Назад

Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Если завтра в поход…

Если завтра война, если завтра в поход
– Будь сегодня к походу готов!

   В начале 40-х годов прошлого века вся страна знала этот марш наизусть. Вся страна, как заклинание, повторяла призывы «бить врага на чужой территории», «малой кровью, могучим уд аром». Теперь эту предвоенную пропаганду расценивают как «шапкозакидательство» и поминают недобрым словом.
   Как дорого обошелся этот «наступательный синдром» в первые недели войны?
   Как реагировала с светская идеологическая машин а на пакт Молотова-Риббентропа?
   Насколько эффективны были пропагандистские кампании периода «освободительных походов» Красной Армии и «зимней войны» против Финляндии?
   Как и когда произошел крутой поворот от воинствующего интернационализма к русскому патриотизму?
   Новая книга известного историка Владимира Невежина, основанная на огромном массиве ранее неизвестных архивных документов, дает исчерпывающие ответы на эти и многие другие вопросы.
   Без этой книги история Великой Отечественной войны была бы неполной.


В. А. Невежин «Если завтра в поход…»

ОТ АВТОРА

   ЕЛЕНЕ ДОРОФЕЕВОЙ (КВАСОЛЕ)
   Проблема, сформулированная в заголовке данной книги, с той или иной степенью полноты освещалась в ряде предыдущих работ ее автора,[1] которые вызвали интерес у специалистов. Одни оппоненты с одобрением отнеслись к его концепции, другие, наоборот, выступили с резкой критикой.[2] Все это дало возможность по-новому переосмыслить проблему, в результате чего и появилась на свет монография, которая представлена на суд читателей.
   Предлагаемая книга – первая часть дилогии о деятельности советских пропагандистских органов в преддверии вооруженного столкновения с Германией. Вторая часть носит название «Синдром наступательной войны-2».
   Особую благодарность хотелось бы высказать всем тем, кто откликнулся на публикации автора. Конструктивные предложения и критические замечания являлись стимулами в работе. Искренняя признательность научным сотрудникам Института российской истории РАН и других исследовательских центров, принимавшим на разных этапах активное участие в обсуждении рукописи предлагаемой монографии.

ВВЕДЕНИЕ

   Изучение характера и содержания советской пропаганды второй половины 1930-х – начала 1940-х гг. представляется актуальным по ряду причин. Прежде всего, всесторонняя разработка этой проблемы дает ключ к пониманию роли пропагандистской сферы как составного звена советской политической системы, формировавшей общественные представления о грядущей войне как о чем-то неизбежном. Ее исследование выводит на вопрос об идеологическом обосновании советской военной доктрины указанного периода. В результате разработки данной тематики имеется возможность уточнить направленность пропагандистских установок советского руководства по обеспечению интересов СССР в условиях обострения международной обстановки, а также конкретизации процесса формирования внешнеполитических стереотипов в общественном сознании, в первую очередь – представлений о потенциальных военных противниках. Наконец, анализ функционирования пропагандистской машины большевистского государства накануне и в начальный период Второй мировой войны в какой-то степени позволяет реконструировать систему взглядов на нее советского руководства.
   В настоящее время одним из наиболее острых вопросов, с которым сталкиваются историки при проведении своих исследований, является вопрос о методологии. В условиях существования советской политической системы марксизм-ленинизм являлся официальной государственной идеологией, определявшей содержание и направленность гуманитарного, в частности исторического, знания. В постсоветский период марксизм-ленинизм по объективным причинам (запрещение деятельности Коммунистической партии Советского Союза после падения СССР и прекращение ее идеологического воздействия на общество и гуманитарную науку) перестал играть роль всеобъемлющего методологического инструментария. Это не только привело к бурным дискуссиям о необходимости «изменения методологии» истории, но и активизировало процесс поиска новых универсальных методологических принципов познания прошлого. С одной стороны, существует неписаное правило: историк должен опираться в своих исследованиях на определенную методологию. Под методологией понимается совокупность основополагающих подходов и принципов, на основании которых вырабатываются и выбираются конкретные методы исследования, правила и процедуры его проведения, т. е. методики и соответствующие материальные и духовные орудия и инструменты.[3] С другой стороны, наблюдается плюрализм в отношении методологии исследования в исторической науке, ибо она (методология) «остается только на уровне гипотез, а не законов».[4]
   Представляется плодотворным применение в качестве методологического инструментария любых, не противоречащих логике науки авторских концепций: синтеза макро– и микроподходов к историческому процессу; анализа феномена тоталитаризма; построений социальной истории и т. д. и т. п. Главное условие – чтобы сохранялся (естественно, в рамках разумного) принцип плюрализма в изучении событий и явлений прошлого, оставалась возможность для любого ученого самостоятельно определиться в выборе методологии. Есть надежда, что та эпоха, когда методологические принципы (вернее, единственная методологическая установка – марксистско-ленинская) бесцеремонно навязывались «сверху», безвозвратно канула в Лету.
   Вопрос о методологии исследования не единственный, который встает при изучении проблемы. Ее разработка осложнена по ряду причин объективного и субъективного характера. Достижению взаимопонимания между оппонентами, опирающимися порой на один и тот же фактический материал, мешают не только различия в политических взглядах, принадлежность к той или иной научной школе, но и неоднозначное восприятие дефиниций, которыми они оперируют в своих исследованиях.
   В первую очередь это относится к понятию «идеология». Идеология трактуется как форма общественного сознания, которая представляет собой относительно систематизированную совокупность идей и взглядов, а также вытекающие из них цели и средства воздействия на действительность. Обычно она отражает специфические интересы определенных классов либо социальных групп.[5]
   Целенаправленное распространение и утверждение в общественном сознании тех или иных идей, взглядов, суждений и оценок является основной задачей пропаганды. Латинское слово propaganda в переводе на русский язык означает «подлежащее распространению». Основная цель пропаганды – формирование на основе соответствующей информации системы представлений, выражающих отношение человека к миру и его готовность действовать, опираясь на сформированные идеалы и принципы.
   Для пропаганды характерно то, что она широко используется прежде всего при выработке определенного курса управления внутри страны и на международной арене. Именно поэтому пропаганда оперирует преимущественно информацией политического характера, которая способна повлиять на образ мыслей и на поступки людей в соответствии с политическими интересами общества в целом либо отдельных его групп (например, правящей элиты) в частности.[6]
   В качестве синонимов понятия «пропаганда» порой используются термины «ложь», «искажение», «манипуляция», «промывание мозгов».[7] Однако поскольку конечной задачей пропагандистской деятельности в условиях любой социально-политической системы является внедрение в общественное сознание определенных идеологических установок для достижения заранее сформулированной цели,[8] дискуссия о «правильности» методов, которые при этом используются, представляется малопродуктивной.
   С усложнением и углублением человеческих отношений в политической области происходит все более тесное сближение политики и пропаганды. Пропаганда не только становится орудием проведения курса того или иного режима с целью достижения определенных целей, но и имеет тенденцию приспособления к практической политике.[9]
   К началу 1940-х гг. в большинстве развитых стран мира была создана система технических средств массовой информации, включавшая прессу, радиовещание, кинематограф, книгоиздательское дело. В СССР, где в роли правящей выступала большевистская партия, определяющим принципом политического информирования являлась строгая идеологическая направленность. Весь информационный поток был жестко подчинен политико-пропагандистским установкам. Отбиралась и сообщалась с надлежащей детализацией лишь та информация, которая согласовывалась с соответствующей мировоззренческой позицией либо с очередными и перспективными пропагандистскими задачами. Информация иного рода официальными политико-пропагандистскими структурами замалчивалась или умышленно подвергалась отрицательным оценкам.
   Руководство пропагандистской деятельностью оказалось возведенным в ранг государственной политики советского режима. Этот режим отличали: тщательно разработанная идеология, являвшаяся официальной доктриной, которая охватывала все жизненно важные стороны человеческого существования и поддерживалась по крайней мере большинством членов общества; единственная массовая партия во главе с одним лидером, вождем (в описываемое время – Сталиным), включающая относительно небольшой процент всего населения; система террора, физического и психологического, осуществляемая через партийный и полицейский контроль; технологически обусловленный, практически монопольный диктат партии и государства над всеми средствами массовой коммуникации.
   Для советского режима была характерна особая система тотальной пропаганды, которая характеризовалась следующими основными признаками:
   подавление любых альтернативных источников пропагандистского влияния (внутренних и внешних), прежде всего – запрет на свободный ввоз иностранной, причем не только пропагандистской, литературы и других носителей информации;
   централизация пропагандистской деятельности, которая выражалась в партийно-государственном руководстве и контроле над всеми вопросами пропагандистской стратегии и тактики; предельная идеологизация пропаганды, заключавшаяся в массированном распространении средствами информирования мировоззренческих постулатов, превращения этих средств в орудие обеспечения идеологических установок.[10]
   Тесно связано с дефиницией «пропаганда» понятие «политико-идеологическая кампания». Как представляется, под политико-идеологической кампанией можно понимать инициируемое режимом сосредоточение внимания на той или иной группе вопросов внутриполитического (внешнеполитического) характера для достижения заранее определенных целей. Процесс этот в конкретных условиях конца 1930-х – начала 1940-х гг., когда в СССР уже существовала система тотальной пропаганды, осуществлялся путем активного воздействия на общественное сознание с помощью всех имеющихся политико-пропагандистских инструментов, начиная от устной агитации и кончая средствами массовой информации и печати.
   Развертыванию политико-идеологической кампании, как правило, предшествует начальный импульс, когда публично провозглашается установка высшего партийно-политического руководства о ее характере и содержании. Получив подобный импульс (или «посыл сверху»), органы политической пропаганды и агитации начинают проводить организационные мероприятия по перестройке своей работы в соответствии с полученными «руководящими указаниями». Затем в дело последовательно вступают высшее, среднее и низовое звенья пропагандистской структуры. Именно таким образом и осуществляется «начальная стадия процесса».
   Второй этап политико-идеологической кампании состоит в непосредственном внедрении в общественное сознание тех или иных конкретных установок внешнеполитического характера, сформулированных высшим политическим руководством страны и подхваченных агитацией и пропагандой. На этом этапе, как принято говорить, «идея овладевает массами» (или «масса овладевает идеей»). Такова общая модель осуществления политико-идеологической кампании, сложившаяся в СССР.[11]
   В монографии также используется понятие наступательная война. По мнению российского военного историка М.А. Гареева, наряду с дефиницией «оборонительная война» оно имеет публицистический подтекст. «В прошлом», считал Гареев, определение «наступательная война» служило для выявления того, «какая сторона начинает войну». В ходе же самого вооруженного столкновения противоборствующие стороны «вынуждены были сочетать как наступательные, так и оборонительные действия».[12] С М.А. Гареевым солидарен Г.В. Костырченко. Он писал, что «наступательные войны далеко не всегда являются захватническими, довольно часто они преследуют оборонительные цели, направленные на предотвращение уже подготовленной агрессии».[13]
   В данной связи следует напомнить, что идеологи большевизма, прежде всего В.И. Ленин, вкладывали свой особый смысл в определение сущности наступательной войны. Ленин считал, что к пониманию войн нельзя подходить «с общим шаблоном». «Войны вещь архипестрая, разнообразная, сложная» – это ленинское определение относится к январю 1917 г., когда большевики еще не захватили власть в России. Один из главных типов войн, как представлял Ленин, вытекал из взаимоотношений между «угнетенной» и «угнетающей» нациями. Для него являлось аксиомой утверждение немецкого военного теоретика К. Клаузевица, что «всякая война есть продолжение политики». «Политика есть отношение между нациями, классами и пр.», – разъяснял Ленин, выводя из этого «общее правило»: война законна со стороны угнетенной нации, будь она оборонительной или наступательной в военном смысле.[14]
   После появления в 1917 г. на карте мира Советского государства и создания Коммунистического Интернационала (1919 г.), который превратился в «штаб мировой революции», большевистское руководство оказалось охваченным своеобразной эйфорией. Оно слепо уверовало в возможность ускорения с помощью военных акций «советизации» соседних стран.
   Одной из неудавшихся попыток осуществления на практике этого замысла явилась советско-польская война 1920 г. Хотя Красная Армия потерпела в ней поражение, для Ленина и его ближайшего окружения, а также для руководства Коминтерна стала аксиомой неизбежность накопления Советским государством достаточных сил для перехода от пассивной обороны к наступлению на капиталистический мир с целью уничтожения последнего. В том, что такой момент обязательно наступит, они не сомневались. В Политическом отчете ЦК РКП(б) на IX Всероссийской партконференции 22 сентября 1920 г. Ленин уверял: «Основная политика наша осталась та же. Мы пользуемся всякой возможностью перейти от обороны к наступлению». В перспективе предстоит, разъяснял Ленин своим сторонникам, еще неоднократно менять оборонительную политику на наступательную, пока все капиталисты не будут разбиты «до конца».
   Формулируя перспективную задачу Советского государства в заключительном слове в ходе прений по Политическому отчету ЦК, он подчеркивал: «…мы (большевики – В. Н.) действительно идем в международном масштабе от полуреволюции, от неудачной вылазки к тому, чтобы просчета не было, и мы на этом будем учиться наступательной войне». Подобного рода переход, начало нового периода «всемирной политики» Советского государства, согласно ленинскому предсказанию, суждено было отметить будущим историкам.[15]
   На VIII Всероссийском съезде Советов (23 декабря 1920 г.) Ленин счел необходимым напомнить «о постоянно грозящей… опасности, которая не прекратится, пока существует мировой империализм». Говорить о том, что большевики «должны вести войну только оборонительную», это, по его мнению, означало «повторять старые, давно потерявшие смысл фразы мелкобуржуазного пацифизма». Имея в виду большевистское руководство, он прямо заявил: «Если бы мы перед… постоянно враждебными нам силами должны были дать зарок… что мы никогда не приступим к известным действиям, которые в военно-стратегическом отношении могут оказаться наступательными, то мы были бы не только глупцами, но и преступниками».[16]
   Ленинская идея о необходимости перехода «от обороны к наступлению» соответствующим образом интерпретировалась идеологами большевистской партии, деятелями Коммунистического Интернационала, видными полководцами. Так, Н.И. Бухарин в своей статье «О наступательной тактике» (1920 г.) подчеркивал: «Мы живем на переломе, на грани между пролетарской обороной и пролетарским нападением (курсив мой. – В.Н.) на капиталистические твердыни».[17] При активном участии большевика-ленинца М.В. Фрунзе была сформулирована доктрина революционной наступательной войны, призванная обеспечить победу мировой революции.[18]
   И хотя в 1921–1923 гг., в условиях относительной стабилизации в Европе большевистское руководство попыталось сформулировать новую политическую концепцию, суть которой заключалась в отказе от военного варианта распространения мировой революции, предпочтения мирному пути отдано не было и полного отказа от революционных лозунгов не произошло. Переживаемый период был определен как временный, в течение которого следовало готовиться к новому вооруженному столкновению.[19]
   Таким образом, Ленин и большевистское руководство трактовали наступательную войну с классовых позиций, сосредоточивая внимание на том, что в перспективе неизбежно вооруженное столкновение с «капиталистическим окружением», которое могло начаться не только с нападения врага, но, при благоприятных условиях, и по инициативе СССР.

Глава первая
ИСТОРИОГРАФИЯ ПРОБЛЕМЫ

1.1. Советский период

   Проблема пропагандистского обеспечения процесса идеологической подготовки СССР к войне не была обойдена вниманием в советской историографии. Однако до начала 1990-х гг. определяющим фактором, оказывавшим решающее влияние на содержание публиковавшихся по этой проблеме документальных материалов и на характер конкретно-исторических исследований по ней, было неограниченное политико-идеологическое господство правящей Коммунистической партии. Имелась и своя специфика, связанная с эволюцией правящего политического режима во второй половине 1930-х – 1980-х гг., которая во многом определялась деятельностью его лидеров – Сталина, Н.С. Хрущева, Л.И. Брежнева, М.С. Горбачева.
   Изучение событий кануна и хода войны СССР против Германии 1941–1945 гг. в советской историографии имеет собственную периодизацию: первый этап – с конца 1940-х до середины 1950-х гг.; второй – с 1956-го до середины 1960-х гг.; третий – с 1965 по 1985 г.; четвертый – со второй половины 1980-х до 1991 г. Данная периодизация детально обоснована в обобщающих исследованиях историографического характера.[20] Поскольку проблема идеологической подготовки Советского Союза к войне и роли в этом процессе большевистской пропаганды является одной из составляющих проблематики событий предвоенных лет, целесообразно использовать предложенную периодизацию.
   Первый этап в освещении избранной нами проблемы тесно связан с именем Сталина. Появление объективных конкретно-исторических исследований, посвященных анализу всего комплекса вопросов, относящихся к функционированию пропагандистского механизма СССР, а тем более – их критическое рассмотрение, на данном этапе были крайне затруднены. Это обусловливалось не только существованием идеологической монополии правящей Коммунистической партии, но и наличием сталинской концепции событий предвоенного периода, которая отличалась апологией советского политического режима.
   Данное основополагающее обстоятельство коренным образом отражалось на ситуации с доступом к историческим источникам. В течение десятилетий оставались на закрытом хранении не только необходимые архивные документы, но и сборники материалов и брошюры по проблематике идеологической подготовки Советского Союза к войне. Между тем подобного рода публикации вышли в свет уже на рубеже 1930-х – 1940-х гг. В них был, в первую очередь, отражен опыт пропагандистского обеспечения военных операций, которые вели части Красной Армии против японских войск на Дальнем Востоке.[21] Аналогичным образом анализировалась практика партийно-политической работы периода антипольского похода 1939 г. в Западную Украину и в Западную Белоруссию, который характеризовался в советской историографии как освободительный.[22] В период боевых действий против Финляндии (так называемой «Зимней войны» 1939–1940 гг.) и после ее окончания также выпускались брошюры и книги, предназначавшиеся, в частности, для политсостава РККА. В них обобщался опыт решения некоторых проблем идеологической подготовки войск.[23] Тогда же, исходя из текущих задач идеологического характера, выпускались и другие материалы: тексты выступлений начальника Главного управления политической пропаганды Красной Армии,[24] директивные документы за его подписью,[25] брошюры в помощь марксистско-ленинской учебе начальствующего состава РККА о внешней политике СССР.[26] Однако по вышеизложенным причинам опыт пропагандистского обеспечения идеологической подготовки СССР к войне вплоть до второй половины 1950-х гг. не подвергался анализу в открытой исследовательской литературе.
   Следующий этап советской историографии проблемы – вторая половина 1950-х – первая половина 1960-х гг. В этот период в Советском Союзе развернулась кампания критики «культа личности Сталина». Она была инициирована Н.С. Хрущевым, занявшим пост первого секретаря ЦК КПСС. Импульсом для ее начала послужили решения XX съезда партии (1956 г.), на котором Хрущев выступил с закрытым докладом, где делалась попытка переложить главным образом на Сталина все просчеты и ошибки, допущенные в руководстве страной, в том числе – в деле подготовки к вооруженному противоборству с Германией. Вслед за этим была поставлена задача создания обобщающего труда по истории Великой Отечественной войны.
   Одновременно во второй половине 1950-х гг. стала пополняться источниковая база исследований. В частности, в издательстве АН СССР «Наука» была создана научная редакция «Вторая мировая война в исследованиях, воспоминаниях и документах», в рамках которой вышли в свет многочисленные мемуары активных участников событий второй половины 1930-х – начала 1940-х гг., в частности армейских политработников, журналистов и дипломатов.[27] Хотя такого рода литература оказалась эмоционально окрашенной и отличалась субъективно-личностным подходом в оценке событий прошлого, она содержала ранее не известные широкому кругу исследователей факты об организации советской пропаганды предвоенных лет. При подготовке обобщающих трудов, в первую очередь шеститомной истории Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг., было специально уделено внимание вопросу об идеологической подготовке СССР к войне. В первом томе этого труда использовались ранее не доступные архивные документы, которые позволили значительно пополнить источниковую базу.
   Итогом хрущевской кампании по разоблачению «культа личности» стало, прежде всего, то, что из казавшегося монолитным тандема «Сталин – большевистская партия» был «выбит» первый элемент. Имя вождя, олицетворявшего ранее все достижения и победы партии, стало упоминаться преимущественно в негативном плане. И наоборот, ее организаторская, руководящая и направляющая работа возводилась «в ранг решающего фактора достижения победы».[28] Вопрос об идеологической подготовке к войне в шеститомнике и в других обобщающих трудах рассматривался через призму деятельности большевистской партии «по воспитанию народа в духе социалистического патриотизма». В целом данный сюжет раскрывался в оптимистических тонах, где преобладали элементы декларативности.[29]
   Это направление деятельности большевистской партии в предвоенные годы представлялось «важным средством укрепления обороноспособности Советского государства». Осуществлявшийся же под ее руководством процесс «воспитания народа в духе социалистического патриотизма», описывался как совершенно бесконфликтный и уже поэтому успешный. Деперсофицированные «партия и правительство» (упоминать фамилии Сталина и Молотова в хрущевские времена иначе как в негативном плане было не принято), если верить тексту соответствующего раздела 1-го тома «Истории Великой Отечественной войны…», формулировали очередные задачи улучшения идеологической работы в стране: овладение теорией и историей ВКП(б); воспитание патриотических чувств; повышение мобилизационной готовности и бдительности и т. д. и т. п. Они решались партийными и комсомольскими организациями, а в качестве дополнительных действенных средств идеологического воспитания привлекались художественная литература, театральная драматургия, киноискусство. Столь же обезличенные «советские люди» («народ»), исходя из построений авторов упомянутого труда, глубоко проникались духом «большевистской партийности»; под влиянием художественной литературы, театра, кино становились истинными патриотами, приобретали «способность жить общественными интересами страны, активно участвовать в событиях современности, понимать мировое значение построения социализма».[30]
   Вместе с тем в 1-м томе истории Великой Отечественной войны едва ли не впервые в советской историографии была предпринята попытка критического переосмысления некоторых негативных тенденций, имевших место в процессе идеологической подготовки СССР к войне. В частности, отмечалось, что в условиях, когда «советский народ настойчиво боролся за мир», в пропагандистской работе наблюдалось «скатывание на пацифистские позиции», «смазывалось» различие между войнами справедливыми и несправедливыми.[31] Далее, критиковались настроения «легкой победы над врагом», распространившиеся накануне 22 июня 1941 г., и указывалось, что подобные взгляды пропагандировались в некоторых произведениях литературы и искусства предвоенного периода (в частности, назывались книга Н. Шпанова «Первый удар», кинофильм «Если завтра война» и др.).[32] Наконец, утверждалось, что в советской пропаганде якобы «ошибочно» характеризовался тыл возможного противника, считалось, что он является непрочным, а также не придавалось должного значения объяснению мотивации действий солдат и офицеров «в фашистских странах», больших усилий, предпринимавшихся там с целью «одурманивания народных масс».[33]
   В целом же авторы раздела об идеологической работе ВКП(б) рисовали в монографии «Великая Отечественная война…» идиллическую картину того, какой она должна была быть по представлениям большевистского руководства. И якобы лишь неназванные лекторы и пропагандисты «нарушали» эту идиллию. Сама Коммунистическая партия в работах историков 1960-х гг. представлялась непогрешимой и непререкаемой. В итоге, если следовать логике авторов 1-го тома «Истории Великой Отечественной войны…», не оставалось никаких причин для пессимизма: «Несмотря на некоторые недостатки в идеологической работе (в другом случае они были названы „серьезными недостатками“.[34]В.Н.), Коммунистическая партия добилась в предвоенные годы больших успехов в идейно-политическом воспитании советского народа».[35]
   В конце 1950-х – начале 1960-х гг. стали появляться первые обобщающие работы, специально посвященные системе воспитания личного состава РККА. Но они отличались малой информативностью, субъективным подходом к изложению темы, излишней декларативностью суждений. Эти работы стали по существу своеобразной иллюстрацией идеологических установок КПСС о том, что в предвоенные годы не только красноармейцы и командиры, но и все советские люди воспитывались в духе преданности коммунистическим идеям.[36]
   Подобного рода схематизм при изложении фактов и событий, связанных с процессом идеологической подготовки СССР к войне и определением роли в нем большевистской пропаганды, сохранялся в советской историографии в течение десятилетий, хотя в период так называемой хрущевской «оттепели», когда на первый план выдвигалась задача разоблачения «культа личности Сталина», продолжали предприниматься попытки их критической переоценки. Эта тенденция проявилась, в частности, при анализе негативных явлений в политической подготовке Красной Армии, которые были вскрыты после финской кампании 1939–1940 гг..[37]
   Следующий этап советской историографии избранной темы – 1965–1985 гг. Безудержная критика «культа личности Сталина» сменилась на этом этапе массированной идеологической кампанией, направленной против «очернительства» и «дегероизации» военной истории, в том числе – событий кануна 22 июня 1941 г. Однако инерция хрущевских «разоблачительных» установок еще давала о себе знать в историографии. Так, Ю.П. Петров верно указывал на важность сталинских выступлений второй половины 1930-х – начала 1940-х гг. как основополагающих в политико-воспитательной работе с личным составом РККА. Однако, во многом исходя из сложившейся в условиях развенчания «культа личности Сталина» политической конъюнктуры, историк негативно оценивал данное обстоятельство. Петров категорически утверждал, что в 1940–1941 гг., накануне войны с Германией, советским вождем давались неверные оценки военно-политической обстановки. Поскольку сталинские указания немедленно «переносились в печать и в политико-воспитательную работу в войсках», констатировал он, в советской пропаганде накануне германской агрессии «преобладал мирный тон, не разъяснялось коварство политики империалистических государств…». В войсках «почти ничего не говорилось о наиболее вероятном противнике – вооруженных силах фашистской Германии, которые в это время энергично готовились к нападению на СССР…». По мнению Ю.П. Петрова, названные недостатки в пропагандистской деятельности стремились по собственной инициативе подвергнуть критике секретарь ЦК ВКП(б) А.А. Жданов и руководство Главного управления политической пропаганды Красной Армии (ГУППКА). Петров даже представлял дело таким образом, что исключительно ГУППКА являлось застрельщиком и инициатором пропагандистских кампаний в войсках накануне нападения Германии на СССР. В его монографии утверждалось следующее: А.А. Жданов «и другие работники ЦК» были вынуждены согласиться с основными положениями, выдвинутыми по инициативе ГУППКА в начале 1941 г., но «эти справедливые оценки недостатков пропаганды и всей воспитательной работы» якобы отверг… Сталин.[38]
   Г.Д. Комков писал, что, с одной стороны, в предвоенные годы руководство большевистской партии являлось определяющим фактором в воспитании «всех трудящихся сознательными, активными участниками исторического процесса», для нее якобы была характерна «правдивость в освещении грозящих стране опасностей». С другой стороны, Комков указал на некие «извращения марксистских взглядов по вопросу о характере войн» в идейно-политической работе, а именно: проповедь «пацифизма», распространение «неправильных взглядов», заключавшихся в недооценке потенциала враждебных СССР государств, преувеличении слабости тыла его вероятного противника. Все это, по мнению Комкова, отнюдь не могло содействовать «подготовке к трудностям войны», мешало «бдительно следить за происками внешних врагов».
   Ответственность за появление подобного рода негативных тенденций возлагалась историком целиком и полностью на лекторов, писателей, драматургов, кинематографистов. Коммунистическая партия, априори непогрешимая, как следует из его аргументации, «решительно выступала против путаницы» в вопросах пропаганды, и, в частности, «восстановила (sic. – В.Н.) ленинское учение о войнах справедливых и несправедливых». Однако, в конечном счете, из-за преобладания «неправильных взглядов», навеянных пропагандистским аппаратом, в общественном сознании стали господствующими «неоправданные настроения». В результате, как следует из работы Г.Д. Комкова, для многих советских людей «вероломное нападение гитлеровской Германии на СССР» оказалось полной неожиданностью.[39]
   Вышеизложенные утверждения, во-первых, представляются некорректными, что объясняется главным образом слабой изученностью проблемы в тот период. Во-вторых, в них сквозит исключительно негативное отношение к Сталину и в то же время не учитывается та политическая обстановка, которая оказывала серьезное влияние на советскую историческую науку на исходе хрущевской «оттепели».
   Между тем во второй половине 1960-х гг. через соответствующие структуры ЦК КПСС до ученых и преподавателей вузов гуманитарного профиля были доведены новые задачи, исходя из которых следовало полностью отказаться от акцентирования внимания на негативных фактах, раскрывавших с той или иной степенью полноты причины, приведшие СССР и Красную Армию к поражениям лета 1941 г. Теперь было необходимо «перестроиться» и сосредоточиться главным образом на доказательстве того, что Советский Союз «имел громадное превосходство над любой капиталистической страной» и лишь неблагоприятные объективные обстоятельства привели к неудачному для него началу войны против Германии.[40]
   Новые идеологические установки оказали существенное влияние на процесс пополнения источниковой базы исследований по названной тематике. С одной стороны, продолжали выходить в свет тщательно отредактированные, прошедшие строгую цензуру мемуары участников событий[41] и документальные сборники о партийно-политической работе в Красной Армии в предвоенные годы.[42] С другой стороны, в обобщающих печатных трудах активнее стали использоваться архивные материалы, содержавшие новые фактические данные о системе партийно-пропагандистских органов, о постановке идеологической работы в войсках накануне войны против Германии.[43] Однако эти факты подбирались таким образом, чтобы не давать повода для критических оценок и выводов.
   Исследовательские темы по проблеме идеологической подготовки СССР к войне отличались узостью и односторонностью. Формулировалась главным образом задача изучения опыта «практической деятельности Коммунистической партии по созданию и развитию системы коммунистического воспитания советских воинов», работы «командиров, политорганов, партийных и комсомольских организаций по воспитанию у личного состава Красной Армии качеств, необходимых защитникам и строителям социализма».[44] В конечном счете, весь пафос подобного рода публикаций, как и в хрущевские времена, сводился к доказательству тезиса о том, что к 22 июня 1941 г. перестройка партийно-политической работы достигла поставленной цели – всесторонней морально-политической подготовки личного состава РККА «к отражению возможной империалистической агрессии».[45]
   В то же время было усилено цензурное вмешательство при отборе к публикации мемуарной литературы, в том числе – касающейся описания событий предвоенных лет. 4 июля 1977 г. Секретариат ЦК утвердил постановление «О мерах по усилению контроля над подготовкой и изданием мемуарной литературы», согласно которому такого рода литература могла выходить в свет лишь после согласования в соответствующих отделах ЦК КПСС, в ИМЛ при ЦК КПСС, в Главном политическом управлении Советской Армии и Военно-Морского Флота.[46] ГлавПУРом была даже предпринята попытка организовать выкуп книг ранее изданных мемуаров, не согласовывавшихся со сформированной во второй половине 1960-х – начале 1970-х гг. концепцией Великой Отечественной войны.[47]
   Последний этап советской историографии проблемы (вторая половина 1980-х – начало 1990-х гг.) хронологически совпал с горбачевской «перестройкой». Историография, призванная в Советском государстве выполнять охранительную идеологическую и политическую функцию Советского государства, к этому времени все чаще стала сталкиваться с тем, что в «перестроечное» время называли «белыми пятнами». Историки уходили в мелкотемье, прибегали к эзоповскому языку, стремились освободиться от «корсета марксизма-ленинизма» в его брежневском исполнении, порой теряя свою профессиональную любознательность.
   В создавшихся к концу 1980-х гг. политических условиях, когда требовалось обоснование для «обновленной легитимации перестройки», особым нападкам подверглись события советской истории, главным образом ее сталинского периода. Поиском «белых пятен» в ней наиболее активно занимались публицисты, писатели и журналисты.[48] Одновременно предпринимались попытки интерпретации ставших известными благодаря архивным изысканиям пропагандистских материалов, авторство которых связывалось с именами начальника Политического управления Красной Армии (ПУРРКА) Л.З. Мехлиса, члена Политбюро ЦК ВКП(б) М.И. Калинина, секретаря ЦК А.С. Щербакова[49] и др. Но, к сожалению, подобного рода важнейшим документам не было тогда уделено должного внимания. Зато вполне в духе времени звучали обвинения в адрес Калинина и Щербакова, которые, судя по некоторым публикациям, накануне войны с Германией «выдавали желаемое за действительное», делали «ошибочные заявления».[50]
   Действуя в соответствии с политической конъюнктурой, некоторые историки порой проявляли крайний субъективизм. Так, если до этого в советской историографии преобладала тенденция к апологетическому изображению пропагандистской деятельности партии и государства, осуществлявшейся накануне войны против Германии, то на рубеже 1980-1990-х гг., наоборот, при освещении данного вопроса было дано немало негативных оценок. И порой авторы, ставшие известными именно благодаря своим работам, в которых превозносилась советская политическая пропаганда, на исходе «перестроечного периода» уже выступали в роли ее же критиков. На смену восторженным высказываниям в публикациях подобного рода стали появляться утверждения, что основная цель этой пропаганды якобы состояла… «в оправдании автократического режима власти и проповеди идей деформированного социализма (sic! – В.Н.)».[51]
   Но по установившейся традиции продолжали выходить и работы, в которых деятельность партии предвоенного периода в идеологической сфере рассматривалась исключительно с позитивных позиций.[52] Вновь, как и на этапе борьбы с последствиями «культа личности», отличительной особенностью оказались антисталинские мотивы в публицистике и в научных исследованиях. Наряду с этим все настойчивее стали звучать «разоблачительные» выпады в адрес прежде «непогрешимой» Коммунистической партии. Таким образом, идеологический тандем «Сталин – большевистская партия», попытки разрушения которого были предприняты при Хрущеве, а консервации – в брежневские времена, был окончательно размыт под воздействием «перестроечной» историографии горбачевских времен.

1.2. В зеркале дискуссий рубежа XX–XXI вв

   1990-е гг. стали рубежными для отечественной историографии. Уход с политической арены КПСС привел к преодолению идеологического контроля правящей партии над гуманитарными науками, в том числе – над исторической наукой. С распадом СССР активизировался процесс формирования постсоветской российской историографии. Она отличалась прежде всего наличием плюрализма в методологии, в подходах к изложению событий предвоенных лет. Формировались нетрадиционные взгляды, складывались новые системы аргументации, что отражалось в «пестрой смеси из старых и новых подходов, оценок, фактов», проникавших в научные публикации. Эти процессы развивались на фоне крайней поляризации взглядов, политической обостренности дискуссий по различным сюжетам, связанным с историей сталинского режима второй половины 1930-х – начала 1940-х гг., в том числе – по вопросам идеологической подготовки СССР к войне и роли в ней большевистской пропаганды.
   В рамках российской постсоветской историографии можно условно выделить два этапа в изучении данной проблемы: первая половина 1990-х гг.; вторая половина 1990-х гг. – начало XXI в.
   И в постсоветский период, по уже установившейся традиции, предпринимались попытки обратиться вновь к теме политического воспитания личного состава РККА предвоенных лет, причем особое внимание сосредоточивалось на негативных последствиях репрессий.[53] Начали вводиться в научный оборот и подверглись критическому переосмыслению тексты официальных заявлений представителей большевистского руководства (Сталина, В.М. Молотова, М.И. Калинина, А.А. Жданова), а также предназначавшихся для личного состава РККА пропагандистских материалов, которые датировались 1939–1941 гг. Среди них особую значимость имели доклады, проекты директивных документов ЦК ВКП(б), Главного управления политической пропаганды Красной Армии, которые нацеливали личный состав РККА на активные, наступательные действия и даже содержали идею взятия Советским Союзом на себя инициативы подобных действий.[54]
   Но ситуация осложнилась после публикации в России работ В. Суворова. В. Суворов (В.Б. Резун), бывший советский разведчик, перебежавший в Великобританию, стал известен российскому читателю прежде всего благодаря своим книгам по военной тематике. Основные тезисы, изложенные в них, которые сам В. Суворов назвал «дикими заявками»,[55] сводились к следующему. Сталин не только причастен к развязыванию Второй мировой войны, но и сам готовился первым напасть на Германию. В.Б. Резун даже называл дату предполагаемого нападения – 6 июля 1941 г. И якобы лишь по трагическому для Советского Союза стечению обстоятельств Гитлер упредил это нападение. В. Суворов утверждал, что в мае 1941 г. начался «резкий поворот во всей советской пропаганде», связанный, по его мнению, с агрессивными намерениями Сталина.[56] В свою очередь, российский военный историк В.Д. Данилов констатировал: «Историографии пока еще не известны документы, свидетельствующие о том, что в интересах подготовки нападения на Германию развернула свою работу мощная пропагандистская машина большевистской партии».[57]
   В данной связи следует подчеркнуть, что документов, в том числе и пропагандистских, которые бы бесспорно доказывали намерение СССР напасть первым, пока не обнаружено ни в российских, ни в зарубежных архивах. Вместе с тем с середины 1990-х гг. различные вопросы, связанные с анализом специфики советской пропаганды предвоенного периода, стали занимать внимание все большего круга историков. Этот интерес возрастал прямо пропорционально количеству вводившихся в научный оборот материалов о деятельности советских идеологических структур второй половины 1930-х – начала 1940-х гг..[58] Выявленные источники наряду с уже известными ранее документами стали основным объектом анализа в ходе так называемой «незапланированной дискуссии» о событиях кануна германо-советской войны. Эта дискуссия оказалась поворотным пунктом в изучении роли советской пропаганды в идеологической подготовке к войне.[59] Полемика развернулась по инициативе Ассоциации исследователей российского общества (АИРО-XX), а также редколлегии журнала «Отечественная история», печатного органа Института российской истории РАН.
   Силами АИРО-XX был издан сборник статей, объединенных рубрикой «Незапланированная дискуссия», где должное внимание было уделено и вопросу о пропагандистской подготовке СССР к войне.[60] Этот сборник привлек внимание многочисленных российских[61] и зарубежных ученых. Рецензенты отмечали, что составитель объективно подошел к своей задаче, постаравшись отразить различные взгляды на проблему подготовки к войне.[62] И.В. Павлова приводила данное издание в качестве «примера столкновения прямо противоположных точек зрения».[63] Составитель сборника, как подчеркивал германский историк Ш. Фосс, воздержался от заключения, которое могло показаться пристрастным. И тем самым осмелился сделать то, что не могло прийти в голову нескольким поколениям советских историков. Составитель, развивал свою мысль Фосс, оставляет читателя один на один с противоречащими друг другу аргументами и различными взглядами исследователей, отказывая ему в характерной для советских времен помощи при определении позиции, основанной на исторических фактах. В сложившейся ситуации любознательный читатель поставлен перед необходимостью проделать самостоятельно анализ (на примере военных приготовлений Сталина весной-летом 1941 г.) и переосмыслить имеющиеся оценки сталинской эпохи, не доверяя встречающимся в литературе опрометчивым и скоропалительным ответам на сложные вопросы.
   По содержанию упомянутого сборника были высказаны также критические замечания и конструктивные рекомендации. В рецензии А.В. Голубева особое внимание обращалось на те из включенных в него статей, в которых рассматривалась тема идеологической подготовки к войне. Голубев, с одной стороны, сделал следующий вывод: под влиянием изменившейся международной обстановки советское руководство весной – летом 1941 г. вернулось к идее «расширения фронта социализма» вооруженным путем, которая ранее, казалось бы, была отложена «в долгий ящик». С другой стороны, рецензент указал на необходимость изучения специфической темы: как именно предполагалось (и предполагалось ли вообще) реализовать эту идею не только в пропагандистском, но, в первую очередь, в военно-политическом и стратегическом отношениях.[64]
   Обстоятельный анализ сборника статей, подготовленного АИРО-XX, проделан германским историком В. Штраусом. Недостаток этого, по словам Штрауса, заслуживающего внимания, новаторского труда заключается в том, что в нем не содержится ни одной статьи, посвященной внутриполитическому положению Советского Союза накануне войны против Германии. В нем отсутствовал анализ советского общества, «коллективной психограммы» сталинской системы, исследование тех «кровопусканий», которым большевизм подвергал после 1917 г. русский народ и представителей других национальностей, населявших СССР. Авторы опубликованных статей, подытоживал В. Штраус свою рецензию на упомянутый сборник, не сказали ни слова о политико-психологическом состоянии населения СССР и даже не обозначили подхода к оценке этой проблемы, не говоря уже об анализе внутриполитической ситуации.
   Трудно не согласиться в целом с замечаниями, высказанными уважаемым коллегой. Однако для того, чтобы получить адекватные ответы на сложные вопросы, сформулированные германским ученым, потребовалось бы провести специальное комплексное научное исследование, основанное на обширном архивном материале, с привлечением не только российских, но и зарубежных авторов.[65] Между тем задача, которую ставил перед собой составитель сборника, подготовленного АИРО-XX, была более скромной – опираясь главным образом на уже опубликованные статьи, принадлежащие перу историков и публицистов, по возможности отразить разнообразие взглядов на проблему подготовки Советского Союза к вооруженному противоборству с нацистской Германией на начальном этапе Второй мировой войны.
   Развернувшаяся дискуссия была отражена и на страницах журнала «Отечественная история». В нем были опубликованы две статьи, объединенные общей темой: «СССР накануне войны с Германией: политика сквозь призму пропаганды».[66] Они базировались на новых архивных материалах, выявленных их авторами. В редакционном предисловии подчеркивалось: «В исследованиях, посвященных политике советского руководства в канун нападения на СССР Германии, вопрос об идеологической и психологической мотивации конкретных планов и действий по существу не рассматривался. Однако без уяснения особенностей политического мышления партийно-государственной верхушки нельзя разрешить вопрос и о реальных военно-политических планах советского руководства»1. Впоследствии вышеупомянутые статьи, помещенные в журнале «Отечественная история», полностью или частично перепечатывались как в России2, так и за рубежом3. В них был изложен альтернативный взгляд на роль советской пропаганды в идеологической подготовке Советского Союза к вооруженному столкновению с «капиталистическим окружением». Позднее журнал «Отечественная история» отмечал, что развернувшийся на его страницах спор о репрезентативности советских идеологических и пропагандистских документов кануна Великой Отечественной войны с точки зрения степени объективности отражения в них действительных военно-стратегических намерений Советского Союза, является лишь составной частью более широкой дискуссии о роли идеологической составляющей в менталитете и политике сталинского режима4.
   На рубеже XX–XXI вв. полемика, развернувшаяся по данной проблеме, нашла отражение в ряде статей, монографий, диссертационных исследований5. Помимо стремления показать механизм действия пропагандистской машины Советского государства и большевистской партии, предпринимались плодотворные попытки разработки таких сюжетов, как формирование с ее помощью внешнеполитических стереотипов, в том числе – образа врага1. Было обращено внимание на отражение в официальной пропаганде второй половины 1930-х – начале 1940-х гг. военной доктрины Красной Армии2. Публиковались биографические очерки о деятельности наиболее известных функционеров, представлявших руководящий состав политико-идеологических органов сталинской поры3. Делались попытки объяснения мотивации быстрой смены кадрового состава и перманентных преобразований в их структуре в предвоенные годы.[67] Проведен анализ специфики восприятия картины будущей войны представителями советского общества.[68]
   Плодотворным явилось критическое переосмысление содержания советской пропаганды в контексте общей проблемы идеологической подготовки к войне.[69] В монографии С.Г. Осьмачко изучен опыт политико-воспитательной работы с личным составом Красной Армии, проводившейся в ходе локальных войн и вооруженных конфликтов, в частности – у озера Хасан (1938 г.), на реке Халхин-Гол (1939 г.), в период «освободительного похода» в западную Украину и в Западную Белоруссию (1939 г.), а также во время вооруженного столкновения с Финляндией (1939–1940 гг.). Осьмачко прежде всего отметил в организации этой работы положительные тенденции: ее многоаспектность, использование значительных человеческих и материальных ресурсов, возможность разрешения ряда практических задач, стоявших перед личным составом действующей армии. Он констатировал наличие в ней мощной системы идеологического, воспитательного воздействия, которая отличалась достаточной стройностью, широтой охвата и многообразием применяемых форм. Содержательную сторону ее функционирования составляла военная идеология – составная часть общей для всей страны марксистско-ленинской идеологии.
   В то же время С.Г. Осьмачко не обошел вниманием и малоисследованные аспекты проблемы, которые по объективным причинам не находили освещения в советской историографии. Он сделал вывод о том, что военно-идеологическое содержание воспитательного процесса в Красной Армии отличалось лозунговостью, декларативностью, цитатничеством. Основной упор делался на воспитание преданности советскому политическому режиму и его вождю Сталину. Все меры идеологического воздействия были направлены на формирование у воинов убежденности в правильности марксистско-ленинской теории.
   Некоторые военно-идеологические идеи, по мнению С.Г. Осьмачко, принципиально неверно отражали действительность 1930-х гг., что, в свою очередь, вело к деформации морально-политического состояния войск. Имели место переоценка собственного военного потенциала, полное пренебрежение к вероятному военному противнику, убеждение в слабости и ненадежности его тыла. Все это приводило к формированию идеологических стереотипов, условных, умозрительных конструкций, отличавшихся от реальности и воспринимавшихся догматически. По мере возрастания силы РККА подобного рода стереотипы обретали безусловный, непререкаемый, охранительный для власть предержащих характер. Военные действия (особенно против японцев на Дальнем Востоке и против финнов) показали, что у противника имеется сильная боеспособная армия и крепкий тыл. У красноармейцев и командиров, которые не имели адекватного представления о враге, возникали растерянность, сомнения, нерешительность, что негативным образом сказывалось на боеспособности Красной Армии.
   В этих условиях советская военная идеология была направлена на приспособление прежних догм к новым условиям, приобретая, по словам С.Г. Осьмачко, преимущественно «оправдательный характер». В воспитательной работе превалировал интернационалистический подход, проявившийся с особой силой во время «освободительного похода» 1939 г. и на начальном этапе «Зимней войны», политработники, исходя из указаний ПУРККА, постепенно переходили к патриотическому, внедряя в сознание личного состава идею защиты от внешней опасности.[70]
   Между тем появление альтернативного взгляда на советскую пропаганду предвоенного периода вызвало критику сторонников «традиционной» точки зрения по данному вопросу, которая являлась преобладающей в советский период. Негативная реакция не заставила себя ждать. Пишущий эти строки, а также М.И. Мельтюхов, затрагивавший проблему идеологической подготовки СССР к войне в ряде публикаций, подверглись критике за свои «нетрадиционные взгляды» как «слева»,[71] так и «справа».[72]
   В ходе «незапланированной дискуссии», развернувшейся среди российских историков во второй половине 1990-х гг., выявилась одна особенность. Ряд авторов вступил в острую полемику с В. Суворовым, стремясь показать полную несостоятельность его умозрительных построений.[73] В то же время имя создателя «Ледокола» стало использоваться как своеобразный жупел в полемике с «неугодными» оппонентами. Оно ассоциировалось с образом предателя и фальсификатора, который грубо исказил факты и исторические события для подтверждения своей крайне идеологизированной и сомнительной концепции. Поэтому объективный исследователь, пытавшийся по-новому взглянуть на советские пропагандистские документы мая-июня 1941 г., наступательные по своей направленности и антигерманские по своему содержанию, апологетами «традиционной» точки зрения причислялся к разряду сторонников «перебежчика», «псевдоисторика» В. Суворова, а его научная репутация подвергалась серьезному испытанию.
   В данной связи необходимо подчеркнуть следующее. В свое время В.Б. Резун прямо признавал: «наглость и бессовестность» – это два качества, которые он «всегда за собой подмечал и никогда не отрицал», что они ему присущи.[74] В. Суворов считал важным делом свое «приобщение» к плеяде историков. «Историография – одна из разновидностей разведывательной деятельности», – глубокомысленно говорил он в своем интервью. В.Б. Резун, не мудрствуя лукаво, причислил себя к категории историков и назвался «разведчиком прошлого».[75]
   Между тем «творческая лаборатория» новоявленного «разведчика прошлого» проста и незамысловата. В ответ на резонные упреки в антинаучности и вольном обращении с источниками он заявил оппонентам: «Я считаю, что заставить себя слушать – главное в современной литературе».[76]
   Таким образом, вопрос о роли советской пропаганды в деле идеологической подготовки СССР к войне с той или иной степенью полноты разрабатывался в советской и постсоветской российской историографии. Научный интерес к этой проблематике стал проявляться уже в конце 1950-х гг., но по-настоящему она стала изучаться лишь со второй половины 1990-х гг., когда благодаря введению в оборот новых и более глубокому анализу уже известных источников, а также в атмосфере плюрализма взглядов начался процесс пересмотра ранее устоявшихся взглядов на нее.

1.3. Задачи исследования

   Для ведения пропаганды создаются специальные структуры, включающие разного рода учреждения и организации, где сосредоточены кадры пропагандистов. В советской историографии общая характеристика структуры пропагандистских органов СССР предвоенного периода так и не была представлена. Эта лакуна образовалась по причине недоступности для большинства исследователей документов о специфике функционирования партийных и государственных политико-пропагандистских органов высшего, среднего и низового звена.
   Лишь во второй половине 1990-х гг., с получением широкого доступа к архивным материалам, хранящимся в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), Российском государственном военном архиве (РГВА), Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) и в других архивохранилищах, представилась возможность составить более объективное представление о размахе деятельности советской пропагандистской машины предвоенного периода. Это нашло отражение в отечественной постсоветской историографии.[77]
   Функционирование в указанных хронологических рамках этого громоздкого, но действенного идеологического механизма рассматривалось в исследовательской литературе не только с точки зрения совершенства составлявших его структур, но прежде всего с учетом личностных качеств возглавлявших их деятелей и задействованных рядовых исполнителей. В частности, можно встретить утверждения, что СССР 22 июня 1941 г. вступил в вооруженное противоборство с Германией «с вопиющей неподготовленностью» не только в военно-мобилизационной, оперативной областях, но и в «военно-идеологическом» отношении.[78] Как представляется, подобного рода утверждения свидетельствовали о слабой изученности вопроса.
   В этой связи в монографическом исследовании предпринята попытка расширить и конкретизировать представления об организационных основах советской пропаганды второй половины 1930-х – начала 1940-х гг., показать реальную значимость задействованных в ней руководящих кадров и рядовых исполнителей, которые контролировали, направляли и осуществляли пропагандистские акции по подготовке населения страны к войне.
   В 1990-е гг. в историографии продолжала разрабатываться тематика, привлекшая внимание в период горбачевской «перестройки». Некоторые из рассматривавшихся сюжетов напрямую сопрягались с вопросом о специфике функционирования большевистской пропаганды предвоенных лет. Среди них – вопрос о ее характере и специфике в период действия советско-германского пакта о ненападении (24 августа 1939 – 21 июня 1941 г.). Можно согласиться с мнением о «слабой эффективности проникновения идеи дружбы с Германией в сознание советских людей» в названный период.[79] Однако некоторые историки, обоснованно доказывая наличие определенных политико-идеологических издержек от договоренностей с Гитлером в 1939–1941 гг., пытались представить дело таким образом, что большевистская пропаганда якобы была полностью парализована в результате этих договоренностей и, в отличие от нацистской, сыграла незначительную роль в подготовке к войне.[80]
   В монографии исследуется вопрос о вынужденном изменении ее содержания (временный отказ от антифашистской направленности, разоблачения захватнического характера внешней политики гитлеровского руководства), а также о незавидном положении, в котором оказались в связи с этим задействованные в пропагандистской работе советские функционеры. Сделана попытка показать, что в советской пропаганде периода существования пакта о ненападении и договора о дружбе и границе с Германией присутствовали две тенденции: с одной стороны, с августа 1939 г. ее антигерманская и антифашистская направленность приглушались вплоть до полного свертывания; с другой стороны, по мере нарастания напряженности в советско-германских отношениях, связанной прежде всего с военными успехами Третьего рейха в Европе, особенно с осени 1940 г. в ней, хотя и в завуалированном виде, возрождаются антигерманские и антинацистские мотивы. Это создало предпосылки для нового пропагандистского поворота, начавшегося в мае 1941 г. В монографии обе названные тенденции показаны в неразрывной связи, что позволило сосредоточиться на освещении роли советской пропаганды в идеологическом противоборстве с нацистской пропагандой в условиях приближавшегося открытого вооруженного конфликта между Германией и СССР.
   В книге представлены материалы о том, каковы были взгляды Сталина и тех функционеров из его ближайшего окружения (В.М. Молотов, А.А. Жданов, А.С. Щербаков, М.И. Калинин, Л.З. Мехлис), которые имели причастность к выработке основополагающих политико-пропагандистских документов, предназначенных для идеологического обеспечения подготовки к предстоящему вооруженному противостоянию с «капиталистическим окружением».
   В современной российской и зарубежной историографии большое место уделяется проблеме социальной мобилизации в СССР на начальном этапе Второй мировой войны. В данной связи уделяется внимание политико-идеологическим кампаниям, осуществлявшимся в Советском Союзе, которые можно рассматривать как один из действенных способов ее осуществления. Это, в свою очередь, дает возможность оценить реальные возможности воздействия с помощью подобного рода кампаний господствующего режима на общественное мнение, составить представление об особенностях мобилизационных процессов.
   В конкретных условиях конца 1930-х – начала 1940-х гг., когда в СССР уже существовала система тотальной пропаганды, политико-идеологические кампании осуществлялись с применением всего имеющегося инструментария, начиная от устной агитации и кончая средствами массовой информации и печати. Разразившаяся 1 сентября 1939 г. Вторая мировая война обусловливала необходимость социальной мобилизации советского общества, в основу которой была положена психологическая подготовка к неизбежному вооруженному столкновению с «капиталистическим окружением». Выражаясь языком современной политологии, это был конфликтный тип мобилизации, где превалирующим являлся фактор угрозы извне. Соответственно, в предлагаемом исследовании рассматриваются политико-идеологические кампании, направленные на формирование, главным образом у личного состава Красной Армии, стереотипов и связанные с подготовкой и проведением военных действий в периоды: 1) «освободительного похода» 1939 г. в Западную Украину и в Западную Белоруссию; 2) «Зимней войны» 1939–1940 гг. против Финляндии; 3) подготовки к вооруженному столкновению с Германией (май-июнь 1941 г.), которая велась под лозунгом «наступательной войны».
   Несомненный прогресс, достигнутый к настоящему времени в изучении обстоятельств и хода советско-финляндской («Зимней») войны 1939–1940 гг.,[81] позволил по-новому взглянуть на содержание советской пропаганды. Однако встречаются утверждения, что, будучи примитивной, нечеткой, построенной на нереальных предположениях и дезинформации, она не выполнила задач, стоявших перед ней в тот период.[82] Подобного рода оценки, хотя и отвечают в какой-то степени реалиям «Зимней войны», однако являются излишне категоричными и не могут способствовать объективному изучению названной темы. В данной связи в монографии уделяется внимание эволюции советской пропаганды в преддверии, в течение и по завершении этой войны. Автор опирался не только на публикации своих предшественников, в которых в той или иной степени отражена названная тема,[83] но и на собственные разработки.[84]
   Общепризнанна та специфическая особенность сталинского режима, что Сталин практически единолично (либо внутри «узкого круга» своих соратников) принимал важнейшие решения по основным проблемам внутренней и внешней политики. Лишь после этого принятые решения (устно или письменно) передавались по «инстанциям». В данной связи представляет первостепенный интерес содержание выступлений Сталина перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г., за семь недель до начала войны между Германией и СССР. Ранее автор монографии неоднократно обращался к анализу содержания этих выступлений, осознавая их большую пропагандистскую значимость.[85] На рубеже XX–XXI вв. появились работы отечественных и зарубежных исследователей, в которых также содержатся разнообразные интерпретации сказанного советским вождем на традиционном выпуске военных «академий» 1941 г. Здесь можно назвать российских авторов Ю.В. Басистова,[86] Л. А. Безыменского,[87] О.В. Вишлева,[88] М.А. Гареева,[89] Ю.В. Емельянова,[90] А.В. Шубина,[91] историков из Германии (Б. Бонвеча[92] и Й. Хоффмана[93]), Израиля (Г. Городецкого[94]).
   В предлагаемой монографии основное внимание сосредоточено на доказательстве того, что выступления Сталина перед выпускниками военных академий явились своеобразным «посылом», главной отправной точкой развернувшейся в мае-июне 1941 г. политико-идеологической кампании, которая велась под лозунгом наступательной войны.
   В таком же контексте трактуется и «Опровержение ТАСС» от 9 мая 1941 г. В книге показано, какая роль была предназначена этому опровержению, в написании текста которого принял участие лично Сталин, и какое место отводилось ему вождем в упомянутой пропагандистской кампании.
   Еще одним «посылом сверху» в разворачивающейся политико-идеологической кампании явилась публикация буквально накануне германо-советской войны сталинского письма «О статье Энгельса „Внешняя политика русского царизма“, адресованного членам ЦК ВКП(б).[95] Ранее нами уже делался краткий обзор суждений авторов 1960-х – первой половины 1990-х гг. на сей счет.[96] Позднее появились новые работы, в которых затрагивается данный вопрос.[97] В предлагаемом исследовании сам факт публикации письма Сталина интерпретируется, наряду с его выступлениями перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г. и «Опровержением ТАСС» от 9 мая 1941 г., в качестве «посыла» в разворачивавшейся политико-идеологической кампании.
   Как уже отмечалось, в ходе «незапланированной дискуссии» российских историков был поднят вопрос о размахе работы пропагандистского аппарата большевистской партии накануне германо-советской войны 1941–1945 гг. Исследователям удалось выявить архивные материалы по данной теме, которые были частично опубликованы и проанализированы. Эти материалы готовились в Центральном Комитете ВКП(б), Управлении пропаганды и агитации (УПА) ЦК ВКП(б), Главном управлении политической пропаганды Красной Армии во второй половине мая – первой половине июня 1941 г. В названных документах было воплощено сталинское указание о переходе «к военной политике наступательных действий», прозвучавшее в выступлении перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г. Из анализа их содержания следует, что накануне 22 июня 1941 г. в советской пропаганде наметился коренной поворот: она начала перестраиваться под лозунгом «наступательной войны».[98]
   Данная точка зрения разделяется рядом российских[99] и зарубежных исследователей.[100] Вместе с тем наблюдается тенденция снизить значимость политико-идеологической кампании большевистской пропаганды, начавшейся после 5 мая 1941 г., но так и не завершенной по объективной причине – в связи с нападением Германии на СССР.[101]
   Учитывая всю важность темы пропагандистской подготовки СССР к наступательной войне и неоднозначную ее трактовку в отечественной и зарубежной историографии, автор предлагаемой монографии счел необходимым вновь обратиться к ней. Он ставил перед собой задачу дать представление о директивных и инструктивных материалах, готовившихся в мае-июне 1941 г. в ГУППКА, с основной целью – показать, что уже на стадии подготовки проекты этих пропагандистских документов рассматривались как руководство к действию, поскольку в них практически полностью были отражены и дополнены сталинские идеи, высказанные в выступлениях 5 мая 1941 г.
   Для решения поставленных в данном исследовании задач использовались разнообразные архивные материалы и опубликованные документы, дневники и мемуарная литература.
   При написании монографии удалось привлечь некоторые ранее малодоступные источники. Основной комплекс архивных материалов, использованных автором, – документы РГАСПИ. В первую очередь привлекли внимание дела, относящиеся к деятельности Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК ВКП(б). К этим материалам тесно примыкают документы личных фондов Сталина,[102] В.М. Молотова,[103] а также А.А. Жданова[104] и А.С. Щербакова,[105] курировавших работу Управления пропаганды и агитации.
   Для понимания действия пропагандистского механизма советского режима многое дают документы, отложившиеся в фонде УПА ЦК ВКП(б) РГАСПИ. В совокупности с материалами из личных фондов Сталина и его соратников, а также Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК они способствуют созданию наглядного представления о механизме разработки основных директивных и инструктивных материалов, развертывания политических кампаний, связанных с процессом идеологической подготовки СССР к войне во второй половине 1930-х – начале 1940-х гг.
   На рубеже XX–XXI вв. в научный оборот были введены источники о переосмыслении сталинским руководством опыта военных действий Красной Армии 1938–1940 гг., в особенности – итогов «Зимней войны» против Финляндии. Среди них – тексты: выступления Сталина на совещании при ЦК ВКП(б) начальствующего состава (17 апреля 1940 г.),[106] его указаний на заседании комиссии Главного военного совета (21 апреля 1940 г.).[107]
   Американским историком Д. Бранденбергером был опубликован доклад Л.З. Мехлиса о военной идеологии.[108] При этом Брандербергер, к сожалению, допустил некоторые неточности. Во-первых, он неправильно назвал должность Л.З. Мехлиса (начальник Главного политического управления РККА), во-вторых, историк неверно указал дату, когда был сделан этот доклад (13 мая 1940 г.).[109] В-третьих, Д. Бранденбергер необоснованно утверждал, что доклад о военной идеологии был сделан на совещании, созванном наркомом обороны.[110] Что касается должности Мехлиса, то до сентября 1940 г. он являлся начальником Политического управления (а не Главного политического управления) РККА. Другие неточности, допущенные американским исследователем, легко поправимы, если обратиться к публикации материалов комиссий Главного военного совета (ГВС) РККА по итогам «Зимней войны» (апрель-май 1940 г.), которая осуществлена силами научных сотрудников РГВА.[111] Из нее, в частности, следует, что Л.З. Мехлис сделал свой доклад о военной идеологии не 13 мая, как утверждал Д. Бранденбергер, а 10 мая 1940 г., и не на совещании, созванном наркомом обороны, а на пленарном заседании комиссии ГВС.[112] В упомянутом издании не только вновь опубликован текст доклада Мехлиса, но и впервые вводится в научный оборот стенограмма заседания этой комиссии 13–14 мая 1940 г. с обсуждением выступления начальника ПУРККА.[113]
   О размахе политико-идеологической кампании, которая была инициирована сталинскими выступлениями перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г., позволяют судить различного рода опубликованные и архивные материалы. Среди них – первый вариант проекта директивы ГУППКА «О задачах политической пропаганды в Красной Армии на ближайшее время». Он был представлен А.А. Жданову и А.С. Щербакову в конце мая 1941 г. Затем дважды обсуждался на Главном военном совете и, как считается, 20 июня 1941 г. был передан Сталину, но тот не успел одобрить его до начала войны с Германией.
   К нему примыкает составленный в ГУППКА и уже привлекавший внимание исследователей доклад «Современное международное положение и внешняя политика СССР»,[114] основные положения которого перекликаются с изложенными в них мыслями.
   Большую значимость представляют ранее не публиковавшиеся и лишь в конце XX в. введенные в научный оборот тексты выступлений Ленина[115] и Сталина.[116] В монографии также использованы сборники документов о партийно-политической работе в РККА.[117] На рубеже XX–XXI вв. вышли в свет документальные издания, в которых нашла отражение фундаментальная проблема «Власть и художественная интеллигенция», в частности, такие ее аспекты, как осуществление большевистской партией и советским государством повседневного руководства литературой и искусством, подчинения их текущим политико-пропагандистским задачам.[118]
   Выше уже отмечалась актуальность анализа состояния советского общества предвоенных лет, составление его «коллективной психограммы». Как представляется, решение данной задачи невозможно без привлечения ранее совершенно секретных документов НКВД, в частности – аналитических материалов о настроениях различных социальных групп. В монографии использованы документальные публикации и исследования, в которых представлены материалы такого рода, которые дают некоторое представление не только об отношении к внешнеполитическим акциям советского руководства сугубо гражданского населения,[119] но и личного состава Красной Армии.[120]
   Периодическая печать предвоенного периода представлена рядом центральных газет («Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Красная звезда») и журналов («Большевик», «Историк-марксист», «Политучеба красноармейца», «Пропагандист и агитатор РККА» и др.).
   Привлечена мемуарная литература, прежде всего – воспоминания писателей К.М. Симонова,[121] И.Г. Эренбурга,[122] журналистов и дипломатов Е.А. Гнедина,[123] Н.Г. Пальгунова,[124] Д.Ф. Краминова,[125] З.С. Шейниса.[126]
   Большой интерес представляли дневниковые записи представителей советской интеллигенции. Для них этот жанр служил подчас своего рода творческой лабораторией, где накапливались впечатления и оттачивалось писательское перо.[127] В монографии использованы дневники и записные книжки писателей М.М. Пришвина,[128] В.В. Вишневского,[129] академика В.И. Вернадского.[130]
   Для политиков коммунистического толка дневники, как правило, – явление необычное.[131] В этой связи огромную ценность представляют уникальные дневниковые записи одного из ближайших соратников Сталина – Генерального секретаря Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала Г.М. Димитрова,[132] которые уже неоднократно анализировались в исследовательской литературе.[133] Раскрытию темы способствуют и свидетельства представителей молодого предвоенного поколения советских людей.[134]

Глава вторая
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПРОПАГАНДЫ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ 1930-Х ГГ

2.1. Основные структуры

   Система тотальной пропаганды в СССР в предвоенный период характеризовалась крайней степенью централизации. Советским руководством предпринимались радикальные меры по унификации политико-пропагандистской машины, превращению ее в надежный инструмент для проведения курса на укрепление правящего режима. Репрессии внутри страны, процесс «всеобщей военизации» СССР, связанный с осложнением международной обстановки, приближением неизбежного вооруженного столкновения с «капиталистическим окружением», – все эти тенденции коренным образом влияли на процесс дальнейшего структурирования данной системы.
   Еще в начале 1930-х гг. Сталин всерьез взялся за решение задачи подготовки собственного «идеологического кадрового резерва». К этому времени уже существовал Институт красной профессуры (ИКП), созданный в 1921 г. Он готовил преподавателей общественных наук для высшей школы. Одновременно через ИКП велась подготовка кадров для партийных и государственных органов. Кроме этого, с 1918 г. функционировала Коммунистическая академия, являвшаяся своеобразным противовесом прежней Российской академии наук, преобразованной в 1925 г. в Академию наук СССР. В 1931 г. научно-исследовательские структуры ИКП и Комакадемии были объединены и на их базе создано несколько самостоятельных ИКП, названных научно-исследовательскими институтами: аграрный; мирового хозяйства и мировой политики; естествознания; советского строительства и права; философии, литературы, истории.[135] 13 мая 1935 г. по инициативе Сталина было принято решение существовавший ранее в качестве самостоятельного структурного подразделения ЦК ВКП(б) Агитпроп разделить на пять отделов: печати и издательств; партийной пропаганды и агитации; школ; науки; культурно-просветительной работы.[136]
   14 ноября 1938 г. Политбюро утвердило решение «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском „Краткого курса истории ВКП(б)“. Эта книга, которая была написана при непосредственном участии Сталина, в течение десятилетий была в СССР обязательной для изучения. В упомянутом постановлении Политбюро помимо формулировки задачи изучения „Краткого курса истории ВКП(б)“ констатировалась необходимость изменения структуры партаппарата всех уровней. Ранее действовавшие изолированно друг от друга отделы пропаганды и агитации, печати и издательств были объединены в один отдел пропаганды и агитации (ОПиА). В результате значительно упростилась задача контроля над идеологической работой партийных органов. ОПиА контролировал всю печать в стране, следил за литературой и искусством. В его подчинении находился теоретический центр ЦК ВКП(б) – Институт Маркса-Энгельса-Ленина (ИМЭЛ), а также ИМЭЛ в союзных республиках.[137]
   Выступая на XVIII съезде ВКП(б) (1939 г.), Сталин выдвинул предложение сосредоточить в одних руках дело партийной пропаганды и агитации, объединив уже существующие соответствующие структурные подразделения ЦК.[138] С этой целью по его инициативе 3 августа 1939 г. было создано Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) (УПА).[139] Вместе с Управлением кадров Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) стало одним из двух базисов, на которых отныне предстояло покоиться партаппарату. На УПА были возложены следующие функции: руководство пропагандой и агитацией в стране при помощи подконтрольных ему средств массовой информации, издательств и т. д.; подготовка в теоретическом плане всей массы партийных и государственных служащих, т. е. осуществление «коммунистического воспитания».[140] Первоначально в составе Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) имелось пять отделов: партийной пропаганды, марксистско-ленинской подготовки кадров, печати, агитации и культурно-просветительских учреждений. В штате УПА насчитывалось 115 чел. В дальнейшем его структура усложнилась, а численность сотрудников значительно увеличилась.
   Разрастание военно-политической функции сталинской системы обусловило создание в 1939 г. по решению XVIII съезда ВКП(б) в райкомах, горкомах, окружкомах, обкомах, крайкомах и ЦК компартий союзных республик военных отделов. Они были призваны оказывать помощь соответствующим органам в деле проведения учета военнообязанных, призывов в армию и мобилизации в случае войны, организовывать противовоздушную оборону, руководить деятельностью Осоавиахима, военно-физкультурной работой спортивных обществ, комсомольских организаций.[141]
   Большевистское руководство высоко оценивало политико-пропагандистский потенциал периодической печати. Сталин прямо говорил по этому поводу: «Нет в мире лучшей пропаганды, чем печать – журналы, газеты, брошюры. Печать – это такая вещь, которая дает возможность ту или иную истину сделать достоянием всех». Он характеризовал издательское дело как «крупное машинное производство».[142]
   Постоянно укреплялась политическая цензура в стране. С этой целью были созданы соответствующие структуры. В частности, более трети ответственных работников Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) сосредоточивались в отделе печати. Этот отдел, во-первых, осуществлял наблюдение за работой центральной и местной периодической печати, проводя в жизнь указания высших партийных органов; во-вторых, следил за проверкой и подбором кадров для редакций газет и журналов; в-третьих, рассматривал тематические планы основных издательств; в-четвертых, отвечал за тиражную политику, наконец, в-пятых, курировал работу Телеграфного Агентства Советского Союза (ТАСС) и Главлита.[143]
   Главлит был учрежден декретом СНК СССР от 6 июня 1922 г. (полное наименование – Главное управление по делам литературы и издательств). Сотрудники Главлита занимались предварительным просмотром предназначенных к опубликованию или распространению как рукописных, так и печатных периодических и непериодических изданий, снимков, рисунков, карт и т. д., а кроме того, реализацией распоряжений и инструкций по делам печати, издательств, типографий, библиотек и книжных магазинов. 5 октября 1930 г. было принято постановление СНК СССР «О реорганизации Главного управления по делам литературы и издательств (Главлита)», согласно которому значительно расширялся список запрещенных для опубликования в открытой печати и озвучивания по радио сведений, главным образом, негативно характеризовавших положение внутри СССР.
   В 1930-е гг. Оргбюро, Политбюро ЦК ВКП(б), лично Сталину не раз приходилось решать различные вопросы, связанные с деятельностью Главлита. Так, в связи с ростом тенденции к «всеобщей военизации страны» все больше внимания обращалось на необходимость сохранения военных тайн. В 1933 г. представители руководства наркомата по военным и морским делам СССР (нарком К.Е. Ворошилов и его заместитель М.Н. Тухачевский) обратились в ЦК ВКП(б) со специальной запиской по данному вопросу. В документе, в частности, отмечалось следующее: в союзных республиках, а также в национальных республиках, краях и областях РСФСР «абсолютно неудовлетворительно» поставлено дело охраны государственных и военных тайн. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «Об усилении охраны государственных тайн». Согласно этому постановлению на начальника Главлита (Б.М. Волина) была возложена обязанность «уполномоченного СНК СССР по охране государственных тайн». В этом же постановлении были намечены меры по усилению охраны военных тайн. Группа Главлита РСФСР по охране государственных тайн выделялась в самостоятельный отдел при Уполномоченном СНК. В союзных республиках при начальниках Главлитов создавались соответствующие структурные подразделения, также подчиненные Уполномоченному СНК СССР. Сотрудники этих отделов, которые были призваны заниматься охраной государственных и военных тайн, считались состоящими на действительной военной службе.[144]
   31 января 1936 г. на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) рассматривался вопрос о состоянии дел в органах Главлита и в результате был принят проект соответствующего постановления ЦК. Предлагалось выделить Главлит и его органы на местах из системы Наркомпроса, для чего планировалось создать Главное управление по делам цензуры при Совнаркоме СССР, а также подчиненные ему соответствующие управления при СНК союзных и автономных республик. Новое структурное подразделение должно было, среди прочего, решать задачи недопущения «разглашения государственных (военных, экономических, внешнеполитических и др.) тайн в печати, по радио и на выставках». В постановлении ЦК ВКП(б) «О работе Главлита» также обусловливалось рассмотрение перечня сведений, составляющих военную тайну, и, кроме того, намечалось укрепить состав работников военной цензуры «знающими военное дело и политически проверенными товарищами».[145]
   21 октября 1937 г. Оргбюро приняло постановление, согласно которому в номенклатуру работников, утверждаемых ЦК ВКП(б), были включены цензоры центральных газет. Соответственно, цензоры республиканских, краевых и областных газет утверждались ЦК компартий союзных республик, крайкомами и обкомами, а цензоры районных газет – райкомами партии. Эта мера была предпринята по инициативе руководства отдела печати и издательств ЦК ВКП(б) в целях «ликвидации бесконтрольности в работе Главлита», а также для «укрепления цензорского состава» этого отдела.[146]
   По состоянию на 24 января 1938 г. было утверждено около 1600 цензоров районных газет решениями бюро райкомов и около 230 цензоров городских, областных и республиканских газет – решениями бюро обкомов, крайкомов, компартий союзных республик.[147] В 1938 г. учрежден специальный институт политредакторов, которые проверяли работу цензоров, строго следя за соблюдением специального «Перечня сведений, составляющих государственную тайну».[148]
   К концу 1930-х гг. контроль Главлита распространялся на 70 000 библиотек, им было охвачено около 1800 журналов. Цензоры предварительно проверили содержание почти 40 000 названий книг общим тиражом порядка 700 млн. экземпляров.[149] Штат Главлита в 1938 г. составлял 5800 чел..[150]
   9 февраля 1923 г. по постановлению Совнаркома РСФСР в составе Главлита был образован Комитет по контролю над зрелищами и репертуаром. Помимо драматического репертуара, в ведение этого Комитета входил контроль над любыми публичными зрелищами и выступлениями, будь то лекции, доклады, исполнение эстрадных и музыкальных произведений.[151]
   Позднее, в 1929 г., возникло Главное управление по делам искусств, что, в свою очередь, потребовало разграничения сферы деятельности этого структурного подразделения и Реперткома. Наркомпрос принял 26 февраля 1929 г. специальное распоряжение по данному вопросу.[152] Репертком должен был осуществлять «политический контроль за репертуаром зрелищных предприятий», не вмешиваясь, однако, «в ту или иную трактовку или стиль публичного исполнения (постановки) произведения». Но на практике то и дело происходило «вторжение» его в данную сферу.[153]
   26 февраля 1934 г. СНК РСФСР постановил, во-первых, переименовать Комитет по контролю за репертуаром в Главное управление по контролю за зрелищами и репертуаром (ГУРК), а во-вторых, передать его в состав Наркомпроса РСФСР. В этом постановлении излагались Общие положения, регламентировавшие деятельность, предметы ведения, определялись местные органы ГУРК.[154] В его ведении оказался политико-идеологический контроль над репертуаром кино, театра, а также – за исполнением музыкальных произведений.
   Таким образом, Репертком был отделен от Главлита и превратился в структурное подразделение, действовавшее под непосредственным руководством Наркомпроса.
   Важнейшим внешнеполитическим ведомством СССР являлся Народный комиссариат иностранных дел (НКИД). В его составе функционировал, в частности, Отдел печати, который отвечал в числе прочего и за работу с иностранными корреспондентами. В конце 1930-х гг. Отдел печати НКИД стал заниматься также предварительным просмотром статей на международные темы, которые предназначались для публикации в центральной советской прессе (кроме газеты «Правда»).[155]
   Телеграфное Агентство Советского Союза, возникшее в 1925 г., являлось центральным информационным органом СССР. В ноябре 1934 г. было принято постановление ЦК ВКП(б), согласно которому ТАСС наделялось исключительным правом распространения внутри страны иностранной и общественной информации.[156]
   Радиовещание, наряду с издательской деятельностью, играло важную роль в распространении большевистской пропаганды. Существовала целая система центральных, республиканских и местных программ с общим объемом вещания 383 часа в сутки.[157] Центральное радиовещание, включая передачи на 14 языках за границу, ежедневно передавало в эфир свыше 30 печатных листов текста.[158] Помимо этого в рамках созданного в 1933 г. Всесоюзного комитета по радиофикации и радиовещанию при СНК СССР (ВРК) функционировал Иностранный отдел (отдел Инорадио). Вещанием на зарубежные страны постоянно занималось в тот период около 150 чел..[159]
   Кино было весьма популярно в СССР и одновременно являлось, по словам Сталина, «величайшим средством массовой агитации».[160] Не раз в своих выступлениях он говорил о значении кино. По его мнению, каждая выпущенная в СССР кинокартина должна была иметь большой общественно-политический резонанс.[161] С учетом этого Сталин и его ближайшие соратники осуществляли тщательный контроль над производством кинофильмов и даже устанавливали, какие именно темы должны освещать в своих произведениях советские кинематографисты.[162]
   Средства массовой информации настраивались на восприятие значительными контингентами людей. В таких условиях не учитывались запросы небольших групп, а тем более – отдельной личности. Подобная задача и не ставилась. Кроме того, специфика средств массовой информации предопределяла отсутствие живой обратной связи, характерной для непосредственного общения людей между собой. Требовалось дополнительно проводить устную агитационно-пропагандистскую работу, которую не могла заменить периодическая печать. Не случайно устной пропагандой в конце 1930-х гг. постоянно занималось более 112 тыс. чел..[163]
   Велика была тяга Сталина к общению с писателями. В свою очередь, именно писатели во многом способствовали его возвеличиванию. Большое значение правящий режим придавал руководству литературой и искусством. Интеллектуальная элита постоянно находилась в поле зрения большевистских функционеров. Ее духовный потенциал всесторонне использовался для пропаганды советского строя и коммунистической идеологии. Около 45 тысяч писателей, журналистов, редакторов, а также свыше 100 тысяч человек, принадлежавших к «прочему культурно-политико-просветительскому персоналу», десятки тысяч «работников искусства»[164] были призваны участвовать в этой нелегкой и по-своему опасной деятельности.[165]
   Высшее военное руководство уделяло особое внимание политической работе среди личного состава Вооруженных Сил. Нарком обороны СССР маршал К.Е. Ворошилов требовал максимально усилить его политическое воспитание. «Нужна упорная, хорошо продуманная работа над непрерывной политической, классовой, партийной шлифовкой кадров армии», – заявлял он.[166] Общее руководство партийно-политической работой в воинских соединениях и частях находилось в ведении Политического управления Рабоче-Крестьянской Красной Армии (ПУРККА), которое было создано в 1929 г. и функционировало на правах самостоятельного отдела ЦК ВКП(б). Согласно Положению от 22 ноября 1934 г. ПУРККА имело следующую структуру. В подчинении начальника Политуправления, действовавшего в тесном контакте с парткомиссией, находились 7 отделов: руководящих партийных органов; культуры и пропаганды ленинизма; кадров; политико-пропагандистской работы в военно-воздушных силах; политико-пропагандистской работы в автобронетанковых частях; политико-пропагандистской работы в морских силах; отдел снабжения политпросветимуществом.
   8 января 1938 г. по постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) была проведена новая реорганизация Политического управления РККА. В его составе стало функционировать 9 отделов вместо прежних 7. Отдел культуры и пропаганды ленинизма оказался разделенным на два: партийной пропаганды, агитации и печати и культурно-просветительной работы. Упразднялся отдел политико-пропагандистской работы в морских силах, но зато возникли два новых: по работе среди комсомольцев и мобилизационный.
   В распоряжении ПУРККА имелась мощная издательская база. Центральным печатным органом являлась газета «Красная звезда». Помимо этого выходила газета «На страже», освещавшая деятельность массовых оборонных организаций (с 1939 г. периодичностью три раза в неделю). В центральной газете «Боевая подготовка» регулярно помещались материалы, ориентированные на личный состав отделения и взвода (выходила до 12 июля 1941 г.).
   Постоянно возрастала сеть окружных изданий. В 1938 г. имелось 13 ежедневных газет такого рода, а в 1941 г. – уже 17. Кроме того, к 22 июня 1941 г. издавалось 11 военных журналов.[167] Крупнейшие из них («Пропагандист и агитатор РККА» и «Политучеба красноармейца») являлись печатными органами Политуправления РККА. Последний начал выходить по решению ЦК ВКП(б) с февраля 1939 г. и предназначался для групповодов (руководителей) политических занятий с личным составом.[168] В 1939 г. его тираж составлял 80 тыс. экз. Оргбюро ЦК ВКП(б) в 1939 г. постановило увеличить тираж журнала на 25 тыс. экз. Вдвое меньшим был в 1939 г. тираж журналов «Партийно-политическая работа в РККА» и «Красноармеец» (по 50 тыс. экз. каждый).[169]
   Армейская периодическая печать играла ведущую роль в политико-пропагандистской работе. Помимо двух названных центральных журналов и газет («Красная звезда», «Боевая подготовка», тиражом по 500–600 тыс. каждая),[170] в апреле 1939 г. по решению ЦК ВКП(б) стали создаваться армейские газеты. В конце 1930-х гг. издавалось, помимо 2 центральных, 16 окружных, 11 армейских, 3 корпусных, 589 газет соединений и учебных заведений.[171]
   10 мая 1937 г. в Красной Армии был введен институт военных комиссаров, которые действовали во всех войсковых частях, начиная от полка и выше, в штабах, управлениях и учреждениях. В составе отдела руководящих партийных органов ПУРККА существовало специальное отделение по изучению политико-морального состояния командиров и начальствующего состава, куда стекалась вся информация об этой категории руководителей.
   Сталин и его идеологи обеспечивали абсолютный контроль над пропагандистской сферой. В подобной обстановке все новации, политико-идеологические кампании, в которых решающая роль отводилась пропаганде, начинались лишь после принятия советским вождем соответствующих решений, которые «озвучивались» его ближайшими соратниками. Это создавало определенные условия для стабильного функционирования партийно-пропагандистской машины.

2.2 «Человеческий фактор»: руководители и исполнители

   Как уже отмечалось, для системы тотальной пропаганды, которая достигла своего расцвета в СССР во второй половине 1930-х гг., была характерна крайняя централизация. Большевистское руководство предпринимало радикальные меры в этом направлении для превращения ее в надежный инструмент проведения курса на укрепление правящего режима.
   Кадровая политика Сталина имела своим итогом переход власти от старой большевистской гвардии к партийной молодежи, выдвинувшейся при его содействии. Он намеревался не только устранить путем репрессий и запугивания потенциальную угрозу со стороны своих идеологических оппонентов и противников, но и стремился утвердиться в качестве единодержавного диктатора.
   Сталин лично осуществлял полный контроль над партийной пропагандой. В 1934 г. и в 1935 г. при распределении обязанностей между секретарями ЦК ВКП(б) вождь оставлял за собой «наблюдение» за отделом культуры и пропаганды.[172]
   В 1930-е гг. в общественное сознание активно внедрялась большевистская идеология, изначально рассчитанная на восприятие широкими массами. Советское руководство стремилось использовать в своих целях постулаты марксизма-ленинизма, приспособить их к решению текущих политических задач. Сталин негативно относился к проявлению партийными функционерами неоправданной «активности», если она не была предварительно одобрена руководством большевистской партии в лице Центрального Комитета и Политбюро. Ему приписывается следующее заявление: «Слыхано ли у нас, чтобы работник ЦК проявлял собственную линию, выступал по собственной инициативе?».[173]
   Кроме того, во второй половине 1930-х гг. уже сложилась практика, когда даже отдельные мысли вождя, звучавшие в застольных речах в узком кругу его приближенных, становились ключевыми при проведении политико-идеологических кампаний.[174] Так, 7 ноября 1937 г., после парада и демонстрации на Красной площади по случаю 20-летия Октябрьской революции, Сталин в своих тостах, с одной стороны, высказался за беспощадное уничтожение «врагов народа», «действиями и мыслями» покушающихся на «единство социалистического государства», с другой – за «средние кадры» – партийные, хозяйственные, военные, которые, по его мнению, являлись опорой советского строя, обеспечивая «успех дела». Присутствовавший в числе других сталинских соратников на обеде Г.М. Димитров немедленно заявил, что это указание «будет учтено в партии».[175]
   При проведении политико-идеологических кампаний 1930-х – начала 1940-х гг. пропагандистские структуры брали на вооружение не только основополагающие высказывания и указания Сталина, но и соответствующие письменные и устные выступления его ближайших соратников. Одним из основных проводников сталинских идей в идеологической сфере являлся Вячеслав Михайлович Молотов (1890–1986). Его отцом был приказчик; мать происходила из богатой купеческой семьи. В 16 лет Молотов (настоящая фамилия – Скрябин) вступил в РСДРП, примкнул к большевикам. Окончил Казанское реальное училище (1908 г.), а затем обучался на экономическом факультете Петербургского политехнического института. Завершить университетское образование Молотову не удалось, поскольку его арестовали за революционную деятельность и отправили в ссылку. Участвовал в создании газеты «Правда», являлся ее секретарем (1912–1913 гг.). В период Октябрьской революции 1917 г. – соратник В.И. Ленина, в послереволюционный период – один из активных приверженцев Сталина, который сменил его на посту Генерального секретаря ЦК большевистской партии в 1922 г. В 1921 г. В.М. Молотов избран кандидатом в члены, а в 1926 г. – членом Политбюро. В 1930 г. стал главой советского правительства, назначен председателем Совета Народных Комиссаров СССР.
   Поскольку Молотов занимал высокие государственные посты, он оказался в предвоенные годы одним из наиболее приближенных к Сталину функционеров большевистской партии. В его устных выступлениях и газетных статьях, публиковавшихся преимущественно под псевдонимом либо вовсе без подписи, давалась оценка главных событий внутри страны и внешнеполитических акций СССР. Уже само по себе данное обстоятельство предопределяло широкое использование высказываний и указаний В.М. Молотова в политико-пропагандистской деятельности.
   Несомненно, стремлением противостоять «буржуазному влиянию» мотивировалось требование, обращенное в 1940 г. Молотовым к сотрудникам Народного комиссариата иностранных дел: непосредственно участвовать в повседневной текущей пропаганде по вопросам, касавшимся международного положения, которая велась через прессу, по радио, в сети партийного просвещения. Хорошо информированные и ориентированные при любых изменениях политической ситуации, они были призваны соответствующим образом влиять на своих читателей и слушателей. Однако В.М. Молотов рекомендовал выступавшим в прессе и по радио работникам наркомата иностранных дел пользоваться псевдонимами, чтобы предотвратить «нежелательные спекуляции иностранных дипломатов и журналистов».[176] Сам Молотов являлся автором передовых статей в центральных советских газетах, но эти статьи, как правило, печатались без указания его фамилии.[177]
   К руководству пропагандистской деятельностью был причастен также и Михаил Иванович Калинин (1875–1946), являвшийся с 1938 г. председателем Президиума Верховного Совета СССР. Он относился к числу большевистских функционеров, которые хотя и были полезны И.В. Сталину «своей податливостью и политической бесцветностью», однако никогда не имели авторитета у вождя.[178]
   М.И. Калинин – крестьянин по происхождению, получил образование в сельской школе. В конце XIX в., работая токарем на Путиловском заводе, стал заниматься революционной деятельностью, вошел в «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». С этого времени (1898 г.) ему был впоследствии засчитан партийный стаж. После Октябрьской революции избран городским головой Петрограда. По предложению В.И. Ленина сменил умершего Я.М. Свердлова на посту председателя ВЦИК, который занимал до 1938 г. С декабря 1922 г. – председатель ЦИК СССР. С марта 1919 г. кандидат, с 1926 г. член Политбюро ЦК большевистской партии. Статус М.И. Калинина соответствовал занимаемой им высокой должности в СССР. В то же время его использовали как «официальную вывеску» советской власти, за которой реально стояли Сталин и Молотов. Однако благодаря пропаганде был создан образ «всесоюзного старосты», «дедушки Калинина», выходца из простого народа, который якобы держал в руках бразды правления государством.
   Помимо прочих своих почетных обязанностей как председателя Президиума ВС СССР (вручение наград, поздравление с присвоением званий и т. д. и т. п.) М.И. Калинин выступал с докладами (в том числе – в среде армейских политработников) по вопросам агитации и пропаганды, встречался с представителями средств массовой информации. Тексты его выступлений перепечатывались центральными советскими газетами и журналами, публиковались отдельными брошюрами.
   Сталинская борьба за власть, приведшая к концу 1930-х гг. к оттеснению с политического Олимпа и даже к физическому уничтожению ряда видных большевиков-ленинцев, в том числе – основных «идеологов» партии (Н.И. Бухарина, Г.Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева, К.Б. Радека и других), несколько сузила круг ближайших соратников, выступавших в роли интерпретаторов основополагающих идей вождя.
   Видными фигурами в деле руководства политико-пропагандистской деятельностью в стране со второй половины 1930-х гг. являлись А. А. Жданов (1896–1948) и А. С. Щербаков (1901–1945). Жданов был выходцем из семьи инспектора народных училищ. Окончил реальное училище в Твери, обучался в Петровско-Разумовской сельскохозяйственной академии. С 16 лет участвовал в революционном движении. В 19 лет вступил в РСДРП. Служил в Красной Армии (1918–1920 гг.), был политработником, редактором газеты «Тверская правда». В 34 года стал членом ЦК ВКП(б). Благодаря личному знакомству со Сталиным Жданов, работавший секретарем Нижегородского (Горьковского) губкома (крайкома) ВКП(б), «пошел на повышение». После гибели С.М. Кирова (1934 г.) стал секретарем ЦК ВКП(б), а также Ленинградского городского и областного комитетов партии. С 1935 г. кандидат в члены ЦК ВКП(б).
   В середине 1930-х гг., еще не взойдя на верхние ступени партийной иерархии, А.А. Жданов играл влиятельную роль в сталинском окружении. Жданову поначалу были доверены сельскохозяйственный, планово-финансово-торговый и политико-административный отделы, управление делами и отдел руководящих работников ЦК. Однако постепенно он начал проявлять себя и в совершенно другой, идеологической сфере, стремясь продемонстрировать Сталину «амбициозное намерение утвердиться на ниве руководства партийной пропагандой».[179]
   В мае 1934 г. Политбюро доверило А.А. Жданову руководство подготовкой Первого съезда советских писателей. Именно он сделал на этом съезде основной доклад, в котором прямо сформулировал перед литераторами задачу служения народу, «делу Ленина – Сталина, социализма». Позднее Жданов все чаще стал появляться на различных совещаниях творческой интеллигенции, выступая в качестве своеобразного сталинского рупора. Так, с А.А. Андреевым он проводил совещание советских писателей в конце февраля – начале марта 1938 г., где обсуждалась работа ССП.
   По решению Политбюро ЦК ВКП(б) от 16 апреля 1937 г. Жданов должен был работать в Москве не десять дней в месяц, как ранее, а один месяц из двух. Активно участвовал он в идеологическом обеспечении репрессивных акций 1937–1938 гг.: лично выезжал в Башкирию, Татарию, Оренбургскую область, где провел «чистку» местных партийных органов. С 27 ноября 1938 г. А.А. Жданов заведовал отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б). В его компетенцию входили «наблюдение и контроль за органами печати и дача редакторам необходимых указаний». В марте 1939 г. Жданов был избран членом Политбюро. Фактически освободив Сталина от большинства текущих дел в ЦК, он не только получил возможность осуществлять полный, едва ли не единоличный контроль над всей партийно-идеологической сферой, но и стал курировать ВЛКСМ.[180] Вероятно, с той поры у вождя вошло в привычку называть Жданова «надзирателем по идеологии».[181]
   А.С. Щербаков – выходец из семьи рабочего. Вступил в большевистскую партию в 1918 г. Получил начальное образование, работал на заводе. В период Гражданской войны – на комсомольской работе в г. Рыбинске, затем – в ЦК РКСМ. В 1925–1930 гг. – под началом А.А. Жданова в Нижегородском обкоме партии. Именно Жданов рекомендовал Щербакова (своего шурина) Сталину.
   В 1932 г. А.С. Щербаков начал работать в аппарате ЦК ВКП(б): вначале – заместителем заведующего, затем – заведующим отделом. За его плечами была учеба в Коммунистическом университете им. Свердлова, который он, однако, не закончил, но зато прошел полный курс обучения в Институте красной профессуры (ИКП). В конечном счете Щербаков был включен в кадровый «страховой резерв» с прицелом на руководство партийной пропагандой.
   При поддержке своего «старого шефа» Жданова и по рекомендации самого Сталина он был назначен в 1934 г. оргсекретарем Союза советских писателей. Этому назначению мог в какой-то мере способствовать проявившийся у А.С. Щербакова интерес к художественной литературе. Хотя формально ССП возглавлял М. Горький, на Щербакова было возложено решение всех административных, хозяйственных и политических вопросов. После расформирования Агитпропа он в 1935–1936 гг. возглавлял отдел культурно-просветительной работы ЦК ВКП(б).[182]
   Карьерное продвижение А.С. Щербакова не могло не вызвать раздражения у большевиков «ленинского призыва», в частности, у А.Я. Аросева (1890–1938). Аросев, активный участник революционных событий октября 1917 г. в Москве, в 1926–1934 гг. был полпредом СССР в Литве и Чехословакии. С 1934 по 1938 г. являлся председателем Всесоюзного общества культурной связи с заграницей, а затем репрессирован. А.Я. Аросев, обучавшийся в свое время на философско-филологическом факультете Льежского университета (Бельгия) и владевший в совершенстве несколькими иностранными языками, зафиксировал 5 марта 1935 г. в дневнике свои впечатления от выступления генерального секретаря ССП на писательском пленуме. «Щербаков („не литератор“, как назвал его Аросев), „потрясая руками и головой перед воображаемым врагом, на холостом ходу читал по бумаге написанную ему речь“. При чтении он „пальцем водил по тексту“. „Все знали, – подчеркивал А.Я. Аросев, – что он – только голосовой аппарат, через который передаются директивы…“.[183]
   Другой старый большевик Е.С. Варга, сталинский «экономический советник», охарактеризовал А.С. Щербакова как одного «из худших представителей самовластной бюрократии».[184] Писатель К.И. Чуковский дал ему следующую характеристику: «По культурному уровню это был старший дворник…».[185]
   Выступавший в роли «голосового аппарата» для передачи партийных директив, Щербаков явно «не сработался» с «инженерами человеческих душ», о чем чистосердечно сообщал Сталину в письме от 2 января 1936 г..[186] В результате он был освобожден от руководства ССП. По приглашению А.А. Жданова в 1936–1937 гг. А.С. Щербаков занимал должность 2-го секретаря Ленинградского обкома. 2 июня 1937 г. уже по инициативе Г.М. Маленкова, согласно решению Политбюро, назначен первым секретарем Восточно-Сибирского (Иркутского) обкома ВКП(б).[187] В апреле – декабре 1938 г. – первый секретарь Донецкого (Сталинского) обкома ВКП(б), затем избран первым секретарем Московской городской и областной организаций ВКП(б). В конечном счете А.С. Щербаков оказался фигурой «компромиссной», которая устраивала не только А.А. Жданова, но и других секретарей ЦК, в частности, А.А. Андреева и Г.М. Маленкова.[188] В то же время, как свидетельствовали современники, находясь на руководящих должностях, он сочетал в себе крайнюю осторожность со склонностью к перестраховке.[189]
   К концу 1930-х гг. для Жданова и Щербакова был «очищен» путь к руководству политико-идеологической сферой, поскольку их непосредственные предшественники стали жертвами репрессий. Это – А.И. Стецкий (1896–1938), член партии с 1915 г., заведовавший с 1930 г. отделом партийной пропаганды и агитации ЦК ВКП(б); Б.М. Таль (1898–1938), большевик с 1918 г, в 1929–1937 гг. занимал последовательно должности заместителя заведующего отделом агитации и пропаганды, заведующего сектором науки, заведующего отделом печати и издательств ЦК, член редколлегии газеты «Правда» и заместитель ответственного редактора «Известий».
   Как уже отмечалось, большевистское руководство придавало огромное значение периодической печати, в первую очередь партийной. В 1931 г. ответственным редактором «Правды» стал Л.З. Мехлис (1889–1953), сменивший сестру Ленина М.И. Ульянову. Мехлис принадлежал к «ограниченному кругу руководителей второго эшелона» из окружения Сталина.[190] Он родился в Одессе, в семье служащего. Получил домашнее образование в объеме полного курса реального училища. Начинал свою трудовую деятельность как конторщик, затем учительствовал. В 1907 г. вступил в Еврейскую социал-демократическую рабочую организацию «Поалей-Цион», в которой состоял до 1910 г. В 1911 г. был призван в армию и участвовал в Первой мировой войне (на Юго-Западном фронте). Революционные события февраля и октября 1917 г., последовавшая гражданская война способствовали вовлечению Л.З. Мехлиса в активную политическую деятельность. В 1918 г. он вступил в большевистскую партию; весной 1919 г. был мобилизован на фронт. Занимал должность политического комиссара запасной маршевой бригады, дивизии, армейской группы, участвовал в боях на Украине против частей П.Н. Врангеля, получил тяжелое ранение в одном из боев.
   По излечении состоял «для особых поручений» при Реввоенсовете (РВС) Юго-Западного фронта. Здесь впервые встретился со Сталиным, членом РВС фронта. Встреча со Сталиным фактически предопределила дальнейшую политическую карьеру Мехлиса. В 1921 г., находясь уже в Москве, он был назначен начальником канцелярии Совета Народных Комиссаров, а в ноябре переведен на работу в Наркомат Рабоче-крестьянской инспекции, который возглавлял Сталин, ставший в апреле 1922 г. Генеральным секретарем ЦК РКП(б). В ноябре 1922 г. Л.З. Мехлиса назначили на должность помощника генсека. Спустя два года он стал первым помощником Сталина и одновременно заведующим бюро Секретариата, которое впоследствии было преобразовано в особый, а затем – в секретный отдел ЦК большевистской партии.
   Таким образом, бывший скромный военком дивизии возглавил важную структуру, занимавшуюся техническим обслуживанием руководящих органов большевистской партии, сотрудники которого, согласно решению ЦК от 19 декабря 1924 г., были заняты «конспиративной партийной работой».
   В январе 1926 г. Л.З. Мехлис по его личной просьбе был освобожден от обязанностей заведующего бюро Секретариата ЦК и помощника секретаря ЦК и зачислен на курсы марксизма при Коммунистической академии. В 1930 г. он окончил полный трехгодичный курс экономического отделения Института красной профессуры.
   По свидетельству А.С. Аросева, Л.З. Мехлису было свойственно невежество, характерное для всех вновь назначенных «культработников».[191] Однако это отнюдь не явилось препятствием для получения Мехлисом ученой степени доктора экономических наук, которая была присвоена ему в ноябре 1935 г. решением бюро президиума Коммунистической академии… без защиты диссертации.[192]
   Подобно А.С. Щербакову, также закончившему ИКП, Л.З. Мехлис вошел в число тех, кто составил «ближайший кадровый резерв» Сталина. Превратившись в «красного профессора», Мехлис сыграл собственную роль в реализации планов вождя по заполнению своими сторонниками важнейших идеологических органов партии. Именно ему и было доверено довершить разгром одного из главных сталинских политических оппонентов Н.И. Бухарина.[193]
   На посту ответственного редактора Л.З. Мехлис приобрел опыт идеологической работы, навыки пропагандистской обработки населения. Эффективность печатной пропаганды он рассматривал с точки зрения того, насколько талантливые люди будут работать в прессе и для прессы. Мехлису удалось привлечь к работе в «Правде» известных писателей. Художественная литература рассматривалась им как составная часть идеологии, а писатели – исключительно как «работники идеологического фронта».
   Деятельность Л.З. Мехлиса в качестве ответственного редактора центрального печатного органа ЦК ВКП(б) была по достоинству оценена сталинским руководством. В мае 1937 г., в связи с 25-летием газеты «Правда», его наградили орденом Ленина. 4 сентября по постановлению Политбюро Л.З. Мехлис возглавил по совместительству отдел печати и издательств ЦК ВКП(б), сменив на этом посту «изъятого» органами НКВД М.Б. Таля. После октябрьского пленума 1937 г. Мехлис стал членом ЦК; он был также избран депутатом Верховного Совета СССР. 22 марта 1938 г. Мехлис вошел в состав Оргбюро ЦК ВКП(б).
   Таким образом, и формально, и фактически ему удалось приобщиться к высшей политической элите.
   Последствием политических репрессий являлось нагнетание «внутриведомственного страха». Начальники и ответственные лица «внезапно исчезали» со своих важных постов. Это приводило к тому, что пропагандистские структуры заполнялись, с одной стороны, людьми образованными, но элементарно некомпетентными в пропагандистской сфере, а с другой – малообразованными и некультурными и уже по этой причине непригодными к политико-идеологической работе.
   Не миновала репрессий и такая специфическая и повсеместно распространенная в условиях советского режима сфера, как государственная цензура. В данной связи нельзя не отметить «плодотворной» деятельности в этом направлении Мехлиса, который «всегда был склонен к самым крайним мерам».[194]
   Так, едва заняв должность заведующего отделом печати и издательств ЦК ВКП(б), Мехлис начал выявлять «неблагонадежных». В октябре 1937 г. он направил секретарям ЦК ВКП(б) Сталину, Л.М. Кагановичу, А.А. Андрееву, А.А. Жданову и Н.И. Ежову докладную записку, из которой следовало, что «кадры газетной цензуры засорены политически ненадежными людьми». Примечательно, что для подобного вывода Мехлису было достаточно беглого «предварительного знакомства» только с цензорами центральных газет, которых вызвали для этого в отдел печати и издательств. По его мнению, из 25 вызванных, по крайней мере, 8 нельзя было доверять в политическом отношении. В число «сомнительных» (политически неблагонадежных) попали имевшие ранее связи с «врагами народа» либо родившиеся за границей или владевшие иностранными языками. Среди цензоров областных и районных газет бдительный Л.З. Мехлис также быстро определил и тех, кто был склонен к допущению «политических ошибок». Он беспощадно клеймил их за «многочисленные случаи разглашения военных тайн».[195]
   Вслед за этим вновь назначенный заведующий отделом печати и издательств занялся поисками «крамолы» в руководящем составе Главлита. 22 ноября 1937 г. Л.З. Мехлис направил в ЦК ВКП(б) и в СНК СССР записку «о политическом положении» в этом ведомстве. В документе констатировалось, что лишь за 3 предыдущих месяца из центрального аппарата Главлита было изъято 11 чел., в том числе – первый заместитель начальника и заведующий отделом военной цензуры. В целом же, как подчеркивал Мехлис, «под нажимом отдела печати» из центрального аппарата цензурного ведомства уволили 60 чел., из которых 17 чел. исключили из рядов ВКП(б). Мехлис утверждал, что из 19 представленных на утверждение ЦК кандидатур цензоров центральных газет «почти половина политически сомнительных людей». Кроме того, в вину руководству Главлита было поставлено: создание атмосферы круговой поруки; зажим критики и подхалимаж; указание «о рассылке в десятках тысяч экземпляров списков изымаемых книг с указанием фамилии автора».[196] Понятно, почему последнее деяние было отнесено Мехлисом к категории «преступных дел». Ведь рассылая изданные массовым тиражом списки изъятой литературы, руководство Главлита фактически дезавуировало заявления советского руководства о наличии свободы слова в СССР. Не обошел он вниманием и факт разглашения в печати, прежде всего по вине работников Главлита, «важнейших военных тайн», в частности, разрешения к изданию книг, раскрывавших расположение предприятий оборонного значения.
   Особую неприязнь, судя по докладной записке Л.З. Мехлиса, вызывал у него начальник Главлита С.Б. Ингулов (1893–1938), занимавший этот пост с июня 1935 г. Мехлис обвинил Ингулова в том, что тот оказывал покровительство «врагам народа», способствовал «засорению аппарата», не желая «по-большевистски» ликвидировать «последствия вредительства в Главлите и сокрытия им от партии своих антипартийных поступков в прошлом». В свете изложенного в упомянутой докладной записке Мехлис предлагал снять Ингулова с должности начальника Главлита, подобрать с помощью отдела печати и издательств новую кандидатуру на его место, а также «очистить аппарат» цензурного ведомства «от политически сомнительных людей».[197] В результате активного вмешательства Л.З. Мехлиса С.Б. Ингулов вначале был освобожден от работы, а затем арестован органами НКВД и репрессирован. Его место занял А.С. Самохвалов. Но в его биографии было несколько «компрометирующих» моментов. Так, в 1908–1917 гг. он работал журналистом в газете «Нижегородский листок». Поскольку она являлась печатным органом кадетской партии, в 1918 г. Л.М. Каганович на губернской конференции в Нижнем Новгороде высказался за отвод кандидатуры А.С. Самохвалова в качестве кандидата в члены губкома. Так или иначе, но Самохвалов получил назначение в Главлит лишь в качестве «временно исполняющего обязанности». До этого он занимал должность начальника газетного сектора Главлита (по 1931 г.), затем, с октября 1937 г., являлся заместителем С.Б. Ингулова.
   Уже 13 января 1938 г. в своей докладной записке заведующий отделом печати и издательств ЦК ВКП(б) А.Е. Никитин (впоследствии, в 1939 г., репрессированный), который сменил на этой должности Л.З. Мехлиса, поспешил «отрапортовать» Сталину, Л.М. Кагановичу, А.А. Андрееву, А.А. Жданову, Н.И. Ежову и В.М. Молотову, что А.С. Самохвалов «по своим деловым качествам ни в коей мере не способен, хотя бы кратковременно, стоять во главе такого сугубо политического органа, как Главлит». Никитин внес предложение утвердить уполномоченным по военной цензуре при СНК СССР и начальником Главлита Н.Г. Садчикова (1904–1967).
   Садчиков вступил в большевистскую партию в 1920 г. С 1920 по 1926 г. – на комсомольской работе. В 1929 г. окончил комвуз им. Сталина в Ленинграде, а в 1929–1931 гг. работал в Астрахани. В 1931–1933 гг. учился в аспирантуре при Ленинградской Коммунистической академии, преподавал диалектический материализм в Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта. С 1933 по 1937 г. заведовал отделом пропаганды и агитации Октябрьского РК ВКП(б) г. Ленинграда.[198]
   В 1938–1939 гг. штат Главлита увеличился с 5800 до 6027 чел., из которых 4279 чел. являлись цензорами.[199] Однако в результате репрессий его кадровый состав пострадал весьма существенно. Репрессии не миновали и кадры местных органов цензуры, в частности, районных уполномоченных обллита. Не случайно культурная и политическая подготовка данной категории цензорского состава находилась на низком уровне. К тому же ее представители не обладали практическим опытом в данной сфере деятельности. Так, по сведениям Л.З. Мехлиса, цензором газеты «Индустрия» назначили некоего Федорова, который работал заведующим складом, гаражом, не имел никакого образования и оказался малограмотным человеком «во всех отношениях».[200] Низкий образовательный уровень и некомпетентность цензурных работников приводили порой к курьезным случаям. Например, секретарь Ленинградского обкома партии 10 октября 1939 г. сообщал в докладной записке на имя А.А. Жданова, что один из районных уполномоченных Обллита предложил снять предназначенную для публикации в газете заметку о работе завода только потому, что в ней упоминались револьверные станки. По мнению цензора, на револьверных станках изготовлялись револьверы, и печатать подобный материал означало нарушить военную тайну.[201]
   Те «методы» достижения номенклатурных постов, которые использовали Л.З. Мехлис, А.Е. Никитин, некоторые другие функционеры, а именно: написание доносов с обвинениями в «политической неблагонадежности» как основного средства для «устранения» (иногда – в буквальном смысле) своих оппонентов, оказывались в атмосфере репрессий весьма эффективными. То и дело возникали межличностные конфликты, которые, по определению Л. Максименкова, «достигали уровня внутриведомственной истерики». Например, ответственный руководитель ТАСС Я.Г. Долецкий 10 февраля 1937 г. в письме на имя Сталина обвинял своего заместителя Я.С. Хавинсона в том, что тот «психически больной» «либо ненормальный».[202] В свою очередь, Хавинсон в июне 1937 г. уверял вождя: большинство заграничных корреспондентских кадров и работников центрального аппарата ТАСС не внушают политического доверия. В конечном счете ему удалось добиться ареста Я.Г. Долецкого и впоследствии занять его руководящее место.[203]
   В результате репрессий практически полностью сменился кадровый состав Отдела печати НКИД. На смену репрессированным профессиональным дипломатам и журналистам пришли молодые сотрудники, уже окончившие либо еще обучавшиеся на краткосрочных курсах подготовки при Наркомате иностранных дел. Многие из них «строчили доносы и ораторствовали на собраниях». Эти «беззастенчивые клеветники и карьеристы» периодически устраивали травлю «неугодных» работников Отдела печати.[204]
   Сталинское руководство придавало большое значение контролю над состоянием партийно-политической работы в Красной Армии. В этих условиях особую значимость приобретала деятельность Политического управления РККА. Согласно принятому наркоматом обороны СССР «Положению о Политическом управлении РККА» (22 ноября 1934 г.), начальник ПУРККА обладал широкими полномочиями в сфере своей компетенции и имел большие права. Он руководил деятельностью всех политорганов, партийных и комсомольских организаций в Красной Армии, Военно-политической академией и курсами усовершенствования политсостава, постановкой политзанятий с красноармейцами и младшим начальствующим составом, марксистско-ленинской учебой начсостава и курсантов. Кроме того, начальник ПУРККА отвечал за кадровую политику, учет, подготовку и мобилизационные мероприятия, касавшиеся политсостава запаса, за снабжение войск политпросветимуществом, осуществлял партийно-политический контроль над издательской работой в Красной Армии и красноармейской печатью и т. д. и т. п..[205]
   Л.З. Мехлис, уже достаточно хорошо проявивший себя в качестве надежного исполнителя, как никто другой подходил для руководства столь ответственным направлением пропагандистской деятельности, каковым являлась политико-идеологическая работа в Вооруженных Силах. Не случайно именно этот партийный функционер, обладавший удивительной энергией и потрясающей работоспособностью и в то же время «мало разбиравшийся в военном деле и не признававший никакой уставной организации»,[206] 30 декабря 1937 г. по постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) был утвержден заместителем наркома обороны СССР и начальником Политического управления РККА с одновременным присвоением звания армейский комиссар 2-го ранга. Л.З. Мехлис не имел тесной связи с прежним армейским руководством, в среде которого сотрудники НКВД выявили многочисленных «врагов» народа». В то же время, до назначения Мехлиса на посту начальника ПУРККА не было столь образованного и опытного именно в политико-идеологической борьбе человека, к тому же хорошо адаптировавшегося к аппаратным «играм».
   Л.З. Мехлис, сменивший репрессированного П.А. Смирнова, не только занял пост заместителя наркома обороны, но и вошел в состав Главного военного совета РККА (ГВС) при Наркомате обороны СССР. ГВС был образован по постановлению СНК и ЦК ВКП(б) 13 марта 1938 г. в составе 9 человек. Поскольку членами Главного военного совета РККА являлись Сталин и Ворошилов, Мехлис получил возможность напрямую выходить на высшее политическое и военное руководство страны при решении первоочередных задач, стоявших перед его ведомством, что в конечном счете значительно усиливало позиции начальника Политуправления РККА.
   Вступив в новую должность, Л.З. Мехлис напрямую столкнулся с проблемой некомплекта политсостава РККА. Это явление объяснялось, во-первых, большой текучестью кадров, связанной главным образом с «чисткой» армейских рядов в 1937–1938 гг., а во-вторых, – с ускорением роста численности Красной Армии и созданием новых воинских соединений и частей. С первых же дней пребывания Мехлиса у руководства ПУРРКА перед ним встала двуединая задача: всеми доступными средствами восполнить недостающий некомплект политработников, не забывая о той главной миссии, которая была доверена ему Сталиным, – беспощадно искоренять и «выкорчевывать» из рядов Вооруженных Сил «врагов народа».
   Новый начальник ПУРККА немедленно принялся за решение вопроса о восполнении недостающих кадров политработников. 8 января 1938 г. по постановлению Политбюро Г.М. Маленков и Л.З. Мехлис должны были в течение трех дней подобрать начальника отдела кадров Политуправления. Маленкову к тому же предписывалось отобрать 100 выпускников вузов и ИКП для назначения на должности политсостава РККА. Позднее с целью притока в армию большего числа политработников ЦК ВКП(б) периодически принимал решения о массовых мобилизациях на политработу в Вооруженные Силы, в том числе – людей сугубо гражданских. Для ликвидации некомплекта в среднем звене политработников Л.З. Мехлис предложил организовать массовое выдвижение наиболее проверенных и грамотных красноармейцев и младших командиров, которые должны были работать заместителями и помощниками политруков. По его данным, таковых насчитывалось не менее 15–20 тыс. чел. 20 января 1938 г. Мехлис обратился в ЦК ВКП(б) с просьбой разрешить подобного рода выдвижение. По предложению Главного военного совета ЦК ВКП(б) 1 апреля 1938 г. постановил отобрать 5000 лучших коммунистов и комсомольцев – заместителей политруков, зачислить их в кадровый состав армии и флота и направить на учебу на курсы младших политруков.[207] Выступая на Всеармейском совещании комсомольских организаций РККА (май 1938 г.), Л.З. Мехлис окрестил данное мероприятие «сталинским призывом», имеющим большое историческое значение для организации политработы в Красной Армии. Однако большинство вовлеченных в политработу в ходе «сталинского призыва» имели в основном начальное образование, практически не владели навыками воспитательной работы. В результате выявилась неготовность к исполнению ими новых обязанностей.
   Мехлис сформулировал задачу «выращивания» преданных Сталину политработников. Он действительно прилагал большие усилия по восполнению некомплекта армейских политработников в РККА, но эффективность от его практических действий на этом поприще была мала, если вспомнить о той цели, которая формулировалась начальником ПУРККА.
   Однако этот «недостаток» в работе на посту начальника ПУРККА Л.З. Мехлис, как представляется, с лихвой «окупил», проводя в жизнь сталинскую установку на «искоренение» из армии «врагов народа». Репрессии в полной мере коснулись института политработников Красной Армии. Примечательно, что начавшаяся активная борьба за ликвидацию некомплекта политсостава, на которую в 1938 г. были брошены почти все силы ПУРККА, отнюдь не избавила политработников от угрозы репрессий. Наоборот, с приходом Л.З. Мехлиса к руководству ПУРККА кампания по разоблачению «врагов народа» в Красной Армии достигла своей кульминации. На Всеармейском совещании политработников (апрель 1938 г.) было принято письмо ГВС, которое нашло официальное одобрение в ЦК ВКП(б). В этом документе, в частности, подчеркивалось, что, несмотря на существование института военных комиссаров, ощутимых результатов в деле очистки рядов РККА от «врагов народа» не достигнуто.
   Не ограничиваясь выявлением «вредителей и шпионов» среди командного состава Красной Армии, Разведуправления РККА, Мехлис лично возглавил чистку аппарата ПУРККА, начав с отдела кадров. Менее 10 дней оставался в своей должности после прихода нового начальника Политуправления бригадный комиссар М.Р. Кравченко, который был уволен и немедленно арестован. На его место Л.З. Мехлис назначил своего заместителя, состоявшего в запасе РККА секретаря Пролетарского райкома партии Москвы Ф. Ф. Кузнецова (1904–1979). Кузнецов вступил в большевистскую партию в 1926 г. Выпускник рабфака (1931). С 1937 г. – на партийной работе; в 1938 г. призван в РККА. Вслед за этим подвергся репрессиям секретарь парторганизации ПУРККА Н.Я. Котов.
   Поиском «врагов народа» активно занимались в бытность Л.З. Мехлиса начальником ПУРККА и в политуправлениях военных округов. Начальники политуправлений Закавказского, Сибирского, Поволжского, Северо-Кавказского, Среднеазиатского, Киевского особого военных округов были объявлены кто «матерым шпионом», кто «троцкистом», кто участником «военно-фашистского заговора» и репрессированы. Параллельно осуществлялась «чистка» аппарата и политсостава в главных и центральных управлениях наркомата обороны, военно-учебных заведениях.
   Одним из первых документов, подписанных Л.З. Мехлисом на новой должности, была директива от 14 января 1938 г. об участниках так называемой «антипартийной армейской белорусско-толмачевской группировки». До этого она называлась «внутриармейской оппозицией 1928 года». Приоритет введения в оборот этого термина принадлежал занимавшему в 1924–1929 гг. пост начальника ПУРККА А.С. Бубнову (1884–1940) и относился к политсоставу Белорусского военного округа и коммунистам Военно-политической академии им. Н.Г. Толмачева, которые предложили меры по расширению демократических начал в военном строительстве. Участников «антипартийной армейской белорусско-толмачевской группировки» стали обвинять в антисоветской деятельности, измене Родине, за что они были подвергнуты репрессиям. Л.З. Мехлис обязал начальников политуправлений округов, флотов, армий, военных комиссаров и начальников политотделов соединений, военных академий и училищ выявить всех принадлежавших к «группировке» и внести соответствующие записи в их учетные карточки коммунистов, о чем следовало также доложить в обязательном порядке.
   Не остановившись на этом, Мехлис принялся за разоблачение новых «вредителей» в Красной Армии. На Всеармейском совещании армейских политработников в апреле 1938 г. он призвал к очередной кампании по «искоренению врагов народа» в РККА. К тому времени уже было арестовано 1100 чел., составлявших политсостав Красной Армии. Но это количество (5 % от всего политсостава Красной Армии) показалось Мехлису не столь уж значительным: «врагов народа» продолжали с еще большим размахом искоренять в Приволжском, Северо-Кавказском, Среднеазиатском и в других военных округах.
   В соответствии с директивой Л.З. Мехлиса от 26 мая 1938 г. в учебные планы военных и военно-политических училищ, курсов, военных академий, дивизионных партийных и комсомольских школ, окружных домов партийного образования вводился специальный курс «О методах борьбы со шпионско-вредительской, диверсионной и террористической деятельностью разведок капиталистических стран и их троцкистско-бухаринской агентуры». Каждый судебный процесс, согласно указаниям начальника ПУРККА, предварялся шумной пропагандистской кампанией в армейской печати.
   Итог деятельности Л.З. Мехлиса по «выкорчевыванию» «врагов народа» – 3,2 тыс. чел. уволенных из армии политработников только в 1938 г.
   Как уже отмечалось, в мае 1937 г. в Красной Армии был введен институт военных комиссаров. Они назначались наркомом обороны СССР по представлению ПУРККА для политического руководства и непосредственного проведения партийно-политической работы в войсковых частях, соединениях, учебных заведениях, учреждениях и управлениях РККА. Наряду с командирами и начальниками военные комиссары несли полную ответственность за воспитательную работу, за политико-моральное состояние, мобилизационную готовность личного состава. В области партийно-политической работы на военных комиссаров возлагалась обязанность по руководству политорганами, партийными и комсомольскими организациями частей и соединений. Они отвечали за организацию и проведение необходимых партийно-политических мероприятий, за агитационно-пропагандистскую и культурно-просветительную деятельность. Комиссары были обязаны систематически информировать командование частей и подразделений, вышестоящие политорганы о политико-моральном состоянии частей и о мерах по устранению «отрицательных явлений». Вместе с командирами и начальниками они аттестовали командно-начальствующий состав, для чего ими представлялись соответствующие политические характеристики.[208]
   Институт комиссаров был введен, в первую очередь, с целью осуществления контрольных, надзорных функций. Налицо был приоритет этой функции над задачей воспитания личного состава, которая также входила в их компетенцию. Примечательно, что подобная тенденция была отмечена соответствующими органами потенциального противника СССР – нацистской Германии. Осенью 1938 г. в недрах германской полиции безопасности была составлена справка, в которой, в частности, утверждалось: в обязанности политсостава РККА входили политический надзор над армией, а также воспитание красноармейцев в духе большевистской преданности системе.[209]
   В приказах наркома обороны (17 ноября, 14 декабря 1937 г.) регламентировался порядок ликвидации некомплекта политсостава высшего и среднего звена, формулировались основные установки по ведению политической работы в РККА. При этом неоднократно подчеркивалась настоятельная необходимость дальнейшего укрепления института военных комиссаров, которое рассматривалось как важнейшее условие усиления партийно-политического руководства и улучшения воспитания личного состава РККА.[210]
   Именно в комиссарах видел Л.З. Мехлис свою опору в осуществлении «чисток» командно-политического состава. На Всеармейском совещании политработников в апреле 1938 г. он ссылался на сталинское определение: «комиссар – глаза и уши партии и правительства». Самим комиссарам он постоянно напоминал об их обязанности «по делам проверять и судить обо всех политических и командных работниках», в том числе и о командирах.
   В совершенно секретной директиве от 17 апреля 1938 г. Л.З. Мехлис предписывал начальникам политуправлений округов, армий, комиссарам и начальникам политорганов соединений, частей и учебных заведений дважды в год (к 1 июня и к 1 декабря) представлять в ПУРККА подробные политические характеристики на командиров частей и подразделений, начиная от полка и выше, причем последние об этом могли и не знать.
   В 1935–1939 гг. для военно-политического состава РККА были введены следующие воинские звания: младший политрук, политрук, старший политрук, батальонный комиссар, старший батальонный комиссар, полковой комиссар, бригадный комиссар, дивизионный комиссар, корпусной комиссар, армейский комиссар 2-го ранга и армейский комиссар 1-го ранга.
   В результате «сталинского призыва», инициированного Л.З. Мехлисом, в рядах политсостава появилась и такая «неуставная» должность, как заместитель политрука. Выдвигать на эту должность старались «политически благонадежных», «проверенных товарищей». Однако бывали случаи, когда в низовое звено политсостава РККА попадали люди с еще не устоявшимися политическими взглядами и убеждениями, что объяснялось прежде всего их умением быть осторожными в словах и делах, способностью приспосабливаться в создавшихся неблагоприятных условиях.
   Вот лишь один из примеров такого рода «приспособленчества». В мае 1939 г. по «сталинскому призыву» в число «пятитысячников», получивших звание заместителя политрука, был включен А.Т. Семихин, 1918 г. рождения, выходец из рабочей семьи. Семихин окончил 6 классов начальной школы, работал счетоводом в Госбанке, затем, как и Л.З. Мехлис, служил конторщиком. В сентябре 1938 г. призван в ряды Красной Армии и еще до прибытия к месту службы вступил в ряды ВЛКСМ. Служил в артиллерии рядовым хозяйственного подразделения.
   А.Т. Семихин быстро смекнул: следует всячески избегать обвинений в свой адрес в «политической и моральной неустойчивости», ибо, по его собственному выражению, «обычно за таковыми устанавливался надзор». И Семихин изо всех сил старался не только участвовать в коллективном чтении газет, журналов, другой литературы, прослушивании радиопередач, но и в регулярном посещении разного рода собраний и лекций. Именно за эту «внешнюю „прилежность“ его в конечном счете и назначили заместителем политрука.
   По собственному признанию А.Т. Семихина, на эту должность назначали, как правило, красноармейцев, от которых требовалось немногое: уметь «вести читку газет, литературы, организовывать игры, спектакли». В то же время заместитель политрука не имел никаких административных прав и вынужден был лишь выполнять «указания и приказания политрука подразделения».[211]
   Противоречия эпохи 1930-х гг. сказывались на образе действий людей, причастных к партийно-пропагандистской работе. Демонстрация приверженности идее, готовность жертвовать личными интересами сочетались с проявлениями приспособленчества и конформизма. В обстановке систематических разоблачений «врагов народа» и шпиономании формировались такие качества, как бездушие и карьеризм.
   Для корректировки пропагандистской деятельности служили партийные постановления и инструктивные письма, обозначавшие не только общую направленность, но и мельчайшие детали идеологической работы. С конца 1920-х до конца 1930-х гг. было принято свыше 30 постановлений ЦК ВКП(б), касавшихся вопросов пропаганды. Осуществлялись мелочная опека, грубое вмешательство в дела редакций периодических изданий, что приводило к метаниям сотрудников из стороны в сторону. Все это лишало пропаганду маневренности, гибкости и оперативности. Формировался тип политического пропагандиста, который не мог и шага ступить без получения руководящих указаний «сверху».[212]
   В условиях сталинского режима существовала своя специфика восприятия пропагандистских установок, в том числе и связанных с подготовкой к войне, которые внедрялись в общественное сознание. Она зависела не только от интенсивности проводившихся политико-идеологических кампаний, но во многом определялась интеллектуальным уровнем и жизненным опытом тех, на кого была рассчитана. А порой и те люди, которые были предназначены для проведения важнейших «указаний партии и правительства», повседневно сталкиваясь с трудными проблемами и обнаруживая «зазор» между пропагандистскими декларациями и жизненными реалиями, проникались сомнением и постепенно превращались в «политически неблагонадежных».
   Так произошло, например, с упоминавшимся уже армейским политработником низового звена помощником политрука А.Т. Семихиным. Оказавшись призванным на военную службу, он, по его словам, «наблюдал методы воспитания в армии, настроения командного и рядового состава, их отношение к пропаганде». Эти наблюдения, накопленный жизненный опыт заставляли его сделать неутешительный вывод о том, «что в СССР построено все на фальшивой монете». Семихин повсеместно встречал людей, которые были недовольны советской властью, но опасались вслух признаваться в этом. Происходила подмена понятий. Так, родители-колхозники писали призванным в РККА красноармейцам письма о недостатке продовольствия, о полуголодном существовании. Этих же красноармейцев пропаганда убеждала, что и их родители, и они сами жили «прекрасной жизнью „сталинской эпохи“. Данное противоречие между пропагандистскими установками армейских политработников и реальной жизнью, по словам А.Т. Семихина, являлось лишь одним „из миллионов подобных несправедливостей“. Однако откровенно рассказать о своих горьких раздумьях означало „пойти под расстрел“. Отказаться же „от зародившихся мыслей“ он был просто не в силах.[213]
   Таким образом, Сталин и подконтрольный ему политико-идеологический аппарат стремились обеспечить абсолютный контроль над пропагандистской сферой. В создавшейся обстановке все новации, в которых пропаганде отводилась решающая роль, вводились лишь после принятия советским вождем соответствующих решений, которые «озвучивались» им самим и его ближайшими соратниками. Это создавало условия для стабильного функционирования партийно-пропагандистской машины. Серьезным испытанием этой стабильности и своеобразным способом проверки надежности и преданности кадрового состава явились: участие Красной Армии в боевых действиях на Дальнем Востоке, против Польши и Финляндии, а также в период непродолжительного сближения с нацистской Германией.

Глава третья
МЕТАМОРФОЗЫ «ВСЕОБЩЕЙ ВОЕНИЗАЦИИ»

3.1. «Капиталистическое окружение»: слова и дела большевистского руководства

   В начале 1920-х гг. советская военно-теоретическая мысль уделяла большое внимание выработке так называемой «единой военной доктрины». Это была доктрина революционной наступательной войны, призванная обеспечить победу мировой революции. Основная роль в ее создании принадлежала М.В. Фрунзе. Он утверждал, что ввиду невозможности длительного мирного сосуществования пролетарского государства с капиталистическими державами рабочий класс при помощи Красной Армии неизбежно перейдет в наступление на международный капитал, когда для этого сложится благоприятная обстановка. Революционные войны, по мысли Фрунзе, должны иметь классовый характер и приблизиться по своему типу к гражданским войнам, так как наступление Красной Армии обеспечит ей всемерное содействие и поддержку трудящихся капиталистических стран. Она играла роль решающей силы в достижении победы. Фрунзе требовал, чтобы каждый красноармеец в этом направлении воспитывался пролетарской идеологией и ясно представлял себе, что «в известной обстановке» возможно наступление «за пределы» СССР. Заняв пост председателя РВС СССР и наркома по военным и морским делам (январь 1925 г.), М.В. Фрунзе ясно дал понять, что оборонительная направленность придана внешней политике СССР из тактических соображений и находится в зависимости от конкретной исторической обстановки. Основной же стратегической линией оставалось «превращение нашей изолированной революции в революцию всемирную».
   Сталин, скорее всего, разделял подобный взгляд на военно-политическую стратегию. Он, в частности, говорил о том, что после Октября 1917 г. началась эпоха мировой пролетарской революции, когда отсутствие объективных условий в отдельных странах уже не является непреодолимым препятствием для ее свершения, поскольку система мирового империалистического хозяйства «в целом уже созрела».[214] Сталин не только подчеркивал особую заинтересованность СССР в развитии мировой революции, но и обозначил ее как существенную задачу, без решения которой невозможно гарантировать Советскую страну от реставрации буржуазных порядков и обеспечить в ней окончательную победу социализма.
   В соответствии с этим была определена им и стратегическая цель, которая, в отличие от часто меняющейся тактики, должна была оставаться неизменной вплоть до ее достижения. По мнению Сталина, следовало использовать диктатуру пролетариата в СССР «как опорный пункт для преодоления империализма во всех странах»,[215] а ее армию – как орудие освобождения трудящихся. Партия пролетариата, чтобы сыграть роль боевого штаба, должна вооружиться революционной теорией и уметь использовать благоприятный момент. Таким моментом он считал империалистическую войну, которая «замечательна» в том отношении, что «ведет к взаимному ослаблению империалистов, к ослаблению позиции капитализма вообще, к приближению момента пролетарской революции, к практической необходимости этой революции».[216]
   Приход к власти в Германии национал-социалистов во главе с Гитлером (1933 г.), угроза миру, исходившая от фашизма, усиленная милитаризация Японии побуждали представителей правящей большевистской элиты к переоценке событий, происходивших на международной арене.
   В открытых публичных выступлениях Сталина и его ближайших соратников основное внимание акцентировалось на том, что именно империализм грозит миру новой войной, в то время как Советский Союз строго придерживается политики мира и ни в коем случае не думает ни на кого нападать. Данный тезис был «озвучен» на XVII съезде ВКП(б) (1934 г.). Генеральный секретарь ЦК Сталин обрисовал общую картину международного положения, сложившегося на тот момент. Развязанная Японией война против Китая обострила обстановку на Дальнем Востоке. Победа национал-социализма (фашизма) в Германии, торжество реваншистских идей привели к усилению противоречий в Европе. Наконец, выход Японии и Германии из Лиги Наций послужил новым толчком к росту вооружений и подготовке новой войны. Сталин констатировал, что в создавшихся условиях буржуазный пацифизм «влачит жалкое существование», «дышит на ладан», а капиталистические государства стремительно вооружаются. «Дело явным образом идет к новой войне», – заключил он.[217]
   Война рассматривалась Сталиным как возможный для капитализма выход из политического и экономического кризиса. Он не исключал вероятности развязывания ее против СССР. Подобное развитие событий расценивалось им даже как благоприятное, ибо после нападения на Советский Союз, как считал Сталин, следовало ожидать выступления народных масс капиталистических стран в тылу «своих угнетателей». Он выражал уверенность, что война против Советского Союза «приведет к полному поражению нападающих, к революции в ряде стран Европы и Азии и к разгрому буржуазно-помещичьих правительств этих стран».[218]
   На XVII съезде ВКП(б) Сталин провозгласил, что в условиях нараставшей военной угрозы СССР намерен придерживаться политики мира. В то же время за любыми попытками нападения на Советский Союз, по его словам, неизбежно должен последовать сокрушительный отпор агрессорам, «чтобы впредь не повадно было им совать свое свиное рыло в наш советский огород».[219]
   Сталину вторил В.М. Молотов. Выступая на XVII съезде ВКП(б), он отмечал, что «в связи с обстановкой на Дальнем Востоке» необходимо усилить «бдительность и готовность к защите великих завоеваний Октябрьской революции». «Неуклонно проводя политику мира и укрепления мирного сотрудничества с другими государствами, – подчеркнул глава Советского правительства, – мы в данный момент должны проявить особую заботу о боеспособности нашей славной Красной Армии».[220]
   Исходя из сталинской концепции, опасность для СССР представляли не отдельные иностранные державы (например, Германия или Япония), а весь зарубежный мир («капиталистическое окружение»). Пытаясь на совещании работников оборонной промышленности (14 июня 1934 г.) разъяснить содержание данного термина, Сталин, в частности, заявил: «…у нас капиталистическое окружение, значит, мы окружены врагами, врагами цивилизованными и более культурными, чем мы, врагами опытными, которые ни перед чем не остановятся».[221]
   Политико-идеологические кампании, проводившиеся в 1930-е гг., по своему содержанию были обоюдоострыми. Действовать в открытую – означало обострять отношения с капиталистическим миром. Поэтому Сталину и его окружению приходилось соблюдать осторожность, чтобы ненароком не спровоцировать антисоветские дипломатические либо, хуже того, вооруженные акции со стороны объекта подобных кампаний.
   Довольно сложными и неоднозначными были советско-германские отношения после победы в Германии национал-социалистической партии во главе с А. Гитлером. 29 марта 1935 г. М.Н. Тухачевский, занимавший пост заместителя народного комиссара обороны СССР, закончил работу над рукописью статьи, которая была названа им «Военные планы Гитлера». Основной пафос статьи Тухачевского был направлен прежде всего на разоблачение агрессивных антисоветских замыслов нацистского руководства. М.Н. Тухачевский декларировал следующее: «…правящие круги Германии основную стрелу своих операций направляют против СССР».[222]
   Здесь уместно отметить, что пренебрежительное отношение В. Суворова (В.Б. Резуна) к источникам, на которых он строит повествование, дало знать о себе в виде поверхностного, субъективно-эмоционального разбора упомянутой статьи Тухачевского. Резун остался в неведении относительно того, что написанный 29 марта 1935 г. и предназначавшийся для публикации в газете «Правда» материал М.Н. Тухачевского подвергся значительной правке, которую внес Сталин. Вождь изменил заголовок статьи, «снял» 12 абзацев текста, написанного основным автором, а вместо них вставил собственные пассажи. В результате оказались изъятыми суждения Тухачевского, отражавшие его геостратегическую концепцию. Их место заняли сталинские утверждения, порой диаметрально противоположные тем, что изложены в первоначальном варианте рукописи Тухачевского. От имени известного военачальника, хорошо информированного о настроениях политического руководства Германии и ближайших планах Рейхсвера, декларировался вывод о приоритете антифранцузской направленности внешнеполитического курса Гитлера над антисоветской.[223] Не ведая о «соавторстве» Сталина в написании упомянутой статьи, В. Суворов, как представляется, совершенно напрасно, направил весь свой сарказм именно против М.Н. Тухачевского, выставляя его в роли некоего «непрошеного советчика», который якобы «много себе позволял», давая «ценные указания иностранным государствам».[224]
   31 марта 1935 г. статья «Военные планы современной Германии» с радикальной сталинской правкой появилась в «Правде». Тут же последовали протесты со стороны германского посла в Москве Шуленбурга и военного атташе Германии Гартмана, в которых в негативном плане прозвучала фамилия Тухачевского.[225]
   Между тем Сталин, несмотря на обострение политических отношений с Германией, не форсировал антинацистскую пропагандистскую кампанию. Более того, на приеме в Кремле руководителей и работников Наркомата путей сообщения (30 июля 1935 г.) он назвал Гитлера… талантливым человеком.[226] Однако во второй половине 1930-х гг., в условиях нарастания агрессивных тенденций в германской внешней политике эта кампания в конечном счете была развернута со всей полнотой.
   В 1930-е гг. на смену старой генерации советской элиты, большевикам «ленинской гвардии», многие из которых подверглись репрессиям как «враги народа», приходили сталинские «выдвиженцы». Эти энергичные и амбициозные люди молодого и среднего возраста имели преимущественно пролетарское либо крестьянское происхождение, что в советских условиях, несомненно, способствовало карьерному росту. Одни из них направлялись на партийную, комсомольскую, хозяйственную работу, другие составили основу командного и политического состава Красной Армии.
   

notes

Примечания

1

   Подробный список публикаций автора до 2004 г. см.: Владимир Александрович Невежин. Библиографический указатель / Составители: С.Г. Давидян, С.П. Щербина. М., 2004.

2

   Там же. С. 7–9, 39–47.

3

   Ковальченко И.Д. Сущность и особенности общественно-исторического развития (Заметки о необходимости обновленных подходов) // Исторические записки. Теоретические и методологические проблемы исторических исследований. Вып. 1(119). М., 1995. С. 27.

4

   Коломийцев В.Ф. Законы истории или социологические закономерности? // Отечественная история. 1997. № 6. С. 97.

5

   Локшина С.М. Краткий словарь иностранных слов. Изд. 8-е, стереотип. М., 1985. С. 94; Орачева О.И., Подвинцева О.Б. Политическая мысль в терминах и лицах. Пермь, 1995. С. 47; Большой энциклопедический словарь. Изд. 2-е, перераб. и доп. М., 1997. С. 434.

6

   Ожегов С.И. Словарь русского языка. 16-е изд., испр. М., 1984. С. 534; Локшина С.М. Указ. соч. С. 198; Скуленко М.И. История политической пропаганды. Киев, 1990. С. 3; Большой энциклопедический словарь. С. 967 и др.

7

   Джоуэтт Г.С. , О’Доннел В. Пропаганда и внушение. М., 1988. С. 4.

8

   Там же. С. 3.

9

   Скуленко М.И. Указ. соч. С. 35.

10

   Скуленко М.И. Указ. соч. С. 122–123.

11

   Гречухин П.Б. Власть и формирование исторического сознания советского общества в 1934–1941 гг. Дис… к.и.н. Саратов, 1997. С. 172–173; Ушакова С.Н. Идеолого-пропагандистские кампании как способ социальной мобилизации советского общества в конце 1920-х – начале 1940-х гг. (на материалах Западной Сибири). Автореферат дис… к.и.н. Новосибирск, 2001. С. 13–14. См. также: Невежин В.А. Незавершенная политико-идеологическая кампания в СССР накануне войны с Германией (май-июнь 1941 г.) // Сторiнки военноi iсторii Украiни. Збiрник наукових статей. Вип. 6. Киiв, 2002. С. 12–16; он же. Антипольская политико-идеологическая кампания 1939 г. // Россия – Польша: филологический и историко-культурный дискурс. Сб. статей участников международной научной конференции (Магнитогорск, 18–19 ноября 2005 г.). Магнитогорск, 2005. С. 30–37; он же. Политико-идеологические кампании Кремля 1939–1941 гг. // Международный кризис 1939–1941 гг.: от советско-германских договоров 1939 года до нападения Германии на СССР. М-лы междунар. конференции, орг. Ин-том всеобщей истории РАН, Ун-том Латвии, ин-том современной истории (Мюнхен), Московским отделением Фонда им. К. Аденауэра. Москва, 3–4 февраля 2005 г. М., 2006. С. 307–326.

12

   Гареев М.А. Факты, опровергающие недобросовестные утверждения// Независимое военное обозрение. 1998. № 22. С. 5.

13

   Костырченко Г.В. Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм. М., 2001.

14

   В.И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922 гг. М., 1999. С. 201.

15

   В.И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922 гг. С. 375, 387, 389.

16

   Ленин В.И. ПСС. Т. 42. С. 173.

17

   Цит. по: Коминтерн и идея мировой революции. Документы. М., 1998. Док. № 60.

18

   Подробнее об этом см.: Дорохов Н.И. Советская военно-теоретическая мысль (1921–1941). Прогнозы будущей войны // Россия и мир – вчера, сегодня, завтра. Научные труды МГИ им. Е.Р. Дашковой. Вып. III. М., 1998. С. 75–92.

19

   Емельянова Е.Н. Идеи войны и мира в теории и практике Коминтерна (1919–1923 гг.). Автореферат… к.и.н. М., 1998. С. 21.

20

   Подробнее об этом см.: Кулиш В.М. Советская историография Великой Отечественной войны // Советская историография. М., 1996. С. 274–315; Мельтюхов М.И. Современная отечественная историография предыстории Великой Отечественной войны (1985–1995 гг.). Автореферат… к.и.н. М., 1995. С. 3.

21

   Документы советского патриотизма (в дни боев у озера Хасан). М., 1939; Партийно-политическая работа в боевой обстановке: Сб. док-тов, изданных в боевой обстановке на Халхин-Голе. М., 1940.

22

   Партийно-политическая работа в боевой обстановке. Сб. док-тов, изданных во время освободительного похода в Западную Украину и Западную Белоруссию. М., 1940.

23

   Газета на фронте. М., 1940; Пропаганда, агитация и печать в боевой обстановке. М., 1940; Базилевский П.А. Бюро ВЛКСМ в боевой обстановке. Из опыта борьбы с белофиннами. М., 1941; Караев Г. Разгром белофинского плацдарма. Л., 1941; Советско-финляндская война 1939–1940 гг. Краткий оперативный очерк. М., 1941; Бои в Финляндии. Т. 1–2. М., 1941.

24

   Запорожец А.И. О перестройке работы политорганов и партийных организаций Красной Армии (Из выступления на первой партийной конференции Прибалтийского особого военного округа 13 декабря 1940 г.). М., 1941.

25

   О марксистско-ленинской учебе начальствующего состава Красной Армии в 1941 году (Директива Запорожца А. И.). М., 1941; О политических занятиях с красноармейцами и младшими командирами Красной Армии в 1941 учебном году. (Директивные указания и учебные планы). М., 1941.

26

   Айрапетян М.Э. Этапы внешней политики СССР. 1917–1940 гг. М.,1941.

27

   Попель Н.К. В тяжкую пору. М., 1959; Лобачев А.А. Трудными дорогами. М., 1960; Азаров И.И. Осажденная Одесса. М., 1962; Пальгунов Н.Г. Тридцать лет (Воспоминания журналиста и дипломата). М., 1964.

28

   Кулиш В.М. Указ. соч. С. 286.

29

   Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945. В 6-ти т. Т. 1. М., 1960. С. 424–435.

30

   Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945. Т. 1. С. 433.

31

   Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945. Т. 1. С. 424–435.

32

   Там же. С. 434.

33

   Там же. С. 435.

34

   Там же. С. 434.

35

   Там же. С. 435.

36

   Конюховский В.И. Борьба Коммунистической партии за укрепление Красной Армии (1921–1941 гг.). М., 1958; Кузьмин Н.Ф. На страже мирного труда (1929–1940 гг.). М., 1959; Идейно-политическая работа КПСС на фронте (1941–1941 гг.). М., 1960 и др.

37

   Никитин Е.Ф. Деятельность Коммунистической партии по укреплению Советских Вооруженных Сил в предвоенные годы (1939 – июнь 1941 г.). Дис… д.и.н. М., 1965. Т. II. С. 452–457.

38

   Петров Ю.П. Партийное строительство в Советской Армии и Флоте. Деятельность КПСС по созданию и укреплению политорганов, партийных и комсомольских организаций в вооруженных силах (1918–1961 гг.). М., 1964. С. 335–336.

39

   Комков Г.Д. Идейно-политическая работа в КПСС в 1941–1945 гг. М., 1965. С. 54, 61, 62.

40

   Кулиш В.М. Указ. соч. С. 295–296.

41

   Рытов А.Г. Рыцари пятого океана. Изд. 2-е, испр. М., 1970; Краминов Д.Ф. В орбите войны: Записки советского корреспондента за рубежом. 1939–1945 годы. М., 1980; Бурцев М.И. Прозрение. М., 1981; Мазуров К.Т. Незабываемое. Минск, 1984; Сапожников Б.Г. Готовность советских востоковедных кадров к защите Родины // Оружием слова. Статьи и воспоминания советских востоковедов. 1941–1945. М., 1985. С. 11–38 и др.

42

   Партийно-политическая работа в Красной Армии: Документы. Июль 1929 г. – май 1941 г. М., 1985.

43

   История второй мировой войны, 1939–1945: В 12 т. Т. 3. М., 1974. С. 395–407; Партийно-политическая работа в Вооруженных Силах СССР (1918–1973 гг.): Ист. очерк. М., 1974; Бокарев В.П. Исторический опыт КПСС в подготовке кадров политработников армии и флота (1921–1941 гг.). М., 1983; Идеологическая работа в Вооруженных Силах СССР: Историко-теоретический очерк. М., 1983; Клочков В.Ф. Красная Армия – школа коммунистического воспитания советских воинов, 1918–1941. М., 1984 и др.

44

   Клочков В.Ф. Указ. соч. С. 212.

45

   Там же. С. 43.

46

   История советской политической цензуры. Документы и комментарии. М., 1997. С. 208–209.

47

   Кулиш В.М. Указ. соч. С. 304.

48

   Вашик К. Представление исторического знания и новые мультимедийные технологии. М., 1999. С. 5–6.

49

   О работе политического управления Красной Армии // Известия ЦК КПСС. 1990. № 3.

50

   Артамошин Ю. Просчеты руководства // Аргументы и факты. 1989. № 23. 10–16 июня; Канун и начало войны: Документы и материалы. М., 1991. С. 308.

51

   Комков Г.Д. Политическая пропаганда и агитация в годы тяжелых испытаний // Духовный потенциал Победы советского народа в Великой Отечественной войне, 1941–1945 гг. М., 1990. С. 36.

52

   Мулюков Р.С. Исторический опыт Коммунистической партии в строительстве политорганов и партийных организаций в Красной Армии (1921 – июнь 1941 г.). М. 1989; Юхтанов М.В. Деятельность Коммунистической партии по интернациональному воспитанию воинов армии и флота в годы довоенных пятилеток (1928–1941). Дис… к.и.н. М., 1990; Гонтаренко А.А. Партийное руководство институтом заместителей политруков в политическом воспитании личного состава Красной Армии (1938–1940). Дис… к.и.н. М., 1991.

53

   Сувениров О.Ф. РККА накануне… Очерки истории политического воспитания личного состава Красной Армии 1929 – июнь 1941 г. М., 1993.

54

   Позняков В.В. Внешняя политика трех великих держав и образ союзников в советской пропаганде в годы Второй мировой войны. 1939–1945 гг. // Ялта. 1945 год. Проблемы войны и мира. М., 1992. C. 165–179.

55

   Суворов В. Очищение: Зачем Сталин обезглавил свою армию? М., 1998. С. 35.

56

   Суворов В. Ледокол… День «М»…

57

   Данилов В.Д. Готовил ли Сталин нападение на Германию? // Поиск. 1994. № 24(266). 17–23 июня.

58

   «Разъяснить румынским солдатам безнадежность войны против СССР» // Источник. 1995. № 3. С. 61–68; «Ложные установки в деле воспитания и пропаганды». Доклад начальника Главного политического управления РККА Л.З. Мехлиса о военной идеологии. 1940 // Исторический архив. 1997. № 5–6. С. 82–99; Две директивы 1941 г. о пропагандистской подготовке СССР к войне // Археографический ежегодник за 1995 год. М., 1997. С. 191–207; О политических занятиях с красноармейцами и младшими командирами Красной Армии на летний период 1941 года // Военно-исторический архив. 2005. № 8(68). С. 188–189.

59

   Подробнее об этой дискуссии см.: Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера? Незапланированная дискуссия. Сборник материалов / Сост., коммент., авт. статьи В.А. Невежин. М., 1995; Мельтюхов М.И. Канун Великой Отечественной войны: дискуссия продолжается. М., 1999; он же. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941 гг. (Документы, факты, суждения). 2-е изд., исправ. и доп. М., 2002; Невежин В.А. Стратегические замыслы Сталина накануне 22 июня 1941 г. (по итогам «незапланированной дискуссии» российских историков) // Отечественная история. 1999. № 5. C. 108–120; он же. СССР накануне войны с Германией (май-июнь 1941 г.): новейшие дискуссии по проблеме в российской историографии // Сторiнки военноi iсторii Украiни: Зб. наук. статей К., 2003. Вип. 7. С. 99–105; он же. И.В. Сталин накануне «большой войны» (май-июнь 1941 г.): по материалам «незапланированной дискуссии» российских историков // Беларусь в годы Великой Отечественной войны: уроки истории и современность: Материалы международной научной конференции (Минск, 29–30 июня 2004 г.). Мн., 2004. С. 31–35; Бобылев П.Н. Точку в дискуссии ставить рано. К вопросу о планировании в Генеральном штабе РККА возможной войны с Германией в 1940–1941 годах // Отечественная история. 2000. № 1. С. 41–64; Короленков А.В. Накануне: продолжение дискуссий о событиях предвоенной поры // Отечественная история. 2004. № 3. С. 169–176.

60

   Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера?…

61

   Список рецензий на русском языке см.: Владимир Александрович Невежин. Библиографический указатель. С. 7.

62

   См.: Рец. В.В. Фарсобина: Вопросы истории. 1995. № 10. С. 167.

63

   Павлова И.В. Механизм власти и строительство сталинского социализма. Новосибирск, 2001. С. 367.

64

   См. рец. А.В. Голубева: Отечественная история. 1996. № 5. С. 203.

65

   Первые публикации по данной сложной проблеме начали появляться на рубеже XX–XXI вв. См., напр.: Соколов А.К. Советское общество накануне войны // Власть и общество в России. XX век. М. – Тамбов, 1999. С. 136–154.

66

   Невежин В.А. Речь Сталина 5 мая 1941 г. и апология наступательной войны // Отечественная история. 1995. № 2. С. 54–69; Мельтюхов М.И. Идеологические документы мая-июня 1941 года о событиях Второй мировой войны // Там же. С. 70–85.

67

   Жуков Ю.Н. Тайны Кремля. Сталин, Молотов, Берия, Маленков. М., 2000; Костырченко Г.В. Указ. соч.

68

   Дружба О.В. Великая Отечественная война в сознании советского и постсоветского общества: динамика представлений об историческом прошлом. Ростов-на-Дону, 2000. С. 7–19; она же. Великая Отечественная война в историческом сознании советского и постсоветского общества. Дис… д.и.н. Ростов-на-Дону, 2000; Невежин В.А. Размышления писателя о грядущей войне // Армия и общество. 1900–1941 гг. Статьи, документы. М., 1999. С. 270–293.

69

   Невежин В.А. Синдром наступательной войны…; он же. Советская пропаганда и идеологическая подготовка к войне…; Осьмачко С.Г. Указ. соч.; Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина…

70

   Осьмачко С.Г. Указ. соч. С. 130–131.

71

   Гареев М. Факты, опровергающие недобросовестные утверждения; Вишлев О.В. Накануне 22 июня 1941 года. Документальные очерки. М., 2001; Мерцалов А.Н., Мерцалова. Л.А. А.-А. Жомини. Основатель научной военной теории. М., 1999. С. 264–266 и др.

72

   Павлова И.В. Указ. соч. С. 373–376..

73

   Помогайбо А. Псевдоисторик Суворов и загадки Второй мировой войны. М., 2002; Суворов В. Ледокол-2. Мн., 2003; Исаев А. Антисуворов. М., 2005.

74

   24 часа. Дайджест прессы (СПб). 1994. № 20 (258). 19 мая.

75

   Литературная газета. 1998. 23 сент. № 38(5714). С. 11.

76

   Совершенно секретно. 1998. № 7.

77

   Позняков В.В. Указ. соч. С. 166; Бабиченко Д.Л. Писатели и цензоры. Советская литература 1940-х гг. под политическим контролем ЦК. М., 1994. С. 10–21; Невежин В.А. Синдром наступательной войны… С. 27–51; Россия и Запад. Формирование внешнеполитических стереотипов… С. 71–79; Великая Отечественная война. 1941–1945. Военно-исторические очерки. Кн. 1. С. 59–62; Жуков Ю.Н. Указ. соч. С. 99–101; 123–124; Костырченко Г.В. Указ. соч. С. 152–162 и др.

78

   Селезнев И.А. Тайны российской истории XX века. Краснодар, 1997. С. 60–61.

79

   Гречухин П.Б. Указ. соч. С. 171.

80

   Круглов Н., Плотников Н. Бескровное, но мощное оружие // Независимое военное обозрение. Еженедельное приложение к «Независимой газете». 1997. № 18. С. 5; Плотников Н. Расчеты и просчеты… Геббельса // Армия. 1993. № 22. С. 52–55.

81

   Зимняя война 1939–1940. Кн. 1 Политическая история. М., 1998; Советско-финляндская война 1939–1940. В 2 т. Т. 2. СПб., 2003. С. 495–515.

82

   Ксенофонтова Н.Ф. Советско-финлядская война в освещении советской пропаганды (1939–1940 гг.) // Великая Отечественная война в оценке молодых: Сб. статей студентов, аспирантов, молодых ученых. М., 1997. С. 45.

83

   Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина…; Осьмачко С.Г. Указ. соч. и др.

84

   Невежин В.А. Советская пропаганда в период «зимней войны» // 105 дней «зимней войны». К шестидесятилетию советско-финляндской войны 1939–1940 гг. // СПб, 2000. С. 86–97; он же. Финляндия в советской пропаганде периода «зимней войны» (1939–1940) // Россия и мир глазами друг друга: Из истории взаимовосприятия. Вып. 1. М., 2000. С. 284–305; он же. Политико-идеологические кампании Кремля (1939–1941 гг.)…

85

   Невежин В.А. Выступление Сталина 5 мая 1941 г. и поворот в пропаганде. Анализ директивных материалов // Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера? C. 147–168; он же. Речь Сталина 5 мая 1941 г. и апология наступательной войны…; он же. Синдром наступательной войны… Глава четвертая; он же. Москва, Кремль, 5 мая 1941 года // Военно-исторический журнал. 2001. № 5. С. 62–69; он же. Так что же сказал Сталин 5 мая 1941 г.? Историография вопроса // Преподавание истории в школе. 2001. № 5. С. 17–23; он же. Оценка Сталиным Германии как потенциального противника накануне 22 июня 1941 года // Россия и мир глазами друг друга: Из истории взаимовосприятия. Вып. 2. М., 2002. С. 101–111; Nevezhin V.A. Stalin’s Speech of 5 May 1941 and the Apologia for Offensive War // Russian Studies in History. Vol. 36. 1997. № 2. P. 48–72; Nevezhin V.A. Stalin’s 5 May 1941 Adresses: The Experiens of Interpretation // The Journal of Slavic Military Studies. Vol. 11. 1998. № 1 (March). P. 116–146; Niewieїyn W. Wehrmacht w ocenie Stalina w przededniu wojny niemiecko – sowieckiej // Arcana (Krakо€w). 2000. № 2. S. 155–166.

86

   Басистов Ю.В. Сталин – Гитлер. От пакта до войны. СПб., 2001. С. 145–150.

87

   Безыменский Л.А. Гитлер и Сталин перед схваткой. М., 2000. С. 421–442.

88

   Вишлев О.В. Накануне 22 июня 1941 года… С. 79–102.

89

   Гареев М.А. Факты, опровергающие недобросовестные утверждения.

90

   Емельянов Ю.В. Указ. соч. С. 199–200.

91

   Шубин А.В. Мир на краю бездны. От глобального кризиса к мировой войне: 1929–1941 годы. М., 2004. С. 487–488.

92

   Bonwetsch B. Nochmals zu Stalins Rede am 5. Mai 1941. Quellenkritisch-historiographishe Bemerkungen // Osteuropa: Zeitschrift fьr Gegenwartsfragen des Ostens. 1992. № 6. S.536–542.

93

   Hoffmann J. Stalin’s War of Extermination 1941–1945. Planning, Realization and Documentation. Capshaw, 2001. P. 39–51.

94

   Городецкий Г. Роковой самообман: Сталин и нападение Германии на Советский Союз. М., 1999. Рец.: Невежин В.А. Намеревался ли СССР напасть на Германию? // Книжное обозрение «Ex libris НГ». 1999. 18 нояб. С. 13.

95

   Сталин И.В. О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма» // Большевик. 1941. № 9 (май). С. 1–5.

96

   Невежин В.А. Синдром наступательной войны… С. 20–21.

97

   Бордюгов Г.А. Гитлер приходит к власти: новые доминанты внешнеполитических решений сталинского руководства. 1933–1934 годы // Отечественная история. 1999. № 2. С. 38–41; Бордюгов Г.А. Чрезвычайный век российской истории: четыре фрагмента. СПб., 2004. С. 139–169; Бордюгов Г., Бухараев В. Национальные истории в революциях и конфликтах советской эпохи. М., 1999. С. 17–19, 29; Павлова И.В. Указ. соч. С. 417–418; И.В. Сталин – «О статье Энгельса „Внешняя политика русского царизма“ – и идеологическая подготовка к мировой войне (Вступительная статья М.В. Зеленова) // Вопросы истории. 2007. № 7. С. 3–40; Мартиросян А.Б. 22 июня. Правда генералиссимуса. М., 2005. С. 223–230.

98

   Готовил ли Сталин наступательную войну против Гитлера?… С. 122–168; Невежин В.А. Синдром наступательной войны… С. 215–235; Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина… С. 415–453.

99

   Тоталитаризм. Из истории идеологий, движений, режимов и их преодоления. М., 1996; Гречухин П.Б. Указ. соч. С. 172; Молодяков В.Э. Начало Второй мировой войны: геополитические аспекты // Отечественная история. 1997. № 5. С. 128–137; он же. Рец. на кн.: В.А. Невежин. Синдром наступательной войны… // Отечественная история. 1998. № 3. С. 183–185; Соколов Б. Пропаганда как зеркало реальной политики // Независимое военное обозрение. 1998. № 5(79). 6-12 февраля и др.

100

   Wehner M. Der letzte Sowjetmythos. Ein russischer historikerstreit: Die Debatte ьber Stalins Angriffplдne 1941 // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 1996. Seite № 6 / Mittwoch, 10. April. № 84; Раак Р.Ч. Источник из высших кругов Коминтерна о планах Сталина, связанных со Второй мировой войной // Отечественная история. 1996. № 3. С. 45, прим.9; Бонвеч Б. Наступательная стратегия – наступление – нападение. Историк из Германии о дискуссии вокруг событий 1941 года // Отечественная история. 1998. № 3. С. 24; Derbski S. Syndrom wojny zaczepnej w sowieckiej propagandzie 1939–1941 // Arcana. 1998. № 5. S. 110.

101

   Вишлев О.В. Накануне 22 июня 1941 года… С. 80; Костырченко С.В. Указ. соч. С. 221.

102

   РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11.

103

   Там же. Ф. 82.

104

   Там же. Ф. 78.

105

   Там же. Ф. 88.

106

   Тайны и уроки зимней войны, 1939–1940. СПб., 2002. С. 504–516; Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. И.В. Сталин и финская кампания. (Стенограмма совещания при ЦК ВКП(б). М., 1998. С. 272–282.

107

   Военно-исторический журнал. 2001. № 3. С. 95–96.

108

   «Ложные установки в деле воспитания и пропаганды»…

109

   М.И. Мельтюхов, ссылаясь на публикацию Д. Бранденбергера, писал, что совещание по военной идеологии имело место 13–14 мая 1940 г., а Л. З. Мехлис выступил на нем «с основным докладом» (Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина… С. 344). См. также: Рубцов Ю.В. Указ. соч… С. 95.

110

   «Ложные установки в деле воспитания и пропаганды…». С. 82.

111

   «Зимняя война»: работа над ошибками (апрель-май 1940 г.). Материалы комиссий Главного военного совета Красной Армии по обобщению опыта финской кампании. М.: СПб., 2004.

112

   Там же. С. 328, 329.

113

   Там же. С. 329–389. К сожалению, при публикации стенограммы пленарного заседания ГВС по вопросу военной идеологии в заголовок вкралась опечатка. Следует читать не 13–14 апреля 1940 г., а 13–14 мая 1940 г. (Там же. С. 344). Материалы стенограммы частично введены в оборот М.И. Мельтюховым. См.: Мельтюхов М.И. Упущенный шанс Сталина… С. 345.

114

   Позняков В.В. Указ. соч. С. 169; Готовил ли Сталин?… С. 123; Невежин В.А. Синдром наступательной войны… С. 149.

115

   В.И. Ленин. Неизвестные документы…

116

   1941 год. Документы. Кн. 2. М., 1998. Док. № 437; Зимняя война 1939–1940. Кн. 2; Невежин В.А. Застольные речи Сталина. Документы и материалы. М.; СПб., 2003.

117

   Партийно-политическая работа в боевой обстановке. Сб. док-тов, изданных во время освободительного похода в Западную Украину и Западную. Белоруссию; Партийно-политическая работа в Красной Армии…

118

   «Литературный фронт». История политической цензуры 1932–1946 гг. Сб. документов. М., 1994; Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953. М., 1999; Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов. 1917–1956. М., 2005; Кремлевский кинотеатр, 1928–1953: Документы. М., 2005.

119

   Международное положение глазами ленинградцев, 1941–1945: (Из Архива Управления Федеральной Службы Безопасности по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области). СПб., 1996; Никулин В.В. Советско-гермаский пакт 1939 г. и население (Социально-политический аспект) // Материалы Пятнадцатой Всероссийской заочной конференции. СПб., 1999. С. 5–7.

120

   Мельтюхов М.И. Материалы особых отделов НКВД о настроениях военнослужащих РККА в 1939–1941 гг. // Военно-историческая антропология. Ежегодник, 2002. Предмет, задачи, перспективы развития. М., 2002. С. 306–318; он же. Упущенный шанс Сталина…; он же. Советско-польские войны. 2-е изд., исправ. и доп. М., 2004; Осьмачко С.Г. Указ. соч.

121

   Симонов К.М. Глазами человека моего поколения: Размышления о И.В. Сталине. М., 1988.

122

   Эренбург И.Г. Люди, годы, жизнь. Воспоминания: В 3 т. Изд. исправ. и доп. Т.2: Кн. 4, 5. М., 1990.

123

   Гнедин Е.А. В Наркоминделе. 1922–1939 // Исторический сборник. Париж, 1982. С. 357–393.

124

   Пальгунов Н.Г. Указ. соч.

125

   Краминов Д. Ф. Указ. соч.

126

   Шейнис З.С. Перед нашествием: Из записной книжки 1939–1941 годов // Новая и новейшая история. 1990. № 1. С. 98–118.

127

   Чернявский Г.И. Дневники Г.М. Димитрова // Новая и новейшая история. 2001. № 5. С. 48.

128

   Пришвин М.М. Дневники. М., 1990.

129

   РГАЛИ. Ф. 1038. Оп. 1. Д. 2076, 2077, 2079. Подробная характеристика содержания этого источника представлена в следующих публикациях: Вишневский Вс. «…Сами перейдем в нападение». Из дневников 1939–1941 годов// Москва. 1995. № 5. С. 103–110; Невежин В.А. Синдром наступательной войны…; он же. Размышления писателя о грядущей войне… С. 271–273.

130

   Вернадский В.И. Дневник 1938 года // Дружба народов (далее – ДН). 1991. № 2. C.219–248; он же. Дневник 1939 года // ДН. 1992. № 11–12. С.; он же. Дневник 1940 года // ДН. 1993. № 9. C.173–194.

131

   Чернявский Г.И. Указ. соч. С. 48.

132

   Димитров Г. Дневник (9 март 1936 – 6 февруари 1949). София, 1997.

133

   Чернявский Г.И. Указ. соч.

134

   Баранов Ю. Голубой разлив: Дневники, письма, стихотворения, 1936–1942 гг. Ярославль, 1988; Маньков А. Из дневника 1938–1941 гг. // Звезда. 1995. № 11. С. 167–199.

135

   Костырченко Г.В. Указ. соч. С. 155–156.

136

   Там же. С. 159.

137

   Там же. С. 99.

138

   XVIII съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М., 1939. С. 31.

139

   Вопросы структуры и деятельности УПА ЦК ВКП(б) в предвоенный период подробно отражены в ряде документальных публикаций (см., напр.: «Литературный фронт»…) и научных исследований (Бабиченко Д.Л. Указ. соч.).

140

   Жуков Ю.Н. Указ. соч. С. 110.

141

   Великая Отечественная война Советского Союза, 1941–1945.: В 6 т. Т. 1. М., 1960. С. 427.

142

   РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 130. Л. 135.

143

   Бабиченко Д.Л. Писатели и цензоры… С. 17.

144

   История советской политической цензуры… С. 60–61.

145

   История советской политической цензуры… С. 65–67.

146

   Там же. С. 68–69.

147

   Там же. С. 70.

148

   Гаряева Т.М. Советская политическая цензура (История, деятельность, структура) // Исключить всякие упоминания…: Очерки истории советской цензуры. Минск, 1995. С. 20, 27, 30, 35.

149

   ГАРФ. Ф. 9425. Оп. 1. Д. 11. Л. 3.

150

   Там же. Л. 4.

151

   История советской политической цензуры… С. 39–40.

152

   Там же. С. 283–284.

153

   Блюм А.В. Советская цензура в эпоху тотального террора. 1929–1953. СПб., 2000. С. 29.

154

   История советской политической цензуры… С. 63–64.

155

   Гнедин Е.В. Указ. соч. С. 382.

156

   Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1986). Изд. 9-е. Т. 7. М., 1985. С. 181.

157

   Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Военно-исторические очерки. Кн. 1. С. 60.

158

   РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 73. Л. 18.

159

   Позняков В.В. Указ. соч. C. 166, 169.

160

   Сталин И.В. Организационный отчет Центрального комитета XIII съезду РКП(б). 24 мая 1924 г. // Сталин И.В. Соч. Т.6. С. 217.

161

   Марьямов Г. Кремлевский цензор. Сталин смотрит кино. М., 1992. С. 48–49.

162

   Подробнее об этом см., напр.: Кремлевский кинотеатр…

163

   Советская культура в реконструктивный период, 1928–1941. М., 1988. С. 212.

164

   Всесоюзная перепись населения 1939 г. Основные итоги. М., 1992. Табл. № 35.

165

   Подробнее об этом см., напр.: Большая цензура…

166

   М.Н. Тухачевский и «военно-фашистский заговор» II. // Военные архивы России. Вып. 1. М., 1997. С. 170.

167

   Осьмачко С.Г. Указ. соч. С. 136.

168

   Петров Ю.П. Указ. соч. С. 330, 331.

169

   РГАСПИ. Ф. Там же. Д. 13. Л. 138.

170

   Клочков В.Ф. Указ. соч. С. 44.

171

   Известия ЦК КПСС, 1990. № 3. С. 198.

172

   Костырченко Г.В. Указ. соч. С. 159.

173

   Независимая газета. 1999. 9 сент. С. 16.

174

   Подробнее см.: Невежин В.А. Застольные речи Сталина…

175

   Димитров Г. Указ. соч. С. 129.

176

   Новиков Н.В. Воспоминания дипломата: Записки, 1938–1947. М., 1989. С. 37.

177

   Краминов Д.Ф. Указ. соч. С. 29.

178

   Рубцов Ю.В. Указ. соч. С. 7.

179

   Костырченко Г.В. Указ. соч. С. 158.

180

   Жуков Ю.Н. Указ. соч. С. 99–101.

181

   Марьямов Г.Б. Указ. соч. С. 11.

182

   Костырченко Г.В. Указ. соч. С. 159.

183

   Цит. по: Аросева О.А., Максимова В.А. Без грима. М., 1998.С. 62.

184

   Варга Е.С. «Вскрыть через 25 лет» // Политические исследования (далее – ПОЛИС). 1991. № 2. С. 157.

185

   Цит. по: Цензура в СССР. Документы 1917–1991 / Сост. А.В. Блюм. Бохум, 2000. С. 325.

186

   «Счастье литературы». Государство и писатели. 1925–1938 гг. Документы. М., 1997. Док. № 86.

187

   РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1151. Л. 70.

188

   Жуков Ю.Н. Указ. соч. С. 103.

189

   Ортенберг Д.И. Сталин, Щербаков, Мехлис и другие. М., 1995. С. 37, 38, 66, 67, 96, 98; Эренбург И.Г. Указ. соч. С. 236.

190

   Биографические данные и сведения о деятельности Л.З. Мехлиса почерпнуты из публикаций Ю.В. Рубцова.

191

   Аросева О.А., Максимова В.А. Указ. соч. С. 48.

192

   Там же. С. 5–7, 27–64, 83.

193

   Аросева О.А., Максимова В.А. Указ. соч. С. 64.

194

   Штеменко М.С. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 1. М., 1985. С. 17.

195

   История советской политической цензуры… С. 68–69.

196

   История советской политической цензуры… С. 72–73.

197

   История советской политической цензуры… С. 72.

198

   История советской политической цензуры… С. 82.

199

   ГАРФ. Ф. 9425. Оп. 1. Д. 11. Л. 50.

200

   История советской политической цензуры… С. 69.

201

   Цензура в СССР. Документы 1917–1991. Док. № 237.

202

   Кремлевский кинотеатр… С. 44.

203

   Костырченко Г.В. Указ. соч. С. 161.

204

   Гнедин Е.А. Указ. соч. 380.

205

   Партийно-политическая работа в Красной Армии… Док. № 7, 112, 114, 130.

206

   Цит. по: Кузнецов Н.Г. Накануне. Курсом к победе. М., 1974. С. 242–243.

207

   Партийно-политическая работа в Красной Армии… С. 500, прим. 64.

208

   Партийно-политическая работа в Красной Армии… Док. № 24.

209

   Осьмачко С.Г. Указ. соч. С. 137–138.

210

   Русский архив: Великая Отечественная. Т. 13(2–1). Приказы народного комиссара обороны. М., 1994. Док. № 18, 19.

211

   Фролов Д.Д. Из истории Зимней войны 1939–1940 гг. Советские военнопленные, финская пропаганда на фронте и настроения граждан СССР во время Зимней войны. Сб. док-тов. Петрозаводск, 1999. С. 41, 42.

212

   Скуленко М.И. Указ. соч. С. 147.

213

   Фролов Д.Д. Указ. соч. С. 41, 42.

214

   Сталин И.В. Об основах ленинизма // Сталин И.В. Соч. Т. 6. М., 1947. С. 96.

215

   Там же. С. 153.

216

   Там же. С. 73.

217

   XVII съезд ВКП(б). 26 января – 10 февраля 1934 г. М., 1934. С. 8, 10.

218

   Там же. С. 12.

219

   XVII съезд ВКП(б). 26 января – 10 февраля 1934 г. М., 1934. С. 14.

220

   Там же. С. 6.

221

   РГАСПИ. Ф. 558. оп. 11. Д. 118. Л. 2.

222

   Известия ЦК КПСС. 1990. № 1. С. 168.

223

   Известия ЦК КПСС. 1990. № 1. С. 168–169; Россия и Запад. Формирование внешнеполитических стереотипов… С. 190.

224

   Суворов В. Очищение. С. 327.

225

   Известия ЦК КПСС. 1990. № 1. С. 170–172.

226

   Невежин В.А. Большие кремлевские приемы Сталина (1930-е – начало 1940-х гг.) // Отечественная история. 2005. № 3. С. 65.
Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать