Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Дорога к Пушкину (сборник)

   Сборник стихотворений.


Владимир Михановский Дорога к Пушкину

Прадед

Не вор, не плут, не якобинец
Народом правил – но всегда ль?
Был прадед чистый абиссинец,
Держал и войско, и сераль.
И не напрасно шла молва:
Там жены слаще, чем халва.
Король отменно был богат,
Влиятелен и тороват.
Имел к тому деньжат излишек
И соответственно друзей,
И разномастных ребятишек
От самых разных матерей.
Ему служили волонтеры –
Не слабый, в общем-то, народ.
У горизонта стыли горы
И упирались в небосвод.

Король являл немалый пыл
(О чем свидетельствуют дети),
Но больше всех других на свете
Он сына младшего любил.
Такое дело не по нраву
Пришлось детишкам остальным,
И, напустивши шум и дым,
Придумали они забаву…
Чтобы исчезнул Ибрагим.
А тут пристали корабли,
Пришедшие из дальней дали.
Для королевского сераля
Они невесту привезли.
Папаша туркам задолжал,
Долг королевский был немал.
Такое сколько может длиться?
А жить с долгами не годится.

Итак, был поднят шум и гам,
И выстрел в цель попал, не мимо:
Родного братца Ибрагима
Они доставили гостям.
Связали парня – будь здоров,
Швырнули, как охапку дров:
Мол, за невесту это плата,
Хоть выглядит и странновато.
Не ведал то отец евонный,
Невестой новой увлеченный.

Курчавился рассветный дым,
Шла шхуна и волну дробила…
А мальчика сестра любила
И в море бросилась за ним.
Остался позади прибой,
Она плыла, не уставала,
Волна резвилась и плясала
И берег скрылся за кормой.
Но сердце девичье устало,
Из силы выбилось, пойми,
А тело ведь не из металла,
Оно живое, черт возьми!
Сирокко дунул в паруса,
Свежея ровно, без истерик,
И закачались паруса,
Предчувствуя турецкий берег.
Открыв девчонке прочный тыл,
Корабль покладисто скользил,
Как конькобежец на катке,
Бегун на гаревом песке.
И вот финал неравной гонки,
Точнее, не финал – облом:
Мальчишка кинулся к сестренке,
За ним плывущей за бортом.
Но боцман сшиб его ударом,
Махнув пудовым кулаком,
(Решая споры каждым днем,
Он слыл задирою недаром).
Что это было? Божья кара?
Или судьбы девятый вал?
Мальчишка вскрикнул от удара
И как подкошенный упал.

Длинна дорога до причала,
Водица горькая вольна.
Пришла высокая волна.
– Мой Ибрагим! – она вскричала,
Потом шепнула «Боже мой!»
И над водой сложила руки
И с чувством горестной разлуки
Навеки скрылась под водой.

К султану привезли мальчишку.
Сын абиссинского князька
Задумчив был и тих пока,
В пути беды хвативши лишку.
Он долго вспоминал сестру,
Что утонула поутру.
(И станет вспоминать, поверьте,
Ту девушку до самой смерти).
Она плыла широким брассом,
И вал в лицо ее хлестал.
…А напоследок ей Пегасом
Крылатый парусник предстал!..
Откуда греческому богу
Здесь появиться довелось?
Свернув как шею ми Ра ось,
Кто дал ему сюда дорогу?

Храня намеренья благие
И обеспечивая тыл,
Случившийся посол России
Парнишку черного купил.
Кровь княжеская – не водица,
Быть аманатом – не годится,
Зазорно жить ему в плену.
Дадим-ка живчику свободу,
Пусть на Руси поищет броду,
Ступая в свежую волну!
Бочонок рома – всех делов-то,
Коль разобраться, то пустяк.
Царевый отрок – знает всяк,
Не надо тратить здесь и слов-то.

Царь Петр, в тот день хвативши лишку,
Приветил черного мальчишку,
За вихры потрепал слегка,
Промолвил ласковое что-то
И записал парнишку в роту
Преображенского полка.
Деяний утверждалась смета,
С востока пробивался свет…
Таков-то предок был поэта,
Продравшийся сквозь толщу лет.
Сквозь гром и молнии кривые,
Что Русь вели на поводу,
Петр Первый подарил России
Ее ярчайшую звезду.

Не знал посол о том нимало.
Купил мальчишку Ганнибала
И плюнув в океанский вал,
Царю подарок отослал.
И негр, усилия утроив,
Трудился на пределе сил:
Взял Наварин, Херсон построил,
Короне преданно служил.
И вспоминал про ту сестренку,
Что за него на смерть пошла,
Пышноволосую девчонку,
Что жизнь за брата отдала.

Медвежонок

Царь прибыл в Царское Село
Куда еще царю податься?)
И все преобразилось, братцы,
Все ожило и расцвело.
А на цепи сидел медведь,
Вокруг столба в тоске метался.
Не в силах более терпеть,
Сорвал ее – не зря старался! –
И на свободе оказался.
Обрадованный, зарычал –
Спасайся все, кого я встречу,
Всех задеру иль изувечу! –
И в рощу рядом убежал.

Царь вздумал погулять – но вдруг
Случилось то, что не бывало:
Сошел с ума собачий друг –
Шарло визжал, бросался в ноги,
Скакнув как пробка из подвала,
И царь вернулся с полдороги.
А дальше все как надо было:
Охрана зверя пристрелила.
Уж коли, друг, ты на цепи,
Сиди на ней и не глупи.
А к вечеру Лицей узнал
Про этот небольшой скандал.
Промолвил Пушкин: – Жалкий век,
А ведь великим быть старался.
Один нашелся человек,
И тот медведем оказался!..

Звонкое имя

Покой бежит от сердца прочь
И настежь жизненная смета.
Литой шандал, свеча и ночь
И задремавшая планета.
Бежит строка из-под руки, —
Нетерпеливо вдохновенье.
В виске пульсирует волненье,
Он мелко рвет черновики.
Струится века ветер колкий,
И завтра может быть – как знать, —
Слов драгоценные осколки
По букве станут собирать.
В стихах его – простор веселый,
Усадеб будущая гарь,
Ему грозит рукой тяжелой
Порфироносный государь.
Иные, может быть, растают,
Навек опустятся на дно,
Сотрет их время, как стирают
С бумаги грязное пятно.
Хоть мглой грядущее одето,
Но справедлив потомков суд,
И звонким именем поэта
Его эпоху назовут.

Созвучия

Окно, Фонтанка, тишина
И белой ночи трепетанье.
Он примостился у окна
И пьет соленое дыханье.

А где-то Балтики волна
Янтарь выносит как подарки.
С волной созвучна тишина
И звезды праздничны и ярки.

На Балтике сегодня штиль
И за окном в Европу тихо.
Комар отплясывает лихо,
Листва тихонько шепчет быль.

Стозвучный отзвук городской,
Душе поэта ты созвучен,
Как лодке старой – скрип уключин,
А людям – эхо над рекой.

Ты почва – и налитый колос,
Косы железо – и трава,
Простор Невы – и дальний голос,
Который слышится едва.

Созвучно утро – сизым палям,
Волне бессонной – бриз морской,
И зреющим туманным далям –
Возникший говор городской.

Лечение от скупости

Отец был скуп – ну как тут быть?
И сына раздражало это.
И он задумал подлечить
Папашу – старого поэта.

Они однажды на пруду
Вдвоем на лодочке катались.
Поскольку не были в ладу –
О чем-то тихо препирались.

– Отец, я был и буду мот,
Мне, моту, жизнь милей и краше.
– Копейка рубль бережет! –
Твердил в ответ ему папаша.

Тут сын, не мучая мозги,
Достал червонцы золотые,
И ну швырять – и вмиг круги
Водой помчались, как живые.

Папаша жалобно глядел
На безобразие такое,
Но он перечить не посмел,
Хоть был задетым за живое.

Избавлен младший от вериг,
Какими груз монет казался.
И что же? Каждый при своих
В итоге акции остался.

Пускай ты в помыслах и чист,
Но дело вот какого роду:
Тебе не в силах, лицеист,
Лечить отцовскую природу.

Женщины

Ах, сколько женщин! Белый свет
Заполнен ими – разве нет?
Свобода! Он тобой дышал,
От женщин трепетных зависим,
И с ними уносился к высям,
А ветер времени крепчал.
Лицеем выпущенный в свет,
Он во все тяжкие пустился,
Напропалую веселился,
Шалея от своих побед.

Но нет побед без поражений,
Без унижений – достижений.
Да, заражался – было дело,
К врачу на койку попадал,
Таблетки горькие глотал, —
Но снова шел в атаку смело.
Как легкокрылый мотылек,
Летел на каждый огонек.
Хоть некрасив – но он был молод,
И днем и ночью шел на бой,
И утолял порой свой жгучий голод
Порой из ямы выгребной.
Стихи? Да к черту все стихи,
Коли они – любви помехи.
Милее сладкие грехи
И многошумные утехи.

Для сочиненья – ни минутки.
Но вот, с меркурием в крови
И с сожалением в рассудке,
Он в лазарете от любви.
В больнице времени навалом!
С таким досугом небывалым
Он взялся за большущий труд:
Руслан с Людмилой – время ваше!
И замысел его все краше.
Тут не добавить ничего:
Жизнь человека закружила.
Спасибо, хворь, что ты его
Хотя б на время положила.

Такое с Пушкиным бывало:
Болезнь искусству помогала.
Стекали капели со стрехи
И с пылью питерской мешались.
Любовь рвалась в его стихи,
Стихи любовью завершались.
Судьба швырнула в Кишинев –
Проклятый город униженья,
Любви, тоски и постиженья,
Что был и жарок, и багров.
Здесь юг, здесь вечная весна.
Какого же тебе рожна?
А женщины везде похожи
По страсти, похоти и дрожи.

Свиданье раз назначил он
С прелестницей-аристократкой.
И вот он, миг свиданья сладкий!
Весь сад луною озарен.
Целуются два голубка,
Хотя и замужем голубка.
Он оторвал уста от кубка, —
Дорога страсти нелегка,
Того гляди – намнут бока.

Слились влюбленные уста,
И дама прилегла устало,
Как предисловие финала.
Вдруг из соседнего куста
Выскакивает к ним цыганка
(А может быть, и молдаванка):

Ревнивой ненависти вид,
Раскинуты как грабли руки,
Лицо безумием горит, —
Обличьем разъяренной суки.
Врагине в волосы вцепилась
И дергала туда-сюда,
И драка на земле продлилась
Картиной Страшного суда.
Одна другой не уступала,
Пылали женщины огнем.
И каждой словно было мало…
Их Пушкин разделил с трудом.

Проникнут гордостью дворянской,
Он вел свой список донжуанский
Без субподрядчиков и смет,
Сплошь состоящий из побед.
Свободных дам и несвободных,
Вносил он в список благородных,
И набралось их больше ста.
Трофей неплох, скажу по чести.
Итак, порадуемся вместе:
Такая, братцы, лепота!
Приплюсовав сюда простых,
Получишь полный список их…

Едва он прибыл в Кишинев,
Избегнув царственных оков,
Цыганка некая Людмила
Поэта сердце покорила.
Красой и прелести полна,
Она и пела и плясала.
Была откупщика жена,
Что никого не волновало.
А муж горяч был как огонь, —
Развороши его, попробуй!
Такой даст сдачи – только тронь!
Он наливался мутной злобой.
Преследуя святую цель
Избил Людмилу и, жесток,
Подругу запер под замок,
Поэта вызвал на дуэль.

Беда– то! Инзов взволновался
(Он слабость к Пушкину питал)
И сразу же за дело взялся,
Хоть срок и оставался мал.
Он действовал в один присест:
Поэта сразу – под арест,
Пусть посидит он да остынет,
Опасность поглядишь – и минет.
Он мужу выписал билет:
Мол, так и так – препятствий нет,
Езжай с женою за границу,
Пусть путь твой ровно год продлится.
И тишь да гладь, и сладко спится…

Как дуэлянт – перо и шпагу,
Как писарь – чистую бумагу,
Как горец – чистый свой клинок,
Так Инзов Пушкина берег.

Одесса. Первые шаги

Денег мало, все дорого, как мне тут жить?
По оставленной вольнице как не тужить?
Не желает отец хоть немного помочь,
Хотя письма и нежные пишет,
Опустилась на душу одесская ночь
И жарищею на душу пышет.
Жить на счет Воронцова никак не хочу,
Лучше нищим на паперти выду.
О супруге его я пока умолчу,
А к нему я питаю обиду.
Жизнь проходит бездарно, ее не вернешь,
Ветер вольный бросает в невольную дрожь.
В Кишиневе я у губернатора жил,
Пел как птица – и там ни о чем не тужил.
Нет здесь Инзова – я поселился в отеле,
Шум и свары ночные уже надоели:
Здесь любая шпана оставляет свой след,
Здесь покоя поэту уставшему нет.

Вигель спит за стеною – единственный друг,
Разделяющий мой ненавистный досуг.
Мы с ним бродим по улицам, к морю приходим
И глядим на его оголтелые волны,
Ловим отзвуки сонные пенной валторны
И прохладу пустынную вместе находим.
Он как я неприкаян, в долгах как в шелках,
Жизнь ему, как и мне, объявляет свой шах.

Кто придумал присутствие?.. Только не я.
Разбрелись от меня дорогие друзья.
Кишинев я оставил, а что здесь найду?
Кроме Черного моря – любовь ли, беду?
Не ответит любая гадалка,
Хотя мне заплатить ей не жалко.
Я открылся стихиям, дождям и ветрам,
Как оставленный всеми разграбленный храм.
А стихи-то идут по дорогам Руси,
По оврагам ее и увалам,
Над провалами грозными – бог упаси,
И по рекам, по кручам, по скалам.
Царь «Кавказского пленника» раз прочитал,
Сообщили мне как-то друзья,
– Надо с ним помириться! – супруге сказал, —
Жить с ним в ссоре, я вижу, нельзя.
…Шла одесская осень – суровые дни,
Лето красное враз миновало.
Угасали в душе золотые огни
И зима во весь рост наступала.

Первая встреча

Во сне являлась ты мне ночью,
Когда все призраки мятутся,
И видел я тебя воочью,
Хотя не смел и прикоснуться.
Но не немецкой, не французской,
Нет! Ты предстала предо мной
Той полупольской, полурусской,
Какой-то дерзкой красотой.

Красы восторженный свидетель,
Перед тобою я молчу.
Скорей сорву я двери с петель,
Чем расскажу, чего хочу.
Чего хочу я… Грешник, кайся!
Я словно в море брошен вдруг.
О Лиза, Лиза, догадайся
И кинь спасательный мне круг.

Наш мир

Наш мир все хуже что ни год,
Мельчает люд, мельчает скот,
Старушки говорят,
Но и теперь он – хоть куда!
Каким же был наш мир тогда,
Лет тысячу назад?!

Раздумье

Мне Русь святая невтерпеж,
Куда здесь не посмотришь – ложь,
С ней просыпаться и уснуть,
Но не откроешь жизни суть.
Брат Лев, скажу без лишних слов:
Мне богомерзок Воронцов.
Такая у меня стезя,
Просил об отпуске – нельзя.
И рад бы послужить – но нет,
Другой влечет меня рассвет.
Да, слава есть, а деньги где?
Без них – зерно я в борозде,
Лежу – а прорасти нет сил
В стране цепей, в стране могил.
Теперь не ценятся слова,
Нужна мне только трын-трава,
Да мудрено ее найти
На неисхоженном пути.

Рассказ И.П. Липранди

Мне жаловался Пушкин, что два раза
Просил царя через его министров
Дать отпуск, только каждый раз в ответ
Он получал решительное нет.
– И что теперь? – спросил я у поэта.
– И что теперь? Да напишу я прямо
Царю на Зимний, что на берегу
Реки Невы, напротив крепость дремлет
И тяжкий купол над собой подъемлет,
А люди Петропавловской зовут.
А сам возьму-ка тросточку да шляпу
Да и махну хотя б в Константинополь,
Поскольку Русь мне стала поперек.
– Мой друг, но это родина твоя.
– Где хорошо нам – там отчизна наша.
Лишь деньги бы – да где их подберешь?
Их нет как нет, вот так, едрена вошь!

Мы съездили в Тирасполь и Бендеры,
Устали, но увидели сверх меры:
Различные предметы старины,
Следы картечин на лице войны.
Но Пушкин торопил меня в Одессу,
Обратно к воронцовскому прогрессу.
Честил милорда, звал полумилордом
И полуподлецом, но есть надежда
Что будет он и целым наконец.

…Обедали у графа Воронцова.
Насилу затащил туда поэта,
Он долго не хотел в тот дом войти,
Однако я поэта уломал.
Был Пушкин мрачен – видно, что не в духе.
Он был собою, видно, недоволен.
Отрывистые реплики бросал,
Как будто корм аквариумным рыбкам,
Сам отодвинул от себя тарелку.
Казалось, он предчувствовал беду.
Вдруг Пушкин встал, со всеми распростился.
Он резко отодвинул мягкий стул,
Шагнул на выход; говор сразу замер,
Все взоры устремились на поэта,
Но больше тот не вымолвил ни слова.
Граф побледнел, как будто принял яд.
Его супруга густо покраснела
И веером турецким помахала,
Глаза на стол неловко опустив.
И в зале тихий ангел пролетел.
Предчувствуя начало новых бед,
Смотрел я молча Пушкину вослед.
Поэт сыскал свою средь многих шляпу,
Надел перед серебряным трюмо
И вышел прочь.
…А я к часам к восьми
В отель вернулся и зашел к поэту.
В ушах звучали графские слова:
– Не надо обращать, друзья, вниманье, —
Поэт, наверно, не вошел в сознанье.
Он дерзок и безмысленен притом,
Держаться не умеет за столом.
Я из Лицея выгнал бы его
И… – не добавил больше ничего.

Поэт без сюртука, в цветной рубашке
Влез на колени к мавру из Туниса,
Высокому и ловкому Али,
Что приводил в Одессу корабли.
Он кантовался в этом же отеле,
Они с поэтом крепко подружились.
Рябой судовладелец забавлялся.
Веселый и немного плутоватый,
Он улыбался в рыжие усы,
Подкручивая кверху для красы.
Порою Пушкин щекотал пирата,
А тот в ответ хихикал плутовато
И ерзал, словно девица-краса,
Прищуривая дерзкие глаза.
Я пригласил ребят на чашку чая
В свой одноместный холостяцкий номер.

Официант принес пузатый чайник,
Заварку, пересохшие баранки,
Какое-то вишневое желе.
– Из Англии пришло! – сказал он важно.
– Эй, братец, забери его обратно,
А то тебе я в рожу запущу!
Меня ведь от английского тошнит!
– Пардон, не знал. – А вот теперь ты знаешь!
За чаем Пушкин вспомнил Кишинев,
Вновь сожалел, что прочь его покинул.
– Я Воронцова вытерпеть не в силах…
Одна отрада – это мой Али! –
И вновь защекотал его внезапно,
А тот заерзал – не терпел чахотки.
Поэт захохотал, исчезли тени
С нахмуренного желчного лица.
– Гони моя лошадка, курс на север, —
Он повторял, подпрыгивая мерно.
Болтали долго, в полночь он ушел
С Али – своим доверенным дружком.

Разгорячен беседою с поэтом,
Ворочался я и не мог уснуть.
Али сказал: – Мы в Турцию махнем!
Там девки слаще меда, ей-же-ей,
Да и дешевле много, чем в Одессе.
Я песню эту слышал, и не раз.
«Али – моя единственная радость», —
Не раз за вечер Пушкин повторял.
…Ершистый, неприкаянный и буйный,
Ну кто его в Одессе приголубит?
Кому он склонит голову на грудь?
Эй, пожалейте негра, кто-нибудь!

Ночь Воронцова

Такая запятая приключилась,
Иль, может быть, судьба, в конце концов.
Ты правильно взбесился, Воронцов:
Твоя супруга с Пушкиным слюбилась.
И через пень-колоду все пошло.
Где берега и лодка? Где весло?
Не зря ты перепутал ночь и день,
Узнавши про случившееся дело.
Топор бы в руки, или там кистень,
И врезать, чтоб в округе загудело!
Он может сделать, потому и граф,
И не лишен своих наследных прав.
Ему ли, ей? А может быть, двоим?
За муки незаслуженные эти…
Из трубки вился ароматный дым
И растворялся в душном кабинете.
Он прикурил и думал о своем,
И погрузился в полночь графский дом.

Мальчишка, графоман и фанфарон,
Напялил байроническую маску…
Убить его, пожалуй, не резон, —
Подобный случай вызовет огласку.
Нет, накажу я дьявола иначе,
И он завоет, получивши сдачи.
Уснул у моря пыльный городок,
Как контур незаконченной картины,
Тревог, надежд и мужества исток,
Что волею возник Екатерины.
И граф проговорил довольно смачно
Окрашенные горечью слова:
– Конечно, он сучара однозначно,
Но Лизка-то, паскуда, какова?!
Его – и на мальчишку променяла.
Чего Елизавете было мало?
Сперматозоид гнусный негритоса,
Он опозорил собственность мою.
Теперь вокруг любой посмотрит косо
На нынешнюю графскую семью.

Как быстро лоск блистательного сэра
Со спятившего рыцаря слетел!
Пылал он, как расплавленная сера
В аду, средь распадающихся тел.
Харон, неутомимый перевозчик,
Вот так же матерился средь зыбей,
Ругался, как надравшийся извозчик,
Когда он оставался без людей.
Слетела сразу с графа позолота,
Наверно позабыл, что рыцарь он.
Воздерживаться больше не резон,
Английский лоск слетел с него в два счета.
Ну, погоди же, подлое отродье!
Подавишься ты яблоком в саду.
Суд высший на тебя я наведу
И прочь тебя утащит половодье.
Проклятый прыщ на теле государства,
Узнаешь, что такое серный ад.
Я отыщу отменное лекарство,
Отличный быстродействующий яд.
…И сам не знаю, на каком я свете,
На грудь склоняю голову в тоске…
Он ездит на моей Елизавете,
Как всадник на утоптанном песке.
Он ставит раком тучную графиню
И в рот первичный признак ей сует…
Куда бежать? В Иерусалим, в пустыню,
На остров, посреди безлюдных вод?
Нет, не дождешься! Сам тебя отправлю,
Куда Макар не угонял телят.
Я сам тебя, дружок, реветь заставлю:
И ты уж не воротишься назад!
Попрыгаешь, развратник мутноокий,
Достоинство чужое погубя.
Царь все поймет, и гнев его высокий,
Как лава, изольется на тебя.
Но как же ты, арап и обезьяна,
Сумел жену-красавицу увлечь?
Постой, мерзавец! Радуешься рано,
Башку твою дурную скину с плеч.
Не скажешь по-хорошему – уйду, мол, —
Так завтра завопишь – спаси, господь!
Поплатишься, коли в ночи задумал
Красавице моей вонзиться в плоть.
Тебе устрою променад у моря,
Попляшешь, друг, на медленном огне.
И ты, щенок, за все заплатишь мне,
И для тебя в ночи померкнут зори.

Граф ведал медицинские познанья,
Науку по журналам постигал,
Он их из Альбиона получал,
Тем расширяя миропониманье.
Жены все нет – стыдобушку забыла,
Готова жизнь отдать за подлеца.
Здесь запереть мерзавку надо было,
Чтоб не теряла своего лица!
И отлупить бы тоже не мешало б –
Ремнем кавалерийским отодрать,
И не жалеть ее, едрена мать,
Не слышать пеней и слезливых жалоб.
А может, это выдумка и враки,
И тот урод не лазит в огород?
Мужик на бабе не оставит знаки,
Так что ж он слухи в голову берет?
Слугу он вызвал: – Где Елизавета?
– Ушла куда-то, – отвечал слуга.
…Уже недалеко и до рассвета,
Который тихо входит в берега.
– Ступай! – он молвил, мысленно ругаясь,
Один средь распадающейся мглы.
Бродил по кабинету, натыкаясь
На стулья, этажерки и столы.
Затем платком глаза он молча вытер,
Наполнил трубку и поднес огня.
И сел писать письмо в далекий Питер, —
Попляшешь, обезьяна, у меня!
Лети, депеша, в невскую столицу,
Прочтет министр ее, прочтет и царь.
Не зря, бывало, в цель стрелял он встарь –
Он уязвит врага на-особицу!

…Короткими одесскими ночами
Не спи, от черной ревности рыдай,
Подушку белоснежную кусай,
Терзайся, граф, и скрежещи зубами.
Жены недуг узнал по бормотанью,
Что вылетает в чувственном огне,
По вскрикам странным в беспокойном сне,
По легкому и быстрому шептанью.

По счастью, царь Московии всесилен,
Что постановит – так тому и быть.
Как Парка, держит он судьбины нить,
И путь найдет средь мозговых извилин.
А дело тут особенного рода:
Он должен выслать этого урода.
Куда? Куда угодно, хоть бы в ад,
Лишь не было б ему пути назад.
…А сколько сил на город положил,
Мостя ему в грядущее дороги.
Трудился честно, не жалея сил.
И что же получается в итоге?
Хотел бы я сокровище свое
Одеть навек в достойную оправу.
Да он не пощадит ведь и ее
И втопчет в прах – а по какому праву?
Пробили утро старые часы,
Не дремлет время – неустанный витязь.
Молю я вас, межзвездные весы,
Хоть раз ко мне немножечко качнитесь!
Я ведаю и сам, что трижды прав,
Ведь защищаю честь свою и совесть.
Так скажет и потомок мой, узнав
Печальную и путаную повесть.
Вникай, дружище, в мой нелегкий труд,
Который сотворил я не условно.
Верши над нами справедливый суд,
И я его приму беспрекословно.
Нелепая, безжалостная Русь,
Я об тебя давно уж ноги вытер.
Я жалобу пошлю в далекий Питер,
Дай только, силы духа наберусь.

Четыре ночи. Дальняя заря
Над городом проснувшимся пробилась.
Я верю твердо, что пишу не зря,
Монаршая должна свершиться милость.
Светило полусонное встает
И плавится сверканьем небывалым.
Горит над портом жаркий небосвод
И красит паруса восходом алым.

А женки нет. Где ночку провела?
Спрошу с нее, едва она вернется.
Зачем же сердце так неровно бьется,
Готово жизнь мою спалить дотла?
…Стук каблучков. – Откуда ты пришла?
– Я прямо с бала. Боже, как устала!
Ты не пришел, мой граф. Что за дела?
Там всполошились с этого немало.
Пойду прилягу, да и ты бы лег.
Скажи, на что же мы кладем усилья?
…А он уже заметил, что песок
Прилипнул сзади к кружевной мантилье.

Пушки и Пушкин

Утро вспыхнуло рано
И спешит без примерки,
И горит, словно рана.
Паруса-этажерки
Здесь, где барки теснятся,
Ломят напропалую,
Где затоптана пьяцца,
Где мешки – врассыпную;
Грузовозы встречают,
Грузовозы проводят;
Грузы в порт прибывают,
Грузы в море уходят.

Груды бочек и теса
(Ценят здесь деревяшку).
Быт нехитрый матроса
На виду, нараспашку.
С давних лет, спозаранку
Он таким и остался.
Чтобы стал порто-франко,
Воронцов расстарался:
Создал местное чудо, —
Осмотреться изволь-ка.
Все равно он паскуда,
Полмилорда – и только!

Так решил он и вышел
В ранний час на прогулку.
Голос утра услышал,
Проходя переулки.
Вот и порт за спиною,
Город с портом-алмазом.
Шел он с чистой душою,
Подмечающим глазом.
Без записок, без писем,
Коренастый и крепкий,
Он шагал, независим,
При котомке и кепке.

Три избенки на взгорье –
И просторы степные.
Черноморское взгорье.
Стрелы солнца косые.
Ветер вольный и крепкий.
День рассыпчатый летний.
Шел парнишка при кепке
Восемнадцатилетний.
Может, чуть ему боле, —
Это в общем неважно.
Широченное поле.
Туч летучие брашна.

Степь. Приморье. Одесса.
Здесь проходят ученья.
Шел одесский повеса
И искал приключенья.
Баламута и мота
Что вдали привлекало?
Батарейная рота
В дальнем месте стояла.
В разгоревшейся рани,
На заросшей опушке,
Стали в ряд на поляне
Тупорылые пушки.

Парень к пушкам подходит,
Смотрит, щупает смело.
Что, скажи, он находит,
Глядя в прорезь прицела?
На мальчишку похожий
Посох кинул свой на пол.
Непонятный прохожий
Мять орудие начал.
Смотрит дуло, колеса
Под казенною частью.
Море блещет с откоса,
Тучи дышат к ненастью.

Это вам не игрушки,
Что в лесу или в поле.
Пушкин смотрит на пушки:
Это родичи, что ли?!
А неплохо бы, право,
Согласитесь, ребята,
Получить для забавы
Иль отца, или брата!
Против вражьего взгляда,
Против лжи и напасти
Только рявкнет как надо –
И расколет на части.

Брат такой не изменит, —
Тишь стоит или вьюжно,
И папаша оценит
И поддержит, как нужно.
Слава брату-орудью,
Слава хватке ружейной!
Эй, кто выдержит грудью
Залп такой батарейный?!
Брат! Давно не видались,
Ты соскучился, видно.
Годы – это не малость,
Жить в разлуке обидно.

Ты такой же, как прежде.
Молчаливо тоскуя
Поджидаешь в надежде,
Что тебя обниму я.
Славно смазана тушка,
И стоит не сутуло.
Здравствуй, здравствуй же, пушка,
Не сворачивай дуло!
…И блюститель простора
И ничуть не шутейный,
Подошел к нему споро
Человек батарейный.

– Здесь военная тайна,
Здесь чужие не ходят!
– Подошел я случайно:
Дух весной колобродит.
– Вы гуляете в поле?
Сердце воздуху радо?
Пушки нравятся, что ли?
– Да, пушчонки что надо!
…Ходит ветер по воле,
День пока лучезарен.
– Ты шпионишь здесь, что ли?
Турок, немец, татарин?

Шпик? Неужто турецкий?
Выкрасть тайны охота?
Стой! Рукой молодецкой,
Как орешинок грецкий,
Расколю я в два счета!
Ты ведешь себя дико,
Коль попался – покайся.
Кто такой? Говори-ка,
Да соврать не пытайся!
– Я ничуть не стараюсь.
Вы поймите, ребята:
Как и в чем тут покаюсь,
Если встретил я брата?

– Нет предела канальству!
Пусть кто выше рассудит.
Ну-ка, шагом к начальству!
Как решит, так и будет!
Кто ты? – Пушкин я! – Браво!
Радость в дом, не иначе!
Слава Пушкину, слава,
И добра, и удачи!
Моя радость не лжива,
Наша встреча – награда!
Залпом в небо, да живо!
Сердце Пушкину радо.

Степью залп отразился,
Эхо выстрелов – чудо!
Лагерь весь спохватился:
Кто палит и откуда?
Эта радость без меры.
Пушкин видит уроки:
Знают все офицеры
Огненосные строки.
На слуху оставалось,
Что на ум западало.
В них и богу досталось,
И монарху немало.

Гостя враз окружили
С прогремевшею пушкой.
Офицеры решили
День отметить пирушкой.

Путь на Псков

Куда торопимся, куда
Уходит вешняя вода,
Уходят ранние года,
Уходят молодые грозы,
Уходит смех, уходят слезы.
Мир облетает, словно клен,
В ненастный месяц погружен.
Так думал он, бродя по саду
И пил с горчинкою усладу.
Спешим, а ведь возврата нет,
Уводит к горизонту след,
Не повернуть его обратно
И не убрать на солнце пятна.
Прощай, Одесса! Закатал
Меня далече принципал!
Кляня проклятое житье,
Приносит славных дел наследник
Неудовольствие свое
Княгине Вяземской в передник.

И пароконка заскрипела
И тронулась на всех парах,
И песню вечную запела
О пролетающих верстах.

Провинциальный Могилев,
Шар солнца тучен и багров.
Как следствие давнишней ссоры,
Скрипят натружено рессоры.
Чтобы на Псков продолжить путь,
На почту надо завернуть,
Отметить пунктик в подорожной –
И дальше в путь с тоской острожной.
На почте Пушкина узнали.
В изгибах солнечной пыли
Его подняли, понесли –
Он чуть не утонул в бокале!
Вскочивши на широкий стол,
Он стих сложившийся прочел:
«Я люблю вечерний пир,
Где веселье председатель,
А свобода, мой кумир,
За столом законодатель,
Где до утра слово «пей»
Заглушает крики песен,
Где просторен круг гостей
А кружок бутылок тесен».
На почте, на возникшем вече
Поэта бросились качать,
И обнимать, и целовать, —
Сердечней не бывало встречи!
Князь Оболенский закричал:
– Друзья, придумаем финал!
В шампанском гостя искупаем,
Чтоб нашу выразить любовь
И чувства, что волнуют кровь, —
Ему понравятся, мы знаем!
– Отлично бы, да я спешу
От моря Черного подале,
Домой, в Михайловские дали,
И потому простить прошу!

Суеверность

Декабрь шумел ветрами
И сеялся снегами,
Вошел морозец в раж.
Он вздумал прокатиться
До Северной столицы,
Готов и экипаж.

Обрыдли в этой ссылке
И песни, и бутылки,
И легкий флирт в саду.
Шесть лет прошло – довольно!
Пускай наткнусь невольно
На радость ли, беду.

Помчались! Но зайчишка,
Хвативши страху лишка,
Им путь перебежал,
И уж совсем некстати
Духовный вышел батя –
Он в гости путь держал.

Был Пушкин суеверен,
Дурным приметам верен –
И он назад свернул.
К сугробам наметенным
И к печкам задымленным,
К сосне на-караул.

Да, он остался дома,
Где все ему знакомо,
Где женский нежен взор,
Где стонут половицы,
Где долгий вечер длится
Под нянин разговор.

И омут на Сенатской,
Вращающийся, хватский,
Его не затянул.
Он ничего не слышал,
Хоть за ворота вышел
И пушек дальний гул
Поэта обминул,
Поэта обманул.

В Михайловском

Отец со страху напустил в штаны:
Дела повесы старшего темны,
Он волтерьянец и вероотступник,
А вместе – государственный преступник.
Он стал жандарма верная рука,
Агент охранки, соглядатай низкий,
Сам вызвался следить исподтишка
За благонравьем и за перепиской.
Сынок болтался в ссылке – а теперь
Повесой полным¸ разболтавшись вдвое,
В гнездо свое приехал родовое.
Войдя теперь в отеческую дверь,
Он сердце надорвал отцу, поверь!

Невыездной по воле демиурга.
Сто верст до Пскова, триста – Петербурга,
А до границы – хоть семь верст скачи…
Теперь сиди-ка сиднем на печи!
Или верхом, по страждущим полям,
Следя следы потравы здесь и там.
Идти к соседям? Но девчонки – дуры,
Хотя любезны сердцу и очам,
Cлужанки политеса и натуры
И жрицы страсти нежной по ночам.
Их маменька – хорошая хозяйка:
Варенье и наливки – все свое.
За дочерьми получше примечай-ка:
Ведут они свое житье-бытье.
Ей под полтинник – больше и не дашь.
Помещицы умеренной типаж.
Девичество – товарец хрупкий очень,
Хотя порой и неказист с лица.
Как уберечь его от червоточин
И от наскоков дерзкого певца,
От богом умудренного поэта,
Чья песня далеко еще не спета?
Не уберечь! Растает сердце девы,
Как воск от воспаленного огня,
Лишь глас пророка воззовет коня,
Пленят ее сердечные напевы.

Где ты, Елизавета Воронцова,
Цыганки, молдаванки – несть числа.
Но не умолкло царственное слово:
Слова поэта суть его дела.
А между тем отец – откуда прыть? –
Как бы иезуит новейшей школы,
Сам вызвался за первенцем следить,
Чтоб вырвать сына из цепей крамолы.
Печальные, мучительные дни,
Печальные, мучительные ночи.
Ужиться вместе им не стало мочи
И насмерть, вдрызг рассорились они.
Отец об этом на крыльце кричал
И бился, словно лодка о причал.
Истерика отвратна у мужчины,
Когда она и вовсе без причины.
И он вопил из всех свободных сил:
«Сын бить хотел меня, почти избил,
Он злобу на отце родном избыл!
Его терпеть я больше не хочу,
Его предать готов я палачу!
Останься с богом, недостойный сын,
Жить не хочу под крышею одной
Мой отпрыск недостойнейший, с тобой.
Позор моих заслуженных седин!»

Семейство – в Питер, Александр один
Остался с нянькой в доме опустелом
Растерянным птенцом осиротелым,
Покоев обветшалых господин.
Мышь в подполе соломкою шуршит,
Готовится во всю ударить вьюга.
Он путь свой предначертанный вершит,
Ждет в гости припозднившегося друга.
Ему всего лишь стукнул четвертной,
Он мечется в светелке опустелой.
И прорастают строки мыслью зрелой,
Дух юности оставив за чертой.
Чадит, дымится треснутый очаг,
Дурашливо кричит спросонья петел.
Не зря когда-то Иисус заметил:
Домашние – для человека враг.
Пусть не Сибирь, пускай не Соловки,
Михайловское – не подарок тоже.
Деревня, глушь, – до судорог, до дрожи,
Столичным развлеченьям вопреки.
Хоть здесь душою рос и постигал
И связь времен, и собственное время,
И сквозь времен седоголовый вал
Тащил познанья тягостное бремя.
И он пытался ношу облегчить,
А заодно – и собственную душу,
Шампанским – скуку смертную лечить,
Как морем – высыхающую сушу.

Судьба в родных пенатах нелегка,
Подобная судьбе Наполеона.
Теперь – под наблюдением дьячка,
Опять же добровольного шпиона.
Что на Святой Елене, что в сельце –
Не выберешься даже и до Пскова.
…Но видит мир себя в его лице
И ждет, и ловит золотое слово.
Он, как всегда, романтик и чудак,
И выпить не дурак, и волокнуться, —
Но в нем стихии грозные мятутся,
Истории самой неровный шаг.
Былинку чует он и грому внемлет,
Свободу ловит в громе баррикад.
Он мир огромный мысленно объемлет
И правду ценит выше всех наград.
Бастилию крушит с восставшим вместе,
Восходит с королем на эшафот.
Во всем – неукротимый воин чести,
Что мысль-соху за лошадью ведет.
На ярмарку спешит в цветной рубахе
И с посохом увесистым в руке,
Он дать готов свободу каждой птахе,
Которая запуталась в силке.
Он барщину готов сменить оброком,
Чтоб раб свою судьбу благословил;
Исполненный неизъяснимых сил
Он запросто сотрудничает с роком.
В нем спит и просыпается стихия,
Как летняя улетная гроза.
Нелепая мужицкая стихия
Глядится в абиссинские глаза.
И он не ведал жребия иного
И рвался к свету из последних сил.
Невзрачный парень – что же в нем такого,
Что целый божий мир заворожил?

Михайловское… Снег метут метели.
Июля полдни – спящая роса.
Задумчивые царственные ели
И звонкие на поле голоса.
Мороз и солнце… Ровный бег коня…
Светелка в чаще… Девица-краса…
Бильярд и жженка, и стихи ночные,
Заветные наследные леса.
Застывшая дремотная Россия.
Жарынь, и солнце, и дожди косые,
Неяркая, неброская краса.
Тригорского желанный островок,
Протоптанная верная тропинка,
Завистливый и ненадежный рок,
Цветник девичий по законам рынка.
А он средь них – султаном из гарема,
Любая рада взор его привлечь.
На их дела взирают звезды немо
И льется переливчатая речь.
О, как прекрасны краткие мгновенья
И никогда не повториться им…
Надежды, увлечения, сомненья –
Межзвездный разлетающийся дым…

12 лет пройдут, как вздох девичий,
Ударит среднерусская зима.
Умчится лето, зной и говор птичий,
Уснут в снегу убогие дома.
Приедет он в свой край родимый снова,
Приедет он в гробу в последний раз.
Февральский вечер выглянет багрово,
Подернет солнце свой остывший глаз.
Он въедет в Святогорское подворье
В дубовом заколоченном гробу.
Открытое и ветреное взгорье
Принять готово и его судьбу.
– Нам надо мужиков – копать могилу,
Давай-ка, друг, в Тригорское гони.
Мерцали отдаленные огни,
Поземка разгулявшаяся выла.
Старушка вышла в оренбургской шали:
– Вам мужичков? Сейчас распоряжусь.
…Снега заледенелые молчали,
Промерзшая вокруг дымилась Русь.
– Кому могила?
– Пушкину-поэту.
Из Питера сегодня привезли.
Сейчас и подобьем, голубка, смету
За три аршина вынутой земли.
– Да кто ж убил его? Он был ребенок, —
Она вздохнула глубоко и горько. –
А голос был его заливист, звонок…
Всплыла луна, как брошенная корка.
В снегу стояли ели по колено
И не желали вырваться из плена;
Они все помнят, как и их хозяйка,
Они не позабыли ничего.
Минуло время. Как вернешь его?
Мелькнуло словно косоглазый зайка.
…А девицы по свету разлетелись,
Не зря их с детства отличала смелость.
Одна старуха вековать осталась.
А память-то, увы, такая малость!

Тут староста трех мужиков привел,
Она им отдала распоряженье
И началось неспешное движенье,
Хозяйкин гость их в монастырь повел.
Она стояла и вослед глядела.
Шептали губы: «Вот какое дело…».
Ушел из жизни славный их сосед
Совсем здоровым и в расцвете лет.
И ей, видать, немного жить осталось:
Совсем на донце дней – такая малость!..

Аудиенция

Государь призвал поэта
Из родительской усадьбы.
Нарочный его доставил
В четверо всего лишь суток
В Николаевский дворец.
Вальш, фельдъегерь службы царской,
Сам молодчик двухметровый,
К новым подвигам готовый
Ввел опального поэта
Прямо в царские покои, —
Отчитался наконец.

Пробили часы четыре.
Ранний вечер опускался,
На кварталы городские,
На заставы и ворота,
На сады, дома и парки, —
Златоглавую Москву.
…Царь отменно был приветлив.
Поздоровался с поэтом,
Вопросил: «Ну, как дорога,
Где сегодня ты ночуешь?
На Тверской в отеле? Славно!»
Сон свершился наяву.

«Где бы был ты в день восстанья?
И твои ли это строки?»
«Был бы я с бунтовщиками,
Потому что, государь мой,
Некуда мне было б деться,
Там ведь все мои друзья!
Стих тот – мой». «Что пишешь ныне?»
«Не пишу я, потому что
Очень строгая цензура».
«Сам теперь твой цензор буду
И решать все стану сам.
Все давай мне, что напишешь,
Никого теперь не бойся!
Дай мне слово, что не будешь
Возмутительные строки
Сочиняя безрассудно,
Впредь швырять в народ честной».
Царь с поэтом толковали
В кабинете государя,
И поэт, слегка забывшись,
Грея ноги у камина,
Перемерзнувши с дороги,
Сел на столик за собой.

Царь с досадой отвернулся,
Скрыв искусно недовольство:
Ну, какие планы зреют,
Что теперь писать он станет?
Нет, нельзя давать свободы
Огненосному стиху!
Может, зря я дал поэту
Волю вольную сегодня:
Коли он на стол садится,
То могу я сделать вывод:
Он меня и в грош не ставит –
Говорю как на духу!»

После вышел царь к придворным,
Под руку ведя поэта,
И промолвил: «Позабудьте,
Кем и чем поэт был прежде:
Ведь теперь другим он будет,
Откровенно говорю!
Мой теперь он, право слово,
Я ему и друг, и цензор,
Ныне он – ступенька трона,
Вседержителя опора,
Просветленный, чистый сердцем,
Нынче он – слуга царю!»

Читка драмы

У Веневитинова в доме
Читал «Бориса Годунова»,
И маленький невзрачный Пушкин
Казался им богатырем.
И тишина казалась мертвой,
Ее лишь вскрики прерывали,
Которые непроизвольно
Боярский сотрясали дом.

Таких не ведал потрясений
Старинный особняк московский,
Хоть часто здесь стихи звучали,
Да и хозяин был поэт.
Читал вертлявый человечек
С живыми, быстрыми глазами,
На нем сюртук, повязан галстук,
И черный – наглухо – жилет.

Я помню наши ощущенья,
Я их до гроба не забуду,
Я чувствовал – вставали дыбом
От слов поэта волоса.
Вот он закончил, все молчали,
Потом со стульев соскочили
И бросились к поэту. – Пушкин! –
Вокруг звенели голоса.

– Ты гений! Ты поэт великий,
Ты истину увековечил
И старину очеловечил…
Внесли вино в наш тесный зал.
Эван, эвое, дайте чаши!
Кто плакал в голос, кто смеялся;
Скрыть торжество поэт старался,
«У лукоморья дуб зеленый»
И «Стеньку Разина» читал.

Как расходились мы – не помню,
Какой был день – сказать мне трудно,
Улегся спать, но сон чурался,
Волнение сжимало грудь.
До самой смерти не забуду
Ту встречу вещую с поэтом,
Что нам открыл в денек октябрьский
Простых вещей простую суть.

Письмо

Я в Михайловском снова,
Пишу тебе, женка, исправно,
Жду здесь осени, только никак
Приходить не желает она.
То покажется часом,
Как питерская вертихвостка,
То посыплет дождем,
То швыряется снегом,
То предстанет внезапно
Прозрачной и светлой до дна.

Так что я не засяду, поверишь,
Никак за работу,
Безотрадные мысли
Весь день и всю ночь
Навещают меня.
О тебе, моя радость,
О деточках наших малютках,
Ждать нам помощи нечего,
Словно в дороге огня.

Мой отец ничего нам,
Поверь, не оставит,
Он уже промотал
Половину именья,
И спустит остатки, поверь.
Я писать ради денег,
Ты знаешь, никак не умею.
А писать как умею нельзя,
Вот и мучусь, как раненый зверь.

Да, есть тетка твоя,
Что тебя хорошо одевает.
Вот и все. Только мы с ней не вечны,
Ты знаешь о том?
Я все думаю, милая,
Как тебе будет потом?
Голова моя пухнет от мыслей,
Как бомба, и чую –
Вот-вот разорвется,
Мне седлают коня,
И скачу я –
Вот поле, дубрава,
А вот и пустой косогор.
Ну, а конь мой доволен:
Потрудится под вечер славно,
И овса зададут,
Как положено тут с давних пор.

Бал

Тучные тени рассеянной мглы,
Позднее лето.
Еженедельно гремели балы
Высшего света.
Кавалергарды как сонмище ос
Вихрем кружатся.
Белые свечи высоких берез
Рядом теснятся.
Черная речка прохладу сулит,
Мчится на взморье.
Зал многосветный весельем шумит,
Стоя на взгорье.
Пушкин с женою приходит на бал
В добром настрое.
Вальс новомодный внутри бушевал,
Время такое.
Кавалергард эту парочку ждал,
Все поглядите!
Женщину сходу на тур приглашал:
– Вы разрешите?
– Ладно, берите, но не насовсем! –
Пушкин заметил.
– Не насовсем, отвечаю вам всем! –
Жорж, словно петел.
Он расфуфырен как галльский петух,
Тает от счастья.
Пушкин вздохнул и как будто потух
Без соучастья.
Кружит Наталья, бесенок в глазах,
Хоть и брюхата.
Ветер вздувает встревоженный прах,
Дышит хрипато.

Рассказ А.П. Керн

Петербург. Трактир Демута.
Здесь остановился Пушкин,
Прибыв прямо из Москвы.
А родители поэта
Жили рядом, на Фонтанке,
У Семеновского моста
Приютил их снятый кров.
Может, и дороговато,
Да зато район приличный,
Так друзья и порешили.

День рожденья свой, в июне,
Он отметил на Фонтанке,
У родителей своих.
Я в тот день была у них.
Мать гордилась явно старшим,
Слушала стихи поэта
И печеную картошку
Все подкладывала сыну
(Это блюдо он любил).
А с отцом он в ссоре был,
И теперь его простил!..

Так прошел с большим весельем
Этот праздничный обед,
Знаменитому поэту
Все желали много лет!
Был со мной поэт любезен,
Сам Михайловское вспомнил,
И тригорские аллеи,
И закат, что плыл алея,
И глазастую звезду,
Утонувшую в пруду…

После танцы завязались,
Сразу пары закружились,
Я присела в уголке,
Где за фикусом скамейка.
Тут Абрам Сергеич Норов
Подошел ко мне с поэтом
И со смехом говорит:
– Что подарите поэту
В день рождения на память?
Он ведь вам стихи такие –
Повторяет вся Россия! –
Вам, красивой, подарил.
Я ответно улыбнулась:
– Справедливо говорите!
Вот колечко моей мамы, —
Так что, Александр Сергеич,
Надевайте и носите –
Это память обо мне:
В чужедальней стороне
Или же в родном краю
Помните любовь мою!
Он надел кольцо на палец –
Вдел в него огромный ноготь
И заметил: – Подошло!
Благодарствую, подруга.
Завтра вам кольцо другое
Непременно привезу!

И назавтра – стук коляски
Слышу за своим окошком.
Пушкин в комнату вбегает
И кольцо о трех брильянтах
Мне протягивает: – Ну-ка,
Примеряйте – хорошо ли?
Да, оно пришлось мне впору.
– Значит, знаю ваш размер!
Взял он за руку меня
И добавил тихо: – Анна,
Можно я у вас останусь?
Я соскучился безумно,
Разрешите мне, я буду
Возлежать у ваших ног!
Вы мой ангел, вы мой бог!
…Память мне кольнула в сердце,
Вспомнила я ту аллею,
И садовую скамейку,
И чудесное мгновенье,
И вселенскую любовь!
Но толкнул меня бесенок,
Я поэту отказала:
– Повстречаться нужно нынче
Мне с графинею Ивелич,
Ждет сей час она меня.
Вот такие-то дела!
Проводить меня хотите?
Так поехали со мною,
Мы прокатимся на лодке.
Пушкин сразу согласился.

Лодка к берегу пристала,
Раскачавшись на волнах.
Я прошла на нос, а Пушкин
Опустился на корму.
…Лет с тех пор прошло немало.
Сколько весен миновало!
Я тащу их, как суму.
Лодки след в душе остался
И печально колыхался,
Отравляя мне года.
Вспоминала я поэта,
Тот, чья песня не допета,
Был с тех пор со мной всегда.
Помню, памятник поэту
Провезли, как эстафету,
Неуемною Москвой,
Многошумною Тверской.
И, когда в толпе стояла,
Я мгновенно осознала:
Он с собой берет меня
В вечность, полную огня.
И его упоминая,
Назовут меня, я знаю,
Мертвых, нас не разлучат.

В лодке по Неве

Лодочник отчалил ловко,
Только веслами взмахнул!
– Как в Венеции, голубка! –
Восхитился наш поэт.
За кормой струился след.
– Ты уж постарайся, братец,
Нас в Неве не утопи,
Пощади мою красотку
И меня – ее слугу:
Я ведь плавать не могу!
Осторожней, сто чертей!
Наш расчет на берегу.
…Что в пути мы говорили?
Я запомнила, конечно
И ношу с собою в сердце.
Говорили мы с поэтом
О друзьях своих, знакомых.
Веневитинова вспомнил
И сказал: – Как жалко, умер
Замечательный поэт!
Обещал он очень много.
Неужели вам не жалко,
Что поэт покинул нас?
Он таким скончался юным…
Кажется, он вас любил?
– Нет, влюблен он не был, Пушкин,
Только искренняя дружба
И сердечное участье, —
Вот что связывало нас.
– Сердце было не задето?
– У него оно давно уж
Не ко мне любовью билось –
Он отдал его другой.
– Так был молод, боже мой!
…После мы с ним говорили
О любви и дружбе нежной…
Лодка к берегу пристала,
Мы расстались наконец.
Небо только что сияло.
Но, видать, оно устало –
С неба сыпанул свинец.
Дождь июньский, знамо дело,
Освежает мозг и тело.
Я вослед ему глядела –
Пушкин скрылся за углом.
Только бьется ретивое,
Так и лупит в непокое.
Нет, не зря оно живое
И мечтает о живом.
Я в свиданье отказала…
Ах, меня повесить мало!
А поэт ушел уже,
Как звезда на вираже,
Как корабль – за окоем,
Сноп, охваченный огнем.
Закричать, его вернуть,
Пусть ко мне направит путь!
Сто графинь бы отдала,
Лишь бы с Пушкиным была!..
Он мою согреет душу,
С ним я радостно нарушу
Клятвы верности и чести,
Только с ним мне быть бы вместе!
Это – высшая награда,
Все что есть отдать я рада
За арапа одного,
За поэта моего!
Он исчезнул, как виденье,
Сердце прыгало в волненье.
Успокойся, ретивое,
Мы с тобой несчастны двое.

Рассказ Ф.А. Глинки

Он был вулкан, он извергал
Не ведаю, каким макаром
Со страстным, неподдельным жаром
Идей и мыслей пенный вал.
Однажды он сказал мне: – Глинка,
Ты не по правилам живешь.
Твори и вытворяй, что хошь,
Но помни о законах рынка!
Но сам он презирал законы,
И выгоды, и барыши,
И видел в них одни препоны
Своей немереной души.
В какой-то безотчетный миг
Еще в Лицее он постиг,
Не забывая ничего,
Стихотворений существо.
Проклял утехи юных дней,
Обман сияющих огней,
Неразмыкающийся круг
Из подозрительных подруг.
Красоткам отдавая дань,
Он часто заступал за грань.
Следы его прошедших лет
Несли разврата долгий бред.
Да, он раскаялся, но ныне,
Всем развлеченьям вопреки,
Душа его живет в пустыне
На скудном берегу реки.
Божественная пустота
И резонатор бесподобный,
Он отражает все спроста –
Раскованный, всегда свободный.
Он – эхо бури, и Москвы,
И Петербурга, и Варшавы,
Он – эхо древнерусской славы
И героической молвы.
Черты его явились резче,
Угасла молодости прыть.
Слова поэта – это вещи,
Сумей лишь только их раскрыть.

Из письма барону Дельвигу

Я в Малинниках, дружище!
Здесь для жизни мало пищи,
А забав – хоть отбавляй! –
Так и льются через край.
Здесь с малиною поднос
Поднесен под самый нос.
Грезы чистые любви
Дарит иногда дивчина.
«Губы, – ей шепчу, – твои
Словно сладкая малина».
Я в усадьбе – и соседи
Шастают в теченье дня
Посмотреть как на медведя –
На ученого меня!
Будто этакое диво
Очень смотрится красиво.

Как-то к одному соседу
Был я зван, сказал – приеду!
Слух о том разнесся всюду:
Будет Пушкин – будет чудо.
Петр Маркович, сосед
(Анны Керн отец родной)
Тоже зван был на обед
Той осеннею порой.
Дома он сказал: – Детишки!
Что вам куклы, что вам мишки,
Лучше с мамою езжайте,
Будет Пушкин – так и знайте!
Он из сахара – а зад
Сплошь из яблок, говорят!
Там его разделят – вам
Свой кусочек я отдам.
Вот такие, брат, дела.
Мать детишек привезла:
Тотчас те ко мне сбежались,
Сразу разочаровались:
Как и все мы, ей-же-ей
Я – из мяса и костей!
И твержу я с этих пор,
Словно греков древних хор:
Хоть малиной не корми,
Да в Малинники возьми!

Первый визит

Гоголь, прибывши в столицу,
Тотчас к Пушкину пошел.
Не чего-то там добиться:
Он пред ним благоговел.
Только глянуть на него –
И не надо ничего!
Только увидать – не надо
Никакой другой отрады,
Никакой другой награды!
Закусивши удила
Шел – а робость все росла.
Перед дверью постоял –
И в сторонку отбежал…
Вот кондитерская-пицца.
Он заходит и садится.
Тяпнул рому да ликеру;
Нализался классик скоро.
И пошел окрест бродить.
Думая, как дальше быть.
Находился до чертей –
Заболели ноги,
И опять у тех дверей
Он стоит в итоге.
Постучал: – Хозяин дома?
(До сих пор остатки рома
В голове еще играли
И бояться не давали).
– Спит уже! – сказал слуга.
– Мял словесности луга?
А слуга в ответ заржал:
– Да, трудился – банк держал!

На даче у Дельвига

Дельвиги снимали дачу
Где Крестовский перевоз,
Выбрав место наудачу
В царстве тени и стрекоз.
Гости не переводились,
Шум и крик стояли днем.
В спорах накрест-крест сходились
И сражались с огоньком.
Бузотерили, бузили,
Не щадили сгоряча.
Где предел бунтарской силе,
Раззудившейся сплеча?
Споры не пусты, не мелки –
Это каждый здесь постиг.
Пушкин был в своей тарелке –
Загорался что ни миг.
Шли в гостиной разговоры:
Франция, глядите, вновь
Поднялась, пролила кровь, —
И вокруг не гаснут споры.
А печать набрала в рот
Иль воды, иль что похуже.
Тот письмишко принесет,
Тот – на баррикадах вчуже.

Пушкин – первый, как всегда,
Весельчак и заводила.
Между тем бегут года –
Тридцать лет ему пробило.
Много здесь и молодежи,
Чья восторженность легка.
Здесь и Лев Сергеич тоже –
Из драгунского полка.
Вакха любит он до дрожи –
Более, чем старший брат.
Портупея желтой кожи,
Вензеля на нем горят!
Как-то кликнул Дельвиг: – Други!
Ну-ка, стариной тряхнем,
Что поем и чем живем,
Чтобы знали наши внуки!
Август, ночь уже темна,
Поднимается луна.
Встала Дельвига жена,
Хоть младенца и кормила, —
Ухватилась за кормило.
На Крестовском острову,
Может, с воздуха морского,
Все желанья – наяву,
Все вокруг казалось клево.
Все в трактир собрались вместе,
Пошумели честь по чести.
Вон мужик сидит один,
Очень странный господин.
Что высиживает он?
Дело ясное – шпион.
Дельвиг кружит, как паук:
Нас подслушиваешь, друг?!
Пушкин смотрит: жаждет Дельвиг
Выжить с места мужика.
Не для славы, не для денег…
Ну, как тот намнет бока?!
Может, нам сплотить ряды,
Чтобы не было беды?

Разгулялись, разыгрались,
Пушкину – сам черт не брат.
Каждый хохмами богат.
«Вот так небыли и были!
Мы такими прежде были
Десять лет тому назад.
От декабрьских утрат
Измельчало ваше племя.
Вот такое это время!»
А мужик ушел меж тем
Не на время – насовсем.

День на даче

Счастливчик гений, баловень удачи:
Работа здесь – одна сплошная радость!
…Он жил в те дни на царскосельской даче,
На чуждый вкус – немыслимая сладость.
Он рано встал, трудился у стола,
Заказ царя – не мелочное дело.
Ну как мутить врагам не надоело,
Клеветникам России – нет числа!
Красавица-жена вернулась поздно –
Уже восток румянился алей.
И прокатился утренник бесслезно
По полукружьям царственных аллей.
Камин пылал, хотя стояло лето
(Любил он жар на африканский лад).
И листья, как ладошки эполета,
Шумели – шепелявый водопад.
– Устала? – Знаешь, Пушкин, нету мочи,
Ведь в танцах все берут с меня пример.
Хоть сделали бы ночи покороче…
– Как царь? – Он душка, истый кавалер.
– Пойдем пройдемся, покажу местечки,
Где лицеисты шастали гурьбой;
Там у пруда – забытые дощечки,
Хранящие предутренний покой…
– Устала я, мой Пушкин, нету силы,
Дозволь хотя бы дух перевести.
Прогулки в этот час никак не милы,
Уж ты меня, пожалуйста, прости.
– А вдруг мы повстречаем там царя?
– Ну что же в этом, строго говоря?
Лишь ты мой царь, хозяин, господин.
– Да точно ли? – Так точно, ты один.
Пойду сосну… Ой, слышишь стук копыт?
Кто это нашей улицей летит?
Гляди в окно… Ах, это Жоржик скачет,
Он одвуконь… Да что же это значит?!
– Мое почтенье, сударь! Как-нибудь
Хочу супругу вашу умыкнуть.
– Не насовсем? – Ах, что вы, на часок.
Проверим только рощу и лесок.
– Но видите ль, месье, она устала,
Едва вернулась с Аничкова бала.
– Ах, Пушкин, сон мой снялся как рукой,
И заодно простилась я с тоской.
– Хоть зонт возьми. – Дождь будет, Жорж? – Не будет.
– Поверю, пусть господь меня рассудит!
Конь для меня? – Он твой. – Какая прелесть!
(Они, похоже, уж давненько спелись!..)
В ушах остался ровный стук копыт
И ощущенье будущих обид.

Рассказ книгопродавца Смирдина

Мне Пушкин молвил как-то раз:
– Смирдин, нам повидаться надо.
Я кое-что тебе припас:
«Гусар» – отменная баллада!
Неси полсотни золотых —
Настолько тянет этот стих.
Да ассигнаций не таскай –
Не в них, голубчик, сила.
Супруге золото подай –
Теперь она решила.

Вхожу к поэту в кабинет.
Он молвит после здравиц:
– А у меня баллады нет,
Дружок книгопродавец!
Жена – такие вот дела –
Стихотворенье забрала.
Пошли к ней! – Пушкин в дверь стучит,
Она «Войдите!» говорит.
Вхожу один к его жене,
Она одета не вполне.
Вся холодна, как эскимо,
Сидит она перед трюмо.
– Послушайте, Смирдин, я вам
Поэта самый новый стих
За полусотню не отдам –
Гоните сотню золотых!
Извольте же часам к шести
Мне деньги эти принести!
Я – к Пушкину, он за столом
Ждет моего возврата.
Рисует чертика верхом
И хвост замысловато.
– Что, трудно с женщинами? То-то.
А каково мне с нею быть?
Тащи ей сотню, коль охота:
Ей платье к балу нужно шить.
Ты заплати, дружок, не трусь,
С тобою после разочтусь.
– И ты пришел к ней в шесть часов?
– И заплатил без лишних слов!
А эта Пушкина баллада
Была, поверьте мне, что надо.

Послание

Прости мне былые стихи,
Я их позабыл, как грехи.
Ты в зеркало смотришь, скажи?
А коль поглядишь – не напрасно:
Оно отвечает без лжи,
Что ты как мадонна прекрасна.
К тебе возвращаюсь, спеша,
Твержу тебе снова и снова:
Чудеснее лика душа,
Она – мирозданья основа!

Одна ночь

Дама – друг императрицы,
Дама – внучка полководца,
В ней весь ад любви таится,
Ну откуда что берется?!
Муж – посол, намного старше,
Австрияк высокородный,
Любит воинские марши,
Иномарки курс свободный.
Не на пиво, не на водку,
Не на блеск уральских жил, —
На супругу, на красотку
Пушкин глаз свой положил.
От атаки нет защиты,
Благо – много старше муж.
Так что вы уж не взыщите –
Пушкин оказался дюж.
«Не нужна нам нынче сводня –
Обойдемся мы и так.
Приходи ко мне сегодня
Ночью прямо в особняк.
Тихо господу молись.
Порезвимся – зашибись!»

Он, пылающий как Этна,
Страж Амура и боец
Затесался незаметно
В краснокаменный дворец.
Видно, он Творцу угоден,
Хоть и неказист на вид.
Век, конечно, тихоходен,
Но ужасно блядовит.
Фонарей мигают веки,
Запевают соловьи.
Речь, однако, не о веке, —
О раскованной любви.
Долгий день, как карлик хворый,
Отошел в колокола.
Нету крепости, которой
Взять любовь бы не могла!

Время тихое стучало.
Вот и полночь миновала.
Пушкин ждет… В дому все тихо.
Челядь, видно, улеглась.
Время то поскачет лихо,
То плетется, волочась.
Дом очнулся, полночь бродит,
Люд спешит, как на пожар,
И лакей со свечкой входит
В затененный будуар.
Свет ложится кругом странным,
То ли трезвым, то ли пьяным,
Пушкин еле под диваном
Держит собственный дозор,
Пыль густая застит взор.

Наконец остались двое.
Ночь любви, восторгов час!
Смотрят штофные обои
На любовный перепляс.
Страсть не выразить словами.
Это пропасть – есть ли дно?
Оба облились духами,
Занавесили окно.
После донага разделись
И переплелись тела.
Низвергают губы ересь,
Все вокруг – гори дотла!
В полусонной благодати
Прочь отбросивши покров,
На ковре, как на кровати,
Ставил дамочку без слов.
Пахнет пудрой и жасмином
И озоном диких гор…
Озаряется камином
На пол брошенный ковер.
Долго действо это длилось.
Я ни словом не солгу,
Только как они резвились –
Описать вам не могу.
Звезд просыпанное просо,
Перепевы соловья…
Ночь любви короче носа,
Не кого-то – воробья.
Ну, длиннее ли, короче –
Не сумею посчитать,
И утехи этой ночи
Вам пристойно рассказать.
Чувств не хватит у гитары,
И у лиры – мало струн.
Дело шло – не тары-бары:
Пушкин был довольно юн.
Тридцать с малым – что за годы?
Нет, не с малым, а большим.
Ненасытность, дух свободы,
Сладострастья едкий дым…
Необузданной природы
Хитрое рукомесло…
Буйства бешеные воды,
Ухищренья милой моды –
Вот что парочку несло.
Шутка кратки, щели узки,
Труд вовсю, не на авось,
Уст, уставших по-французски,
Русским тоже довелось.
Русским дедовским манером,
Так что дама с кавалером
Веселились, словно дети,
Переплетшие тела,
И уснули на рассвете,
Изможденные дотла.

Первым Пушкин пробудился,
Ахнул, подбежал к окну.
Луч зари давно пробился,
Устремленный в вышину.
– Мы погибли! – шепчет Долли, —
Сгинут лодка и причал.
– Мы с тобой в господней воле, —
Даме Пушкин отвечал.
Камердинер-итальянец
Подошел к ее дверям.
Пусть спасает иностранец,
Только он поможет нам!
«Боже!..» – женщина не рада:
Как поэт покинет дом?
«Стойте! В обморок не надо,
Это можно и потом!»
Вмиг оплакали разлуку,
Пушкин ей «Прощай!» сказал,
Взял слуга его под руку
И – вперед, сквозь двери зал.
Спальня графа Фикельмона,
Он за ширмою храпит.
– Кто там? – бросил полусонно.
– Ваш слуга, синьор, спешит, —
Камердинер говорит.

Слуги шастают как тени,
Пушкину на них начхать.
Он ступает на ступени:
Утро! Свежесть! Благодать!
Неужели это снится,
Чуть привиделось в ночи?
Здравствуй, невская столица,
Дай свободы мне ключи!
Все? О нет, еще два слова:
Он вернулся через час.
Тыщу золотых без слова
Дал слуге, который спас.
Денег тот сперва не брал,
Только Пушкин настоял.

Воспоминание о палатке

Здесь дремлется сладко,
Хоть ночью продрог.
Палатка, палатка
На сотню дорог.

Денечки листая,
Я славой согрет.
Палатка простая,
Ты мой кабинет.

Я сплю в ней вполглаза,
Палатка – редут.
Ущелья Кавказа
Меня стерегут.

День выпадет судный.
Отважных любя,
Арзрум многотрудный
Приветит тебя.

Совет

Тощий как палец вынь карандаш,
Листик тетрадный: испишешь – продашь,
Выключи совесть – и в заключение
Вымастурбируй стихотворение.
Хлынут в карман пиастры, звеня,
Вот и рецепт – только не для меня.

Тяжелая рука

Пушкин разлюбил балы,
Что поделать – годы,
Ропот душной полумглы,
Мраморные своды.
И своей жены успех,
Шумный, хоть невольный,
И ее наивный грех –
Как укол игольный.
Пусть гнусавит сатана –
Натали ему верна.
Вон отплясывает как
Огненосный краковяк!
Смотрит на жену в упор
Напряженным взглядом
И заводит разговор
С дамой, ставшей рядом.
Вас я раньше не встречал…
Вы не из Москвы ли?
С кем пришли на этот бал?..
Где вы раньше были?
…А супруга это видит
И супруга ненавидит,
И давай домой бегом,
По сугробам – прямиком.
Пушкин хвать – а женки нет,
И за ней пустился вслед.
– Ты умчалась? Почему?
Ничего я не пойму.
– Да? А с Крюднершей, мой свет,
Флиртовал ты или нет?
И – с размаху по щекам,
Открывая путь слезам.
Пушкин рассмеялся звонко:
– Тяжела твоя ручонка!
– Так запомни, милый друг,
Тяжесть этих женских рук.

Грипп

День бесцветный вечерел,
Подбивая смету.
Грипп по Питеру пыхтел,
По большому свету.
Натали в тот день слегла,
Тоже захворала.
Вот такие, брат, дела.
Неуютно стало.
Женщина была без сил,
Помирала вроде.
Доктор Спасский кровь пустил
По своей методе.
Нос распух и покраснел,
Голосишко гаснет.
Врач возюкается, смел;
Нашатырью пахнет.
Груз ученый – не пустяк,
Важный доктор в силе.
Пьявки насосались так,
Словно водку пили.
Не вставать, таблетки пить,
Да со строгим счетом.
Муж выходит проводить
Доктора с почетом.
Возвратился – пуст диван,
И кровать, и кресла.
Обыскался Пушкин, рьян:
Натали исчезла.
Как она воскресла?
Хлоп себя по лбу поэт:
Ни к чему тут сводня.
И вопросов больше нет:
В Зимнем бал сегодня.

Мой день

Едва наступает день –
Секретный сотрудник ночи,
Меня преследует тень –
Длиннее или короче.
Великодержавный Ной –
Отпора, надежда, вера –
Навис надо мной стеной,
Опутал меня шпаной,
Как нитями Гулливера.
Отнял у меня покой,
Как воду забрал у колодца,
Едва шевельну рукой –
Все где-то там отдается.
Вокруг границы замкнул,
Россия – моя темница.
В одно сливаются лица,
Бесстрастен мой караул.
Тропинки упрятал в дым,
Тягучий и повсеместный,
И стал я невыездным,
Как тот иудей безвестный.
Ни в Турцию, ни в Китай,
Ни даже нельзя в Варшаву.
Твердят мне: голубчик, знай,
Тебе только здесь по нраву!
Быть правым – напрасный труд.
С хомутом стерпелась выя.
Агенты землю грызут,
Ища улики любые.
Вскрывают письма мои,
Ища между строк крамолу,
Истаявши от любви,
Глаза опуская долу.
Вокруг стукачей полно,
А кто у них будет главным?!..
Ох, до чего мудрено
Пребыть на Руси державным!
Братва его – соловьи,
Любого заставят плакать,
Влезают в мысли мои,
Как черви в здоровую мякоть.
Такому-то соловью
Закрыть и не пробуй окон.
Он жизнь спеленал мою,
Как будто шелковый кокон.
Великодержавный Ной
Со мною вежлив отменно.
Он между мной и женой
Укладывается степенно.
Окрест не видать ни зги,
А на темноту и суда нет.
И снова лезет в мозги,
Потом и в желудок заглянет.
Мытарит меня без конца
И пытки разнообразит,
Потом в личине отца
Опять в переписку влазит.
То скроется в тень ветвей,
То выглянет, злой и злостный,
Он пьян от крови моей,
Хозяин мой венценосный.
И всю жизнь мою истемня,
Он шлет мне одни измены.
Пусть жизнь забросит меня
На остров Святой Елены!
Там тот, отрешен от дел,
Корону утратил скоро,
Там тот, кто миром владел, —
Один на цепи позора.
Он всем нам свободу нес,
Да вот не донес немного,
Теперь в конуре, как пес,
Сидит по милости бога.
Ослепший от метких ран,
Отчаянием обуян,
Согласен на океан,
Лишь был бы глубок и буен.

Он здесь бродил…

Он здесь бродил – и тень поэта,
Великий город, ты хранишь,
И ямбом пушкинским воспета
Ночей твоих прозрачных тишь,
Стихом его бессмертным полны
Невы медлительные волны,
Музеев мраморные нефы
И строгих площадей торцы.
Стройны, как пушкинские строфы,
Твои проспекты и дворцы.

Полотняный завод

Полотняный Завод, Полотняный Завод,
Возле дома господского речка течет,
Рядом флигель из дерева; Пушкин здесь жил,
Когда в этом имении часто гостил.
Стены комнат исписаны были стихами,
Словно из штукатурки вылазили сами,
А куда подевались – ответит лишь бог,
Если он переступит заветный порог.
Здесь 14 комнат – просторен, высок
Этот дом, что зовется еще флигелек.
Дивный сад, окаймлявший когда-то пруды,
Унесли колдуны от грядущей беды,
Утащили и старые липы, и плес,
Заодно и покой многодумных берез,
И беседку, где сиживал часто поэт,
Тоже честно хранившую пушкинский след.
Этот след разливался вокруг, словно свет.
Не осталось стихов – унесли их снега,
Замела ненасытная злая пурга,
Да замыли дожди, да чужая рука
Растащила, забросила за облака.

Три девицы, три лебедя здесь подросли
На чудесном клочке среднерусской земли.
Взял он младшую лебедь достойной красы
От туманов речных и цветочной росы!..
Полотняный Завод, Полотняный Завод,
Журавли в небесах – перелет, недолет.
Нет следов от завода – имение есть,
Про твою, Ксан Сергеич, высокую честь.
Позже ярмарки стали, огромный пустырь,
Водит гостя по следу весна-поводырь.
Вот подъезд со ступеньками и фонари,
Что пылали тогда от зари до зари.
Круглый зал здесь гостиный, где люстры висят.
Дед Натальи гостей был приветствовать рад.
Здесь сходились аллеи скрипучих берез
И шуршали листвой провозвестницы гроз.

Пушкин сделал добро остальным лебедям,
Взял обеих в столицу – навстречу судьбам,
И у каждой был свой независимый путь,
И весна, и надежды наполнили грудь.
…Теща водку пила, с кем попало жила,
Вот такие семейные были дела.
Полотняный Завод, Полотняный Завод,
Середина России, свободный полет.
По-над вьюгой, метелью, сиренью в цвету
Ты уходишь с поэтом своим в высоту.
Он коснулся тебя – обессмертил тебя,
Тайну тихих просторов твоих возлюбя.
Здесь мадонна косая его подросла,
И взяла в путь-дорогу и стройность весла,
И задумчивость плеса, и ропот реки,
И оленьи причуды – всему вопреки.
Да, здесь жили олени – пятнистая масть,
Извела их людей непреклонная власть.
Полотняный Завод, Полотняный Завод,
Над Россией широкой, над миром полет.
Это гений поэта твой облик вознес
Над разгулом несытых играющих гроз.

Часы

Начало века жалило слепнями,
Пыхтело жарко, добиваясь прав
Среди московских сумрачных забав.
Серебряным его именовали.
Но это много позже, а пока
Без имени течет времен река.
Двадцатый век изнемогал от жажды,
Цвет осени был неба голубей.
Пришел старик неведомый однажды
В московский Исторический музей.
– Купить одну вещицу предлагаю,
Молчит она, о многом говоря…
Закрытые часы. От Николая.
Они стояли на столе царя.
Две тысячи рублей, совсем немного.
Все золотое, вот и проба есть.
Я долго шел до вашего порога,
Чтоб эту вещь в музейный зал принесть.
Вот вензель царский сверху, честь по чести,
Надавишь кнопку – время отобьет.
– Голубчик, что ж так дорого? – А вот! –
Он поднял крышку, и под ней, в овале
Оценщик и помощник увидали
Портрет великолепный Натали
В мерцающей серебряной пыли.
– А как часы попали к вам? – Не зря:
Я – камердинер русского царя.
Когда он помер – я часы и взял,
Чтоб сей предмет семью не напрягал.
– Придите завтра – деньги соберем.
– Ну ладно, остановимся на том.
И старый камердинер распростился.
…Однако он назавтра не явился.

Мать и сын

Судьба явила то ли милость,
То ли ехидство – не понять,
Но что поделать – так случилось,
Что рядышком – и сын, и мать.
И после смерти – много ближе,
Чем были в жизни – видит бог.
В Горах – не в Риме, не в Париже –
Их свел обыденный итог.

Пара

Дантес и Натали – влюбленных пара,
Свидетели – весь петербургский свет.
О силе их сжигающего жара
Она и он твердили – разве нет?
Она об этом мужу говорила,
Да и Дантес влюбленность не скрывал.
Но изменила ль Натали? Что было?
В ногах никто, конечно, не стоял.
Что ж, бесполезно спорить с целым светом,
Плодя при этом ворох небылиц.
Не лучше ль прямо поспрошать об этом
У них самих – у действующих лиц?
Итак, в сухом остатке, что же было?
Верна иль неверна была жена?
Наташа – «я верна была!» твердила,
Но есть еще другая сторона.
И где-то далеко от жизни невской,
Там, где ожил весной Булонский лес,
Двоих судьба столкнула: Соболевский,
Друг Пушкина, а рядом с ним – Дантес.
Весна Парижа в неуемной силе
Распространяла свой влекущий пыл.
Они о многом переговорили,
Языковой барьер их не делил.
– Забыть ту зиму, верно, вы не в силе,
Когда интригу сплел безумный бес.
Скажите, Жорж, с Наташею вы были?..
– Да, без сомненья, – отвечал Дантес.
…За рамки я не выхожу нисколько,
И только об одном, друзья, твержу:
Я не свидетель – летописец только,
И лишь слова и факты привожу.
Вот матерьял, друзья мои, для стресса.
Я рассказал, поверьте, все как есть.
Оставим все на совести Дантеса,
Но есть ли совесть у него и честь?

Мошкара

Хочу отметить я одно
Из примечательных явлений:
Когда от нас уходит гений,
Оставив памяти зерно,
С собой в бессмертье он берет
Ничтожеств пестрый хоровод –
Гляди: вельможа Воронцов,
Чиновник Ланов, граф Хвостов…
Вот так кружится мошкара
В закатный час, в речном изгибе.
Так наблюдешь комара,
Застывшего в янтарной глыбе.

Черновики

Черновики исчерканы, да так,
Что в них живого месте не отыщешь.
Но, собственно, с чего б тебе искать?
Не для того перо по ним бежало,
Слезился желтый воск, часы спешили
И ночь на Мойку опускала крылья.
Конечно, он писал и для тебя –
Но только то, что сам пускал на волю,
Что сам творец тисненью предавал.
Бери ж строенье – только не леса,
Бери корабль – но стапелей не трогай!
Мне кажется, что если б Пушкин знал,
Что каждый день его и каждый час
Исследоваться будет микроскопом.
И что не в меру рьяный пушкинист
На кафедру взобравшись, перечтет
По пальцам подагрическим своим
И нежных дев, и жен, его любивших,
И если б знал поэт, с каким упрямством
Рука эта к нему залезет в душу, —
Он уничтожил бы черновики,
Он уничтожил бы записки, письма
И дневники свои…Как быть? Душа
Не терпит ничьего прикосновенья.

«Не верь льстецу: обманет и предаст…»

Не верь льстецу: обманет и предаст.
Ты думаешь, он искренен? Ничуть:
В рублевых виршах лжет – солжет и в жизни.
Лишь гений справедлив, талант правдив,
А бесталанность – лжива в каждом слове.
И что такое искренность? Поэт
Писал: я помню чудное мгновенье…
И тот же Пушкин сообщал в письме
О новостях в Михайловском, о том,
Что он увлекся было Анной Керн,
О том, что муж ее благополучно
Украшен парой молодых рогов.
И там, и тут он искренен до дна.
Противоречье? Да, противоречье.
Что ж! Пушкин – он достаточно велик,

Чтобы вместить в себе противоречье.

Нептун

Пушкин был здесь не однажды,
Проходил по анфиладам,
Видел вещи самодержца –
Стол, подсвечники, кровать.
Монплезир – у самой кромки,
Так что в комнате приемов
Из широкого окошка
Только волны и видать.
Так задумал царь свирепый,
Что всю жизнь дорогу к морю,
С иноземцами сражаясь,
Всею мощью пробивал.
Он желал, чтоб днем и ночью,
О мечте напоминая,
За стеклом, куда ни глянешь,
Набегал за валом вал.
Ветер с Балтики свежеет.
Старичок на постаменте
Смотрит на дворец патрона
И трезубец сжал в руке…
Проходя у Монплезира,
Вспомнил он о нем легенду,
И потом, в Лицей вернувшись,
Записал накоротке.
Петр велел отлить Нептуна,
Но заводчик усомнился:
Как же – голую фигуру?
Поношенье! Стыд и срам!
Царь был неплохой художник,
И заводчика фигуру
Сам отлил, и в сад поставил
На глумление гостям.
Вот, гляди: с бородкой жидкой
Постнорожий старикашка,
У гранитного подножья –
Серой плесени кора.
Он стоит довольно прочно –
Неужели потому что
Так же ханжество бессмертно,
Как величие Петра?

Петергоф

От синь-порога
На запад строго
Легла дорога
В простор голодный.
О, стоил много
Сей путь свободный!
Он к Саардаму
Ведет упрямо
И дале, дале
В морские дали.
И дождь ли, кровь ли
С высокой кровли
Летел на плиты,
Что в землю врыты?
Сто лет ненастья
И самовластья…
Мгновенья канут,
Сраженья грянут.
И, зеленея,
Здесь позже встанут
Сады Лицея.
Шаг полководца…
И бриз несется
Из уст Борея.
Твои деянья,
России ратник,
Несли страданья
И ожиданья,
Что грянет праздник!
И Медный Всадник
Не зря означил
Гром славы в эхе,
Переиначил
Пути и вехи.
Взнуздал державу,
Суля ей славу.
Ты стал судьбою.
Я шел с тобою
Путем архива,
Чтобы правдиво,
Отнюдь не льстиво
Дать лик твой славы.
Герой Полтавы!

…На тяжкий купол,
На древних кукол
И просто на пол
Дождишко капал.
Как капли эти,
Вода столетий
В четыре смены
Без перемены
Точила стены.
А ведь когда-то
Витали клики!
И в час заката
Здесь Петр Великий,
Придя с работы,
Забыв заботы,
Пивал в веселье
Хмельное зелье!..
Плескался лихо
Фонтан-шутиха,
Чадили плошки,
И в громе танца,
В пылу контрданса
Мелькали ножки.
Разлив тупейный,
И смех скоромный,
И неуемный
Гул ассамблейный…
На тусклый купол,
На битых кукол
И просто на пол
Дождишко капал…
Раздайтесь, своды!
Уймитесь, воды!
Не унести вам
К балтийским гривам
Не смыть тяжелых
Шагов Петровых.
Он так же вечен,
Как след картечин
На нарвских стенах,
Как отблеск боя
На белопенных
Волнах прибоя,
Как дым рассветья,
Хотя б столетья
На старый купол,
На римских кукол
И просто на пол
Дождишко капал…

Белого севера дочь

Снится сосне царскосельская мачта,
Край прибалтийский в снегу,
Cнится зеленой и легкой зима, что
Мир одевает в пургу.
Что ей до лавров, от радости пьяных,
Шепчущих тихо всю ночь?
Грезит о штормах и снежных буранах
Белого севера дочь.

Царевна

Вторя листопаду,
Что сулил печаль,
Древнюю балладу
Рассказал мне Даль.
…Избегу ль судьбы я,
Брошенный челнок?
Волны голубые,
Шелковый песок,
И судьба неверна,
Словно тень весла…
Черная царевна,
Белая скала.
Весь в атласских сливах
Серебрится склон.
Горожан трусливых
Похищал дракон.
Следуя канону,
Так уж было встарь,
Отдал дочь дракону
Эфиопский царь.
Милая царевна,
Белая скала.
И судьба неверна,
Словно тень весла.
Дышит бриз напевно,
Жаркий полдень слеп.
Черная царевна,
Бронзовая цепь.
Молодой царевне
Нечего тужить!
Есть сценарий древний –
Суждено ей жить!

Море отступает,
Плещет невпопад,
На берег ступает
Саблезубый гад.
Слышен злобный клич нам –
Прокатился гром.
На песке античном –
Тень перед прыжком.
Где ж герой как птица –
Щит, копье, стилет?
Время появиться,
А его все нет.
Ну, как запоздает?
А судьба темна.
Медленно ступает
Хищная волна.
Кто марионеток
Дергает за нить,
Скок драконий меток,
Надо поспешить.
Верно, оказался
Режиссер плохим.
Видно, просчитался…
С гор сползает дым,
И судьба неверна,
Словно тень весла…
Черная царевна,
Белая скала.

Баллада о вине

Когда спускался я в каменоломни
И шел со свечкой в сумеречной мгле,
То каждый камень говорил мне: помни,
Ты лишь песчинка в мировом котле.
Тут винный склад. Туманский, мой приятель,
Спускался смело, как Орфей на дно.
Хмельной утехи страждущий искатель
Отыщет здесь желанное вино.
Не знают здесь восхода и заката.
Ряды бочонков – торсы тучных тел.
Историю, что услыхал когда-то,
Поведал мне одесский винодел.
…Вино, как человек, имеет сроки –
Играть; бродить; янтарно созревать.
Год выдержки – и золотые токи
Веселый нрав начнут приобретать.
Пять лет – они густеют и мужают,
Благоуханней солнечный букет.
А если век над ними пролетает?
А если два? А если тыщу лет?
Каков, должно быть, аромат столетий,
Какая крепость и какая страсть!
Чего, наверно, не отдашь на свете,
Лишь только бы таким упиться всласть!
Однако, друг, что можно знать заране?
Проникнись этой истиной простой.
…Центурион провинции Кампанья
Водился с франком – Рыжей Бородой.
И в память о походе самом ярком
Разбогатевший римлянин Турам
Трирему с запечатанным подарком
Послал к скалистым галльским берегам.
Мистраль на юте подвывал угрюмо,
Гребцы качались в ритме заводном.
Покойно капитану было в трюме,
Где амфоры покоились с вином.
Тайком спустился он, чтобы немного
Отведать знаменитого вина.
За дерзость эту здесь же, у порога,
Богам бедняга заплатил сполна!..
Подводный риф… И хохот пены дружен –
Стихии все, как видно, заодно.
У рыб на этот раз был славный ужин.
А груз хмельной отправился на дно.
И шли века, и горбились устало,
Соль разъедала хитрый такелаж.
На глину амфор глина оседала,
И грезилось вину сквозь сон: когда ж?..

…Недавно это было: водолазы
Нашли корабль у рифа на мели.
Никто такого не видал ни разу:
Подгнили деревянные рули,

Стремительные линии, чернея,
Охватывали контур корабля.
Ил разъедал и палубу, и реи,
И в трюм набилась рыжая земля.
В диковину здесь каждая вещица,
Все древнего значения полно.
Даль средиземноморская искрится…
– Гляди, сосуды!
– Неужель вино?!
И круг замкнулся. Прошлое вернулось.
Не утаило море ничего.
Посылка с адресатом разминулась
На два тысячелетия всего!..
Сардины и резина пахнут остро.
Грузила – прочь, и шланги – на места!
На палубе, вблизи резного ростра
Три амфоры – ровесницы Христа.
Целы сосуды, и печати целы,
Придется только слой веков отмыть.
Изделье древних, видно, не сумели
Косматые стихии повредить.
Но каково оно, вино столетий?
Нет, видно, в мире краше ничего.
Наверное, забудешь все на свете,
Коль в добрый час отведаешь его.
Но что это? Скривившиеся лица.
Прокисло? Не годится никуда?
Совсем другое: в амфорах томится
Не уксус, и не брага, а вода!..
Над сизой зыбью день стоял высокий,
Под волнами просвечивало дно.
…Вино, как человек, имеет сроки:
Иссякла жизнь – и умерло вино.

Быть гением

Быть гением – какие, видно, муки!
Стать с мировыми безднами на ты.
Ловить в себе миров далеких звуки…
К тебе толпа протягивает руки,
И вовсе не всегда они чисты.

Ты тоже человек, тебе не сладко
Под любопытством жадным пребывать.
И поглощает жизнь твою тетрадка,
И растворяет слово без остатка
Все, что желал ты с радостью обнять.

Но, звания высокого достоин,
Ты не скрываешь своего лица.
И снова в жизнь идешь, как в битву воин,
Чтоб тайный долг исполнить до конца.

Порой в пути застынешь на мгновенье,
Пот вытрешь и оглянешься окрест.
И вновь спешишь, векам на удивленье,
Таща на гору неподъемный крест.

Конь пророка

Не говори, что это конь, —
Скажи, что это сын.
Мой сын, мой порох, мой огонь
И свет моих седин.
Быстрее бури он бежит,
Опережая взгляд.
И прах летит из-под копыт,
И в каждом – гром победный скрыт
И молнии горят.
Умерит он твою тоску,
Поймет твои дела,
Газель настигнет на скаку,
Опередит орла.
Гуляет смерчем по песку,
Как тень нетерпелив,
Но чашу влаги на скаку
Ты выпьешь, не пролив.

Анна

1

Пасмурны пронзительные дни,
Не надейся – не дождешься клева.
Тишины осенней не спугни
Выстрелом бессмысленного слова.
Если хочешь – берегом пройдись,
По осколкам листьев обожженных.
Только, ради Бога, не коснись
Паутины нервов обнаженных.

2

Ты рядом, здесь, легка твоя рука,
И ясен взгляд – а день навылет ранен,
Смятенные теснятся облака –
Столикое подобие развалин.
Сентябрьский край пронзителен и чист,
Надежны крыши, добродушны стены,
И ты со мной – но пожелтелый лист
Уже дымит предчувствием измены.

3

Мне горько твое сожаленье,
И лет отгоревших зола,
И неутолимость сомненья –
Ты спрятать его не смогла,
И даже твое соучастье
Стоит над душой, как ненастье.

4

Будто не было в прошлом ни встреч, ни прощаний,
Будто все прощено и навек позабыто.
Может, не было впрямь в отшумевшие годы
Ни рассвета вдвоем, ни поющего леса,
Ни пруда, ни ракит, ни скитальцев, плывущих
По лазурным волнам предосеннего неба?
Может, это придумала хитрая память –
Голубые просторы, ресницы восхода,
И тебя целиком, озаренную грозно
Алым пламенем пляшущим – цветом надежды?
И остались лишь отзвуки, смутные тени,
Только соль на висках, только тусклые блики,
Что бегут по реке, ниспадающей к устью,
Только эта улыбка, что в сердце не тает.

5

Услышь, услышь меня сейчас,
Когда огонь в окне погас,
Когда сошелся клином свет,
Когда терпенья больше нет.
Услышь, услышь сейчас меня
В конце безрадостного дня,
Что, полумертв иль полужив,
Упал в песок, глаза смежив.
Услышь, услышь меня, услышь
Над скатами понурых крыш.
И если можешь, то ответь –
Ударь в простуженную медь!

6

Карьер заброшен. Натекло воды.
Вода на месте выбранной руды,
Но той водою мертвой не напиться.
По памяти свой выбирая путь,
Ходить – ходи, но осторожным будь:
Во тьме такой недолго зашибиться.
Старинная любовь не умерла,
Былая боль – она не отошла,
А лишь уснула – только б не навеки.
Иди наощупь – может, будешь жив,
А чиркнешь спичкой – и слепящий взрыв
Перетряхнет заброшенные штреки.

7

Нет ни долга, ни дома,
Ни огня, ни тоски,
Ни в разводьях парома,
Ни зовущей руки,
Ни погасшего леса,
Ни огней за рекой.
Может, сыграна пьеса
И пора на покой?
Нет ни горя, ни писем,
Ни любви, ни мечты,
И стою, независим,
У последней черты.
Все растаяло, скрылось,
Словно утром звезда.
Все в тебе растворилось,
Ледяная вода.

8

Заозерье. Захолустье.
Красный праздник увяданья.
Твоего участья устье,
Полдень, полный состраданья.
Блеклый благовест прощальный,
Опадающие дали…
Мир осенний, мир опальный,
Утоли моя печали!
Осени прохладной сенью,
Листопадовою данью.
Научи меня прощенью,
Научи меня прощанью.

9

Словно дымное дрогнуло пламя
На текучем апрельском ветру –
Развернулось зеленое знамя
И полощет, поет поутру.
Но промчалась, прошла, отгорела
Жаркой жизни простая игра.
Отзвенело высокое тело,
Ранних дней золотая пора.
Гнезда брошены в стынущей кроне,
Ветви инеем сведены.
Голова бесшабашна в короне
Развевающейся седины.

Морщинистый ствол сосны
Под солнцем горячим плачет.
Весенние дни ясны,
Путь осени только начат.
Пройдут облака, легки,
Роняя дожди без счета.
Слезинки смолы горьки,
И каждая – значит что-то.
И каждой – услышать гром,
Увидеть, как день смеется.
Да только вот янтарем
Не каждая обернется.

10

Долгие тени на влажной траве,
Слитки лучей в первозданной листве.
Ветви колышутся сонно и робко,
В лес убегает пугливая тропка.
После грозы воскресают слова,
После дождя оживает трава, —
Та, по которой ногами прошлись,
Выпростав голову, тянется ввысь.
Мокрой, растрепанной – хочется ей
Тяжесть сапог позабыть поскорей.

11

Прости мою любовь, несправедливость
И суетность, сводящую с ума.
Ненужной правды ласковую лживость
И камни слов, тяжелых как зима.
Я ухожу с душой неутолимой,
Поблекшей и надломленной в борьбе.
А ты, земля, будь легкой для любимой:
Она легко ступала по тебе.

12

Иду по сельскому погосту,
Шепчу прощальные слова.
Выстраивается по росту
Жизнелюбивая трава.
И мне тревожно поздним летом
Искать следы прошедших лет.
Всему есть место в мире этом,
И только смерти места нет.

13

Негаснущей памяти ради
По улицам древним хожу,
Листаю чужие тетради
И строки на память твержу.
Веди меня, чуткое эхо,
Сквозь каменный долгий покой.
Далекого плача и смеха
Хочу я коснуться рукой.

Исток

Переплет – таинственная дверца,
А за ней – начало ста дорог.
Путь, еще неведомый, пролег
Из страны в страну, из сердца в сердце.
Словно бы края сведенных крыл,
По краям обуглилась бумага.
Сколько лет назад засохла влага
Едких фиолетовых чернил?
И в каком истоке отразится
Истины неуловимый лик?
Путешествуй, странница-страница,
Под стеклом уснувший черновик.
Помнишь, над тобой склонялся гений.
Час был краток и неистов труд.
Колоски грядущих устремлений,
Колоски далеких поколений
В свой черед над пашнею взойдут.
Из страны в страну, из сердца в сердце
Путь твой неизведанный пролег.
Скрипнула разбуженная дверца
И на волю кличут сто дорог.

Скуластый бог

Какой кипел на нивах труд,
Где хлеб и виноград!
Кто скажет, что же было тут
Две тыщи лет назад?
…Упали пыльные лучи
На каменный порог.
Истлели скифские мечи,
Уснул скуластый бог.
Потоку дам себя увлечь,
Переступлю порог –
К ладони прирастает меч
И оживает бог.
Кем был ты в жизни? Рыбаком?
Грабителем могил?
Зеленоглазым пастухом,
Что девушек любил?
Парная юная земля,
Тяжелый виноград
И неоглядные поля
Вокруг меня лежат.
Полдневный чад, и жар, и дым,
Довольство и порок.
Ведет по улочкам крутым
Меня скуластый бог.
Во всю по сторонам гляжу:
Который это век?
По главной улице спешу,
Приезжий человек.
Руби, прибой! Базар, шуми!
Винца и я возьму.
Эй, оружейник, меч прими,
А мне он ни к чему.
Но оружейник не глядит,
Он жмурится хитро.
По наковаленке стучит,
Узорит серебро.
Спадает жар, клубится прах,
А вот он и порог.
И меч ржавеет на глазах,
И каменеет бог.

Помощь ближнему

Трава поемная – услада,
Особенно – после дождя.
Ее щипало мирно стадо,
К леску не ближнему бредя.
День разгорался синеокий.
И тут – не видное почти –
Болото, скрытое осокой,
Им повстречалось по пути.
Одна буренка замычала
И стала медленно тонуть.
Ее нирвана принимала
С копытами, потом – по грудь.
Она ревела трубным гласом,
Зловонную взбивала грязь
И всем с ума сошедшим мясом
Из мутной гибели рвалась.
Но кто услышит, кто поможет,
Когда такая вот беда?
Спокойно бездна жертву гложет,
Ее вбирая навсегда.
А рядышком ее товарки,
Не повернув и головы,
По прежнему паслись на травке,
На сытном пастбище травы.

Сон

То ль прикрыли рано вьюшки,
И заснул я в тяжком сне?
То ли соскользнул с подушки,
Расскажи-ка, няня, мне!

Дрогнул запад лисьей бровью,
Город каменный гудит.
Я вхожу в средневековье,
Сердцу чужд окрестный вид.
Под мостом шныряют лодки,
Песни льются на ходу.
Крутобедрые красотки
Щеголяют на виду.
Балаганы. Балагуры.
Копья, латы и мечи.
Озирайся, оступайся,
Только слушай да молчи.
Площадь яростно палима.
Торг. Попойка, Циркачи.
Пантомима.
Мимо, мимо…
Озирайся и молчи.
Капуцин, лохмат и красен,
Словно туча в вышине.
И шагаю я, безгласен,
Озираясь в смутном сне.
Кто увидит? Кто услышит?
Чем пропитан жаркий день?
Мир узором странным вышит —
Или это свет и тень?

Дальше, дальше… Домик сонный,
Я и улочка сам-друг.
И резной овал оконный,
И тоска воздетых рук.
Чьих-то судеб рвутся нити
И душа тоски полна.
– Помогите… Помогите…
И сомкнулась тишина.

Мир становится неясен,
Тучи пухнут в тишине,
И шагаю я безгласен
Мимо, мимо в смутном сне.

Дон Кишот

Глядит в окно михайловская ель.
Утихла после полудня метель.
О рыцарских победах речь ведет
Со мной сегодня рыцарь Дон Кишот.
Сошел с ума – на мельницу с копьем!
Ему порядок общий нипочем.
От рыцарского зелья одичав,
Он против всех – и тем уже не прав.
Да и какое право у него?
Давно известно – право большинство.
Ему порядок общий нипочем,
Он ищет справедливости мечом.
Испания и мир ему тюрьма…
Дон Долговязый впрямь сошел с ума!
Идут века, а Дон, все так же лих,
Пронзает крылья мельниц ветряных.
Глуха, темна вселенская тюрьма;
Он мудр один – весь мир сошел с ума.

Цель

Воздели руки колкие кусты,
За тучами в Михайловском грохочет.
Но то не гром, а муки немоты:
Гроза сказать, наверно, что-то хочет,
А не дано. Свиваются века,
Но не дается темное наречье.
И корчится река без языка,
И в ней тоска почти что человечья.
До – ничего, и после – ничего,
Но сущее – и это ведь немало.
Мы созданы природой для того,
Чтобы она сама себя познала.

Мысль

   Чаадаеву
Она бывает и зыбка,
Как мир, где мы живем.
Изменчива, как облака,
Как этот звездный дом.
Переливаться ей и рдеть
Сквозь годы и века.
Но в споре может затвердеть
До ярости клинка.
Но мысль я более ценю,
Которая зыбка,
Как ночь, идущая ко дню,
Лес, травы, облака.

Раздумье

Сегодня на душе светло,
Как будто некий грех отпущен.
Но чувство радости прошло:
Третьеводни уехал Пущин.
А нынче Библию читал
И чуял вечности дыханье.
Времен давно прошедших вал
Привел всю душу в трепетанье.
…Блуждает ветер по полям,
Воспалено светила веко.
И вот уже я сердцем там
И вижу Богочеловека.
Поджарых туч неспешный бег
И храм, глядящийся убого.
Пред ним обычный человек
Сидел на камне у порога.
Его ученики вокруг,
Присев на плоские каменья,
Речей ловили каждый звук,
Стремясь постичь его ученье.
По одному они пришли
Высоких истин причаститься.
Светились в солнечной пыли
Простых людей простые лица.
Он по земле водил перстом,
Земле горячей и горючей.
Под ветром реял прах летучий,
Полдневным опален огнем.

Вдруг запылила колея
И чей-то крик донесся, тонок.
Глядят, дыханье затая:
Толпа, а в ней – полуребенок.
Истомой смертною полна
Не девочка и не жена.
Блуждает взор ее далече,
Сбегают волосы на плечи.
– На эту грешницу гляди! –
Толкнул ее первосвященник. –
Суди ее и осуди,
Поскольку честь дороже денег!
– Суди ее! – толпа кричит. –
Подай урок заблудшим душам.
Мы приговор твой не порушим.
Она забыла честь и стыд!
И он негромко произнес:
– Кто снисхождения не просит,
В нее пусть первый камень бросит! –
И враз молчанье разлилось.
Качнулись времени мосты,
Дохнула кровля небосвода,
И поняла в тот миг природа:
Нет Бога, кроме доброты.

После покрова

Шагают шагом осторожным
Верст потемнелые столбы,
И веет холодом острожным
От осени¸ как от судьбы.
Истоптанные ветром лозы,
Растрепанные облака,
Состарившиеся березы
И загустевшая река.
Озер внимательные лица,
Не наглядеться, не избыть…
Неповоротливые птицы,
Нервущаяся жизни нить.

Осень

Опять стоит за окнами ненастье,
Ноябрьский дождик моросит с утра.
Но для меня любая осень – счастье,
Душе моей желанная пора.
Повсюду – в роще, у реки и в поле –
В наивной обнаженности своей
Осенний мир пронзителен до боли
Под знаком облетевших тополей.
Заветный край преданий и пословиц!
И сердце ожиданием полно:
Вот встретится знакомый незнакомец,
Которого ищу давным давно.
И ухожу в тускнеющие дали.
Благослови меня, моя земля!
Кого ищу? Да полно, не себя ли?..
Вечерние дымятся тополя.

Путь

До Тригорского дорога –
Топь и талая вода.
От щербатого порога
Я спешу к друзьям, туда,
Где пылает жарко жженка,
Где покой от долгих дум,
Где хохочут девы звонко
И стоит веселый шум.
Сны весны ясны и сини,
Гроз угрозы далеки,
По утрам ложится иней,
Ветки голы и легки.
Выйдет солнце, напророчит
Свет и радость навсегда,
Сладко-сладко забормочет
Пробужденная вода.
Наливаются закаты,
Жить готовится трава.
Выбежишь на мост покатый –
Закружится голова!
По утрам уходит иней,
Ветки волглые легки.
Сны весны ясны и сини,
Гроз угрозы далеки.

Память природы

Осень пророчит безумье –
Свой хоровод расписной.
Стынет природа в раздумье,
К спячке готовясь зимой.
Зорька над старой ветлою –
Не было в мире алей,
Ветер проходит с метлою
Вдоль царскосельских аллей.
Радостей или печали
Тяжкий неведом ей крест.
Только слова отзвучали –
Звук замирает окрест.
Что ни возникнет однажды –
Облики и облака,
Лица увядших от жажды
Отображает река.
Ив подведенные веки,
Летних ночей благодать… —
И забывает навеки,
Что довелось увидать.
Скажешь: есть память природы –
Капель апрельских трезвон…
Кольца древесные – годы…
Это не память, а сон.

Побудка

И долго еще Гулливер грохотал,
Аукал среди заблудившихся скал
И сыпал раскатистым смехом.
Как видно, побудку сыграли не зря!
Крылом перебитым взмахнула заря
И горы разбужены эхом.
Туда бы шагнуть, где лавины в огне,
Там страшно и весело стало бы мне,
Там льдины прозрачны и зорки.
Там я альпеншток свой на снег положу
И бережно-бережно перевяжу
Крыло перебитое зорьки.

Ночью

Путь звезд покоен и размерен,
Точны вселенские часы.
И мир в самом себе уверен –
Не дрогнут чуткие Весы.
Звезда в Тригорское упала –
Заранее расчислен путь.
Луна мерцает в полнакала.
Предчувствия стесняют грудь.
Нет, не покой и не блаженство
Сулят вселенские пути.
И даже в небе совершенство
Вовек не суждено найти.

Жажда

Жара жирует в средней полосе;
Лежит, как пес, у самого порога.
Давно забыли травы о росе.
Ведет во Псков иссохшая дорога,
Зовет поэта – но к чему мне Псков?
Не отпускает опустелый кров.
Тропинки задыхаются в пыли
И тени, как листы железа, плоски.
К дороге, словно к речке, подошли
От зноя разомлевшие березки.
А даль дрожит, и хмурится простор,
Все гуще синь, и контуры все строже.
Закат лучи прощальные простер,
Прощальные – и страждущие тоже.
Слепой грозе не нужен поводырь!
И молний синих набухают жилы.
На ждущий мир, на страждущую ширь
Идет стихия неизбывной силы.

Бородино

Вечный шепот молвы.
Опаленные дали.
Поколенья травы
Прошумели и пали.
Век прошел или пять?
В час дождя или зноя
Эта самая пядь
Сотрясалась от боя?
Что ж тебя привело
В край, где время застыло?
Все, твердишь ты, прошло,
Но ведь все это – было!
Кровь стекала к ручью.
Сумрак жаловал милость.
Бой закончив вничью,
Здесь войска расходились.
Месяц жатвы пылал.
В час отчаянный летний
Здесь погиб генерал
Двадцатишестилетний.
Жизнь права ль, не права,
Положившись на пушку?
Молодая вдова
Тут воздвигла церквушку.
Что могла – продала,
Что могла – одолжила.
А пора подошла –
Тут и веки смежила.
И плывут облака,
Даль обманчиво манит,
Но растают века –
И церквушки не станет.
Вот и вечер в село
Пробирается с тыла.
Да, что было – прошло,
Но ведь все это – было!

Прощание

Итак, прощай и ты, Одесса.
Ход пешкой сделал Воронцов.
В края Михайловского леса
Я завтра двинуться готов.
Закат златою поволокой
Даль окоема затянул.
И чудится такой далекий,
Такой невнятный моря гул.
Никак, готовит город к буре?
Теперь уж, братцы, без меня.
В волнах колеблемой лазури
Разливы лунного огня.

Горит на западе багряно
Граница неба и воды.
На узкой полосе песчаной
Ищу знакомые следы.
Железным сваям штормы снятся,
И чайки стонут на беду.
Мне тяжко с морем расставаться.
Авось, к нему еще приду!..
Мой долгий путь еще не начат.
Бегут, бегут мгновенья прочь.
Волна ревет – а это значит,
Что будет штормовая ночь.
Пусть хватит сил мне без обмана
Взглянуть в лицо своей судьбы.
Пусть для меня цветут багряно
Цвета надежды и борьбы!

Вечер

Выпь в болоте ухает протяжно,
Меркнет свет ромашковых полян.
Дышит лес и сумрачно и влажно,
К горлу подбирается туман.
Что я должен городу и миру,
Что ему с лихвою возверну?
Что еще мою встревожит лиру,
Трогая звенящую струну?
Пахнет медом, грешною гречихой,
Нет пространству края и конца,
И ложится на дорогу тихо
Медленная звездная пыльца.

Гармония

В природе, как в клавиатуре,
В железном распорядке гамм
До времени уснули бури,
И плеск реки, и птичий гам.
Их может пробудить лишь гений,
Являя нам простую суть,
Чтобы гармонию явлений
Фальшивой нотой не спугнуть.

Поэт и царь

Отмечено не нами встарь –
Извивы времени коварны.
Но что б там ни было – полярны
Певец и князь, поэт и царь.
Самодержавный попугай,
К поэту злобой пламенея,
Его, едва не из Лицея,
Швыряет в ссылку, в чуждый край.
Вольнолюбивая строка
Острее тайного оружья.
Степей молдавских полукружья
Шагами меряет тоска.
По трактам тягостным летят
Доносы в Третье отделенье,
И Дубельт им дает движенье
И строит козней длинный ряд.
Скользит, скользит судьбины нить,
С другой сплетается при этом.
Но никогда не примирить
Певца с царем, царя с поэтом.
Из вороненого ствола
Дохнула стынущая мгла.
Как сгусток ненависти, смерть
Вломилась в Пушкина незряче.
И долго осыпалась твердь
В сугроб у Комендантской дачи.
На белый снег упал поэт,
Стал для России день тот черным.
Но и погибнув, много лет
Он оставался поднадзорным.
2.45… Последний миг –
И гаснет как свеча страданье.
Еще предсмертное дыханье
Не заблудилось среди книг,
Еще жена от слез слепа
И дышит Петербург морозно,
Еще растерянно и грозно
На Мойку движется толпа,
Еще бессмертие грядет
Своей дорогою неторной,
И вихрь никак не заметет
Кровавый след у речки Черной…

Хлеб царский Дубельт ест не зря –
Начканц, исполненный отваги.
Служебным рвением горя,
Он нумерует все бумаги.
Клеймит, клеймит листы рука,
Важнее нет на свете дела,
Чтоб только ни одна строка
К тем, за окном, не улетела.
Но новый времени излом
Перед потомками явился,
И отпрыск Дубельта потом
На дочке Пушкина женился.

О время, странный лицедей!
Как разгадать твою личину,
Явлений истую причину,
Поступки и пути людей?
Что ж, пусть потомки, как хотят,
Путь ищут свой – душа свободна.
Вольно им строить, как угодно,
Свой дом, свой быт и свой уклад.
Еще немного протащился
Десятилетий ржавый плуг, —
И вот самодержавный внук
На внучке Пушкина женился!..
Но только ныне, как и встарь, —
Пусть волны времени коварны, —
Два полюса вовек полярны:
Певец и князь, поэт и царь.

Над бездной

Декабрь в упор расстрелян на Сенатской.
Маячат за метелью залихватской
Пять виселиц, сто двадцать каторжан.
Ползет к Неве пороховой туман.
Бьют пушки со сноровкою солдатской.
А Пушкин был далеко от столицы
И стать в каре с друзьями он не мог.
Мели снега, стокрылы и столицы,
Взлетали на Михайловский порог.
Пока тянулись следствия недели,
Царь усомнился – было от чего:
А может, и поэт замешан в деле?
Прощупать не мешало бы его.
Всевидящее око проглядело,
Сколь вредоносен молодой пиит.
Недаром на допросах то и дело
Фамилия короткая звучит.
Да ведает ли все свои грехи?
Извлек ли из прошедшего уроки?
Что ни дневник – прельстительные строки,
Что ни письмо – преступные стихи.
Таится в рифмах некая причина
Того, что заговорщики сплели.
В них мысль блеснет –
Острей, чем гильотина,
В них – пот и стоны крепостной земли,
Злокозненного бунта сердцевина!..
А вдруг замыслит Псков поднять набатом
Поэт опальный, беззаветно лих?
А может, бродит по крестьянским хатам,
Склоняя к бунту нищих крепостных?
Ступени скользки новенького трона,
Слетишь в два счета – только прозевай!
…И в Псковскую губернию шпиона
Шлет тайно император Николай.
Шпион? Помилуй Бог! Бошняк – ботаник,
И жизнь растений – вот его удел.
Он бродит не спеша, науки данник,
Ведя свои расспросы между дел.
Добычи жаждет питерский рыбак,
Влача паучьи спутанные мрежи.
Что молвил Пушкин?
Как, кому и где же?
Словцо – не воробей и не пустяк.
Фамилия, вопрос, ответ и дата.
Игумен сам свидетельствует, свят,
Мол, с крепостными он запанибрата,
Мужик ему иной – и кум, и брат.
А то еще по ярмарке шатался,
Пел песни и с цыганами плясал.
В кругу как зверь зафлаженный, метался…
Улов, короче, вышел и немал.
По нитке с миру – голому сорочка!
А толков о певце – невпроворот.
Корпит Бошняк, ползет за строчкой строчка.
Пакет с доносом медленно растет, —
Его давно уже державный ждет.
И вот состряпан Бошняком донос.
Но в нем – лишь то, что слышал, и не боле,
А выдумки злокозненной – ни доли:
Шпион цареву службу честно нес!..
Как хорошо, когда доносчик честен,
Шпион достойно выполняет долг,
При этом жертве вовсе неизвестен
Свою добычу стерегущий волк.
Меж тем поэт не ведывал нимало
Наедине с тревогой и тоской,
Что виселицы тень над ним витала,
Да вроде миновала стороной.
Донос изучен – новая забота:
Зачем в глуши таланту гибнуть зря?
Не приручить ли лучше рифмоплета,
Дабы восславил нового царя?
…Бьет в окна осень тупо и жестоко.
Уснул средь изб усталый барский дом.
Он у камина, Полночь недалеко.
Вдруг колокольчик грянул невесом.
Фельдъегерь с тройкой… Дальнюю дорогу
Не зря цыганка прочила ему!
Но вот в Москве они, и слава Богу.
Теперь куда? В застенок ли, в тюрьму?
Ах нет, к царю!
И Пушкин в кабинете.
Державного самодоволен вид.
Сплетаются невидимые сети
И голос царский вкрадчиво журчит.
Четыре. Тени над Москвою сини.
Грядет сентябрь с тревогой пополам.
– Да, знаю: ты благоразумен ныне –
Все ведать нам положено, царям!
А где бы был ты, Пушкин, в день восстанья?
– Там, с ними на Сенатской, государь!
…В короткий миг прощенья и прощанья,
Привстав из-за стола, опешил царь.
Хоть был Бошняк в своем доносе точен,
Но, к счастию, умишком недалек:
Он главного не понял, видит Бог,
Бредя сквозь тьму губернских червоточин.
Царь думал: вольнодумство позабудет,
Ужо получит он свои права!
А нет – и Петербург Нерчинском будет,
Читою станет старая Москва.
…Выходит царский гость – гони, извозчик!
Свободы зыбкой дорог каждый миг.
Царь ничего той встречей не достиг,
И ничего не угадал доносчик!
Посулами не купишь у поэта,
Как ни старайся, ни одной строки.
В сибирские проникнет рудники
Неуловимый стих лучом привета.
Его прочтут от края и до края,
Те, кто не сломлен, как его строка,
Из уст в уста тайком передавая,
Хоть в каторгу дорога нелегка.

Робинзон

Я – Робинзон. Сбираю сучья,
Огонь убогий берегу.
Прибойная повадка сучья,
Часы и дни на берегу.
Ничья нога здесь не ступала
И вечность вольно протекла.
Однако надо жить сначала
И приниматься за дела.
Я возвожу, равняю, рушу,
Пеку, и плавлю, и ращу.
Перед стихиями не трушу
И только по ночам грущу.
В который раз меня обманет
Светила отблеск на волне.
Умру – и все, как было, станет,
Но этого не видеть мне.
Дом рухнет, одичают козы,
Колодезь высохнет с тоски.
На выпестованные лозы
Падут горючие пески.
Ударят мерные раскаты,
Вал озверело заревет,
И ливень, буйный и косматый,
Последний след с земли сотрет.
Но час ударит. Через годы…
И кто-то, выброшен волной,
От ласк свирепой непогоды
Чуть дышащий, полуживой,
На берег выползет устало.
Спасибо, ночь, что ты пришла.
Ну что же, надо жить сначала
И приниматься за дела.

Костер

Бунт огня на валежнике влажном.
Жертва, суд и веселый палач.
Что там чудится в ветре протяжном –
Пенье, ропот, разгул или плач?
Вижу взятый на копья стрельцами
Яро вспыхнувший бунт соляной.
Ночь в Михайловском дышит веками,
Плещет речка о берег сырой.
Ветерок, пробирающий жгуче,
Подбирается тихо ко мне.
А огонь забирает все круче,
Только сучья трещат в тишине.
И по воле нелепой судьбины
Суждена вам от века игра –
Обнаженные кисти рябины
И озябшие руки костра.

Современнику

Обласкан славой, временной и дутой,
Что наважденью краткому сродни,
Осведомленность с мудростью не путай
И древний опыт не перечеркни.
Материя мятущаяся вечна,
И ты листаешь порыжелый том.
Земля на трех китах? – смешно, конечно.
Однако же подумай и о том,
Что время влагой ласковой прольется,
И о прошедшем, может быть, скорбя,
Потомок тоже вволю посмеется
Над тем, что очевидно для тебя.

Напутствие

По травам пройди и по хрупкой золе,
По этой беспамятной ранней земле.
Походку твою не запомнят поля.
О тех, кто прошел, позабыла земля.
Но ты все едино в предутренней мгле
Пройди по беспамятной ранней земле.

Александрит

Умираешь ты безгласно,
Сердцем каменным скорбя,
Ежедневно, ежечасно
Отрекаясь от себя.
Волей, видно, небогатый,
Утром ты – голубоватый,
Днем – пурпурный, камень-брат,
А попозже, горе-камень,
Вдруг плеснешь лиловый пламень
В подступающий закат.
Изменяйся, коль охота,
Алый стань иль голубой –
Только будь самим собой:
В том одна твоя забота.

Сороть

Избушка шагнула бесстрашно к реке,
Волна омывает порог.
Беспечно с тобою сидим на песке,
Мальки веселятся у ног.
Шумит на ветру ивняковая голь
И коршун в зените застыл.
Для каждой букашки расписана роль
В мистерии жизненных сил.
Колеблются космы ольховых седин –
Предвестье осенней беды.
Мы знаем с тобой, что сценарий един
Для неба, земли и воды.
На берег тяжелый ложится волна,
Вода тяжелее свинца.
Мы знаем с тобою, что песня одна
И нет этой песне конца.

Святогорская осень

Босоногая осень брела по болотам,
Оставляла слезинки на травах колючих,
И стояла подолгу, следя за полетом
Улетающих птиц и скучающих тучек.
Зябко кутала белые плечи в туманы,
Понапрасну стучалась в холодные зданья
И смотрела на горы, леса и поляны,
Опаленные кротким огнем увяданья.
А ночами украдкой она уходила
От тропинок подальше, в тягучую роздымь,
И вздыхая от жажды, до света ловила
Запрокинутым ртом водянистые звезды.

Гадание

Ладонь растрескавшейся пашни,
Мою судьбину предскажи.
Уходят в даль, как день вчерашний,
Змеятся черные межи.
Тропинка зыбкого заката
Зовет, как линия судьбы,
Тая таинственные даты
Любви, разлуки и борьбы.

Маленец

Пылает, как красная дата,
Повисла над жухлой травой
Кровавая кровля заката
Над бедной моей головой.
Бреду сквозь сухую порошу,
Прошедшее лето ищу.
Я в озеро камень не брошу,
А молча над ним погрущу.
О чем ты, плакучая ива,
Когда уж и плакать невмочь,
О чем ты молчишь сиротливо
В осеннюю долгую ночь?
Нависшее небо клубится,
Закат запоздалый багров.
Озерное стынет корытце
Среди обветшалых дворов.
Открытой душою приемлю
Почивший на крышах закат,
Холодное небо, и землю,
И озера хрупкий булат.
В литавры простуженно грохать
Устал умирающий гром,
Слиняли – и пошлость, и похоть
Над старым как вечность прудом.
И время как сумрак сочится,
И первая вышла звезда.
В бездымное небо глядится
Зеленая с тиной вода.

Омут

В тихом омуте черти водятся,
Черти водятся – хороводятся,
Хороводятся, окаянные,
Да беснуются, ровно пьяные.
Будто бьет чертей огневицею
Да под той луной меднолицею.
Горы – рушатся, мир – меняется,
Лихорадкою сотрясается,
То по зимнему, то по вешнему
Время катится, но по прежнему
В тихом омуте черти водятся.
Черти водятся, хороводятся.

Арапчонок

На письменном столе в кабинете
последней квартиры Пушкина
(Мойка, 12) хранится кукла-арапчонок –
подарок одного из друзей поэта.

Стеллажи да стеллажи –
Мыслей вихрь в пространстве узком,
Ввысь взметнулись этажи
Книг на русском ли, французском.
Слава… страсть… тоска изгнанья…
Пасквиль, куц и ядовит…
Отзвук давнего страданья
В тесной комнате разлит.
Предвечерний тусклый свет.
Лиц и времени смещенье,
Строк простроченных смешенье,
Полуявь и полубред.
С остывающим лучом
За окошком город тает.
Арапчонок под стеклом
Шевельнулся, оживает.
На пол скок да прыг в окно!
Да галопом по Фонтанке.
Перелески, полустанки…
И неважно, что темно, —
Их он знает наизусть,
Словно стих, что в детстве учат.
А в душе теснится грусть –
То пройдет, то снова мучит.
Ну а только ночь пройдет
И рассвет проснется, звонок,
Арапчонок повернет:
Ведь давно привык народ,
Что на месте арапчонок.
Солнце сонное взошло,
Тень ледышкой синей тает,
Арапчонок проникает
Смутной тенью сквозь стекло.
Город весь в прохладной мгле…
А на письменном столе
Установленный порядок
Книг, чернильницы, тетрадок.
Пяльцы, женино трюмо
Да к Ишимовой письмо.
Чуть продавленное ложе
Вытертой саксонской кожи.

Визит в Москву

Чиновник десятого класса,
Хоть, правду сказать, отставной,
Задира и спорщик лихой,
Отменный наездник Пегаса
Намедни стихи напечатал
Без соизволенья царя…
Начальство грозится не зря.
Недолго и сверзиться на пол.
Стихи – не стихи, а стихия:
Протест, и прозренье, и грусть.
Их враз подхватила Россия,
Читает вовсю наизусть, —
О древе анчаре, о яде –
Вместилище горя и мук,
О самовластительном взгляде,
Что все убивает вокруг.
И вскоре за тусклым окном
Кареты рассерженный гром!
Доколе ему Дон Кишотом
Копьем поражать ветряки?
…С фельдъегерем – ящики. Что там?
Наручники или тиски?
Царь мог бы привычным манером
Скрутить его, словно чума.
Ан глядь – присылает с курьером
Тисненые в коже тома!
Колючие, словно вериги,
Тяжеле гранитных пород,
Ин фолио чинные книги –
Законов Империи свод!
На почве, от века скупой,
Щербатые зубы драконьи.
Законы – среди беззаконья!
К чему бы подарок такой?
Не сдамся, доколе живу.
Есть мысль… Поскорее в Москву!
Дорога, дорога, дорога,
Империя топких болот.
Мелькнет деревенька убого –
И снова пространства полет.
От Питера и до Москвы –
Печаль пожелтелой листвы.
И вот наконец-то Москва –
Столица столицая славы.
Блистающих маковок главы
Вдали золотятся едва.
Хуля городские порядки,
Зарей запоздалой горя,
Спешит, наступает на пятки
Запойный разгул ноября.
Тверская – ухабы да лужи.
Все в брызгах – крылатка и трость.
– Стой! – крикнул из Питера гость.
Гостиница прочих не хуже!
Он в нумере. Полночь. Тоска.
Припомнился царский подарок…
Чадит, догорая, огарок.
Чай в чашке дымится едва.
Зудит аневризм окаянный –
Попробуй его утиши!
Качанья заблудшей души –
Фонарь под окном полупьяный.
…Неплохо бы двинуть в Карлсбад –
Вода хороша, говорят.
Увы, со здоровьем не сладко
Под пагубным бременем лет…
Но дело иного порядка
Задумал сегодня поэт.
В Москву для того и скакал –
Замыслил открыть свой журнал.
Пусть царственный цензор тиранит, —
Мечтается в том ноябре,
Что площадь журнальная станет
Сенатским гвардейским каре!
За стеклами сонно и рано.
Восток разгорелся на треть.
Глядит он в наплывы тумана,
Пытаясь судьбу разглядеть.

Встреча

Пахнет дегтем и смолою,
Пахнет молодостью шалой,
Пахнет ленью и тоскою,
Пахнет царскою опалой.
Юность века. Город южный.
Паруса в порту трепещут.
Шаловливо волны плещут
Пеной радужно-жемчужной.
Осень. Утро. Море дремлет.
Воскресает воскресенье.
Он сидит, прибою внемлет.
Где-то бродит вдохновенье, —
Кишиневом ли? Одессой?
Трактом? Тропкою безвестной?
Фатоватым ли повесой,
Или барышней уездной?
Полон думою привычной,
Ловит разве что в пол-уха
Говор, гул многоязычный,
Многокрасочный для слуха.
На Руси дороги тряски,
То колдобина, то яма.
В губернаторской коляске
Едет молодая дама.
Шум прибоя, камень скользкий…
Он вскочил, сражен лихою
Полурусской, полупольской
Необычною красою.
Миг один – и разминулись,
Только дрогнули ресницы,
Будто руки разомкнулись,
Не успев соединиться.
Будут огненные встречи,
Клятв искрящиеся четки,
В гроте полусонном встречи,
Скоротечнее чахотки.
«Милый… Верю, счастье близко,
Иль оно – мечта пустая?
А прочтешь мою записку –
Жги ее, не оставляя».
Да, он просьбу понимает
И исполнит неуклонно.
И записка отпылает,
Как Москва Наполеона.
Точно так костром осенним
Изойдет любви пыланье.
Чем ушедшее заменим?
Счастью вслед идет страданье.
До свиданья – моря всплескам.
И они расстались сами,
Словно здесь, в порту одесском,
Корабли под парусами…
Будет путь его недолгим
Под дыханьем лжи тлетворной.
Днем январским темным, волглым
В снег падет у речки Черной.
Ей – отмерено поболе…
Протекут десятилетья, —
Страсти, горести и боли
Тихоходного столетья.
Что там впереди ни будет –
Пусть рядят корысть и злоба,
Но поэта не забудет
Эта женщина до гроба.
И она ссутулит плечи,
Каждый день его читая,
Первый миг далекой встречи
С болью терпкой воскрешая.
А когда совсем откажет
Перетруженное зренье,
Камердинеру прикажет
Вслух читать его творенья.
И старушка Воронцова
Станет снова до рассвета
Слушать пушкинское слово –
Завещание поэта.

Размышление

Любовь, которой нету чище…
Отвага – равную сыщи!
Все принимает пепелище,
Кустов кладбищенских хрящи.

О, если бы и в самом деле
Во чреве стынущей земли
Те чувства не перегорели,
Не сгинули, не умерли!

Земля, ты в их была бы власти!
Тогда в метели голубой
Какой клубок вселенской страсти
Летел бы звездною тропой!

Ночь

Пытаюсь темень побороть,
Лишь кровь стучит в висках.
Я дважды раб – душа и плоть
В заржавленных цепях.
О плоти – что там говорить:
Бессонница да хворь.
Ее вовеки не избыть,
Как въедливую корь.
Она, подобная парше,
Грызет, глядит в упор.
Ну, а душа… Но о душе
Особый разговор.

Парусник

Парусник утлый скользит по ущелью,
Чуждый веселью.
Вихрю подобна лавина морская,
Вечно живая.

В дымке заката ли, в брызгах восхода
Дремлет природа.
Словно слепец, он бредет сквозь истоки
Долгие сроки.
Джинсовый парус, видал ты немало,
Ежась устало.
Сонные сосны столпились у края,
Молча взирая.

Парусник, парусник, в чем твои цели?
Молвите, ели!
Белой березы свеча восковая
Гаснет не тая.
Что тебя движет? Жестокое право,
Долг или слава?
Там, над Одессой промозглые тучи,
Ветер все круче.
Музыка только владеет тобою,
Брызжет волною!
Музыка кличет на пир неуемный,
В мир свой огромный.
Парусник, пасынок пьяной вселенной,
Мчись, белопенный!
Мчись, обминая каменьев руины,
Через стремнины.

Вчерашнее

Вчера глотнул на Невском грогу,
Внимая сплетням и молве,
И чуть не потерял дорогу, —
Так закружилось в голове.
Храня традиции живые,
От века усмиряешь боль.
Благодарю за эйфорию,
Коварносердый алкоголь!
Пускай ты клетки убиваешь –
Господь с тобой, я все прощу.
Мудрейший, ты отлично знаешь,
Чего я, каторжный, ищу.

Церковь у Никитских ворот

Как в жизни нашей неотступно с нами
Земля, вода и голубая твердь,
Навек соединились в божьем храме
Рождение, венчание и смерть.
Три свечки, три нетающих вершины,
Подъявшие предвечные снега –
Земля, вода, печальные руины,
Весь жизни путь – длиною в три шага.

Прибой

Галька, шепелявя малость,
Шепчет вековую ложь,
Позабывши про усталость…
Что со сплетницы возьмешь?
Пеной звать ее соседку.
Хоть и ссорятся нередко –
Их водой не разольешь.
…Одиссей… Щиты да латы…
Среброглавый Херсонес…
Митридатовы солдаты…
Мир, куда же ты исчез?
Где Язон, и где руно?
Галеон ушел на дно.
В нем дукаты да цехины
Плесневеют среди тины.
Неустанно, неизменно
С галькой сплетничает пена.
Горы тают, сохнут реки,
В никуда уходят дни.
Ассирийцы, персы, греки
Были здесь – а где они?
И какие только кили
Эту воду бороздили,
А упрямая вода
Остается без следа.
Вечность не приемлет счета.
В пыль сотрется и алмаз.
Неужели ничего-то
Не останется от нас?
Вот в купели белопенной
Строишь ты модель вселенной.
Волны теплятся едва.
Голыши что жернова
Год за годом неустанно
Время мелют постоянно.
Неужели без следа
Все уходит в никуда?
…Где, ау, вы, аргонавты?..
Прав, дружок, или не прав ты –
Сам, пожалуй, не решай:
У прибоя поспрошай.

Море

Солнце проглянет – и в тучу нырнет.
Черного моря ощеренный рот
Водоросли побережья хватает
И, словно Хронос детей, пожирает.
Вечных стихий неуемная страсть!
Ненасытима беззубая пасть.
К суше пробравшись, как водится, с тыла,
Весь окоем бы она поглотила.
Юные травы и зорьки янтарь,
Скудных костров горьковатую гарь,
Скалы, и щебень, и все побережье,
Божьего вольного мира безмежье.
Но равновесия общий закон
Космосом косным пока соблюден.
Хрупки весы, и качается тайна,
Как паутинка на ветке, случайна.

Колизей

Жратвы да зрелищ – вот и все идеи,
И краше в мире не было идей.
За восемь лет рабами Иудеи
Сработан был державный Колизей.
В житейском суматошном карнавале
Позвал к себе сверкающий чертог…
Таких масштабов римляне не знали:
Простерся мир ареною у ног.
И что там торг, попойка или рынок,
И что иных забав дурманный вал,
Когда гремел на копьях поединок
И гладиус как молния сверкал!
И падал оскользаясь гладиатор,
В зрачках густела стынущая твердь.
Под балдахином хмурился диктатор
И взор сулил поверженному смерть.
Но главное – потом, а не в начале,
И зритель ожидал, войдя во вкус.
И тридцать шесть подъемников шуршали,
Спеша доставить смертоносный груз.

В железных клетках звери бесновались,
Почти как этих зрителей толпа,
В чьих темных душах бушевала ярость,
Язычески бесплодна и слепа.
Разнузданные возгласы сшибались,
Колонны – в дрожи, словно сто Иуд.
И вопли эхом долгим отражались
В ушах веков, которые грядут.
Веспасиан и Тит отнюдь не жались,
И римлянам был вход бесплатный дан.
И люд не ведал, что такое жалость,
Когда терзали звери христиан.
Лев рыкающий в неуемной силе
Клал лапу на поверженную грудь.
Так доброта и кротость в мир входили,
Чтобы начать свой бесконечный путь.

Корсар

Вели на суд, но
Сбежал на судно.
Попал к корсарам –
Бежал недаром!
И ночь смугла
Иль вечер светел,
Он жег дотла,
Он мстил и метил,
И ради доньи,
Что кличут волей,
Пускал по ветру
Крыла вороньи
Судейских мантий.
Без хиромантий,
И без гадалок
Он знал, чем кончит.
Но спозаранок
Трубу приставив
К глазам разбойным,
Искал ганзейца
Под горизонтом.
Рыдал на вантах
Свежак соленый,
И луч зеленый
Дымился низко.
Морские чайки
Кружились близко.
Ущербный месяц
Горел голодно,
Ему недолго
Крестить распутье.
Припав к бизани,
Глядел он молча,
Дыша свободно
Клейменой грудью.

Корни

Ночь бредет ко сну.
Что ей станется?
Душит хмель сосну,
К горлу тянется.
Обнял смольный стан,
Ветви колкие,
Может быть, он пьян
Тою елкою.
Окрутил сосну,
Не отступится.
За нее одну
Кто заступится?
Губы теплых дней
Небо выпили.
Убежать бы ей
От погибели!
Кличет вдаль закат,
Поля запахи.
Только корни, брат,
Держат за ноги.

Родник

Сок земной ты, кровь ли,
Радужный родник?
Разбежались кровли,
Лист в жару поник.
Влажны сколки камня.
Блики в глубине.
Снился ты всегда мне
С искоркой на дне.
Здесь играют свадьбы,
Путники бредут.
Ты хотел вобрать бы
Все… Напрасный труд!
Памяти не зная,
Ласково журчишь.
Замерла до края
Ласковая тишь.
Я хочу напиться,
Я сказал – прости,
Зачерпнул водицы,
Выпил из горсти.
Солнышку да тучам
Вечно шлешь поклон.
В зеркале текучем
Мир запечатлен.
Тихое кипенье,
Шепот: стоит жить –
Чью-то на мгновенье
Жажду утолить.

Рассказ Дениса Давыдова

Когда рассвет дымился сонно
По берегам Березины,
Ларрей, хирург Наполеона,
Досматривал цветные сны.
Война великая дымилась,
Как миной взорванный редут.
– Месье, проснитесь!
– Что случилось?
– В палатку к маршалу зовут.
Мюрат простуженно сказал:
– Мой друг, сразитесь-ка с судьбою,
Храбрец доставлен с поля боя,
Зайончек, польский генерал.
Серьезно ранен он, похоже.
А крови потерял, бедняк!
Бедро раздроблено, о Боже!
Отрезать ногу. Да, но как?
А так, причем без разговора,
Иначе – смерть наверняка.
Четыре рослых гренадера,
Да нож, да твердая рука.
Был белый лик – подобье слепка.
Он и в беспамятстве кричал.
Держали мученика крепко
И отблеск свечки трепетал.
Вот жертва первая вторженья,
Но не последняя она!..
Испив страдание до дна,
Лежал страдалец без движенья.
…Теперь не то. Мы обезболим,
А после режем не спеша.
Сознанье на часок уволим —
И спи, ровнехонько дыша.

Два итальянца

Жил банкир – других богаче,
Золотом беря.
Слыл он королем удачи,
Видимо, не зря.
И, дружа всегда с моментом,
В крупном деле маг,
Королей ссужал с процентом,
А не просто так.
Знали все окрест купчину!
Так что под конец
Он жилье обрел по чину,
Выстроив дворец.

Драгоценный белый мрамор
К злату снизошел,
На четыре века замер,
Выстеливши пол.
Славься, шустрый бог торговли,
Вечно молодой!
Вознеслись над пьяццой кровли
В купол голубой.
Невесомо многотонны,
Чутки как весы,
Непреклонные колонны
Стали на часы.
Наш банкир не ведал лени,
Чтя завет творца.
Под ковры легки ступени
Нового дворца.
И вели к нему компасы,
Генуей горды,
И шагнули на террасы
Южные сады.
Корабли плывут по воле –
Солнце ль, лунный серп.
Алый крест на белом поле –
Генуэзский герб!
И не топит их ненастье
Тайных незадач,
И цепляются за счастье
Якоря удач.
Над морскою благодатью
Ходит ветерок.
Перед парусною ратью –
Запад и восток!
И, не ведая кручины,
На семи ветрах
Выше всех не без причины
Вьется пестрый флаг.

Между тем другой, безвестный,
Душу жег трудом,
Чтоб родился звук чудесный
Под его смычком.
Жил не во дворце – в лачуге,
Не всегда и сыт.
Люди ведали в округе:
Скрипки мастерит.
Не стучал в чужие двери.
Не скупал земли.
Скрипку – «Иисус Гварнери»
Люди нарекли.
Над свечою пламя пляшет,
Душу веселит.
Он не сеет и не пашет,
И убог на вид.
Дом ему не по карману –
Нету ничего.
Только струны, как ни странно,
На уме его.
Дремлют звуки в горле скрипки,
Слышные едва.
Знает: хоть они и зыбки,
Ими жизнь жива.
Спотыкаясь средь сомнений,
Он твердит одно:
Сможет пробудить лишь гений
Звуки, как зерно.
То, что на землю упало,
Чтобы дать росток.
Звуки!.. Разве это мало?
Много, видит Бог.

И нашелся дьявол тощий,
Всех канонов враг.
Поглядеть – живые мощи,
А играл-то как!
Доставал из душ занозы
В очищенья миг.
Выжимал игрою слезы
Из сердец людских.
Скрипка – ах, одна забава
С бесовством худым.
Что еще? Мирская слава?
Но ведь это дым.
Среди веток слыл корягой
Странный виртуоз.
Жил и помер он бродягой
В мире вечных грез.

Был еще один бродяга –
Брат волны морской,
И была ему отвага
Верною женой.
Не пленялся он товаром,
А исполнен сил,
Распростясь со светом Старым,
Новый свет открыл.
Плыл-то в Индию, одначе
Не туда попал.
Паруса слепой удачи
Ветер изорвал.
Оклеветанный врагами,
Брошенный потом,
Уж не в долговой ли яме
Он отыщет дом?
Дом его стоит без крыши,
Грозен неуют,
Стены – облака, а выше
Ангелы поют.
Губернаторствовал, вишь-ка,
Взять бы под надзор:
Может спрятал золотишко
Хитрый Христофор?
Застилает очи влага,
Солнце бьет в глаза.
На песок упала влага,
Высохла слеза…

Но купцу какое дело
До безумств чужих?
Свой корабль ведет он смело,
Тороват и лих.
Жизнь сладка, пиры обильны,
Многоцветен мир.
Только деньги не всесильны –
Помер наш банкир.
Той же смутною порою,
Грустью окроплен,
И дворец угас свечою,
Погрузился в сон.
Жизнь, увы, такая малость
На пиру людском.
Что ж от тех времен осталось?
Что в палаццо том?
В генуэзской сизой сини,
На семи ветрах
Только скрипка Паганини
Да Колумба прах.

Чудной барин

– Забавный барин был в Одессе;
Жил, право слово, налегке.
Сидишь, бывало, ноги свеся,
На этом самом облучке,
А тут и он: «Не надоело
Глазеть на солнца каравай?
Тогда давай-ка, брат, за дело –
Живее к морю погоняй!»
«Да что же, барин, за горячка?»
«Гони, не то согну в дугу!»
«У моря, видно, ждет морячка?»
«Нет, сам без моря не могу!»
И так потом про море это
Он говорил – совсем чудно:
Мол, пенится в лучах рассвета,
Как в кубке старое вино.
Не то стихи, не то стихия,
Сплетение каких-то жил,
Раскаты, мол, предгрозовые…
Еще чего-то – я забыл.
«Гони давай!» – воскликнет в раже,
А я сижу – вожу кнутом,
Поскольку знаю, точно даже,
Чем дело кончится потом.
– А что потом?
– Имей терпенье.
Сел как-то, помню, мой седок.
А было, значит, воскресенье,
Апрельский солнечный денек.
«Гони давай быстрее, милый!» —
Орет над ухом барин мой.
И я гоню изо всей силы
По этой самой мостовой.
Приехали… «Давай полтинник,
Должон ты столько аккурат».
А он цветет как именинник:
«Не при деньгах… Прости уж, брат».
Что с балахманным делать будешь?
Я только головой качнул
И, заработав с маслом кукиш,
Свою телегу развернул.
Хлестнул коня, поплелся в город.
А барин, Бог весть кем влеком,
Гляжу, рванул рубахи ворот
И к синю морю прямиком!

И после, ведро ль, непогода,
Днем ясным или в полутьму,
Возил я барина с полгода,
Навроде попривык к нему.
…Седок привстал в недоуменье:
– Не расплатился барин тот?
– А ты, браток, имей терпенье,
Тогда узнаешь в свой черед.
Однажды, чу, поставил лошадь
За биржей, слева от аркад.
Вдруг, чую, возчиков на площадь
Скликает барин, всех подряд!
Поехал, раз такое дело:
Я любопытный человек.
А площадь словно закипела:
Кругом тьма-тьмущая телег.
А барин тот, чудной который,
Себя ударил по груди,
На бочку влез, в движеньях скорый,
По одному, мол, подходи!
«Эй, други, вот и ваше время, —
Вопит мой барин что есть сил. –
Сегодня деньги получил,
Пришел ко мне, вишь, гонор, что ли, —
Запамятовал я словцо.
Держи, братва, гуляй на воле!» —
И обратил ко мне лицо.
«Тебя-то и ищу, дружище,
Тебе-то больше всех должон.
Лови, – кричит с Парнаса тыщи!»
…А ямщики – со всех сторон.
Дал золотых мне, не считая.
Мол, мне деньжонки нипочем.
Вот это барин, понимаю:
Не крохоборствовал ни в чем.
– А как он выглядел, скажи-ка?
– Да вроде неказист с лица.
Ростком не вышел, трость для шика…
Узнал бы сразу молодца.
Жаль только, не встречал давно я
Его в Одессе – вот беда.
Свозил бы к полосе прибоя,
Туда, где моря голубое…
– Уж не прокатишь никогда.
– Знавал его?!
– Мы с ним дружили.
– А где же он?
– А он убит,
Во всей своей чудесной силе.
И далеко отсель зарыт.
…Седок усы свои седые
Поправил в две стрелы косые
И поглядел куда-то в даль.
– Да кто ж тот барин?
– Свет России,
Ее надежда и печаль.

Слово

Той рублевской, не рублевой,
Сердцевинной красотой,
О единственное слово,
Да пребудешь ты со мной,
Да хранишь земные зори,
Шум лесов, кипенье трав,
Пенье птиц, дыханье моря,
Целый мир в себя вобрав.

Зимний путь

Мчится тройка сквозь снега.
Спит вокруг земля.
Полупьяная пурга
Крутит кренделя.
Скачут кони сквозь февраль,
Распростертый ниц.
Ветер – петербургский враль
Полон небылиц.
Лупит в щеки снежный прах,
Загоняет в дрожь
Сзади – гроб стоит в санях,
С кем – не разберешь.
Неисповедима мгла,
Запад чернобров.
Тройка влево путь взяла
На неблизкий Псков.
Путь-дороги маята,
Предзакатный свет.
Не увидишь ни черта…
Как оседлости черта –
Горизонта след.
К тракту выскочив на миг,
Промелькнул лесок…
Стынет молодой ямщик,
Оченно продрог.
Размышляет вьюге в лад,
Перебрал судьбу.
Вспоминал, что говорят
Про того, в гробу.
Шла по Питеру молва –
Был покойник смел,
А еще – к словам слова
Складывать умел.
Был, мол, ростом невелик,
Но не без затей.
Говорят… да ведь язык,
Знамо, без костей.
Отыскала пуля цель –
Был ей, значит, мил.
Лучше б с Невского мамзель
С ходу подцепил!
Над болотом виснет дым,
Лунный отблеск бел.
Облучок – и тот под ним
Весь заледенел.
…Ведал барин славы дым,
Существо вещей,
А вот был невыездным,
Что там тот еврей!
В Святогорский монастырь
Сквозь разливы тьмы,
Прорезает тройка ширь
Северной зимы.
…Как копейку жизнь губя,
Переполнен сил,
Там могилу для себя
Загодя купил.
Вид окрест совсем не плох,
Далеко видать,
Взгорье – супесь да песок,
Место – благодать.
Не в тревоге да тоске,
Бренность позабыв,
Хорошо лежать в песке
Среди псковских нив.

Осенние кордоны

Он вызревал в лесах глухих,
В чащобах Амазонки,
До времени и слаб и тих
И погружен в потемки.
Но вот в дорогу снаряжен
Таинственною скверной
Вибрирующий вибрион,
И не простой – холерный.
Не зря же, поначалу хил,
Не изменяя галса,
Он набирался темных сил
И ядом наливался!..
И дозревал в тиши ночной
Колеблющейся запятой,


Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать