы помним, что дубовая София Новгородская 989 года постройки и София Киевская, исполненная в камне в 1037 году имели тринадцать глав, что, считает Членов, можно трактовать как единение двенадцати земель под скипетром Великого князя. Красивая догадка, конечно, может считаться уместной, но только в качестве «народного прочтения» или дополнения к священной храмовой символике чисел.
   Храмы отражали на символическом уровне совсем иные, далекие от земных дел реалии. Тринадцать глав храма символизировали, прежде всего, двенадцать апостолов, объединенных вокруг главного купола – Христа. Для средневекового христианского сознания в числе куполов виделось и отображение ветхозаветной церкви двенадцати колен Израилевых, призванных самим Всевышним стать особым народом, народом хранителем веры в Истинного Бога.
   Однако, вполне вероятно, что народное сознание древней Руси действительно усматривало в тринадцатиглавии Софийских храмов и особенно Киевского, ставшего кафедрой русских митрополитов, символ единения Руси, символ более низкого уровня, чем изначальный, но символ вполне допустимый в силу его сопряженности с более высоким уровнем осмысления числовой символики храмовых куполов.
   С первого века своей христианской истории народ наш совершенно поразительным образом усвоил себе не только имя народа святорусского, но и прямо ветхозаветную ментальность древних иудеев, преображенную в свете Христовой веры, но от этого еще более духовно напряженную ментальность, заставляющую взглянуть на свой народ как на исключительное орудие Господа, как на народ, чудесным образом сопряженный с Божественным замыслом Всевышнего.
   Чувство своей богоизбранности, исключительности конечно питалось из Библейского источника. И хотя, долгое время считалось приличным смиренно стеснятся этого чувства наших предков, как-то замалчивать его, оно все-таки было.
   Древними предками, безусловно, осознавалась не только возможность, но и необходимость сознательного подражания примерам из Священной истории израильского народа, но корнем своим имевшая дохристианские представления о своем роде, об особом покровительстве высших богов своим земным детям – Даждьбожьим внукам, как не без гордости именовал русичей автор «Слова о полку Игореве»! Безусловно, языческие представления о своей исключительности после принятия Христианства нуждались в иной священной санкции. Именно такую священную санкцию и подавали примеры Священного писания.
   Наш замечательный историк И.Е. Забелин не раз отмечал, что древнюю Русь опасались соседи не только за воинскую доблесть и не только потому, что, начав войну, языческие русы не успокаивались, пока не истребляли всех врагов до единого, но и за то, что ни одна обида соседей, нанесенная распоследнему смерду, не оставалась не отмщенной со стороны аристократической княжеской дружины. Чувство кровного родового родства связывало русичей и не позволяло им спокойно взирать, как обижают их сородичей, хоть и дальних. Принятие христианства нисколько не отменило этой народной черты русских. Более того, находя все те же оправдания в священных примерах Библейской истории, где подобным же образом вел себя и древний Израиль, что помогло ему выжить буквально в кольце врагов, русский народ стал расценивать любую агрессию по отношению к своим соплеменникам как повод не просто к войне, а войне священной, которую вел народ ветхозаветной церкви с язычниками, как носитель Истинной веры. Именно таковым, народом-церковью, народом – носителем Ковчега Нового Завета во всей своей племенной совокупности стали воспринимать себя русские люди еще в раннем Средневековье. Отсюда беспощадная война с соседями, воспринимаемая как война священная. Теперь враги покушались не просто на родню русского воина-дружинника, они покушались отнять жизнь у представителя народа Божия, т. е., в конечном счете, враги покушались на самого Господа. Удивительно, но даже обиды, принесенные русским византийскими греками, нашими учителями православия, уже в период укорененного христианства на Руси, не спускались. Ярким тому примером служит последний поход русских на Царьград в 1043 году под предводительством Владимира Ярославича, сына Ярослава Мудрого.
   Как и древнему Израилю, так и древней Руси такая строгость по отношению к соседям позволила выжить и выстоять на безжалостном ветру истории. Бережное отношение к своим соотечественникам-родичам было важной чертой всей русской внешней политики до Петра Великого. Это отношение и создало могучую страну, и сделало наш народ великим.
   С потерей чувства родства, с угасанием братской взаимопомощи, с утратой древнего и священного чувства необходимости мести за своих в любой политической ситуации мы стали утрачивать и великую страну и престаем на глазах быть великим народом. И разговоры о якобы изначально присущей христианству всетерпимости к любому проявлению зла и кощунства, это разговоры людей отнюдь не христианского вероисповедания, людей, не желающих видеть наш народ сильным и здоровым, духовно, нравственно и физически.
   Но наш народ роднит с древними иудеями не только жесткое отношение к своим врагам и врагам Божиим. Нам так же сродно духовное чувствование ритма священной истории, свершающейся через нас, чувство хождения по путям истории промыслом Божиим, под его прямым водительством, чувство нравственного императива как основного нерва исторического процесса.
   Наш великий мыслитель, славянофил И.С. Аксаков в статье «По поводу празднования тысячелетия России», написанной 8 сентября 1862 года, с предельной ясностью выразил это особое чувство истории, присущее народу русскому и находящее ближайшие аналогии в истории только у библейского израильского народа времен пророков. Позволим себе достаточно обширное цитирование этой работы: «Нынешний день назначен днем празднования тысячелетия России. Нынешний день Россия из собственных уст воздает себе хвалу и собственными руками ставит себе памятник славы в Великом Новгороде. Такова официальная программа официального торжества, которого значение, впрочем, едва ли доступно пониманию простонародной России. Она не ведает наших археологических вычислений, она непричастна западной юбилейной сентиментальности; ей, живущей непрерывным историческим преемством народного духа, малоизвестны времена и лета минувшего, внешние грани внешней истории. Но и внешняя история не была ей чужда, пока сохранялась связь между землей и государством, пока переворот, положивший начало нашей новой истории, не нарушил цельности общественного организма, пока Петр I не воздвиг гонения против народной исторической памяти одного из могущественнейших образовательных элементов русского народа…». Речь здесь идет о монашестве, которое веками являлось хранителем исторической народной памяти, вело летописание.
   Прежде, чем мы продолжим цитирование, скажем, что статья писалась до того, как памятник в Великом Новгороде был открыт. И, не отменяя ценности всего, что будет сказано нашим национальным пророком дальше, отметим, что памятник, открытый к тысячелетнему юбилею России в Новгородском кремле, должно назвать, по иррациональной великорусской скромности, одним из величественнейших исторических монументов всего мира, а без вышеуказанной скромности достойно признать наивеличественнейшим.
   Но вернемся к особому пониманию исторического процесса православного русского народа, получившему исчерпывающий анализ в вышеуказанной статье Ивана Сергеевича Аксакова: «Мы невольно спрашиваем себя, чем бы в настоящую минуту проявил себя русский народ, если бы, обладая нашей наукой, он сознавал в то же время всю историческую ценность тысячелетнего пространства времени в жизни гражданских обществ? Он почувствовал бы потребность подвести итог десятивековому своему существованию, обнять сознанием все прожитое им тысячелетие и, силою мысли и памяти воссоздав в своем представлении эту тысячу лет яко день един, призвать самого себя к неумолимо строгому суду всенародной совести. Постоянно знаменуя присутствие Бога в истории, постоянно преднося в своих бытописаниях созерцание глубоко верующего духа и простирая устами своих летописцев нравственные требования ко всем деятелям историческим, русский народ и теперь, как и в прежние времена, не стал бы ублажать себя горделивым самовосхвалением, легкомысленными славословиями и вообще превозноситься земною славою: он понял бы, что такой минуте, какая переживается теперь, такому действию народного самосознания приличны важность и жертвенное слово. Он не соорудил бы себе памятника, восхищая прежде времени приговор истории, а воздвиг бы храм тому, в чьей руке времена и лета, и в этом храме покаяния принес бы всенародную исповедь всех своих исторических неправд и прегрешений!».
   Согласитесь, примеров такого нравственного отношения к национальной истории история всечеловеческая имеет всего два. Первый раз дух человеческий, дух народа через своих духовных лидеров осознал личную нравственную ответственность перед лицом Всевышнего, ответственность участника и сотворца внешнего исторического делания во времена ветхозаветные, во времена пророков Израиля. Второй раз, с еще большей нравственной силой с еще большим национальным единодушием в русской истории до Петра Великого.
   Вослед И.С. Аксакову и мы можем быть совершенно уверены, что «… если история вообще считается наставницей народов, то ни для кого не имеет она такого жизненного значения, как для племен славянских, и для русского в особенности… Она возвращает нас к нашим основным органическим началам и предносит путеводный свет нашему историческому шествию.
   Ни один европейский народ не состоял никогда и не имел надобности состоять в таком сознательном отношении к своей истории во всем ее целом объеме; ни один не искал в ней ответов на такие жизненно нравственные запросы, как народы славянские, ни у кого из них литература исторической науки не представляет такого пытливого суда, такого строгого следствия над своей историей, как русская историческая литература. Действительно, какими бы ближайшими побуждениями ни руководствовались наши деятели на поприще исторической науки, как бы некоторые из них ни отрицали в принципе нравственный элемент и его духовно-производительную силу в истории, как бы ни уклонялись, по-видимому, от христианского созерцания, все они невольно, бессознательно движимые тем же народным инстинктом, к которому большая часть из них выражает такое высокомерное презрение, – все они предъявляют прожитому тысячелетию такие нравственные требования, которые свидетельствуют о живучести нравственного начала в народе и о живом значении истории… Мы постоянно встречаемся в нашей словесности с оживленными прениями о том, вполне ли согласен с понятиями добра или чести тот или другой поступок народа или князя… вопрос об оправдании Иоанна Грозного или Бориса Годунова есть для нас вопрос вовсе не мертвый и не отвлеченный… Наша историческая литература постоянно вращается в сфере нравственного суда и не сходит с поля нравственных требований, предъявляемых во имя того нравственного идеала, который без их собственного ведома живет в сердцах отрицателей этого нравственного идеала!».
   Мы еще раз убеждаемся, что слова о глубокой воцерковленности русского быта, нравов и национальной истории нашего народа в первый же век после крещения – не пустые слова. Весь дух народный пропитался Христовой истиной. Вся национальная жизнь его искала уподобится Божественной литургии. «Действие нравственных истин не прекращается в нашей истории и продолжает свой логический процесс в сфере отвлеченной работы мысли, и мы, таким образом, как бы повторяем, как бы переживаем вновь и должны пережить всю нашу тысячелетнюю историю в области сознания», – уверен И.С. Аксаков, уверены и мы вслед за ним.
   Нравственное понимание своих исторических задач, однако, не есть плод отвлеченной исторической мысли девятнадцатого века. Отнюдь. С этого понимания вообще начинается наша национальная литература, в чем нас убеждает «Слово о Законе и Благодати» первого русского митрополита Илариона. Это истинное чудо, что наша национальная мысль, наша литература сразу начинается с такой головокружительной духовной и нравственной высоты, каковой является Слово Илариона. Но, самое удивительное, что уже в середине XI века русский народ, устами своего ученого мужа, первого митрополита родной крови, осознает и утверждает свое духовное преемство с ветхозаветной Церковью и свое новое избранничество в качестве «новых мехов» для «нового вина», в качестве национального ковчега для Нового Завета, ковчега хранителя истинной, православной веры. И уже тогда русские умы осознанно проводят священные параллели из ветхозаветной истории применительно к реалиям русским, и в ветхозаветных символах пытаются осознать роль и место в священной истории родной Руси.
   Кроме слова митрополита Илариона ярким свидетельством тому не только Начальная русская летопись, редактированная преп. Нестором, но и хорошо известное «Слово о погибели земли Русской», где в описании границ священной земли народа христианского, Святой Руси легко узнаются стилистические и смысловые заимствования из Священного писания.
   Итак, в «Слове о погибели земли Русской», после описания красот и богатств земли Русской, дарованных, по мнению автора народу за его честное и грозное стояние за «правоверную веру христианскую», описываются священные границы Руси, Нового Израиля: «Отсюда до венгров, и до поляков, и до чехов, от чехов до ятвягов, от ятвягов до литовцев и до немцев, от немцев до корелы, от корелы до Устюга, где живут тоймичи поганые, и за Дышащим морем, от моря до болгар, от болгар до буртасов, от буртасов до черемисов, от черемисов до мордвы – то все покорил Бог народу христианскому поганые страны: великому князю Всеволоду, отцу его Юрию, князю Киевскому, и деду его Владимиру Мономаху, которым половцы детей своих пугали в колыбели. А Литва из болота на свет не показывалась. А венгры каменные города укрепляли железными воротами, чтобы на них великий Владимир войной не ходил. А немцы радовались, что они за синим морем».
   Автор «Слова» описывает границы коренной Руси, Руси, в соборном единстве принявшей крещение в водах Днепра, при святом Владимире, и мыслимой только как единый христианский народ, народ святорусский, который не могут разделить уже ни племенные, ни княжеские границы. Но это еще не все.
   Если мы внимательно вчитаемся в эти строки, то поймем, что древнерусский автор вполне сознательно творчески применил в описании земли Русской структуру священного текста книги Иисуса Навина Ветхого Завета. В главе тринадцатой книги описываются земли за рекой Иордан, которые предстоит израильтянам завоевать и разделить по коленам по прямому указанию Господа. Именно реминисценцией на эту главу можно рассматривать описание священных границ Руси. Глава же двенадцатая книги Иисуса Навина описывает царей и народы, склонившихся перед военным гением древнего Израиля, что нашло зеркальное отражение и в древнерусском тексте, в конце, при описании соседей Руси, страшащихся мощи железных полков Владимира Мономаха.
   Уже в XVI веке у русского царя Василия Иоанновича будет царский стяг: на белом полотнище изображен был Иисус Навин. Очень символично время появления этого стяга. Именно в этот период вызревает национальная идея Третьего Рима, и царь под своим новым стягом как бы отправляется на завоевание земли обетованной. Здесь речь может идти и как о внутреннем завоевании, некоем преобразовании территории русских удельных земель в единое священное царство, так и о возвращении в лоно царства исконных русских земель, отнятых Литвой и Польшей. Вернемся к древнему памятнику русской литературы.
   Безусловно, автор «Слова о погибели земли Русской» вовсе не ставил себе целью копировать Библейский текст, приноравливая его к историческим и национальными реалиями древней Руси. Задача перед автором стояла иная. Он скорбит не только об утрате величия родины, но и о нравственном упадке своих соплеменников, скорбит, как скорбели и ветхозаветные пророки. И его обращение к книге Иисуса Навина было, в определенной степени, не столько литературным приемом, сколько своего рода канонической проповеднической моделью, привычной для произнесения с церковного амвона, где более чем уместны прямые параллели из Священной истории применительно к текущей жизни домонгольской Руси.
   Без сомнения, современники не усматривали в таких параллелях ничего искусственного, исключительно книжного, оторванного от исторической действительности, а воспринимали такую проповедь как живое указание на соответствие исторической роли христианской Руси и древней ветхозаветной церкви, истинность и актуальность которой была для них несомненной.
   А что это было именно так, свидетельствует нам «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона, слово, произнесенное изначально как проповедь с амвона Софийского собора в Киеве, а возможно и не один раз, а поэтому ставшее достоянием не одной только читающей публики, которой было тоже немало в Древней Руси, но и большой массы верующего народа. И слово это было воспринято уже современниками как программа национального исторического бытия, как национальная идея во всей своей полноте, освященная авторитетом Священного писания и предания.
   Митрополит-русин Иларион не только и не просто старается провести аналогию между древним Израилем и новым народом-избранником Всевышнего, христианами, где свое особое место заняла Русь. Он вводит антитезу, противопоставление «рабского», понуждающего к праведности Закона, т. е. Ветхого Завета и свободной Благодати Нового Завета, усыновляющего Отцу Небесному человека, а не целый народ, делая уже личность ответственной за свой нравственный свободный выбор. Иларион усматривает эту антитезу в мистическом предопределении свыше и в исполнении на поле реальной истории.
   Старший брат Измаил, сын рабыни обижает истинного наследника Исаака, сына свободной. И за это отогнана была Агарь, рабыня, вместе с сыном свои Измаилом, ибо: «не может наследовать сын рабыни, лишь сын свободной». Закон был дан Моисеем избранному народу «на предуготовление Истине и Благодати». Благодать таится до времени: прежде приходит Закон, потом – Благодать. Иларион видит в этом Божие предопределение, некий особый замысел Всевышнего, в подтверждение чему приводит следующий пример из Священного Писания. Иаков благословил старшего своего внука Манассию левой рукой, а младшего Ефрема – правой, и брат меньший больше старшего стал. Так же, считает митрополит Иларион, иудейский закон, хотя и прежде стал, но «но вознесся в малом и отошел», а вера христианская, после придя, «первейшей стала и распространилась на множество языков». Иларион считает, что принявшая христианство по собственному почину Русь занимает в сонме христианских народов особое, промыслительное место.
   Основным стержневым моментом Священной истории Иларион видит воздвигнутые гонения на первых христиан в Иерусалиме от иудеев, сравнивая их с гонением Измаила на Исаака, безусловно, подразумевая, что христианин вспомнит и гонения старшей братии на младшего Иосифа, не забудет и о гонении первого царя Израильского Саула на молодого праведного царя Давида. Иудеи воздвигли на христиан гонения как «рожденные в рабстве – над сынами свободы». Пленение Иерусалима римлянами стало заслуженной карой иудеям не со стороны язычников, но со стороны людей, чьи потомки скоро станут новым Израилем – христианами. И пленение это нравственно оправдано в глазах Илариона еще и тем, что уничтожило в корне метафизическое зло: «да не вкупе злое пребывает». «Озеро Закона предопределительно пересохло, а евангельский же источник наводнился».
   Два совпавших по времени исторических события – становление Руси как могучего европейского государства, сокрушившего очаг Закона – Хазарский каганат при Святославе и принятие христианства при его сыне Владимире, не просто глубоко символичные исторические акты для митрополита русина, но и прямо промыслительные события Священной истории. «Не вливают ведь, по слову Господню, вина нового учения благодетельного в мехи ветхие, обветшавшие в иудействе».
   Превосходство христианства над иудаизмом, по мнению Илариона, состоит в том, что дано Богом уже всем народам, и каждому человеку. Закон же был дан только одному народу и предопределял отсутствие духовного выбора у человека, родившегося в племенной среде древних иудеев. Благодать и истина – спасение всему миру, ибо «благо и щедро простирается на все края земные». И человечество, свободно принявшее Христа, «уже не тесниться в Законе… а в Благодати свободно ходит».
   Митрополит Иларион возносит особую похвалу святым Ольге и ее внуку Владимиру, которые будто вторые Константин и Елена принесли крест в Киев самим актом крещения киевлян, создав предпосылку к идее Киева как третьего Иерусалима, идее предшествовавшей известной священной формуле о том, что Москва – Третий Рим. Иларион даже ставит Владимира выше апостолов потому только, что принял Христа, не видя его, не слыша его проповедей, не наблюдая чудес Спасителя, и все же приведшего целый народ к вере, через акт личной веры! В этом виделось митрополиту Илариону особое, действительно промыслительное избранничество Руси среди иных христианских народов. Для Илариона в Священное время Владимира и его сына Ярослава, Благодать навечно осияла Русскую землю, сделав ее особым островом спасения истинно верующих, истинно новой обетованной землей, священной землей, Благодатью просвещенного и освященного народа Божия, ему усыновленного в Господе нашем Иисусе Христе. «И изгнаны были иудеи, и рассеяны по странам, а чада благодетельные христиане наследниками стали Богу и Отцу. Как отошел свет луны, когда Солнце воссияло, так и Закон – пред Благодатью явившейся». И отблеск этого Высшего солнца почил на князе Владимире, ставшего в народных сказаниях Красным солнцем!
   Впрочем, Иларион еще был далек от того взгляда на ход истории, который проявился у русских людей после взятия Константинополя крестоносцами и, особенно, после захвата его турками. Чувства своей исключительности, в смысле своего предъизбрания в качестве последнего сосуда, хранящего Истину, русские люди во времена Илариона еще не имели, хотя, как мы показали выше, определенные предчувствия такого поворота событий в Священной истории не избежал и Иларион, усматривая в особом, осознанном выборе веры князем Владимиром нечто совершенно исключительное, ставящее его выше апостолов.
   Для более поздних русских историков сравнение с равноапостольным царем Константином Владимира было и правильным и законным. Приводя слова Писания: «Яко отъимется отъ вас царство Божие и дасться стране, творящей плоды Его» (Мф.21,43), Иларион ставит страну во множественное число – странам. Сделано это было из патриотических соображений. Ведь во времена Илариона греки мыслили под этой страной только свою Ромейскую империю. Но эта множественность у Илариона есть предвозвестник будущей единичности, которую наследует Святая Русь.
   Идеи митрополита Илариона не были его личным историософским мнением. Величайшие светильники православия, начальники русского монашества точно таким же образом взирали на роль в священной истории новообращенного русского народа. Игумен Киево-Печерского монастыря преподобный Феодосий, отвечая на вопросы киевского князя Изяслава, сына Ярослава Мудрого, утверждал: «Ибо не чада мы Авраама, но чада Христа, Бога нашего, через святое крещение, коим сам Господь крестился. А когда сошел Господь Бог на землю, все иудейское смолкло». Ведь и сам Господь говорил: «Прежде нежели был Авраам, Я есмь». В этих словах Спасителя христиане ясно видели свою первородность, по отношению к ветхому иудейству.
   Сама традиция отождествления Руси с Новым Израилем, родившись в молитвенной тишине Киево-Печерского монастыря, в нем же и сохранялась, приумножаясь молитвенными подвигами и трудами святых подвижников. Один из ярчайших представителей этого направления отечественной мысли был, без сомнения, святой летописец Нестор.
   Началом единого Русского государства стал момент объединения Новгорода и Киева князем Олегом. Захватив Киев в 882 году, Олег воскликнул: «Се буде мати градам русским». Ученый мир с давних пор привык видеть в этой фразе лишь политическую формулу, заимствованную из византийской официального политического лексикона – мать городов есть митрополия; оставляя без внимания более важную, священную параллель, которую, как представляется более чем вероятным, имел в виду если не Олег, то уж точно сам летописец Нестор.
   В Ветхом Завете во Второй книге царств, в главе 20 есть примечательный эпизод. Военачальник царя Давида Иоав преследует восставшего против царской власти Савея Вениамитянина до стен города Авела-Беф-Мааха. И вот одна мудрая женщина со стены просит Иоава не уничтожать город ради одного человека, тем более, что город этот есть «мать городов в Израиле». Безусловно, что под материнством города понималась не его особая политическая или даже духовная роль, но именно его седая древность по сравнению с иными городами. Именно древность Киева хотел подчеркнуть Нестор. Но для него важным был провести параллель со священным текстом Писания. По этой причине он и воспользовался библейской формулировкой.
   Мы не ставим своей задачей подробно проследить в веках становление идеи избранничества Руси ее прямого преемства по отношению к древнему Израилю. Скажем только, что до времен Петра Великого идея эта жила и развивалась стараниями не только книжных монахов, но и самих Русских самодержцев.
   Мы уже упоминали выше послание старца Псковского Спасо-Елиазарова монастыря Филофея Царю Василию Иоанновичу, послание, в котором была предельно четко и ясно сформулирована наша национальная идея, живая и поныне: Москва – Третий Рим, а четвертому не бывать! Где-то после 1589 года, после утверждения патриаршества на Руси, свою законченную литературно-богословскую форму принимает и древнейшее предание о новгородском белом клобуке. Напомним, что в Великом Новгороде чтили белый клобук архиереев как особую привилегию, дарованную Новгороду Свыше, через чудесное обретение белого клобука римского папы Сильвестра, который символизировал для новгородцев приоритет их священства и духовное лидерство во всей Русской земле.
   
Купить и читать книгу за 129 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать