Назад

Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Приключения Дюма и Миледи в России

   «Приключения Дюма и Миледи в России» – последнее произведение, вышедшее из-под пера известного писателя-историка Вольдемара Николаевича Балязина. Автор начинает книгу с рассказа о пребывании в России Александра Дюма-отца, а затем переходит к героям его романов «Три мушкетера» и «Ожерелье для королевы».
   В центре внимания автора – жизнь и приключения авантюристки, носившей много имен, и в том числе – графини де Ламотт. Считают, что именно она стала прообразом Миледи в «Трех мушкетерах» и одним из главных действующих лиц в истории с баснословно дорогим ожерельем, предназначенным для королевы Марии-Антуанетты. Афера с ожерельем, о которой сообщали газеты всего мира, самым трагическим образом повлияла на судьбу королевских особ Франции: их жизнь окончилась на гильотине. Казалось, и графиня де Ламотт погибла в парижских застенках. Однако автору книги удалось проследить дальнейшую судьбу знаменитой авантюристки, «воскресшей» в России уже под другим именем.
   Для широкого круга читателей.


Вольдемар Балязин Приключения Дюма и Миледи в России

   Величайшее недоразумение —
   это вдаваться в мораль, когда дело
   касается исторических фактов.
Дени Дидро

Предисловие

   Дюма вошел в мировую историю, как великий французский писатель, прославивший свое имя множеством историко-приключенческих романов, в числе которых был и бессмертный его шедевр – «Три мушкетера». Он много путешествовал и в 1858—1859 годах странствовал по России, написал об этом несколько книг. А миледи Винтер с ним по России не ездила и вообще никогда не встречалась, потому что на свете ее никогда не было, и она – не более, чем плод его творческого воображения, литературный персонаж, выведенный Дюма в «Трех мушкетерах».
   Среди никогда не живших литературных героев есть и Дон-Кихот и Евгений Онегин и Шерлок Холмс, которые воспринимаются нами, как живые люди. В этом миледи Винтер подобна им и знаменита, пожалуй, не менее, чем они, благодаря великим писателям, их создавшим.
   Из-за этого название романа, который Вы, уважаемый читатель, держите в руках, требует пояснения. «Хороша же книга, – скажете Вы, – если уже само ее название нуждается в пояснении! Представляю, какая каша последует вслед за тем!»
   Автор романа должен согласиться с Вами: каша будет, и довольно крутая, но я надеюсь, и достаточно вкусная, чтобы Вы с удовольствием съели ее без остатка.
   За сим оставляю Вас, надеюсь, несколько заинтригованным, на что и было рассчитано такое название. Однако, уверяю Вас, что Вы, читая роман, все поймете и не окажетесь в претензии к его автору.

Часть I
Одиссея Дюма по Российской империи в 1858—1859 годах

   Путешествовать – это жить в полном смысле слова… Многие прошли до меня там, где прошел я, и не увидели того, что увидел я, и не услышали тех рассказов, которые были рассказаны мне, и возвращались они, не наполнив своих рук тысячами поэтических сувениров, освобожденных порой с большим трудом от пыли прошедших столетий.
Александр Дюма-отец

Глава 1
Вояж из Парижа в Астрахань

   Ясновидец Дэвид Юм, граф и графиня Кушелевы-Безбородко. Знакомство с ними Дюма и решение ехать в Россию. Отношения Дюма с Россией. Роман Дюма «Записки учителя фехтования». Спутники по путешествию и поездка из Парижа в Петербург. Рассказ князя Трубецкого об охоте на волков. Загородный дворец Кушелевых-Безбородко и первые впечатления от Петербурга. Сестры Фалькон и Дмитрий Павлович Нарышкин. Петропавловская крепость. Поездка с писателем Григоровичем в Петергоф и встреча с Панаевыми и Некрасовым. Поездка по Неве и Ладоге в Шлиссельбург, Коневец, Валаам, Сердоболь и мраморные карьеры. «Московский боярин» Нарышкин. Кремль. Бородино. Троице-Сергиева Лавра. Углич и Кострома. Нижегородская ярмарка. Встреча с Анненковыми – героями романа «Учитель фехтования». Озеро Эльтон. Астрахань. Калмыцкий князь Тюмень
   Весною 1858 года в отеле «Трех императоров», расположенном неподалеку от Лувра, поселилась семья российского камергера, графа Григория Александровича Кушелева-Безбородко. Он был сыном известного дипломата и мецената, графа Александра Григорьевича Кушелева-Безбородко, основавшего в городе Нежине на собственные деньги Гимназию высших наук, считавшуюся высшим учебным заведением, так как в ней проходили с самого начала курс лицея, а вскоре и программу университета. Сначала отец, а после его смерти и его старший сын Григорий, были попечителями Нежинского лицея, где работали видные ученые и деятели культуры. Например, историю Украины преподавал Николай Васильевич Гоголь, и именно в Нежинском лицее родился у него замысел написать повесть «Тарас Бульба».
   В 1828 году Александр Григорьевич женился на княжне Репниной, которая 20 января 1832 года и родила ему сына, названного Григорием.
   Григорий, окончив Царскосельский лицей, стал служить в Канцелярии Комитета Министров, успешно занимаясь литературным трудом, помогая изданию статей и книг малосостоятельным писателям и много делая на ниве благотворительности. Он был настолько отзывчив и добр, что Федор Михайлович Достоевский наделил многими чертами его характера главного героя своего романа «Идиот» князя Мышкина. Однако, были у Григория Александровича и такие черты, которыми князь Мышкин не обладал: он был суеверен и весьма сумасброден. Именно он-то и поселился в отеле «Трех императоров». Вместе с ним в отеле жил жених его свояченицы – сестры его жены, – тоже крайне суеверный шотландский дворянин Дэвид Дуглас Юм – всего лишь однофамилец великого историка и философа, экономиста и публициста Дэвида Юма, жившего за сто лет до него. Однофамилец выдавал себя за потомка великого историка и философа и считал себя колдуном и, как мы сказали бы сегодня, – психотерапевтом и экстрасенсом. Разумеется, как требовали тогда законы жанра, был жених Юм еще и спиритом, занимаясь модным в ту пору столоверчением, и довольно серьезным гипнотизером. А кроме того Юму очень нравились и пьесы и книги Дюма и он несколько раз приглашал романиста на свои спиритические сеансы, но у Дюма не было времени для этого, и он пригласил колдуна к себе. Юма пообещали привезти два поклонника Дюма – граф де Сансийон и шевалье Делаж. Они доставили Юма на обед к Дюма и шотландец рассказал о том, как в Риме свел знакомство с графом и графиней Кушелевыми-Безбородко и как сделался женихом свояченицы графа. Юм решил, что неплохо было бы пригласить Дюма и его друга графа де Сансийона на его свадьбу в Петербург, и он вскоре поделился этой мыслью с графом Кушелевым-Безбородко.
   Следует пояснить, что, примерно за год до поездки в Париж, Григорий Александрович женился на Любови Ивановне (в девичестве Кролль), и на ее-то девятнадцатилетней сестре Александре и собирался жениться Юм. Чудаковатому графу идея понравилась: Дюма в России уже тогда был весьма популярен и почему бы парижской и, даже мировой знаменитости, не сидеть во дворце Кушелевых-Безбородко на свадьбе? Однако, граф понимал, что прежде следует ему и графине познакомиться с Дюма, но писатель был как всегда занят и пригласил Юма, де Сансийона и Делажа к себе на обед вторично, после чего надлежало по правилам хорошего тона ехать к Юму, то есть к его гостеприимным хозяевам. В этой ситуации отказываться от ответного визита к Кушелеву-Безбородко Дюма счел невозможным и в тот же вечер представился графу и графине. Вместе с ним в отель «Трех императоров» приехали де Сансийон и Делаж – старые знакомые русских аристократов.
   Застолье продолжалось до пяти часов утра, и Дюма, уезжая к себе домой, поклялся себе больше никогда не заезжать к таким слишком уж гостеприимным хозяевам. Но, вспомнив минувшее застолье, к вечеру отошел от своего намерения, приехал в отель «Трех мушкетеров» и оказался дома в шесть часов утра, а на следующий день все повторилось, только вернулся Дюма еще на час позже, чем прежде.
   Скрепя сердце, Дюма засел за работу, но на третий день граф прислал экипаж, в котором сидели де Сансийон и Делаж и те, выполняя наказ Кушелева-Безбородко, силой увезли Дюма.
   Когда же все они приехали к гостеприимным русским хозяевам, те ласково, но решительно пригласили Дюма на свадьбу Александры и Юма и назначили день отъезда – 15 июня, – пять суток, считая с этого вечера.
   – Но, – возразил Дюма, – быть в Петербурге – еще не значит быть в России.
   – Вы совершенно правы! – воскликнул граф. – Петербург – это город Петра, и это еще не Россия.
   – Ну вот, а хотелось бы посмотреть Москву, Нижний Новгород, Казань, Астрахань, Севастополь и вернуться домой по Дунаю.
   – Все замечательно складывается, – подхватила графиня, – у меня есть поместье в Королеве под Москвой, у графа – земли за Нижним Новгородом, в казанских степях, рыбные промыслы на Каспийском море, охотничий домик в Исатге. Вы совершите гигантские прыжки по двести лье, и у вас закружится голова.
   Дюма подумал, что идея – безумна. И именно это соображение все и решило. Потом, ко всем пунктам путешествия, о которых только что шла речь, добавились еще Кавказ, Одесса и Галец.
   Следует согласиться и с нашим соотечественником, ученым литературоведом С. Дурылиным, высказавшим в своей статье «Александр Дюма-отец и Россия» («Литературное наследство», М., 1937, тт. 31—32, с. 520), такую мысль:
   «Путешествие по России могло само по себе стать романом приключений, – тем более, что в „Россию“ Дюма включал Кавказ, где шла в эти годы напряженная война с горскими племенами, объединенными Шамилем. Но Дюма хотел путешествовать не по одним русским трактам, поселкам, рекам, степям и горам: он намеревался сплести это географическое путешествие с путешествием по русской истории, литературе, по русской политической действительности, с разнообразными экскурсиями в сторону русской археологии, кулинарии, истории религии и т. д. и т. п. Он пообещал читателям своего журнала „Монте-Кристо“ рассказать „чудесные преданья о Меншикове, который торговал пирожками, и об Екатерине, которая была служанкой в Литве; он посетит поле Бородина и соберет рассказы о Наполеоне и пылающей Москве; посетит Таганрог, где Александр I умер от огорчения, а может быть, и от раскаяния“.
   Эти обещания, – продолжал С. Дурылин, – уже не из географического, а из исторического вояжа, который предпринимал автор „Записок учителя фехтования“, сделавший в этой книге немало экскурсий в русскую историю конца VIII и начала XIX веков».
   В цитате, приведенной выше, Вам, уважаемый читатель, должно быть ясно почти все, за исключением, пожалуй, упоминания о романе «Записки учителя фехтования», который составляет часть вопроса: «Русская история в творчестве Дюма» и относится к концу 30-х – началу 40-х годов XIX века.
   Однако, прежде чем пояснить, в чем существо романа «Записки учителя фехтования», следует коротко рассказать о том, что предшествовало его появлению и какими были связи Дюма с Россией.
   «Отношения Дюма с Россией, – писал Андрэ Моруа в книге „Три Дюма“ (М., 1905, с. 338), – восходят ко времени его первых шагов в театре. С 1829 года в Петербурге с успехом шел „Генрих III и его двор“. Великий актер Каратыгин играл роль герцога Гиза, его жена – герцогини Екатерины. Затем, после того, как Каратыгин перевел „Антони“, „Ричарда Дарлингтона“, „Терезу“ и „Кина“, драматургия Дюма произвела в России настоящую литературную революцию. Чтобы увидеть пьесы Дюма, в театры повалила знать».
   Кин и Антони, объявившие войну ненавистному им обществу, противники брака, и, разумеется, сам Дюма, сделавший их резонерами своих взглядов, тревожили официальные правительственные и литературные охранительные круги и церковных иерархов, стоявших на защите православия, самодержавия и народности. Церковников поддержал Гоголь, холодно отозвавшийся о Дюма и его творчестве, а Белинский и Герцен, напротив, восторженно хвалили его.
   Внимательно следя за событиями, происходившими в России, Дюма – убежденный либерал и демократ, – справедливо считал империю Николая I страной рабов, угнетенной самодержавным деспотом. Результатом таких взглядов и настроений Дюма стало появление в 1840 году романа из русской жизни «Записки учителя фехтования», в основе которого лежали рассказы учителя фехтования Гризье, полтора года прожившего в Петербурге. Среди его учеников был красавец-кавалергард Иван Алексеевич Анненков, женившийся на бедной модистке, двадцатичетырехлетней француженке Полине Гебль. Однако, против этого брака восстала свекровь Полины, мать ее мужа, – богатая и властная московская барыня, державшая одной дворни полторы сотни человек.
   Она не признала этот брак даже после того, как поручик Анненков, осужденный по делу декабристов на двадцать лет каторги, был сослан в Восточную Сибирь и к нему приехала жена, принявшая православие и ставшая Прасковьей Егоровной Анненковой. Она проделала по бездорожью путь во много тысяч верст, не зная русского языка, пробиваясь сквозь метели и страшные холода. Она всю жизнь посвятила своему мужу, поддерживая его в самые трудные минуты.
   Рассказ в романе ведет Гризье, которого Дюма делает свидетелем многих событий в Петербурге, в том числе и казни декабристов, которая была написана романистом беспощадно натуралистично.
   Роман был переполнен экскурсами в историю России и ее главные исторические деятели были охарактеризованы автором крайне негативно. Здесь и рассказ о Ледяном доме, в котором погибали от холода рабы императрицы Анны Иоановны, и сцены убийства Петра III, и распутство Екатерины II, доводившейся Николаю бабушкой, и безжалостное, жестокое убийство отца Николая императора Павла I, и дикие картины произвола и мучительства Великого князя Константина Павловича – старшего брата Николая, представленного в романе, в полном соответствии с правдой, трусливым насильником и убийцей, уверенным в своей безнаказанности.
   Разумеется, роман «Записки учителя фехтования» был немедленно запрещен к переводу и публикации в России.
   Однако, следует иметь в виду, что все это было двадцать лет назад, а шел уже 1858 год, на российском престоле четвертый год восседал новый царь – Александр II, хотя и доводившийся покойному Николаю I сыном, но уже не воевавший с Францией и готовивший серьезные государственные реформы в либерально-демократическом духе.
   «Путешествовать, – писал Дюма, – это жить в полном смысле слова; это забыть о прошлом и будущем во имя настоящего; это дышать полной грудью, наслаждаться всем, овладевать творением, как чем-то тебе принадлежащим, это искать в земле никем не открытые золотые рудники, в воздухе – чудеса, которых никто не видел; это пройти следом за толпой и собрать под травой жемчуг и алмазы, которые она, несведущая и беззаботная, принимала за хлопья снега или за капли росы. Многие прошли до меня там, где прошел я, и не увидели того, что увидел я, и не услышали тех рассказов, которые были рассказаны мне, и возвращались они, не наполнив своих рук тысячами поэтических сувениров, освобожденных порой с большим трудом от пыли прошедших столетий».
   Дюма согласился поехать в Россию еще и потому, что империя казалась ему огромной, загадочной и неизведанной страной, экзотической, очень многообразной и привлекательной. И, исходя из всего этого, он был готов ко дню отъезда – 15 июня. В этот день в скоростном комфортабельном экспрессе Париж – Кельн, откупив целый вагон 1-го класса, путешественники двинулись на Восток.
   В Кельне все пересели в экспресс Кельн – Берлин, а затем перешли на поезд Берлин – Штеттин. Из Штеттина на пароходе «Владимир» путешественники поплыли в Петербург.
   На корабле Дюма перезнакомился со всеми слугами, сопровождавшими Кушелевых-Безбородко и Юма. Наиболее примечательным оказался француз Дандре, очень расторопный, исполнительный и совершенно бескорыстный мажордом и главный интендант всей экспедиции, отвечавший за передвижение, стол и ночлеги. Вторым называет Дюма доктора Кудрявцева – «золотое сердце, практикующего врача, который лечит всех, никем не тяготясь». Затем идет бывший гувернер графа Рельченко, который собирает разные раритеты и диковинки. Среди мужчин были и два лакея – Семен и Максим.
   А среди дам находятся две конфидентки сестер Кролль – мадемуазель Эллен и мадемуазель Аннет и две горничных – Аннушка и Луиза.
   Не относились к разряду слуг поэт Половский и композитор Лазарев, которых граф подобрал в Риме и повез с собою – сначала в Париж, а затем в Россию. В Риме же подобрал он итальянца Миллелотти, – прекрасного аккомпаниатора на рояле, который тоже ехал в Петербург.
   По пути в Россию Юм по многу часов рассказывал Дюма о своей матери – прорицательнице, о самом себе – ясновидящем и о множестве духов, покорных ему. Юм рассказал Дюма, как его слава мага и чародея шла от столицы к столице и как в самом начале 1858 года, когда был он в Риме, граф Кушелев-Безбородко пригласил его к себе в отель и сначала очаровался им, а потом очаровалась волшебником и графиня – родная сестра будущей его невесты Александры Кролль, после чего и состоялась заочная, письменная помолвка. В конце концов к нему стали относиться, как к члену семьи и было решено ехать в Петербург, чтобы там без промедления сыграть свадьбу.
   На пароходе «Владимир» Дюма познакомился и с русскими аристократами, и это дало ему хороший повод рассказать об истории династии каждого из них. Однако, начал он не с живых людей, а прежде всего рассказал о том, чье имя носил пароход, поведав о святом, равноапостольном князе Владимире, крестившем Русь. А встреча на палубе с княгиней Долгорукой и тремя ее дочерями позволила Дюма воспроизвести историю рода Долгоруких от основателя Москвы Юрия и до его современников – братьев Николая, Ильи и Василия, из которых первый был генерал-губернатором Малороссии, второй – генералом, начальником штаба артиллерии, а третий – дипломатом. Еще один новый знакомый писателя, князь Петр Трубецкой, потомок Великого Литовского князя Гедимина, тоже был дипломатом, и, несмотря на молодость, поразил Дюма своей серьезностью и обширностью знаний. Четвертым был князь Голицын, о котором шла слава, как об искусном охотнике, но Дюма и тут нашел причину рассказать о его знаменитых предках.
   А то обстоятельство, что «Владимир» прошел мимо острова Готланд и города Ревель, позволило Дюма рассказать и об их истории.
   22 июня «Владимир» бросил якорь в Кронштадте и наши пассажиры перешли на маленький колесный пароходик «Коккериль», принадлежавший Кушелеву-Безбородко, который уже ждал их в Кронштадте, чтобы затем войти в устье Невы.
   На борту «Коккериля» оказались и княгиня Долгорукая и князь Трубецкой, которых пригласил на свой пароходик его хозяин. Говоря о них, Дюма написал: «После указа его величества императора Александра об освобождении крестьян вся русская аристократия, как мне кажется, идет туда, куда наша отправилась в 89-м году и пришла в 93-м, то есть ко всем чертям».
   Трубецкой пригласил Дюма на охоту на волков, а сам рассказал, как прошлой зимой князь Репнин охотился на волков на тройке в одном из своих имений, граничащих со степью.
   Репнин и два его друга сели в широкие сани, взяв с собою по две двустволки и по сто пятьдесят патронов. Кучер был смел и опытен, лошади – молоды и сильны. К задку саней привязали поросенка, который от неудобства сразу же стал визжать.
   Репнин сел спиной к кучеру, а его друзья – по бокам саней. Ночь была лунная, очень светлая и, когда на визг поросенка сбежалось два десятка волков, они были видны, как на ладони. Когда волки приблизились на расстояние выстрела, охотники открыли огонь. Один волк упал, около десяти его голодных сородичей стали рвать раненого на части, остальные преследовали визжащего поросенка, и постепенно, как из под земли, появлялись все новые и новые десятки и сотни, а затем и несколько тысяч хищников. Гигантская стая шла на большой скорости, охватывая сани огромным полумесяцем, угрожая сомкнуться вокруг саней. И тогда кучер предложил прекратить огонь, после чего волки остановились. Это произошло неподалеку от усадьбы Репнина.
   Если во время охоты кучер потеряет управление, или упадет хотя бы одна лошадь, или лопнет упряжь, а еще хуже – опрокинутся сани, то на месте аварии найдут лишь обломки саней, ружейные стволы и скелеты лошадей, охотников и кучера. На сей раз, слава Богу, все обошлось благополучно.
   …На следующий день охотники поехали по собственному санному следу в обратном направлении. Они насчитали более двухсот волчьих скелетов, начисто обглоданных их уцелевшими сородичами. На какие размышления навело все увиденное охотников, можно и не говорить. Лошади храпели и мелко вздрагивали, а охотники только крепко сжимали ружья, не произнося ни слова.
   Дюма, почитавший себя великим охотником, и искренне стремившийся им быть, с огромным интересом слушал Трубецкого. До путешествия в Россию он стрелял в разных зверей почти во всех странах Европы, в Алжире и Египте и, конечно, его завораживала возможность поохотиться в России на волков, медведей и иных экзотических животных.
   …Меж тем из вод Финского залива постепенно поднимался Санкт-Петербург. Пройдя вверх по Неве, заполненной множеством разных кораблей, пароходик пришвартовался у Николаевского моста. На берегу прибывших из Парижа путников уже ждали комфортабельные кареты, присланные за ними из загородного имения Кушелева-Безбородко, несколько слуг и домочадцев и между ними – невеста Юма, увидев которую нетерпеливый жених запрыгал от счастья.
   Все разместились в каретах и поехали в загородный дом князя Безбородко – одного из предков графа, – расположенный на правом берегу Невы, напротив Смольного монастыря. Проехав через весь город, Дюма увидел большой дворец с двумя крыльями, отходящими от него полукругами. Дворец этот был построен по проекту великого архитектора Кваренги. Был самый разгар белых ночей – конец июня, – и цветущие сады Петербурга напоминали середину парижской весны. На ступенях дворца выстроились слуги в парадных ливреях и дюжина мужиков в новых красных рубахах. Все они приложились к рукам графа и графини, после чего и все слуги и приехавшие поднялись на второй этаж в дворовую церковь, отстояли короткую обедню, и все – независимо от рангов – перецеловались друг с другом. Приняв туалет и позавтракав, Дюма с балкона отведенной ему комнаты, полюбовался прекрасной панорамой и раскинувшимся на другом берегу Смольным, занятым Пансионом благородных девиц. Не менее прекрасными оказались и кишащая кораблями и лодками Нева и величественный Таврический дворец.
   Спустившись с балкона, Дюма отправился на прогулку по огромному парку, окружавшему дворец. Он увидел широкую липовую аллею – главную магистраль парка – длиною в километр. В окружности же парк тянулся на пятнадцать километров и в нем неподалеку от дворца находились бронзовые бюсты, огромная бронзовая статуя Екатерины Второй, представленная в виде римской богини плодородия Цереры, храм в коринфском стиле, изящная белая ротонда, а в отдалении от дворца стояли две деревни с садами и огородами и не менее полутора сотен мыз и усадеб с хозяйственными и скотными дворами, птичниками и конюшнями. В деревнях и усадьбах трудились две тысячи человек, а во дворце – восемьдесят слуг.
   В воскресные дни весь парк был открыт для публики и сюда приходили гулять и слушать духовую музыку до трех тысяч человек. А военный оркестр одного из гарнизонных полков играл несколько часов.
   Оставшись жить во дворце, Дюма осмотрел почти все дворцы и памятники Петербурга, придя в восхищение от его красоты, а потом на извозчичьих дрожках объехал и многие загородные дворцы, восхитившись ими еще более. Дюма обошел и парки Петербурга. Он видел и Зимний дворец, и Исаакиевский собор, построенный по проекту Огюста-Рикара де Монферрана, и Сенат, и «Медного всадника», изваянного Этьеном Морисом Фальконе; и дом графини Леваль, построенный по проекту архитектора Жана-Франсуа Тома де Томона, и памятник Суворову, и Смольный монастырь, как уже говорилось чуть ранее, расположенный напротив дворца Кушелева-Безбородко, и стоящий неподалеку от него Таврический дворец, и Летний сад, находящийся далеко отсюда – в центре города, – и от всего этого приходил он в восторг, однако, видел и много такого, что повергало его в уныние.
   Особенно безобразными казались Дюма русские дороги и все то, что было характерно для России середины XIX столетия. Впоследствии, в книге об этом путешествии по России, он привел стихотворение князя Вяземского «Русский Бог», где говорится следующее:
Бог метелей, Бог ухабов,
Бог мучительных дорог,
Станций – тараканьих штабов,
Вот он, вот он, русский Бог.

Бог голодных, Бог холодных,
Нищих вдоль и поперек,
Бог имений недоходных,
Вот он, вот он, русский Бог.

К глупым полон благодати,
К умным беспощадно строг,
Бог всего, что есть некстати,
Вот он, вот он, русский Бог.

   Конечно же, Дюма познакомился и с месье Дюфуром, первым французским книгопродавцом Петербурга, вокруг которого группировались все французы, жившие в городе, а его книжная лавка представляла столичный французский клуб. Здесь Дюма встретил двух своих близких парижских знакомых – двух сестер – Женни и Корнелию Фалькон.
   С Корнелией он познакомился четверть века назад – в 1832 году, когда она была восходящей звездой парижской Оперы, а ее сестра Женни была тогда семилетней девочкой.
   Сейчас Женни было чуть за тридцать, она дебютировала в театре Жимназ шестнадцать лет назад, а потом стала женой Дмитрия Павловича Нарышкина и хозяйкой одного из лучших салонов Петербурга, где находили самый радушный прием все местные и заезжие знаменитости.
   Женни оставила у Дюфура приглашение для Дюма, написав, что она, и ее муж ждут писателя в гости, и счастливый путешественник тотчас же поехал к ним в дом, на Михайловскую площадь, где его давно и нетерпеливо ждали.
   Дюма поселился во флигеле их прекрасного особняка, зная, что завтра – день рождения Женни, и потому он отыскал менялу и обменял у него французские золотые франки на русские бумажные ассигнации.
   А после дня рождения Женни Дюма вновь поехал в центр Петербурга, осмотрел домик Петра I и стоящую на другой стороне Невы Петропавловскую крепость. «Она, – писал Дюма, – несомненно, защищает город, но еще более угрожает ему; она, конечно, была построена, чтобы отражать шведов, но послужила тому, чтобы заточать русских. Это Бастилия Санкт-Петербурга; как и Бастилия Сент-Антуанского предместья, она прежде всего держала в заточении мысль. Ужасной историей была бы летопись этой крепости. Все она слышала, всякое повидала, только еще ничего не раскрыла. Настанет день – и она разверзнет свое чрево, как Бастилия, и устрашит глубиной, сыростью и мглою своих темниц; настанет день – и она заговорит, как замок Иф. В этот день Россия обретет свою историю; пока у нее есть только легенды».
   Среди сюжетов, которые Дюма счел необходимым поместить в своих путевых впечатлениях о России, есть и запомнившаяся ему встреча с писателем Дмитрием Васильевичем Григоровичем, другом Кушелева-Безбородко.
   Однажды Григорович остался ночевать в доме графа, его комната оказалась рядом с комнатой Дюма, дверь между ними была открыта и соседи, почувствовавшие друг к другу большую симпатию, решили на следующий день отправиться на колесном пароходе в Петергоф. Дюма считал Григоровича прозаиком, равным Тургеневу и Толстому, к тому же Дмитрий Васильевич говорил по-французски, как истый парижанин. Новые друзья встали рано, в восемь часов уже подъехали к пристани на Неве, а в одиннадцать – пришвартовались к дебаркадеру Петергофа. Позавтракав в ресторане «Самсон» и оставшись совершенно голодными, недовольными поданными им блюдами, Дюма и Григорович пошли осматривать Петергоф – «наполовину Виндзор, наполовину Версаль». Они объехали Петергоф, полюбовались фонтанами, Большим Дворцом, островами – Царицыным и княгини Марии, статуями, Бельведером и террасой Монплезира, после чего Григорович предложил поехать к своим друзьям Панаевым, дача которых была поблизости, и там должны были находиться, кроме хозяев, и другие русские литераторы.
   «В Санкт-Петербурге, – писал Дюма, – выходят в свет только четыре журнала, вызывающие сенсацию своим появлением. Отведем главное место „Современнику“, он его заслуживает. Директором и редактором „Современника“ являются господа Панаев и Некрасов».
   К этим-то верным друзьям, исповедующим одни и те же политические и литературные взгляды, более того, живущим зимой в Петербурге, а летом – на даче, но всегда – в одной квартире и в одном доме, – и поехали теперь Дюма и Григорович.
   В это лето они сняли дачу возле деревни Мартышкино, между Петергофом и Ораниенбаумом. Дюма и Григорович угодили к обеду, который супруги Панаевы, Некрасов и еще четверо их друзей устроили на полянке возле дачи. Увидев подъезжавших, все они радостно закричали и бросились навстречу к новым гостям.
   Лишь Некрасов был сдержан и немного смущен тем, что не говорит по-французски. Муж и жена Панаевы сразу же очень понравились Дюма, впрочем, он видел, что и им он тоже сильно понравился. Что же касается Некрасова, то Дюма удостоил его такой характеристики: «Я слышал от многих, что Некрасов не только великий поэт, но и поэт, гений которого отвечает на запросы времени».
   Отобедав у Панаевых, Дюма и Григорович поехали в близлежащий Ораниенбаум, где осмотрели дворец, в котором произошло отречение от трона Петра III, и логика событий, произошедших летом 1762 года, повела их на мызу Ронша, где погиб Петр III. Мыза была в тридцати верстах от Ораниенбаума, и Дюма с Григоровичем отправились туда следующим утром в обычной крестьянской телеге. Когда они добрались до Ронши, то были поражены и красотой огромного дома, и великолепием окружавшего его английского парка, и богатством оранжерей, где были и персики, и ананасы, и абрикосы, и виноград, и вишни.
   После того, как Дюма и Григорович вернулись во дворец Кушелева-Безбородко, прошло шесть недель после приезда французских путешественников в Петербург.
   Многое Дюма осмотрел, со многим познакомился и решил отправиться в соседнюю Финляндию, но путь туда Дюма проложил через Шлиссельбург, Коневец, Валаам, Сердоболь и Ладогу. Дюма с тремя сопровождающими сел у Летнего сада на пароход и пошел вверх по Неве мимо дома Кушелевых, откуда с балконов приветственно и сердечно махали им платками и шляпами хозяева, домочадцы и гости.
   …У истока Невы, закрывая путь в Ладожское озеро, стояла крепость Шлиссельбург, низкое и мрачное здание с тяжелым каменным замком, ключами к которому служат пушки. «Французская пословица гласит: „Стены имеют уши“. Если бы стены Шлиссельбурга, кроме ушей, имели еще язык, какие мрачные истории они могли бы рассказать!» – писал Дюма. Внутри Шлиссельбургской крепости, на ее дворе, Дюма и его спутники пробыли не более часа и, пересев на более крупный пароход, двинулись по бурной Ладоге к острову Коневец, где стоял Коневецкий монастырь. Побывав на острове, Дюма посетил Конь-камень – большую скалу, на вершине которой, еще в дохристианские времена, язычники и финны приносили в жертву лошадей, – так, во всяком случае, писал Дюма в своей книге. Но более всего экзотичными показались ему ладожские тюлени – маленькие и черные, очень пугливые и осторожные, не подпускающие к себе охотника даже на расстояние выстрела.
   В десять часов утра пароход отчалил и пошел на Валаам, но тут вдруг пал такой густой туман, что не видно стало даже лиц пассажиров, стоящих рядом. А затем вдруг совершенно неожиданно разразилась буря, но она оказалась недолгой, и через два часа пароход подошел к Валааму.
   «Вскоре на самом отдаленном мысу, который по мере нашего приближения сам, казалось, двигался нам навстречу, мы разглядели церквушку: она была вся словно из золота и серебра, и так сияла чистотою, словно ее только что вынули из бархатного футляра. Она вздымалась меж деревьями посреди газона, который посрамил бы газоны Брайтона и Гайд-парка.
   Церковь эта, истинное сокровище и как произведение искусства, и по богатству отделки, – творение архитектора, которого я почитаю первейшим в России; фамилия его Горностаев.
   …Со времени моего приезда в Россию, то было первое здание, к которому я не мог бы придраться».
   Последнее наблюдение делает честь профессионализму и вкусу Дюма, ибо архитектора и художника Алексея Максимовича Горностаева считают выдающимся мастером. Он был профессором в Петербургской Академии художеств, истинным восстановителем национального художественного стиля.
   Приятно поражен был Дюма и тем, что настоятель монастыря знал и о нем самом, и о «Трех мушкетерах», и о «Графе Монте-Кристо», хотя сам Дюма не очень-то уповал на то, что имя его «когда-нибудь звучало на острове, затерявшемся средь ладожских вод».
   А потом, пока сопровождавший Дюма художник Муане рисовал церковь, сам писатель охотился за кроликами, которых было на острове, по утверждению автора путеводителя, множество. Однако охота не состоялась – ни один кролик почему-то не показался.
   В пять часов пополудни пароход отвалил от Валаама и пошел к Сердоболю, расположенному на западном берегу Ладоги. Город был захолустным и неинтересным, но в тридцати верстах от него располагались мраморные карьеры Рускьялы, откуда шел мрамор на строительство Исаакиевского собора, и Дюма поехал туда на телеге – «типичном орудии пытки», как написал он потом в своей книге. В Рускьяле было три карьера: в одном добывался белый мрамор, в другом – зеленый, и в третьем – желтый. Дюма осмотрел лишь первый из них и решил ехать в Сердоболь, ибо его более привлекал обед, нежели мраморные карьеры.
   Из Сердоболя наши путешественники поехали на почтовую станцию Мансильда, а оттуда, после ночлега, – в Кронеборг, а затем в Кексгольм.
   Одна станция сменяла другую, бесчисленные островки, разбросанные в мелких, но обширных озерах, тянулись многокилометровыми архипелагами, несущими на себе дома и часовни, лавки и полуразрушенные замки. Проехав мимо водопада Иматра, наши путники вскоре въехали на мост, ведущий в Петербург, и оказались на Аптекарском острове, а вслед затем подъехали и к дворцу Кушелева-Безбородко.
   «Мне исполнилось пятьдесят пять лет в пути между Валаамом и Сердоболем», – писал Дюма, завершая второй том «Путевых впечатлений в России».
   А третий том этой же книги начинал он главой «В Москву». В ту пору поездка из Петербурга в Москву по железной дороге заняла у Дюма чуть больше суток – двадцать шесть часов. В Москве писателя и его спутника – художника Жана-Пьера Муане ждали гостеприимные друзья – Женни и Дмитрий Нарышкины, где у них тоже был богатый дворец. «На этот раз мы оказались в сердце России, то есть в настоящей России, а не в подделке под Россию, каковой является Санкт-Петербург. После Константинополя Москва – самый большой город или, вернее, самая большая деревня Европы», – писал Дюма.
   Нарышкины жили в Петровском парке, имея лучшую конюшню в России. Дюма и его спутнику предоставили очаровательный павильон, отделенный от главного дома живой изгородью из сирени и цветущим садом. «Неслыханная роскошь в Москве: у каждого была отдельная кровать!» – восклицал Дюма, но вскоре же высказывал Нарышкину сердечнейшую благодарность за гостеприимство: «Есть у меня в жизни, – писал он, – несколько прекрасных воспоминаний – таких, которые предстают утешением в часы грусти, воспоминаний, полных свободы, нежности, приязни. Петровский парк – одно из таких воспоминаний. Спасибо милым, дорогим друзьям, кому я этим обязан!»
   Тихим, лунным вечером хозяева и гости поехали взглянуть на Кремль: «Так вот, Кремль, который я увидел в тот вечер, – в нежном сиянии, окутанный прозрачной дымкой, с башнями, возносящимися к звездам, словно стрелы минаретов, – показался мне дворцом фей, который нельзя описать пером. Я вернулся изумленным, восхищенным, покоренным, счастливым. Счастье! Это прекрасное слово так редко исходит из уст человека: самые буквы его заимствованы у ангелов», – писал Дюма. На следующий день Дюма оказался свидетелем пожара, случившегося у Калужской заставы. Горел целый квартал, длиной по фасаду метров на двести. Отсюда Дюма поехал в Новодевичий монастырь, привлекавший его своей историей и связью с жизнями сестры Петра I – царевны Софьи Алексеевны и жены Петра – царицы Евдокии Федоровны.
   На следующий день Дюма и Муане еще раз поехали в Кремль, чтобы осмотреть его при свете дня и представить себе, что видел Наполеон, когда в Кремле бушевал пожар.
   «Посмотрим, – говорил при входе в Москву император, – что будут делать русские, – раз они отказываются идти на переговоры, надо будет этим теперь воспользоваться, зимние квартиры нам теперь обеспечены. Мы представим миру необычайное зрелище: французская армия мирно зимует в окружении вражеского народа. Французская армия в Москве будет как корабль во льдах. Весной – оттепель и победа. Но корабль оказался не во льдах, а в огне». Наполеон бежал от пожара. «Сейчас, – писал Дюма, – он сделал первый шаг на том роковом наклонном пути, который приведет его к крушению; за этим горизонтом, что скрывает от него дым пожара, Святая Елена, ссылка, смерть!»
   За первые полмесяца пребывания в Москве Дюма посетил недостроенный дворец в Царицыне, побывал в Коломенском, в Измайлове, где проходило детство Петра I. 7 августа 1858 года Дюма выехал из Москвы на Бородинское поле. Как и Наполеон Бонапарт, он посмотрел на Москву с Поклонной горы и поехал дальше, минуя Вяземы, Кубенское и Можайск, и всюду осматривая места, связанные с пребыванием там Наполеона. И вот снова Дюма проезжает Бородинское поле. На этот раз он воспользовался гостеприимством знакомого Нарышкина полковника Варгеневского, жившего в трех верстах от поля битвы. Дюма внимательно осмотрел это поле и потом скрупулезно описал все, что он видел.
   Итак, осмотрев Бородинское поле, Дюма через два дня вернулся в Москву, но долго здесь не оставался, решив поехать в одно из имений Нарышкина – деревню Елпатьево – на охоту. Дорога в Елпатьево шла через Троице-Сергиеву лавру и, конечно же, Дюма не мог проехать мимо. Он, как и во многих других случаях, внимательно осмотрел лавру, а потом, уже возвратившись в Париж, написал прекрасный исторический очерк о ней. Дюма проехал и в находящийся в трех верстах от лавры Вифанский монастырь, где были погребены отец и мать святого Сергия Радонежского – основателя Троице-Сергиева монастыря. С огромным трудом, преодолев за полдня три версты, завязая в песке, Дюма со своими спутниками к вечеру прибыл в Елпатьево, а на следующий день путешественники выехали на охоту, потом за восемь дней выезжали еще трижды, добывая за день около двух десятков зайцев.
   Но Дюма на сей раз охота не увлекала: он видел огромные невозделанные массивы земли, на которых росла только трава, но и ее не косили – не хватало рабочих рук. «Россия может прокормить, – написал Дюма, – в шестьдесят или восемьдесят раз больше людей, чем ее населяют. Но Россия останется ненаселенной и непригодной к обитанию до тех пор, пока будет существовать закон, запрещающий иностранцам владеть землей».
   Нарышкин был щедр, гостеприимен и покладист. Москва очень нравилась Дюма, но его план требовал движения вперед, и он стал собираться в дорогу. Друзья Нарышкина нашли для Дюма молодого переводчика, знающего французский язык, подходящего по знаниям и по дружелюбному характеру, к тому же скромного по запросам студента Калино – так во всяком случае называет его в своих путевых записках сам Дюма, – и последний вопрос, связанный с продолжением путешествия, был решен.
   Нет смысла описывать очередные проводы – на сей раз из Москвы. Скажем только, что по велению судьбы теперь путь Дюма, Муанье и Калино (дальше переводчик во всех перипетиях путешествия персонально упоминаться не будет, кроме случаев, когда это станет совершенно необходимо) – наши путешественники отправились по Волге в Калязин. Такое продолжение путешествия объяснялось тем, что в доме Нарышкина Дюма познакомился с военным хирургом, полк которого стоял в Калязине, и Дюма, конечно же, получил приглашение побывать в полку.
   13 августа Дюма и Муанье отправились на пароходе из Калязина в Нижний Новгород, где через два дня должна была открыться знаменитая ярмарка. Дальше Дюма и Муанье плыли не одни. Их сопровождали все офицеры полка и полковой духовой оркестр.
   Первым городом на пути в Нижний, оказался Углич. И хотя пароход причалил ночью, все пассажиры отправились на осмотр местных достопримечательностей тотчас же. Дворец царевича и церковь были закрыты, но священник, у которого хранились ключи, тут же пришел, удивившись огромному офицерскому эскорту и целому оркестру. Ему, шутя, сказали, что это – английский посланник, которого все сопровождают по распоряжению государя императора. Священник поверил и встреча Дюма превзошла все его ожидания. Офицеры и музыканты сошли в Угличе, а Дюма и Муанье на другом пароходе пошли к Ярославлю. В Ярославле на пароход погрузились княгиня Анна Долгорукая, уже знакомая Дюма по путешествию из Штеттина в Петербург на пароходе «Владимир», и ее компаньонка. Княгиня сказала Дюма, что пароход простоит час в недалекой отсюда Костроме, и они смогут посетить Ипатьевский монастырь, дом Романовых и увидеть памятник Ивану Сусанину. Современному читателю любопытно будет знать, что памятник Сусанину тех лет представлял собой «круглую колонну из розового финского гранита: на ней возвышается бюст молодого великого князя Михаила Романова; барельефы на пьедестале рассказывают героическую историю крестьянина из Карабанова».
   Когда же пароход подошел к Нижнему Новгороду, то «на одном из поворотов реки мы внезапно увидели, – писал Дюма, – как она исчезает под лесом разукрашенных флагами мачт. Это были суда, на которых, курсируя вверх и вниз по реке, торговцы привозили на ярмарку свои товары».
   Посетив гигантскую ярмарку, разместившуюся в двух с половиной тысячах ларьков, Дюма узнал, что здесь продается русских товаров на девяносто миллионов рублей, европейских – на восемнадцать миллионов и азиатских – на семнадцать. Дюма прошел по трем базарам: китайскому, татарскому и персидскому, привлеченный экзотикой выставленных там товаров.
   В десять часов вечера Дюма и Муане нанесли визит нижегородскому губернатору Александру Муравьеву, который загодя был предупрежден об их приезде в Нижний Новгород. Это был один из четырех братьев Муравьевых – Александр Николаевич, единственный из всех них осужденный за участие в движении декабристов. Однако из-за того, что он задолго до восстания отошел от движения, Муравьев уже в 1827 году занял должность иркутского городничего, а в 1837 году был переведен гражданским губернатором в Архангельск.
   В Нижнем Новгороде он был уже генералом, занимая с 1856 года пост военного губернатора. Но старые дрожжи бродили, и Муравьев оставался ярым сторонником либерализма и откровенным и последовательным борцом с крепостничеством. Он радушно принял Дюма и преподнес ему замечательный сюрприз. Как только французские гости заняли места за столом, слуга объявил, что к чаю пожаловали супруги Анненковы – те самые, которые были действующими лицами романа Дюма «Записки учителя фехтования». (Вспомните, уважаемый читатель, Вы уже читали о нем на первых страницах этой книги.)
   Дюма вскрикнул от удивления, совершенно пораженный столь невероятной неожиданностью.
   Он тут же вспомнил историю, рассказанную ему княгиней Трубецкой, одной из фрейлин императрицы Александры Федоровны – жены Николая I. Княгиня рассказала, что однажды она вместе с императрицей читала в отдаленной комнате роман Дюма «Записки учителя фехтования», запрещенный цензурой по личному повелению императора. И как раз в это время в комнату вошел царь. Вот как описал это Дюма: «Госпожа Трубецкая, выполнявшая роль чтицы, быстро спрятала книгу под диванной подушкой. Император подошел и, стоя перед своей августейшей супругой, которая дрожала более, чем обычно, произнес:
   – Вы читаете, мадам?
   – Да, Ваше Величество.
   – Сказать Вам, какую книгу Вы читаете?
   Императрица молчала.
   – Вы читаете роман господина Дюма „Учитель фехтования“?
   – Как Вы догадались, Ваше величество?
   – Право, нетрудно было догадаться, это последний роман, который я запретил.
   Именно благодаря этому запрещению роман „Учитель фехтования“ стал таким популярным в России».
   Анненковы и Дюма не расставались весь вечер. Супруги рассказывали писателю о жизни в Сибири, где они провели двадцать семь лет. Дюма был удивлен, увидев на руке Анненковой металлический браслет, навсегда заклепанный кузнецом. Она сказала, что браслет сделан из кандалов ее мужа, а мастером, сделавшим это, был декабрист Александр Бестужев. В 1829 году его отправили рядовым на Кавказ, где он через восемь лет погиб в стычке с горцами. Бестужев был хорошим писателем – автором многих романтических книг, выходивших под именем Бестужева-Марлинского.
   Через три дня Дюма и Муане на пароходе «Лоцман» отправились из Нижнего Новгорода в Казань.
   Осмотрев Кремль, башню Сююнбеке и несколько церквей, путешественники прошлись по городскому базару, восхитившись выделкой кож и мехов и огромным их разнообразием.
   Когда пароход «Нахимов» пришел в Камышин, Дюма договорился с капитаном, что он вернется на судно в Царицыне через три дня, побывав за это время в киргизских кочевьях и достигнув соленого озера Эльтон.
   Все это Дюма выполнил. Побывав в степях, он достиг заветного озера. Лишь только Дюма и Муане поставили свою памятку на берегу Эльтона, как тут же появился казачий атаман – генерал Беклемишев, которого рекомендовали Дюма еще у Нарышкина как самого гостеприимного человека во всей Астрахани и ее окрестностях.
   Генерал объезжал свои казачьи кордоны и, встретив Дюма, тут же подарил ему каракулевую папаху, сообщив, что и он и его жена с нетерпением ждут писателя уже целый месяц.
   Опоздав более чем на сутки, путешественники подъехали к Царицыну в тарантасе, предоставленном Беклемишевым и обнаружили ожидавший их пароход, чему были необычайно рады.
   По дороге в Астрахань путники увидели и парящих орлов, и буддийскую пагоду, и идущих на водопой верблюдов, и Дюма понял, что здесь закончилась Европа и началась Азия.
   В Астрахани им был предоставлен весь дом Нарышкина. Он находился во власти его управляющего Сапожникова, мать которого была француженкой, и потому управляющий совершенно свободно говорил по-французски.
   Нанеся визит гражданскому губернатору Струве, у которого собралась дюжина астраханцев – мужчин и женщин, – Дюма был поражен тем, как хорошо говорили они по-французски, как модно – по-парижски – были одеты и как прекрасно знали литературу и культурную жизнь современной Франции.
   Дюма был поражен тем, что в проводники по Астрахани Струве определил одного из своих чиновников, по фамилии Курно, оказавшимся сыном друга Дюма, много лет тому назад уехавшего из Парижа в Россию. И писатель еще раз убедился, что мир хотя и велик, но все-таки очень тесен.
   На следующий день Дюма принимал военный губернатор адмирал Машин. В первую половину дня Дюма охотился на островах на уток и зайцев, позже его ждала рыбная ловля. Затем адмирал пригласил гостей к себе на обед, после чего Дюма было предоставлено право вместе с гражданским и военным губернаторами нанести первые удары по первой свае новой плотины.
   Это торжество завершилось большим угощением на открытом воздухе сотен татар, калмыков и русских, пришедших на открытие строительства.
   Переночевав в Астрахани, в доме Сапожникова, Дюма, Муане и губернатор Струве отправились на пароходе «Верблюд» в гости к калмыцкому князю Тюменю, жившему во дворце, который стоял на берегу Волги, рядом с пагодой, встретившейся нашим путешественникам на их пути в Астрахань.
   Князь Тюмень – тридцатилетний богатырь и очень приятный внешне человек – и его двадцатилетняя красавица-жена встретили гостей с радостью и повели их в пагоду. После оглушительной какофонии труб, барабанов и цимбал, после которой музыканты совершенно лишились сил, во дворце был дан обед, а рядом с дворцом не менее трехсот подданных князя Тюменя пировали на лужайке. Дюма залпом выпил бутылку шампанского, перелитую в рог из серебра, за что был удостоен дружной овации. После трапезы состоялись скачки ста лошадей, причем женщины-калмычки, отмечал Дюма, были очень ловки и неутомимы, как и мужчины, всем своим поведением утверждая свое совершеннейшее равноправие. «Здесь, – писал Дюма, – женщины достигли такого равенства с мужчинами, какого безуспешно добиваются француженки. Победителем скачки на десять верст оказался тринадцатилетний мальчик, получивший приз – коленкоровый халат и годовалого жеребенка».
   Затем, на глазах у гостей, за десять минут была сооружена кибитка и все вещи расставлены по местам, после чего хозяин стал угощать и французов, и князя с княгиней. Еще быстрее, чем кибитка была собрана, калмыки после окончания угощения разобрали ее, разместили на четырех верблюдах и исчезли.
   Скачки и обустройство кибитки сменила соколиная охота, когда пара охотничьих соколов напала на стаю белых лебедей, продемонстрировав свою отличную выучку и великолепное мастерство сокольничих.
   Дюма с восхищением следил за соколиной охотой, потому что во Франции она закончилась при Людовике XIII и кардинале Ришелье – в начале XVIII столетия. Дюма с грустью писал в «Трех мушкетерах», что Людовик XIII считал себя последним сокольничим Франции, ибо у него уже не осталось мастеров дрессировки сапсанов и кречетов – настоящих ловчих, боевых соколов.
   А здесь Дюма видел соколиную охоту два с половиной века спустя!
   Грандиозный праздник завершился во дворце князя Тюменя исключительно веселыми танцами, в которых приняли участие все, кто мог танцевать.
   …На одной из страниц книги «Путевые впечатления в России» Дюма написал, что он считал путешествие по России одним из лучших путешествий за всю свою жизнь. По-видимому, поездка по Калмыкии много способствовала появлению такой оценки.
   На следующий день праздник продолжался. Еще не было восьми часов утра, как специально для гостей через Волгу был переправлен табун из десяти тысяч диких лошадей, что произвело на Дюма неизгладимое впечатление: «Я никогда в жизни не видел зрелища столь величественно-дикого, столь великолепно-ужасающего, как эти пять тысяч лошадей, плотной массой переплывающих гигантскую реку, преграждающую им путь, – писал Дюма. – Мы стояли остолбенев, потрясенные увиденным… Я не думаю, что даже в южных пампасах и северных прериях Америки можно было бы показать путешественникам столь волнующее зрелище».
   Затем были и гонки верблюдов, и усмирение диких коней, и национальная борьба, в которой Дюма выступил против князя Тюменя и победил его. Он вернулся в Астрахань, переполненный самыми нежными и самыми лучшими чувствами к князю Тюменю и к его прекрасному народу.
   Находясь в Астрахани, Дюма узнал, что бывшее здесь татарское ханство в середине XVI столетия было завоевано Иваном Грозным и вошло в состав Российского царства, полностью утратив самостоятельность.
   К этому времени Дюма побывал уже не только в самой России, но посетил и Финляндию, и Казань, и киргизские степи, и Астрахань – прежде самостоятельные территории, – совершенно различные, – что общего было, например, у Финляндии со степными кочевьями Заволжья? – и окончательно понял, что Россия и Российская империя не одно и то же, и что судьбы национальных окраин уже много столетий так тесно переплелись с судьбой Руси Московской и России Петербургской, что отделить их друг от друга совершенно невозможно.
   Поняв это, Дюма решил не возвращаться в Москву, не поворачивать обратно на Запад, как был он намерен поступить, выезжая из Парижа, а устремиться далее, продолжая знакомиться с этим удивительным феноменом – Российской империей.
   Впечатлениями, полученными в Астрахани, завершился и 3-й том книги о путешествии Дюма в России.
   Здесь окончилась европейская Россия, очень сильно приправленная многочисленными азиатскими мотивами и фрагментами, а дальше началась Азия, куда бы Дюма ни поехал: на юг ли или же на восток. За Волгой простирались бескрайние пустыни и степи, шедшие до гор Тянь-Шаня и Китая, до Самарканда и Бухары, а путь на Юг вел к мятежному Кавказу. И выбирая между Востоком и Югом, Дюма предпочел Юг. По целому ряду соображений Дюма решил отправиться на Кавказ, попасть куда он мог через районы Предкавказья, где уже много лет шла война между российской императорской армией и непокорными горцами Чечни и Дагестана.
   Путешествие должно было быть трудным и опасным, но сын легендарного наполеоновского генерала был храбр и силен, а грядущие опасности только усиливали его желание двинуться на Юг, где начиналась огромная неизведанная страна – Кавказ.
   Заканчивая 3-й том «Путевых впечатлений в России», Дюма писал: «Если вы желаете, дорогие читатели, узнать о продолжении нашего путешествия от Кизляра до Поти, я отсылаю вас к моей книге „Кавказ“.»
   …Как и повсюду, где побывал Дюма до приезда в Астрахань, встречи его и проводы были искренне-восторженными и столь же трогательно-печальными. Точно так же все произошло и в Астрахани, откуда Дюма и Муане уехали с глазами, полными слез.
   3 ноября 1858 года, сердечно простившись со многими провожавшими их астраханцами, со Струве и князем Тюменем, путешественники отправились на Кизляр. В дороге их догнал один из сокольничих князя Тюменя с охотничьим соколом, который и сопровождал их, постоянно снабжал птицей и дичью.
   Наконец, через несколько дней начались казачьи станицы Кавказа и путешественникам был дан вооруженный эскорт – из одного унтер-офицера и десяти солдат. Они сопровождали Дюма и Муане. 7 ноября 1858 года Дюма и Муане прибыли в Кизляр. Россия кончилась – начался Кавказ.

Глава 2
Путешествие от Кизляра до Поти

   Краткая история кавказской войны. Кизляр – начало Азии. Станица Червленная и Терское линейное казачество. Стычка с немирными чеченцами и освобождение пленницы. Интерес Дюма к Хаджи-Мураду. Поле боя под деревней Геллы. Баку и святилище огня Атешгах. Горящее море под Баку. Шемаха, Нуха и замки царицы Тамар. Тифлис. Барон Фино – французский консул в Тифлисе. Местный театр, базары и бани. «Горы – убежище ненависти». Неудачное путешествие во Владикавказ. Гори, Сурамский перевал, Кутаиси; Гелетский монастырь. Поти и Батуми – последние города империи. Дюма – романист и историк. Соотношение того и другого. Некоторые сюжеты русской истории, записанные Дюма
   Продвигаясь к Кизляру, Дюма знал, что именно там начинается враждебная России территория, где и сейчас идет давняя и беспощадная война немирных горцев Кавказа с русскими войсками. Как ни коротка была подготовка Дюма к путешествию по России, он был в курсе того, что практически вот уже три века почти все народы Кавказа сопротивляются нашествию царских войск, а передышки между походами и войнами бывают очень короткими и ненадежными.
   Последняя большая война на Кавказе началась сорок лет назад, когда в 1817 году генерал Ермолов – герой войны с Наполеоном Бонапартом – начал окружать горные районы тесным кольцом кордонов. Его солдаты прорубали просеки в непроходимых лесах, жгли аулы, переселяя горцев в низменные места, где уже стояли сильные русские гарнизоны.
   Через десять лет генерала Ермолова сменил на посту главнокомандующего Светлейший князь и фельдмаршал Паскевич, и завоевание Кавказа продолжилось. Русские выиграли две войны – русско-иранскую и вслед за нею – русско-турецкую, подписав два мирных договора, по которым Россия железной ногой ступила на весь Кавказ, разгромив непокорные ханства. Однако в 1828 году в Чечне и Дагестане появился первый имам – верховный правитель исламского государства, объединяющий духовную и светскую власть, – по имени Гази-Магомед. Он пробыл имамом всего четыре года, погибнув в борьбе с русскими войсками, но идея имамата пережила Гази-Магомеда, и на смену ему пришел второй имам – Гамзат-бек, а вслед за ним, – последний имам – Шамиль, сподвижник двух первых имамов. Он возглавлял борьбу народов Чечни и Дагестана в течение четверти века, став легендарной личностью не только на Кавказе.
   Еще находясь в Астрахани, но уже зная, что ему предстоит поездка на Кавказ, Дюма расспрашивал всех, знавших историю завоевания Кавказа, о многих городах и крепостях, которые должны были попасться на его пути от Каспийского моря до моря Черного.
   В числе интересовавших Дюма пунктов был и Кизляр.
   Адмирал Машин, по долгу службы, – ведь он был военным губернатором Астрахани, – рассказал Дюма об истории завоевания Кавказа. И хотя его французский язык был далеко не столь хорош, как того хотелось бы, но при помощи истого француза Курно, о котором уже говорилось выше, Дюма узнал от Машина много полезного и интересного. Кое-что узнал он и о Кизляре.
   Крепость Кизляр начали строить в 1735 году и она оказалась первой русской крепостью в системе кавказских укрепленных линий. Эти линии состояли из укреплений и казачьих станиц, которых было более двух десятков. Между ними через каждые двадцать пять – тридцать верст расположены были редуты, а через каждые три-пять верст – пикеты, – сторожевые посты, с которых велось наблюдение за местностью и передвигающимися враждебными бандами и отрядами. Уже находясь неподалеку от Кавказа, Дюма узнал, что укрепленные линии продолжают строиться и в последние годы возникают по реке Белая – левому притоку Кубани, что совсем недавно заложили крепость Майкоп, и по реке Уруп – еще одному притоку Кубани, на берегах которого крепости начали появляться раньше, чем на Белой, но продвижение вперед все же шло не так быстро, как того хотели царские генералы.
   Когда Дюма приехал в Кизляр, движение Шамиля доживало месяцы: он был осажден сначала войсками генерала Граббе, с сыном которого Дюма довелось познакомиться в станице Червленной, но несмотря на то, что аул Ахульго, где оборонялся Шамиль, был взят войсками Граббе, сам Шамиль сумел скрыться. Сейчас он засел в своем родном ауле Гуниб совсем неподалеку от Кизляра, который более всего поразил Дюма почти неприкрытым постоянным, ставшим неотъемлемой частью повседневной жизни, откровенным бандитизмом, беспрерывными разбоями, грабежами и убийствами. Каждый день происходили убийства и грабежи не только богатых купцов, но и бедняков, у которых отбирали по нескольку копеек, а, кроме того, широко практиковались кражи людей, за которых потом брали выкуп. Местные казаки, родившиеся на Тереке, вызывали у Дюма полный восторг. Он писал о них так: «Линейный казак, родившийся в этой местности, постоянно соприкасающийся с неприятелем, с которым он неминуемо должен рано или поздно столкнуться в кровавой схватке, с детства сдружившийся с опасностью, – солдат с двенадцатилетнего возраста, живущий только три месяца в году в своей станице, а остальное время до пятидесяти лет на поле и под ружьем, – это единственный воин, который сражается, как артист, и находит удовольствие в опасности.
   Из этих линейных казаков, сформированных Екатериной и впоследствии слившихся с чеченцами и лезгинами, у которых они похищали женщин, – подобно римлянам, смешавшимся с сабинянками, – выросло племя пылкое, воинственное, веселое, ловкое, всегда смеющееся, поющее, сражающееся. Рассказывают о невероятной храбрости этих людей. Впрочем, мы увидим их в деле».
   Все это неоднократно подтвердилось, как и предрекал Дюма. «Все путники, которых мы встретили на дороге, – писал Дюма, – были вооружены с головы до ног… Каждый смотрел на нас тем гордым взглядом, который придает человеку сознание храбрости. Какая разница между этими суровыми татарами (так Дюма называл горцев. – В. Б.) и смиренными крестьянами, которых мы встречали от Твери до Астрахани!
   На какой-то станции Калино (переводчик Дюма с русского языка на французский. – В. Б.) поднял плеть на замешкавшегося ямщика.
   – Берегись, – сказал тот, схватившись за кинжал, – ведь ты не в России!»
   Сменяя на каждой станции конвой, наши путники ехали на запад по направлению к Тифлису, проезжая пункты, названия которых говорили сами за себя: «Лес крови», «Ров воров», «Скала убийства».
   Первым большим поселением после Кизляра была станица Шелковая, которую Дюма по ошибке назвал «Щуковой». От нее на полтораста верст не было ни одной станции, «ибо, – как писал Дюма, – ни один станционный смотритель не хочет, чтобы каждую ночь воровали у него лошадей и чтобы самому лишиться головы».
   С дюжиной конных казаков Дюма поехал в станицу Червленную и по дороге столкнулся с группой чеченцев, среди которых оказался абрек, вызвавший на поединок любого казака, согласившегося драться с ним. Такой храбрец нашелся, но абрек в рукопашной схватке отрубил ему голову. Тогда еще один из казаков помчался на поединок с абреком. Казак выстрелом из ружья убил врага и кинжалом отрезал ему голову. Казаки забрали с собою тело своего товарища, а чеченцы – обезглавленное тело абрека, чтобы похоронить каждого из них.
   Червленная – самая старая из всех гребенских станиц Терского казачьего войска, основанная одним из соратников Ермака Тимофеевича. Казачки из станицы Червленная – сплошь красавицы, в которых прелесть русских и горянок переплелись очень тесно. Когда казаки отправляются в поход, казачки встают на стремя, и обхватив казака за шею, держат в другой руке бутылку вина, угощая им всадника на всем скаку, и так мчатся три или четыре версты, а потом пешком возвращаются в станицу. Когда поход бывает окончен, они так же встречают казаков и возвращаются таким образом обратно в Червленную.
   Когда путешественники приехали в Червленную, там должна была состояться казнь казака-изменника. Два года он пробыл в плену у чеченцев и был отпущен на свободу красавицей-чеченкой. Он возвратился в станицу, где его ждала жена и двое маленьких сыновей. Он прожил дома недолго и бежал обратно в горы, принял там магометанство и женился на красавице, освободившей его. В схватках со своими православными земляками он был смел и беспощаден.
   Однажды он пообещал чеченцам пробраться в Червленную и ночью отворить ворота станицы, окруженной со всех сторон рвом и забором. Он пробрался внутрь, перелез через забор к себе во двор и увидел через окно, как его жена моется у иконы Богоматери. Он вошел в дом, обнял ее и попросил показать ему сыновей. Потом заплакал и велел привести в хату сотника – его старого друга. Жена привела сотника в дом и казак рассказал ему, что ночью чеченцы нападут на станицу. Казаки приготовились и нападение отвели, а изменника судил военный суд и приговорил его к расстрелу. Дюма и его спутники видели, как стоял он на коленях перед земляками и смиренно просил у них прощения.
   Священник исповедал его и отпустил ему грехи.
   «После отпущения грехов станичный атаман подошел к осужденному и сказал:
   – Григорий Григорьевич ты жил, как вероотступник и разбойник, умри, как христианин и храбрый человек, и Бог простит твое вероотступничество, а твои братья – измену.
   Подняв голову и поклонившись своим товарищам, казак сказал:
   – Братья мои, я уже просил у Господа прощения, и Господь простил меня; прошу прощения и у вас, – простите и вы.
   Тогда началась сцена величественная и вместе с тем трогательная. Все те, которые имели что-либо против осужденного, по очереди подходили к нему.
   Первым приблизился старший и сказал:
   – Григорий Григорьевич, ты убил моего единственного сына, опору моей старости, но Бог простил тебя, и я тебя прощаю. Умри с миром. – И старик обнял его».
   Потом подходили вдовы и сироты, братья и сестры, убитых им людей и все прощали его. Последней подошла его жена с двумя сыновьями и он видел ее уже вдовой, а детей – сиротами.
   Дюма не стал ждать, когда раздастся ружейный залп и услышал его, уже отъехав от места казни.
   На следующий день Дюма и его спутники выехали из станицы Червленной и вскоре прибыли в Хасав-Юрт, находившийся в пяти милях от резиденции Шамиля. На этом отрезке пути Дюма был поражен красотой горцев и горянок, а также и еще одним обстоятельством. Предоставим слово Дюма. Он писал: «Нигде столько не пьют, сколько в России, кроме разве еще в Грузии. Было бы очень интересно увидеть состязание между русским и грузинским бражниками. Держу пари, что число выпитых бутылок будет по дюжине на человека, но я не берусь сказать заранее за кем останется победа».
   Такого рода размышления посетили Дюма, когда он и его спутники – Муане и Калино – ужинали в клубе у офицеров Кабардинского полка. Пир удался на славу, и Дюма договорился с тремя солдатами-охотниками ночью пойти в секрет, чтобы сражаться с чеченцами один на один, когда противников и с той и с другой стороны будет строго одинаковое число. Они пошли после полуночи, переходя вброд речушки, слушая казаков, идя по вражеской земле – Дюма, Муане, Калино и трое русских солдат.
   На берегу реки Аксай они заметили чеченца, который вел в гору пленницу с ребенком. Солдат по фамилии Баженюк прыгнул в реку и вскоре вышел из воды с женщиной на плече и с отрезанной головой чеченца в руке.
   – Братцы, водочки бы, – проговорил он без малейшего волнения, причем просил он «водочку» не для себя, а для женщины.
   На другой день подполковник Коньяр – русский офицер, но чистокровный француз, – поехал вместе с Дюма и вскоре им встретился местный князь – Али-Султан, со свитой в шестьдесят всадников. Он пригласил путешественников к себе в гости, удивив тем, что в его ауле жили лучшие на Кавказе оружейники. После пира и прогулки по аулу Дюма выехал в недалекий Чир-Юрт, где стоял полк городских драгун, командиром которых был князь Дондуков-Корсаков.
   Как раз в это время князь стал генералом и передал свой полк полковнику графу Ностицу, приехавшему в Чир-Юрт из Тифлиса.
   Граф привез с собою множество живописных полотен и в том числе картину, на которой был изображен знаменитый Хаджи-Мурад. Дюма многое слышал об этом легендарном наибе Шамиля и при всяком удобном случае старался получить какой-нибудь сувенир, имеющий отношение к нему. Так, находясь в Чир-Юрте, Дюма получил из рук Дондукова-Корсакова и Ностица лоскут знамени Хаджи-Мурада, которое было с ним в последнем бою. В Тифлисе, через несколько недель после Чир-Юрта, Дюма получил от фельдмаршала князя Барятинского орден Хаджи-Мурада – звезду, которой наградил его Шамиль. Наконец, Дюма попросил Муане сделать рисунок с отрубленной головы Хаджи-Мурада, которая была помещена в банку со спиртом и отвезена из Закатал, где Хаджи-Мурада убили, в Тифлис, а оттуда – в Петербург. Там-то Муане и сделал этот рисунок для Дюма, разумеется, когда были они еще в Санкт-Петербурге.
   После Чир-Юрта путешественники проехали Темир-Хан-Шуру и большую деревню Гелли, в которой бросилось им в глаза какое-то нервное возбуждение и изрядная сутолока. Оказалось, что жители деревни уже третьи сутки ждут нападения лезгин, которые, по слухам, должны были совершить набег на Гелли. Местный есаул Магомет-Иман Газальев тут же собрал две сотни своих милиционеров и быстро вышел навстречу злоумышленникам. Дюма и его спутники выехали в том же направлении, но вскоре им навстречу попался конный отряд Газальева, возвращавшийся с победой после уже произошедшей стычки с лезгинами.
   Дюма увидел, как победители везут пять отрубленных голов и еще больше отрезанных ушей, вздетых на ногайки, а потом, проехав вперед, он увидел и поле боя, на котором лежали убитые. «Страшно было смотреть на раны, вызванные ударами кинжалов. Пуля проходит насквозь, или остается в теле, образуя рану, в которую можно просунуть только мизинец, – она посинеет вокруг – и только. Но кинжальные раны – это настоящая бойня: у некоторых были раскроены черепа, руки почти отделены от туловища, груди поражены так глубоко, что даже виднелись сердца.
   Почему, – писал Дюма, – ужасное имеет такую странную притягательную силу, что, начав смотреть на него, хочешь видеть все?»
   Когда путешественники, продолжая поездку, приехали в Карабалакент, им сказали, что ими интересовался проезжающий в Буйнаки князь Иван Романович Багратион, командир Дагестанского конно-иррегулярного полка, состоявший из казачьих сотен и эскадронов дагестанской милиции. Когда путешественники приехали в Буйнаки, где стоял штаб полка, князь ожидал их и предложил вернуться на сорок верст назад, на гору Каракент, которую называют еще и ее старинным именем «Каранай», и насладиться необыкновенной панорамой, открывающейся с ее вершины. Гора была высотою в семь тысяч футов – более двух верст. И столь же глубокой была пропасть, разверзшаяся у ног путешественников, когда они поднялись на ее вершину. «Примерно час мы пробыли на вершине Караная. Постепенно я мало-помалу пригляделся к этому страшному величию природы и признаюсь, что ничего не видел подобного. Сознаюсь, однако, что я испытал невыразимое чувство удовольствия, когда отвернулся от этой великолепной пропасти», – писал Дюма.
   На следующий день Дюма увидел Каспийское море – море Ирканик, как называли его древние греки, и почему-то написал: «Ничего не казалось мне более величественным и печальным».
   А далее лежал Дербент. «Трудно найти город, который по происшествиям, в нем совершавшимся, полностью соответствовал идее его возникновения. Дербент был действительно таков; это город с железными воротами; это большая стена, призванная отделять Азию от Европы и остановить своим гранитом и своей мощью вторжение скифов, название которых заимствовано от свиста их стрел». Крепость Дербент издавна называли «Дербентским проходом», или «Железными Каспийскими воротами», ибо крепость стояла на пути с Северного Кавказа в Закавказье и на Ближний Восток. Дербент был построен в V веке по повелению персидского царя Нездигерда II. Арабы называли Дербент «ворота ворот». Со временем мощная стена, опоясывающая город, достигла сорока километров.
   За двенадцать лет до приезда сюда Дюма Дербент стал губернским городом, а к югу от цитадели Нарын-Кала, стоящей на неприступной горе, строился современный регулярный город, спланированный на европейский манер, занимая приморскую часть – от цитадели до набережной Каспийского моря. Дюма совсем недолго пробыл здесь, и современный Дербент не произвел на писателя особого впечатления.
   После Дербента Дюма проехал через центр бывшего кубинского ханства – Кубу, – прославленный центр ковроткачества и изготовления кинжалов, потом, проехав через Сумганит, преодолел последние отроги Кавказа и увидел долину, на которой зеленели хлеба, мирно паслись стада и безбоязненно шли и ехали жители видневшихся вокруг деревень.
   – Завершили ли мы самую живописную и самую опасную часть путешествия? – спросил Дюма у ямщика, и тот согласно кивнул.
   А вскоре после этого наши путешественники увидели раскинувшийся на берегу моря город: это был Баку. Он состоял из Черного города – старинной части, где находился ханский дворец, минареты мечетей и крепостные стены, окружающие этот персидский город, и новое предместье, построенное после захвата Баку русскими в конце 1806 года и названное «Белый город».
   Конечно же, в честь приезда Дюма был дан обед. Хозяином оказался полицмейстер Баку Пигулевский, принявший путешественников в своем доме, в кругу семьи и гостей. Среди гостей оказался полковник, князь Хасай Уцягнев, хороший знакомый приятеля Дюма, путешественника и писателя Мармте, поразивший Дюма прекрасным французским языком. Шестнадцатилетняя красавица – дочь полицмейстера – оказалась великолепной переводчицей, что также отметил в позднее вышедшей в Париже книге Дюма. По окончании обеда все поехали смотреть на бакинские огни – точнее, святилище огня Атешгах, находящееся в двадцати шести верстах от Баку, где обитали огнепоклонники – парсы, гебры и мадхиз – добрые, кроткие, покорные и человеколюбивые люди.
   «К этим-то людям, – писал чуть позже Дюма, – мы и отправились, чтобы посетить их в священном месте, – в святилище огня Атешгах. После двухчасовой езды мы прибыли на вершину холма, откуда нашим взорам представилось море огней. Вообразите себе равнину почти в квадратную милю, откуда через сотню неправильных отверстий вылетают снопы пламени. Ветер развевает их, разбрасывает, сгибает, выпрямляет, нагибает до земли, уносит в небо и никогда не в состоянии погасить. Средь островков огня выделяется квадратное здание, освещенное колышущимся пламенем. Оно покрыто белой известью, окружено зубцами, из коих каждый горит, как огромный газовый рожок. Позади зубцов возвышался купол, в четырех углах которого пылает огонь.
   Мы прибыли с западной стороны и потому вынуждены были объехать кругом монастырь, в который можно войти только с востока. Зрелище было неописуемым, захватывающим, такая иллюминация бывает только в самые праздничные дни».
   Чистый и спокойный священный огонь горел две тысячи лет, скрытый в земле нефти, и был неугасимым. Однако, когда Дюма приехал в Атешгах, где их религию, религию зороастризма, не преследовали, жрецы показали внутреннее строение храма, в центре которого стоял алтарь с куполом, под которым и горел священный огонь. В четырех углах алтаря пылали еще четыре гигантских пламени, а вокруг располагалось множество глубоких колодцев, над которыми также вставало священное пламя.
   Из Атешгаха Дюма и его спутники возвратились в Баку. На следующий день Дюма обошел базары и лавки Баку, интересуясь более всего коврами, персидскими тканями и разного рода оружием. Он убедился, что «Восток, – это благовония, драгоценности, оружие, грязь и пыль», но это, по его же словам, – «чаши, какие можно видеть в „Тысяче и одной ночи“, головные уборы султанш, пояса райских красавиц».
   А вечером на небольшом паруснике Дюма вышел в море и стал очевидцем такой картины: «Матрос взял в обе руки по пучку пакли, зажег их от фонаря и бросил в море. В ту же самую минуту море вокруг нас воспламенилось на четверть версты, как огромная пуншевая чаша. Мы плавали буквально посреди пламени… Море горело островками, более или менее обширными. Мы плавали в проливах, хотя иногда гребцы перевозили нас по этим горящим островкам. Это было, конечно, самое любопытное и самое магическое зрелище, какое только можно себе представить и какого, я думаю, не найдешь нигде, разве что только в этом уголке света».
   Поднявшийся сильный ветер погасил все огни и Дюма со своими спутниками вернулся на берег.
   Побывав в последующие дни на мусульманском празднике в честь Шаха-Хусейна, осмотрев дворец Шаха-Аббаса II, совершенно заброшенный и пустынный, некогда считавшийся шедевром арабской архитектуры XVII столетия, и осмотрев Волчьи ворота – «странное отверстие, образовавшееся в скале и выходящее на долину», 11 ноября 1858 года наши путешественники покинули Баку и двинулись к Шемахе. По дороге они встретили офицера, выехавшего навстречу Дюма из Шемахи по приказу местного вице-губернатора. К полуночи они приехали в Шемаху, где им был приготовлен уютный особняк с ужином, ожидавшим их на столе.
   На следующий день Дюма, конечно же, обошел базар, полюбовался на немногочисленные шелковичные деревья и был приглашен на танцы трех местных гурий, которые, впрочем, не произвели на него впечатления.
   Следующим городом, где остановились путешественники, была Нуха. Город напоминал Кизляр по бесконечным бесчинствам, творившимся круглые сутки. Вечером Дюма и Муане, побывав на народном празднике, увидели человеческую голову, нанизанную на палку. Эту голову принес нукер, по приказанию офицера Бадридзе, высланного с группой милиционеров охранять порядок на празднике. Убит был лезгин, и его-то голову и прислал Бадридзе, докладывая, что он хорошо несет службу.
   Из Нухи путешественники поехали к Царским Колодцам – русскому военному лагерю, где начальником был полковник граф Толь – командир Переяславского полка. Графу Дюма рекомендовал генерал князь Дондуков-Корсаков, прося показать замок царицы Тамар, и Толь, конечно же, выполнил просьбу генерала – своего начальника. Однако, как достаточно скептически и резонно заметил Дюма, «как в Нормандии все древние замки приписываются Роберту Дьяволу, так в Грузии все подобные древности приписываются царице Тамар. Таким образом, в Грузии можно насчитать до полутора сотен царских замков, которые превратились в наши дни в жилища орлов и шакалов… Замки царицы Тамар встречались нам чуть ли не на каждой версте».
   Через двое суток, миновав виселицы с трупами двух повешенных в мешках, наши путешественники «вдруг вскрикнули от радости: на краю дороги, в глубине пропасти бушевала Кура; сам же город, расположенный ярусами по склонам горы, спускался до дна пропасти с домами, похожими на стаю распуганных птиц, которые расселись где и как попало… Наконец, мы были в Тифлисе».
   Французский консул в Тифлисе барон Фино сразу же выступил в роли гостеприимного хозяина. Дюма отправился с ним в первый же вечер в театр, поразивший писателя своею отделкой. «Начиная с самого вестибюля, – писал Дюма, – я был поражен простотой и в то же время характерностью орнаментов: можно было подумать, что входишь в коридор театра Помпеи. Наконец, мы вошли в зрительный зал. Зал – это дворец волшебниц – не по богатству, но по вкусу; в нем, может быть, нет и на сто рублей позолоты, но он – один из самых прелестных залов, какие я когда-либо видел за мою жизнь».
   Дюма восхитился театральным занавесом, который был сотворен прекрасным художником князем Гагариным, чей талант по мнению Дюма не уступал Рафаэлю или Рубенсу. Увидев росписи Гагарина в Сионском соборе, Дюма вновь назвал художника «великим».
   На следующее утро Фино заехал за Дюма и, забрав его из гостеприимного дома Зурабова, где писатель остановился, отправился на знаменитый тифлисский базар, а оттуда к наместнику на Кавказе, генералу от инфантерии, князю Александру Барятинскому. Князь вручил Дюма два письма к нему от Евдокии Ростопчиной, которая в 1841 году провожала на Кавказ Лермонтова, описала это в письмах и прислала их в Тифлис, для передачи Дюма. Там содержались любопытные сведения о дуэли Лермонтова с Мартыновым и приводилась такая оценка его: «Пистолетный выстрел похитил у России – во второй раз – одну из самых дорогих ее национальных знаменитостей. Всего прискорбнее было то, что смертельный удар был нанесен на этот раз дружеской рукой… Напрасно свидетели пытались уладить дело: в него вмешалось предопределение. Лермонтов не хотел верить, что сражается с Мартыновым. „Неужели, – сказал он свидетелям, когда они передавали ему заряженный пистолет, – я должен целиться в этого молодого человека?“
   Целился ли он или нет, но… последовало два выстрела, и пуля противника смертельно поразила Лермонтова. Так кончил в возрасте 28 лет, и одинаковой смертью, поэт, который один мог вознаградить нас за безмерную потерю, понесенную нами в Пушкине. Странная вещь! Дантес и Мартынов оба служили в Кавалергардском полку…»
   А вечером Фино повез Дюма в персидскую баню, где омовение на восточный лад закончилось курением кальяна, что тоже весьма понравилось Дюма, и он на протяжении шести недель, проведенных в Тифлисе, через каждые три дня посещал персидскую баню. Когда же Дюма начинал размышлять над тем, что происходит на Кавказе, то из-под его пера вырвались такие строки: «Если народ однажды добровольно покорился, а потом восстал, значит, причина тут – дурное управление, на которое он было согласился, а потом осознал, что оно душит народ. Огромным несчастьем России на Кавказе было отсутствие единой политической линии, направленной к строго определенной цели. Каждый новый наместник прибывал с новым планом, никак не согласующимся с предыдущим и зависящим лишь от фантазии очередного начальника. Иными словами, в реальных кавказских проблемах России существует столько же анархии и безалаберщины, что и в кавказской природе… Надо бы написать целую историю Кавказа, или, точнее сказать, правителей Кавказа, от князя Цицианова до князя Барятинского, чтобы дать объяснение той бедственной войне, которую Россия поддерживает безо всякого результата на протяжении шестидесяти лет… Здесь могло быть куда больше промышленности, чем ныне, ведь промышленность, создавая благосостояние, ведет за собою цивилизацию, а вслед за ней и мир. Составить программу было легко, но следовать ей – трудно.
   Легче убивать людей, чем просвещать их: чтобы убивать их, надо иметь только порох и свинец; чтобы просвещать их, нужна некоторая социальная философия, которая не всем правительствам доступна. Покорение равнин было совершено за короткое время, но равнина не смирилась, а просто приняла иго, оставаясь враждебной по своей сущности. Ненависть, бессильная на плоскости, нашла неприступное убежище в горах; тайна сопротивления гор служит в утешении равнины; война горцев – только отголосок вздохов и ропота жителей равнины».
   Живя в Тифлисе, Дюма захотел пересечь Кавказ поперек и решил потратить неделю на то, чтобы добраться до Владикавказа. С ним поехал и его русский переводчик – Калино. Проехав через Мцхету и Душети, в следующий полдень путники прибыли в Ананури – крепость на левом берегу Арагви. После того они доехали до Пасанаури, откуда дорога вывела их к подножью Казбека.
   Из-за густого снега, пошедшего впервые за все путешествие, путники остановились на станции Кайшаури у подножия Крестовой горы, дорога на которую была засыпана снегом, толщиною не менее метра. За Крестовой начиналась уже земля Осетии и ингушей. Дюма писал, что и у того, и у другого народа, религия представляет собою смесь христианства с магометанством и в обычаях и у ингушей и у осетин нет строго выдержанных законов, кроме одного – закона кровной мести, который один дает уверенность в безопасности собственной жизни «среди этих диких народов, повинующихся только влечению собственных страстей».
   На склоне Крестовой горы началась такая метель, пошел такой густой снег и поднялся такой сильный ветер, что было решено не ехать дальше, а возвратиться в Тифлис.
   Через трое суток они добрались до Тифлиса. Это произошло в самый канун нового, 1859 года.
   А Новый год Дюма и Муане встретили у князя Барятинского, принимавшего всю тифлисскую знать с царской роскошью. Две сотни гостей разместились за шестьюдесятью столами и столиками, как кому было угодно, занимая стол на двоих, на троих, или на девять-пятнадцать человек, что также очень понравилось Дюма.
   Но еще более нравилась ему в Тифлисе прекрасная возможность – работать. «Я жил, работая и ожидая Крещения. Я за всю мою жизнь нигде так приятно не трудился, как здесь. Какое прекрасное, какое увлекательное занятие работа! Я подвергался многим лишениям во время путешествия; иногда я имел недостаток во всем, даже в хлебе, но самым трудным для меня лишением всегда было лишение работы».
   11 января 1958 года Дюма и Муане выехали из Тифлиса в Поти, отправив в Москву Калино и взяв с собою в Париж восемнадцатилетнего юношу – армянина по имени Григорий, который попросился поехать с ними во Францию, чтобы изучить там комиссионную торговлю. Юноша знал французский, немецкий и русский языки, а также армянский, грузинский, персидский и турецкий. Дюма взял его с собой, полагая, что в дальнейшем от него будет немалая польза.
   Через два дня наши путешественники прибыли в Гори, который Дюма описал, как сборище деревянных лачужек, столпившихся вокруг неприступной скалы с развалинами прекрасного старого замка на вершине. После Гори экипаж, тарантас и телега, в которых ехали Дюма, Муане и Григорий, а также перевозилось множество вещей, купленных в России и на Кавказе, и вещей, необходимых в дороге, с трудом преодолевали нелегкий путь. Все эти сундуки, коробки и ящики много раз подвергались опасности, переворачиваясь в бурные, холодные реки; да и сама жизнь путешественников не раз подвергалась опасности. Ночами за ними шли волчьи стаи, пока, наконец, достигли они Сурамского перевала, а спустившись вниз, поняли, что дальше пути нет.
   Из всего путешествия по России и Кавказу предстоящие два десятка верст были, кажется, самыми трудными: снег валил стеной, ветер сбивал с ног, взбесившиеся реки преграждали путь бурными потоками.
   Замерзшие, усталые и голодные добрались наши путники еле живыми до станции Молит, где и переждали бурю. Но хотя буря и улеглась, но непогода продолжалась до самого Кутаиси – древней столицы Колхиды, куда за тридцать пять лет до начала Троянской войны прибыл со своими воинами Ясон, приплывший сюда с уже обретенным Золотым Руном.
   Дюма полагал, что Кутаиси существовал более чем за тысячу двести лет до Рождества Христова. Кутаиси был и столицей Имеретинского царства, и резиденцией грузинских царей, а с 1846 года стал главным городом Кутаисской губернии, однако, более напоминал очень большую деревню, чем губернский город, утопая в огромных садах, окружавших каждый его дом, – преимущественно саманный и лишь изредка – деревянный.
   Кутаисский губернатор дал в проводники по губернии своего адъютанта – полковника Романова, и тот сопровождал путников во всем их путешествии по Кутаисской губернии.
   На следующий день все наши путешественники проехали до Гелатского монастыря, построенного еще в XII веке царем Давидом Строителем, где до начала XIX столетия пребывал католикос – патриарх Западной Грузии. Дюма нашел монастырь убогим и полуразрушенным, но в главном храме – Рождества Богородицы – увидел он три великолепные иконы, лучшую из которых, чудотворную – икону Гелатской Богоматери, – Дюма назвал «одним из прекраснейших сокровищ XV столетия».
   Когда же Дюма привели в ризницу, он записал: «Любителям дорогих изделий было здесь от чего потерять рассудок», ибо в ризнице хранились и корона имеретинских царей, и тиары епископов, усыпанные драгоценными камнями, и златотканные ризы, и расшитые жемчугом платы, и множество древних манускриптов, – и все это было завернуто в тряпье, лежало грудами, и Дюма восклицал: «Фанатизм и беспечность – вот весь Восток!» И здесь же хранилась половина Железных ворот Дербента, что Дюма посчитал наибольшей исторической ценностью ризницы. На другой день путешественники отправились дальше. Они ехали верхом на лошадях, ибо проехать в санях или в телеге было весьма затруднительно: сани и тарантасы оставались предназначенными для перевозки вещей. На этом отрезке пути Дюма в темноте отстал от своих попутчиков, заблудился и – безоружный – попал в окружение волков. Но вскоре его встретил казак, посланный Муане со станции Губицкой, куда они доехали, и на следующее утро путешественники, оказавшись в полном сборе, тронулись в Старые Мараны.
   Ночью был сильный мороз и дорога стала ровной, но с восходом солнца снег начал таять и к полудню все вокруг превратилось в огромное болото. Преодолев и эти трудности, Дюма и его спутники сумели нанять баркас, называвшийся здесь «каюк», и пошли дальше вниз по Риони.
   Когда Дюма достиг, наконец, Поти, оказалось, что пароход, на который он рассчитывал, ушел за день до их прибытия.
   Устроившись в тесном и грязном доме мясника, Дюма, улучая каждую свободную минуту, писал свои путевые впечатления, ожидая какой-нибудь чудесной неожиданности, когда бы вдруг в Поти пришел пароход. Накануне приезда сюда Дюма, 1 января 1859 года, указом Александра II Поти был объявлен городом и было решено дать в честь этого обед, который и состоялся вскоре после приезда наших путешественников.
   Следующие дни были посвящены охоте и рыбалке и, наконец, 1 февраля на рейде Потийского порта бросил якорь пароход «Великий князь Константин», следующий в Трапезунд.
   Погрузив на борт тринадцать ящиков, набитых самыми разнообразными вещами, полученными в подарок и купленными в России и на Кавказе, Дюма и его спутники поднялись на палубу «Великого князя Константина» и в двенадцать часов дня пришли в Батуми – самый южный русский порт на Черном море. Здесь кончались владения Российской империи и кончалось путешествие по ее просторам великого писателя и выдающегося путешественника Александра Дюма-отца.

Глава 3
Фрагменты из русской истории в пересказе Дюма

   Характер путевых заметок Дюма и условия, в каких они создавались. Андре Моруа и его книга «Три Дюма». Калейдоскоп впечатлений. Расположение фрагментов русской истории автором этой книги: Петр I, капитан Вильбоа, Александр I, Сперанский, Николай I
   Теперь же, уважаемый читатель, вспомните, пожалуйста, как и в каких условиях писал черновик своих путевых заметок Дюма. Весьма редко попадал он в идеальные для такой работы условия, считанные разы – в Петербурге, в Москве и в Тифлисе – удавалось писателю с головой окунаться в любимое дело, чаще же всего записки делались на ходу – на почтовых станциях, в случайных лачугах, а то и при свете костра под открытым небом. «Путевые впечатления в России» Дюма писал как дневник, да и то в черновом варианте, во время самой поездки по России и Кавказу, а уже окончательно обрабатывал материалы и готовил рукопись в 1860—1861 годах в Париже и Неаполе. Между самим путешествием и публикацией книги прошло всего два года, но что это были за годы! В России рухнуло крепостное право, и это обстоятельство следует учитывать при чтении книги Дюма. Следует учитывать и то, что эти записки писал не просто великий романист, но и издатель, привыкший много зарабатывать, и весьма ответственный перед своими подписчиками. А Дюма понимал свой долг перед ними как представление на их суд художественного произведения – интересного, занимательного, даже захватывающего, но вместе с тем содержательного и поучительного. И, надо сказать, всем этим требованиям его путевые записки абсолютно соответствуют.
   Однако же даже среди его откровенных почитателей нашлось немало таких, которые удостоили великого писателя нелестной оценкой. Эта книга – не ученый литературоведческий труд, и поэтому здесь неуместно приводить перечень педантов, которые неодобрительно отозвались о Дюма-историке. Поэтому ограничимся одним лишь Андре Моруа, пожалуй, самым известным из исследователей его творчества.
   …Моруа стал членом Французской академии – «Академии Бессмертных» в 1938 году, находясь на вершине славы, он выпустил в свет одну из своих лучших книг – «Три Дюма», в которой рассказал об отце романиста Александре Дюма, знаменитом кавалерийском генерале Наполеона Бонапарта, о самом писателе и о его сыне – известном драматурге.
   В его книге все три Дюма – живые люди со своим богатым внутренним миром, сложной и интересной психологией. Однако оценки некоторых, присущих им качеств, не всегда объективны и оказываются весьма зависимыми от ранее устоявшихся традиций и стереотипов. Так обстоит дело и с осознанием роли Дюма-историка, которая сильно принижена Моруа.
   Приведем лишь несколько наиболее типичных суждений Моруа на этот счет.
   Говоря о том, почему у Александра Дюма-отца возник интерес к истории, точнее к истории правящих верхов Франции, Моруа объяснял это следующим образом: «Людям, которые делали историю и были свидетелями грандиозных переворотов, хотелось заглянуть за кулисы столь недавнего прошлого. Но чтобы заинтересовать толпу жизнью королей и королев, фаворитов и министров, надо было показать ей, что под придворными нарядами таятся те же страсти, что и у простых смертных». Однако, Моруа считал, что Дюма выступал лишь в роли занимательного повествователя, довольно легковесного рассказчика, весьма поверхностно знакомого с историей. «Он не был ни эрудитом, ни исследователем. Он любил историю, но не уважал ее. „Что такое история? – говорил он. – Это гвоздь, на который я вешаю свои романы“. Дюма мял юбки Клио, он считал, что с ней можно позволить себе любые вольности при условии, если сделаешь ей ребенка. А так как он был смел и чувствовал себя на это способным, он не был склонен выслушивать мелочные признания, поучения и попреки этой несколько педантичной и болтливой музы». Рассказывая это как истину в последней инстанции, Моруа считал свой приговор Дюма окончательным и не подлежащим пересмотру. Более того, Моруа был уверен, что и сам Дюма относится к себе как к историку более чем скептически. «Он знал, что как историка его никогда не будут принимать всерьез… Он не обладал терпением, необходимым для того, чтобы стать эрудитом, – еще раз подчеркивает Моруа, – ему всегда хотелось свести исследования к минимуму. Он испытывал необходимость в сырье, переработав которое, он мог бы проявить свой редкий дар вдохнуть жизнь в любое произведение».
   Все сказанное выше Моруа в полной мере распространял и на его книги о путешествиях по России и Кавказу. Моруа писал: «Дюма никогда не отличался точностью, однако его рассказы по возвращении из России превзошли приключения Монте-Кристо. Хорошо выдумывать тому, кто прибыл издалека. Впрочем, какое это имеет значение? Слушатели были зачарованы. Он так увлекательно рассказывал, с таким пылом и такой убежденностью, что все верили, и прежде других – сам рассказчик».
   Несомненно, Моруа очень и очень сгустил краски, но следует признать, что доля истины в словах одного из «бессмертных» была.
   В той же книге «Кавказ» Дюма, например, писал: «История рождается от своей матери – басни, стоит только отделить разумным образом басню от истории». И следует сказать, что Дюма в практике создания своих произведений, как мог отделял басни от истории, хотя во многих районах России и Кавказа сделать это было не так-то просто.
   Предлагаю уважаемому читателю познакомиться с отдельными фрагментами русской истории, которые Дюма разбросал по своему трехтомнику «Путевых впечатлений в России». Автор этой книги намеренно выбрал их из текста трехтомника, потому что если бы они остались разбросанными по трем томам, то едва ли смогли произвести то впечатление, какое по-видимому, произведут на Вас, уважаемый читатель, оказавшись собранными вместе. Если перечислить только главные события и главных деятелей российской истории в хронологической последовательности, то окажется, что Дюма рассказал чуть ли не обо всех них. Его рассказ непоследователен: он зависит от тех мест, которые писатель посещал, и от его собственных ассоциаций разного рода. Так, об основании Москвы и Юрии Долгоруком он повествует в 3-м томе своих «Путевых впечатлений в России»; там же пишет он и об Иване Грозном, и об убийстве царевича Дмитрия Ивановича, и о Степане Разине, а основной блок материалов по истории России дает в 1-м томе, рассказывая там о начале дома Романовых, о Петре Великом и его главном противнике – шведском короле Карле XII, об Екатерине I, царевиче Алексее, царице Евдокии Федоровне, о стрелецких бунтах, царевне Софье. Кроме того, есть немало любопытных подробностей и об императрице Анне Иоанновне, и фаворите герцоге Бироне, и о дочери Петра Великого – цесаревне, а потом и императрице Елизавете Петровне, и о голштинском герцоге Карле-Петре-Ульрихе, ставшим российским императором Петром III. Во 2-м томе Александр Дюма всегда помнил, что он – старший сын блистательного кавалера, генерала армии Бонапарта, всегда гордился и отцом и императором, и потому особое внимание уделил сюжетам русско-французских отношений в конце XVIII – начале XIX столетий, когда его кумиры вершили судьбы миллионов людей.
   Он хорошо знал эти сюжеты, хотя с точки зрения русской историографии иногда довольно своеобразно освещал их. И все же нельзя не плениться прекрасным языком и непривычной для нас интерпретацией событий, когда, например, поход Суворова в Швейцарию в 1799 году оценивается как отступление потерпевшего поражение полководца, сумевшего с невероятным трудом вывести две трети своей армии на равнину.
   Однако не только Итальянский и Швейцарский походы привлекли внимание Дюма. Одной из особенностей его исторических экскурсов является пристальное внимание писателя к его соотечественникам – французам, игравшим важную роль в истории России. Дюма приводит отрывки из той части записок француза Вильбоа, которая не была до сих пор переведена на русский язык, что делает его сообщения особенно ценными. Он много внимания уделяет взаимоотношениям лейб-медика, француза Лестока с цесаревной Елизаветой Петровной и его роли в дворцовом перевороте в ноябре 1741 года. Да и по ходу всего путешествия от Парижа до Поти, чему посвящены три тома «Путевых впечатлений в России» и еще одна его же книга «Кавказ», Дюма непременно рассказывает о своих соотечественниках, волею самых разных обстоятельств оказавшихся в России.
   Сюда же, несомненно, следует отнести и его заинтересованность судьбой Полины Гебль – самоотверженной подруги декабриста Ивана Александровича Анненкова, о чем уже рассказывалось выше, когда речь шла о книге «Записки учителя фехтования».
   Возвращаясь к перечню событий и лиц русской истории, упоминаемых Дюма в своих книгах, следует назвать и Екатерину Великую, и братьев Орловых, и таинственную княжну Тараканову, и Потемкина, и императора Павла Петровича. Он же, в свою очередь, привел на страницы путевых записок и великих князей Александра и Константина, и всесильного фаворита Аракчеева, и одного из главных заговорщиков, организовавших убийство Павла I, – графа Петра Палена.
   Великая эпопея 1812 года и предшествовавших ей войн России с Францией сделала героями русской истории и императора Александра I, и его фаворита Аракчеева, и участников антинаполеоновских войн – офицеров-декабристов. Дюма рассказывает и о пяти казненных декабристах, считая их героями-мучениками, и о их несчастных товарищах – сибирских каторжниках, называя их изгнанниками, и о их женах, разделивших вместе со своими мужьями тяготы каторги и ссылки. И очень органично вплетает Дюма в свой рассказ о декабристах и подробный экскурс о Северном обществе, и очерк «Поэт Пушкин».
   А уж царствованию Николая I, скончавшегося накануне поездки Дюма по России и Кавказу, писатель уделил особенно много места, посвятив и самостоятельный большой очерк «Император Николай» и разбросав по всем книгам множество различных публицистических оценок, сентенций и характеристик.
   И, наконец, не обошел он вниманием и преемника Николая – его старшего сына, императора Александра II, недавно вступившего на российский трон.
   Таким образом, Дюма не уклонился от высказывания своей точки зрения на множество чрезвычайно сложных и ответственных проблем, включавших тысячелетнюю историю огромного ареала, населенного десятками племен и народов, представлявших гигантский котел, кипящий на стыке Европы и Азии, в котором за много столетий все они превратились в значительной мере в тот конгломерат, который чуть позже стали называть «Евразией».
   Представить историю этого конгломерата было чрезвычайно трудно, и нужно было, воистину, иметь семь пядей во лбу, чтобы не допустить каких-либо неточностей, или же дать в каждом конкретном случае точные оценки, не задевающие чьи-либо интересы, а тем более хоть в малой мере уничижительно отозваться о каком угодно народе или даже небольшом племени. И можно сказать, что просто удивительно, как беллетрист-европеец справился со столь сложной и тяжелой задачей, допустив минимум ошибок. Это произошло потому, что Дюма положил в основание своего подхода только одно – величие общечеловеческой ценности.
   Он всегда оставался не только великим либералом – в подлинном, высоком и чистом значении этого слова, но и космополитом – человеком и гражданином планеты Земля, в таком же значении, в каком употреблено было слово «либерал», что еще у древних римлян означало «свободный».
   Автор этой книги должен признаться, что перед ним стояла дилемма: либо следовать за текстом книг Дюма о поездке по России и Кавказу и сохранять исторические экскурсы в разных местах, там, где их посещал великий писатель-путешественник, либо выбрать наиболее характеристичные и значительные из них и расположить хронологически, чтобы читатель обратил внимание на то, что более всего интересовало и волновало Дюма.
   Автор склонился к последнему принципу изложения, и ниже, уважаемый читатель, Вам предстоит познакомиться с некоторыми любопытными фрагментами нашей отечественной истории, привлекшими внимание Дюма и расположенными автором этой книги в хронологической последовательности.
* * *
   …Как только Дюма оказался в Санкт-Петербурге, его тут же окружили были и легенды, рассказы и воспоминания об основателе новой столицы России – Петре Великом. И, как всегда, писателя интересовали французы, действовавшие рядом с великим преобразователем.
   Излагая и то, что относилось к Петру, Дюма хронологически так расположил материал о нем: сначала рассказал о Петре в «Потешном войске» и о некоторых сторонах продвижения по службе, затем коснулся проблемы взаимоотношений отца и сына – Петра и царевича Алексея, и, наконец, познакомил читателя с французом Вильбоа, женатом на одной из сводных сестер царицы Екатерины.
   Рассказывая о Петре в «Потешном войске», Дюма писал: «Он сам в тачке, сделанной собственными руками, будет возить землю для насыпи редута; ночами стоять возле него на часах, а затем штурмовать его на учениях, как простой сапер, сокрушая топором ворота, им же построенные с таким трудом».
   Дюма заинтересовали и принципы продвижения по службе, которым неукоснительно следовал молодой царь. Прежде чем стать офицерами, соратники Петра (по «Потешному войску». – В. Б.) послужат в солдатах. Царь не сделает исключения и для себя: пройдет по всем ступеням службы и получит чины – барабанщика, солдата, офицера – только тогда, когда их заслужит.
   …Победитель Азова, он стал капитан-бомбардиром и именно в этом ранге проходил во время победного парада в Москве перед своим пустующим троном.
   Настанет день, когда Меншиков, которого он сделал генерал-аншефом, откажет ему в звании полковника и назначит вместо него офицера, более заслужившего этот чин. Правда, похоже, за победу при Полтаве, царь получит звание генерал-майора и, наконец, после морского сражения станет вице-адмиралом. Российский самодержец будет считать себя поистине императором только после того, как, победив других, победит себя самого. И среди множества проблем не могла не броситься в глаза Дюма великая и трагическая эпопея – смерть наследника престола, царевича Алексея, замученного и убитого собственным отцом. Задумываясь над нею, Дюма писал: «Перед Петром стояла дилемма: „Если мой сын будет жить, Россия погибнет!“ Оставить жить Алексея означало погубить империю. Царь Петр, ничего не сделавший для царевича, но сделавший все для своего народа, предпочел убить наследника, чтобы жила Россия…
   С нашей точки зрения надо прямо и просто изложить все как было. Пишите правду, или то, что вы считаете правдой, или же не пишите совсем… Сегодня хочется прочесть не только о событиях, какого-нибудь царствования, но еще и о подоплеке этих событий, о причинах этих катастроф.
   Именно в этом и заключается философия истории, ее назидание, в этом ее интерес.
   …Так сын ли, чужой ли, должен был пасть всякий, кто осмеливался сопротивляться этому человеку нечеловеческого роста и сверхчеловеческих страстей. Разве можно требовать суда по общим законам над этим человеком, которого ужас и яд сделали эпилептиком, который четырежды бывал внезапно разбужен звуками мятежа, который нагим, вскочив с постели, трижды боролся с ночным убийцей и трижды выигрывал в этих схватках? Разве можно требовать ангельского терпения от коронованного плотника, который могучими ударами топора создал колоссальную империю, пожертвовав стране свою кровь, пот, счастье, жизнь, а теперь видит, как сын тайно подбирается к его творению с факелом в руке? Или сын будет жить, но творение погибнет, или сын погибнет, но творение останется жить.
   Творение живет. Русская империя, выйдя из рук Петра Великого еще не сформированной, простирается сегодня на треть земного шара и прославляет своего создателя на тридцати различных языках».
   С большим интересом, замешанным на чувстве гордости, Дюма писал о своих соотечественниках, соратниках Петра.
   «Господин де Вильбоа был отпрыском знатного рода из Нижней Бретани. Он начал с того, что занялся контрабандой. В ночном налете он убил трех таможенников и бежал в Англию, где поступил младшим офицером на военный корабль. Однажды в порту Тексель на его корабль явился высокий голландец из Саардама и, узнав, что судно идет в Лондон, нанялся матросом. Это был Петр I, изучивший плотницкое дело и желавший научиться еще и навигации.
   Едва корабль вышел из Текселя, начался сильный шторм, продолжавшийся трое суток. На третьи сутки, когда капитан уже совершенно отчаялся, Вильбоа заменил его и, взяв в свои руки штурвал, произвел маневр, спасший корабль. Когда буря улеглась, Петр обнял Вильбоа, и тот сразу же узнал льва в медвежьей шкуре. Француз без колебаний склонился перед его царским величеством, как человек, который узнает своего господина в любом обличье и всюду воздает ему почести. Царь назначил Вильбоа своим адъютантом и одновременно присвоил ему звание лейтенанта флота. Наш нижнебретонец был наделен всеми достоинствами и недостатками своих соотечественников: он был хорошим офицером, смелым до жестокости, настойчивым до упрямства, любил выпить и пил без удержу… Таким был и сам царь Петр, который по достоинству оценил, что Вильбоа не отстает от него ни в бою, ни в застолье…»
   «Вильбоа, – сообщает далее Дюма, – в беспамятстве трижды совершал убийства, но Петр трижды прощал его. Однажды зимой царь приказал ему ехать по льду в Кронштадт к Екатерине. Стоял сильный мороз и он, сидя в санях, выпил бутылку водки. Приехав в Кронштадт, он велел разбудить Екатерину, и пока ее будили, ждал в жарко натопленной приемной. От этого он совершенно опьянел, и, когда вошел к ней в спальню, увидел перед собой не царицу, а прекрасную молодую женщину. Вильбоа набросился на нее, и Екатерина закричала. Вильбоа сейчас же связали и отправили в тюрьму, а к царю послали нарочного, который все рассказал Петру.
   – И что было дальше, в тюрьме? – спросил царь.
   – Он сразу уснул.
   – Узнаю его! – вскричал Петр. – Завтра он даже не вспомнит, что произошло. Хотя он скотина, но невиновен, поскольку не ведает, что творил. И все же наказать его следует примерно, чтоб другим неповадно было.
   И царь приказал посадить Вильбоа на цепь на два года. Однако, через шесть месяцев простил и вернул обратно».
   Во время путешествия по России и Кавказу Дюма записал и много других эпизодов из жизни и царствования Петра I, но ограничимся вышесказанным, завершив все сказанное о нем такой характеристикой, данной ему Дюма:
   «Удивительный пример явил миру этот государь, деспот по рождению, по положению, по духу. Властелин народа, где дворянин – раб суверена, а народ – раб дворянина, где сын – раб отца, жена – рабыня мужа. Он сделал для свободы всех этих людей больше, чем любой из нынешних патриотов или античных республиканцев! Ему предстояло огнем и мечом навести порядок в царстве многовекового рабства… Дворяне и священники, женщины и дети – весь народ будет цепляться за древнее варварство, за грубые нравы, за весь этот мрак, превращающий Россию скорее в темный лес, чем в государство.
   С Петром Россия не продолжалась – она начала все сначала».
   Продолжательницей дел Петра, не меньшей, чем он сам, считал Дюма Екатерину I, дав ей такую аттестацию:
   «Екатерина обладала прелестным остроумием, аристократическими манерами, пышной красотой, свежестью розы или персика; вместе с тем ей был присущ твердый характер, смелость, решительность, настойчивость, отвага и при всем этом удивительное обаяние, вкрадчивость, любезность, то есть все, что необходимо для того, чтобы не только завоевать расположение мужчин, но и сохранить его».
   Дюма, всю жизнь интересовавшийся личностью Наполеона Бонапарта, приехав в Россию, не мог не заинтересоваться личностью его победителя – Александра I. Причем он хорошо понимал, что источники человеческого характера определяют и весь дальнейший ход развития личности. Поэтому он обратил внимание на малоизвестное письмо Александра своему другу Виктору Кочубею от 10 мая 1796 года, когда Александру шел девятнадцатый год: «Я совершенно недоволен своим положением: оно слишком блестяще для моего характера, коему милее мир и спокойствие. Двор – обитель не для меня. Я каждый раз страдаю, когда должен присутствовать на приеме, и негодую, видя низости, что совершаются ради отличий, за которые я не дал бы и трех су. Я несчастен, потому что обязан находиться в обществе людей, которых не хотел бы иметь и слугами и которые между тем занимают здесь первые места, высокомерные с подчиненными, они пресмыкаются перед теми, кого боятся. В общем, мой милый друг, я совершенно не создан для поста, который занимаю, и еще меньше для того, который мне предназначен в будущем и от которого я поклялся так или иначе отказаться.
   Вот, друг мой, великая тайна, которую мне давно хотелось сообщить Вам, и мне нет нужды просить Вас хранить молчание, ибо Вы понимаете, что это может стоить мне головы… Наши дела находятся в невероятном расстройстве, повсюду грабеж, департаменты плохо управляются, порядка нигде нет, а империя все расширяет свои владения. Так как же может один человек править ею, да еще и преследовать злоупотребления? Это абсолютно невозможно не только для меня, человека средних способностей, но даже и для гения. Я всегда придерживался принципа, что лучше совсем не браться за дело, чем выполнить его плохо. Исходя из этого принципа, я и принял решение, о котором сообщил Вам выше. Мой план таков: отказавшись от столь трудного поста – сейчас я не могу обозначить срок отречения, – я поселюсь с женой на берегах Рейна, где заживу спокойно, как частное лицо, находя счастье в обществе друзей и в изучении природы.
   …Мое первое правило – спокойная совесть, а она не сможет оставаться таковой, если я примусь за дело, которое превыше моих сил».
   Эти черты, столь близкие сердцу Дюма – либерала и доброго человека – заставили его записать и такой эпизод из жизни Александра I. Вот о чем повествовал Дюма:
   «Однажды во время дальней поездки, в которой Александра, как всегда, сопровождал князь Волконский, последний заснул, а упряжка при подъеме в гору заскользила назад, и царь, не будя Волконского, выскочил из кареты и стал толкать ее вместе с кучером и лакеями.
   Когда карета осилила подъем и царь сел на свое место, Волконский проснулся и воскликнул:
   – Как, государь! Вы меня не разбудили?
   – Да что там, – ответил Александр. – Вы ведь спали. А спать так хорошо! – И добавил совсем тихо: – Забываешься.
   А ему самому всегда хотелось забыться: забыть смерть отца и множество других своих поступков, которые не давали ему покоя».
   Знакомясь с окружением Александра I, как прежде с соратниками Петра, Дюма обратил внимание на человека, совершенно не похожего на других министров и царедворцев. Это был государственный деятель нового типа – «Светило бюрократии» – Сперанский, олицетворяющий собою Закон, о торжестве и о главенстве которого до него никто не помышлял.
   «В России мало законоведов; в этой стране абсолютизма, где защиты обвиняемого не существует, где нет публичных судебных разбирательств, где законом является император, законоведы не только редки, но и почти бесполезны, – писал Дюма.
   В начале века появился один из таких редких, как фруктовое дерево в пустыне, людей. Звали его Сперанский. Он был сыном попа, единственным талантливым человеком, может быть, даже более, чем талантливым – гением, который вышел из среды православного духовенства.
   Фамилия его значит „Надежда“, ибо образована от латинского слова „Эксперанс“. Александр оценил этот выдающийся ум. Он часто встречался со Сперанским, давал ему советы в трудных случаях, охотно воспринимал его идеи и оказывал ему безграничное доверие.
   Сперанский начал реформы. Он сделал проект гражданского кодекса. Он набросал основы кодексов коммерческого и уголовного, стремился распространить реформу на все законодательство; предложил план реорганизации Сената. Целью Сперанского было лучшее будущее России.
   Мы говорили о трудностях изживания злоупотреблений в России: только тронь одного из виновных – остальные начинают с негодованием кричать в защиту. В России злоупотребления – святой ковчег: кто зацепит его, тому несдобровать.
   В марте 1812 года его арестовали и отправили в Нижний Новгород, и оттуда – в Пермь. В 1816 году он стал гражданским губернатором в Перми, а затем, в 1819 году, – губернатором Сибири. Наконец, в 1821 году он вернулся в Санкт-Петербург, был введен в Государственный Совет».
   Казалось бы, все закончилось счастливо. Но это только казалось. И хотя брат Александра – Николай, – вступивший на престол вслед за ним мироволил Сперанскому, но общий ход государственных дел был совершенно отличен от либеральных поползновений старшего брата.
   Николай I тоже не остался неоцененным Дюма. Вот что писал о нем наш путешественник, посетив Россию:
   «Император Николай, человек ограниченный, упрямый, жестокосердный, не понимал, что каждый народ, если только он не беспокоит соседа и не угрожает ему, свободен делать у себя все что пожелает. Глядя на карту своей огромной империи, видя, что она одна занимает седьмую часть мира, он решил, что другие народы всего лишь колонии, находящиеся на его территории, и захотел давить на них так, как давил на немецкие колонии, просившие его гостеприимства.
   Посредственный дипломат, он не понял, что естественным союзником России была Франция… Но что больше всего отвращало императора Николая от союза с Францией – это боязнь проникновения революционного духа; ведь он считал себя архангелом, ниспосланным, чтобы искоренить подобное зло. И он провел тридцать лет во всеоружии, считая себя солдатом, но и на всех русских глядя, как на солдат, и создавая солдатчину в гигантских масштабах. Его царствование было военным. Все были солдатами в России, и те, кто не носил погонов, презираемые императором, были презираемы всеми…
   Николай безгранично верил в свое предназначение, это придавало ему удивительную смелость: царь был более чем смел, он был отважен. 14 декабря, не боясь пуль, он стоял за тридцать шагов от восставшего полка. Во время холерного бунта 1831 года царь вскочил в свою коляску и в сопровождении одного только графа Орлова въехал в самую гущу дравшихся, выскочил из экипажа, поднялся на крыльцо церкви и оттуда крикнул громовым голосом:
   – На колени, несчастные! На колени и молитесь Богу!
   Ни один не остался на ногах, все опустили головы, а убийцы склонились ниже остальных.
   Восстание было подавлено».
   А об Александре II, сыне Николая I, и о России начала его царствования, Вы, уважаемый читатель, узнали достаточно полно, следя за передвижением Дюма по просторам империи от Санкт-Петербурга до Поти.
   В «Путевых впечатлениях в России» Дюма написал: «Нарышкина всегда изумляло, что я знаю историю России лучше, чем сами русские» (см. том 3, стр. 92). Автор этой книги готов подписаться под этим утверждением великого романиста, ибо он на каждой странице его «Путевых впечатлений в России» весьма убедительно подтверждает это, хотя бескрылые, скучные педанты и находят у Дюма неточности и ошибки.
   За сим, предлагаю Вам, уважаемый читатель, следующую главу этой книги, имеющую довольно относительное отношение к только что прочитанному, но, как Вы вскоре убедитесь, необходимую, чтобы понять весь сюжет этого довольно необычного повествования.

Часть II
Романы «Три мушкетера» и «Ожерелье королевы»

   Александр Дюма – один из тех людей, которых можно назвать сеятелями цивилизации: он оздоровляет и облагораживает умы, вселяя в них необъяснимый свет, яркий и сильный; он оплодотворяет душу и разум человека. Он возбуждает жажду чтения, он взрыхляет человеческое сердце и бросает в него семена.
Виктор Гюго

Глава 4
«Три мушкетера»

   «Три мушкетера», «Двадцать лет спустя», «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя» и их судьба в мире и в России. Анна Австрийская и герцог Бекингем. Д’Артаньян – подлинный человек и литературный образ: его прототипы. Встреча д’Артаньяна с Миледи и Рошфором. Его знакомство с Атосом, Портосом и Арамисом, дуэль с гвардейцами кардинала. Визит домохозяина Бонасье и участие в дворцовой интриге Бекингема и королевы. Каверза с подвесками и визиты в Лондон Миледи и д’Артаньяна. Бал в ратуше Парижа, крах затеи с подвесками. Пропажа Констанции Бонасье. История, рассказанная Атосом о женитьбе его друга. Роман д’Артаньяна с Миледи и разгадка ее преступного прошлого. Осада крепости Ла-Рошель. Подслушанный разговор. Визит Атоса к Миледи. Ее поездка в Англию, роман с лейтенантом Фельтоном, побег из заключения с помощью моряка. Убийство Фельтоном Бекингема. Возвращение Миледи во Францию. Миледи в монастыре кармелиток, убийство ею Констанции Бонасье и бегство из монастыря, приезд в монастырь д’Артаньяна. План поимки Миледи и поездка Атоса в соседний город Бетюн. Планше обнаруживает дом, в котором остановилась Миледи, и приводит к дому мушкетеров. Суд над Миледи и ее казнь. Арест д’Артаньяна и его свидание с Ришелье. Д’Артаньян – лейтенант мушкетеров. Падение Ла-Рошели и конец войны Англии и Франции
   Роман «Три мушкетера» был опубликован в Париже в 1844 году. Он принес Дюма известность, которую не приносила ему ни одна пьеса, ни одна книга, написанная до того. Без преувеличения можно сказать, что после «Трех мушкетеров» известность писателя переросла в славу общеевропейскую и даже – мировую. Необычайно громкий успех «Трех мушкетеров» тут же был поддержан его продолжением – романом «Двадцать лет спустя», вышедшем на следующий год. И, наконец, еще через пять лет, в 1850 году, выходит последний роман трилогии – «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя».
   В первых двух романах трилогии действуют все те же герои – мушкетеры, в заключительной части – сын одного из них – Атоса – Рауль де Бражелон, а д’Артаньян, Атос, Портос и Арамис заканчивают свой земной и, вместе с тем, литературный путь.
   Ограничимся сказанным, так как нас сейчас интересует история первого романа – «Три мушкетера».
   Одной из реалий издательской деятельности в России был большой временной разрыв между выходом в свет книг за рубежом – хотя и ставших сразу же знаменитыми, и немедленно переведенными в других странах, – и их переводом на русский язык. Это объяснялось особой строгостью российской цензуры и рядом иных обстоятельств абсолютистско-жандармского строя.
   Только в конце XX – начале XXI веков, впервые за всю многовековую историю России, мы получили возможность читать на русском языке зарубежные бестселлеры не только прошлого, но даже и нынешнего года. А когда Дюма в 1858 году приехал в Россию, роман «Три мушкетера», уже обошедший весь мир за четырнадцать лет после издания в 1844 году в Париже, на русский язык переведен еще не был.
   Более того, за восемь лет до поездки в Россию была завершена и вся трилогия, но Россия – страна белого безмолвья – оставалась по-прежнему немой. («Трех мушкетеров» перевели на русский язык через сорок пять лет после издания в Париже.) Знали о трилогии немногие, читали же ее только те, кто в совершенстве владел французским языком, а таких людей хотя и было немало, но для огромной страны это была жалкая кучка, не более, чем горсточка зерна по сравнению с сусеком. Но все сказанное выше было справедливо для времени, когда Дюма приехал в Россию, а потом, после перевода романов на русский язык, ситуация изменилась к лучшему, – трилогия стала любимым чтением миллионов, но все же автор этой книги обязан восстановить в памяти тех, кто читал эти романы Дюма, хотя бы роман «Три мушкетера», потому что дальше в этой книге речь пойдет только о его героях.
   Вместе с тем, дальнейшее описание событий будет необходимо и для тех, кто еще почему-либо не читал «Трех мушкетеров»: и те, и другие, либо вспомнят, либо впервые узнают основные события романа и еще кое-что к роману относящееся.
   Изложение главных сюжетов «Трех мушкетеров» автор книги «Дюма и Миледи Винтер в России» намерен сопровождать различными комментариями, которые помогут лучше понять то, для чего и почему избрана именно такая довольно своеобразная фабула книги.
   Теперь же, уважаемый читатель, позвольте приступить к исполнению того, что Вам было только что обещано.
   В центре романа «Три мушкетера» находится интрига с двенадцатью бриллиантовыми подвесками, которые были подарены королеве Анне Австрийской ее мужем Людовиком XIII. Анна тайно передала их своему возлюбленному – лорду Джорджу Вильеру, герцогу Бекингемскому.
   Один из самых беспристрастных русских энциклопедических словарей – «Брокгауз и Ефрон» сообщает об Анне Австрийской следующее:
   «Анна Австрийская, королева и регентша Франции (1601—1666), старшая дочь Филиппа III Испанского. В 1615 году вступила в брак с Людовиком XIII (1601—1643) Французским, который был старше ее лишь на пять дней. Богато одаренная, страстная по природе, она не любила своего слабого и угрюмого супруга. Ее тайные сношения с испанским двором и оппозиция против системы Ришелье до того обострили отношения между супругами, что они жили совершенно врозь».
   Дюма исторически довольно точно и психологически достаточно верно представляет в «Трех мушкетерах» семейную жизнь королевской четы, основываясь на многих мемуарах XVII века, но более всего на сочинении одного из преданнейших приближенных Анны Австрийской Пьера де Ла Порта, активного участника событий, связанных с герцогом Бекингемским и его романом с королевой Франции. В мемуарах де Ла Порта описывается, как в 1625 году в Париж прибыл новый английский посол – тридцатитрехлетний герцог Бекингем – всесильный любимец английского короля, богач и красавец, никогда не знавший отказа ни от одной из женщин. Он быстро пленил двадцатичетырехлетнюю Анну – женщину пылкую и страстную, к тому же совершенно равнодушную к своему мужу. По собственной воле Анна разрешила переслать в Лондон подвески герцогу, о чем подробно сообщалось в книге Рёдерера «Замечания по поводу истории светского общества во Франции», вышедшей в 1835 году.
   Де Ла Порт, посвященный во многие интимные дела Анны, описывал искусно замаскированные встречи двух высокопоставленных любовников, о чем вскоре же был осведомлен Людовик XIII, поклявшийся отомстить удачливому сопернику, а также и неверной супруге и ее приближенным.
   Кроме мемуаров де Ла Порта, Дюма использовал и «Мемуары по поводу Анны Австрийской, супруги Людовика XIII, короля Франции», которые вышли через сто лет после того, как роман королевы и герцога был закончен. Мемуары вышли в Амстердаме в 1723 году, а их автором значилась «госпожа де Моттвиль, одна из фавориток королевы».
   И мемуары де Ла Порта, и мемуары госпожи де Моттвиль панегиричны по отношению к Анне и весьма пристрастны с негативной стороны в описаниях поступков Людовика XIII и в характеристике его личности, представляя короля Франции человеком непостоянным, со слабой волей, бывшим послушной игрушкой в руках могущественного хитроумного злодея – кардинала Ришелье. В плену этих весьма тенденциозных характеристик и достаточно упрощенных схем оказался и автор романа.
   Вторым действующим лицом в истории о подвесках был уже только что упоминавшийся герцог Бекингемский, любовник Анны, в романе – даже в самом его начале – уже бывший английский посол во Франции, возвратившийся в Лондон по воле его господина – короля Якова I.
   Следуя этой же схеме, которая была применена к анализу реальной исторической личности и искусственно – и достаточно искусно – созданного Дюма образа литературного героя – рассмотрим теперь и герцога Бекингема.
   Вот как характеризуется в той же энциклопедии герцог Джордж Вильере Бекингем: «Английский политический деятель (1692—1628). Он рано потерял отца; мать его приложила все старания, чтобы выработать из замечательно красивого мальчика блестящего придворного. В 1614 году Бекингем был представлен королю Англии Якову I и сразу стал его любимцем. На него немедленно посыпались всякие милости и отличия; он последовательно получил титулы виконта, графа, маркиза Бекингема, а в 1619 году был назначен генерал-адмиралом. Яков I всецело подчинился его влиянию. Надменный, вспыльчивый, дерзкий в обращении даже с самим королем, Бекингем самовластно распоряжался всеми делами государства, руководясь только своими прихотями. Многочисленная его родня, приблизившаяся ко двору с его возвышением, пользовалась этим для обогащения и открыто раздавала государственные должности за деньги. Когда началась на материке Тридцатилетняя война, английское общество стало требовать от правительства вмешательства в пользу германских протестантов, тем более, что глава их курфюрст пфальцский Фридрих был зятем Якова I. Бекингем сначала поддерживал Фридриха, но затем, женившись на католичке, всецело подчинился католическому влиянию. Он стал искать соглашения с Испанией и надеялся спасти Фридриха Пфальца путем переговоров.
   Нерешительность правительства вызвала оппозицию в созванном в 1621 году парламенте, громко заявлявшем жалобы на злоупотребления в ведении государственных дел. Бекингем попробовал привлечь на свою сторону парламент, согласившись на предание суду, за лихоимство, лорда-канцлера Бэкона. Когда это не помогло, и парламент стал вмешиваться во внешнюю политику, протестуя против союза с Испанией, Бекингем посоветовал королю его распустить. Испанское влияние при дворе восторжествовало. Испанский посол Гондомар сделался ближайшим советником Бекингема, который даже думал перейти в католицизм. Яков I носился с мыслью женить принца Уэльского (будущего короля Карла I) на испанской инфанте и рассчитывал в качестве приданого за ней получить Пфальц. Так как испанский двор затягивал переговоры, то Бекингем предложил принцу, относящемуся к нему с неменьшей симпатией, чем Яков I, поехать в Мадрид в качестве странствующего рыцаря. Карл охотно согласился, и оба они, в строжайшем инкогнито, отправились в Испанию. При испанском дворе они встретили крайне холодный прием; переговоры кончились неудачей, да и сама инфанта не желала выйти замуж за еретика.
   По возвращении в Англию Бекингем, получивший в 1623 году титул герцога, разорвал отношения с Испанией и начал переговоры о союзе с Францией и о браке принца Уэльского с сестрой Людовика XIII, Генриеттой-Марией. Разрыв с Испанией создал Бекингему временную популярность. В надежде на это он созвал в 1624 году парламент, чтобы склонить на свою сторону оппозицию, пожертвовал лордом-казначеем Миддльсексом, который считался сторонником Испании, и послал на помощь германским протестантам двенадцатитысячный вспомогательный отряд. Парламент, однако, согласился на брак Карла с французской принцессой только под тем условием, что католикам в Англии не будет сделано никаких уступок. Бекингем, горевший нетерпением начать в союзе с Францией войну против Испании, уговорил короля нарушить обещание, данное парламенту, и брачный договор был заключен с тайными статьями в пользу католиков. Смерть Якова I и вступление на престол Карла I (в 1625 году) нимало не поколебали положения Бекингема. Он отправился послом во Францию для переговоров о союзе против Испании. Его попытки не имели успеха, так как Ришелье в данный момент не хотел ссориться с Испанией; притом Бекингем, увлеченный красотой Анны Австрийской, имел дерзость в Амьене публично объясниться ей в любви и этим возбудил ненависть Людовика XIII.
   Между тем парламент, собравшийся после вступления на престол Карла I, с самого начала вступил в пререкания с королем и открыто нападал на Бекингема. Парламент был распущен, а Бекингем, чтобы привлечь на свою сторону общественное мнение, послал в Кадикс английскую эскадру захватить испанские корабли, везшие из Америки драгоценные металлы. Экспедиция оказалась неудачной, и нужда в деньгах заставила правительство созвать второй парламент. Палата общин внесла в палату лордов формальное обвинение против Бекингема. Король ответил на это заключением вождей оппозиции в Тауэр. Палата обратилась к нему с просьбой об увольнении Бекингема, и отказалась вотировать субсидии, которых просило правительство. Парламент был снова распущен.
   Недовольный политикой Ришелье, Бекингем решил помочь французским гугенотам и во главе английского флота лично отправился к осажденной Ла-Рошели. Он рассчитывал, что поддержка французских протестантов склонит на его сторону симпатии английского общества; но экспедиция окончилась полной неудачей, и нужда в деньгах принудила в 1628 году созвать третий парламент. Парламент согласился ассигновать субсидии правительству только тогда, когда король утвердил своей подписью знаменитую „петицию о праве“. Когда после этого палата общин снова потребовала привлечения Бекингема к ответственности, король, чтобы спасти своего любимца, поспешил отсрочить заседания палат.
   Ненависть к Бекингему достигла высшей степени. Памфлеты против него передавались из рук в руки. Квакер Лем, которому приписывали влияние на Бекингема, был убит; появилась прокламация, в которой Бекингему грозили той же участью. Бекингем поехал в Портсмут, чтобы оттуда отправиться на выручку Ла-Рошели. Тут он впервые стал сознавать ошибочность своей политики, так как даже ближайшие его подчиненные начинали проявлять неповиновение. Он согласился на посредничество, которое ему предлагал венецианский посланник. Но в это время морской офицер Джон Фельтон, лично им обиженный, 23 августа 1628 года поразил его кинжалом в сердце. Известие о смерти Бекингема вызвало по всей Англии шумные сцены восторга. Повсюду пили за здоровье Фельтона; к тюрьме, в которую он был заключен, совершались настоящие паломничества».
   Таким образом, герцог Бекингем – один из действующих лиц романа, столь же историчен, как и его возлюбленная – королева Анна Австрийская, и столь же как и она – романтичен.
   Теперь рассмотрим вопрос об исторической подлинности главного героя «Трех мушкетеров» – д’Артаньяна. В образе д’Артаньяна интегрированы три исторических личности, сведения о которых Дюма почерпнул из двух источников.
   Наиболее важным их них было сочинение, носившее по одной из литературных традиций XVII века, название довольно длинное и нам показавшееся бы достаточно вычурным: «Мемуары сеньора д’Артаньяна, капитана первой роты королевских мушкетеров, содержащие описание некоторых тайных и занимательных событий, происшедших в царствование Людовика Великого». Однако автором этого сочинения не был ни один из существовавших на самом деле мемуаристов, носивших фамилию д’Артаньян.
   Этот опус принадлежал перу некоего Куртиля де Сандра, написавшего еще две дюжины «воспоминаний» различных исторических деятелей крупного, среднего и совсем незначительного масштаба. В их числе значились и упомянутые выше «Мемуары», героем которых был сослуживец и приятель де Сандра – Шарль де Баатц д’Артаньян – отчаянный храбрец и удачливый дуэлянт, выполнявший щекотливые, порой авантюрные задания в разных странах. Он погиб в 1673 году под голландским городом Масстрихтом во время войны Франции против Нидерландов.
   У Шарля де Баатц был брат – по имени Поль де Баатц д’Артаньян, отдельными чертами которого Дюма также наделил героя своего романа.
   В этих же «Мемуарах» Дюма встретил и рассказ о двоюродных братьях – мушкетерах д’Атосе, де Порто и д’Арамице, с теми судьбами, которыми наделил их в своем романе Александр Дюма.
   Наконец, существовал и третий д’Артаньян – Пьер де Монтескью, граф д’Артаньян, обладавший многими качествами литературного героя. Он жил в 1645—1725 годах в совершенно другое время, чем то, в которое действовал герой романа, и таким образом, не мог иметь никакого отношения к событиям, описанным Дюма. Этот д’Артаньян послужил лишь одним из трех прототипов главного действующего лица «Трех мушкетеров», хотя биография Пьера де Монтескью, графа д’Артаньяна была значительно более содержательна и романтична, нежели двух его однофамильцев из сочинения, оставленного Куртилем де Сандра.
   Что же касается образа Миледи Винтер – она же в романе носит еще три имени – Анна де Бейль, Шарлотта Баксон и графиня де Ла Фер – то реальной исторической личностью она не была, и нет никаких источников о ее жизни и деятельности, ибо ее просто-напросто не существовало. Но в воображении Дюма – великого романиста и фантазера – история жизни этой демонической женщины, изложена в «Воспоминаниях графа де Ла Фер, о некоторых событиях, происшедших во Франции к концу царствования короля Людовика XIII и в начале царствования короля Людовика XIV». Но такой книги тоже никогда не было и ее название выдумал Дюма. И потому Миледи Винтер – только литературный образ, великолепно выписанный изобретательным выдумщиком – Дюма.
   В «Предисловии автора» к роману «Три мушкетера» Дюма говорит о его источниках и называет «Воспоминания господина д’Артаньяна». Дюма писал, что в XVII веке «авторы, стремившиеся говорить правду, не хотели отправиться затем на более или менее длительный срок в Бастилию». Именно этим объясняет Дюма то обстоятельство, что в мемуарах д’Артаньяна многое неясно. Но есть «в этих мемуарах портреты, набросанные рукой мастера, и хотя эти беглые зарисовки в большинстве случаев сделаны на дверях казарм и на стенах кабака, читатели, тем не менее, узнают в них изображения Людовика XIII, Анны Австрийской, Ришелье, Мазарини и многих придворных того времени»… (Об этом подробно будет рассказано после того, как будет закончено изложение «Трех мушкетеров».)
   Вторым важным источником романа Дюма называет «Воспоминания графа де Ла Фер о некоторых событиях, происшедших во Франции к концу царствования короля Людовика XIII и в начале царствования короля Людовика XIV», о которых только что упоминалось. Если «Воспоминания д’Артаньяна» существуют на самом деле, хотя совершенно не в том виде, в каком они представлены Дюма, о чем говорилось раньше, то «Воспоминания графа де Ла Фер» – это чистейшей воды профанация, выдумка писателя, это сам роман, и для того, чтобы воссоздать образ Миледи, – ключевой образ и романа и главной интриги, нам необходимо будет пройти по страницам «Трех мушкетеров», воссоздав все наиболее важные события в их взаимосвязи. Действие романа развертывается с самого начала повествования стремительно и энергично. Его хронологические рамки строго определены, и читатель идет от одной даты к другой, что создает впечатление абсолютной исторической точности и достоверности.
   История, описанная в «Трех мушкетерах», началась «В первый понедельник апреля 1625 года…», когда восемнадцатилетний д’Артаньян въехал на улицы города Менга, подобно Дон-Кихоту, ибо его конь своей дряхлостью и худобой весьма напоминал пресловутого Россинанта. Кончается же роман 7 сентября 1628 года, когда д’Артаньян получает от Ришелье чин лейтенанта королевских мушкетеров. Следует заметить, что стержневая интрига романа, суть и детали которой читатель узнает гораздо позже, возникает на глазах ошеломленного читателя сразу на первых же страницах романа, хронологические рамки которого не очень велики – всего два с половиной года.
   Итак, бедный молодой дворянин д’Артаньян – красавец и гордец, вспыльчивый дуэлянт и бесшабашный храбрец, в первый понедельник 1625 года въехал в город Менге с рекомендательным письмом своего отца к их земляку – гасконскому дворянину, как и они, но в отличие от них – д’Артаньянов, – давно уже знатному и могущественному парижскому вельможе – де Тревилю, капитану королевских мушкетеров. (Кстати, де Тревиль – фигура реальная. Он был сыном бедного торговца, но потом, благодаря недюжинному уму и выдающейся храбрости, стал командиром мушкетеров, получив титул графа.)
   В Менге какой-то смуглый брюнет со шрамом на щеке, высокого роста, с виду лет сорока, судя по манерам и одежде – знатный дворянин, стал громко и беззастенчиво высмеивать недостатки лошади д’Артаньяна, что привело к стычке между ними.
   Вскоре к обидчику подъехала карета, в которой сидела дама – блондинка, голубоглазая красавица лет двадцати пяти. Стоявший неподалеку д’Артаньян расслышал, как дама сказала:
   – Итак, его Высокопреосвященство приказывает мне немедленно вернуться в Англию и оттуда сразу же прислать извещение, если герцог покинет Лондон.
   – А остальные распоряжения? – спросила дама, которую черноволосый называл Миледи.
   – Вы найдете их в этом ларце, который вскроете только по ту сторону за Ла-Маншем.
   – Прекрасно. Ну, а вы что намерены делать?
   – Я возвращаюсь в Париж.
   (Это и была Миледи Винтер, хотя это имя еще не было произнесено.)
   И собеседники, не теряя ни минуты, быстро разъехались в разные стороны. А оставшийся в гостинице д’Артаньян, обнаружил, что у него исчезло рекомендательное письмо и узнал, что его украл черноволосый дворянин. Добравшись до Парижа и оказавшись в кабинете де Тревиля, д’Артаньян подробно рассказал о встрече в Менге с черноволосым господином и тщательно описал его внешность.
   – Это Рошфор, – сказал де Тревиль, – преданнейший слуга кардинала и страшный человек. Если увидите его на улице – переходите на другую сторону. И не ссорьтесь с ним – разобьетесь, как стекло о скалу.
   И в этот миг д’Артаньян увидел в окно Рошфора. Не говоря ни слова, юноша выскочил из кабинета, желая настичь своего обидчика.
   На лестнице он нечаянно толкнул одного из мушкетеров и, хотя и извинился, но был вызван тем на дуэль. Обиженным оказался Атос, назначивший дуэль у монастыря Дешо в двенадцать часов дня. Пробегая далее, д’Артаньян налетел на еще одного мушкетера и был вызван на дуэль. Это был Портос, а поединок должен был состояться у Люксембургского дворца в час дня. И, наконец, он сумел нарваться и на дуэль с третьим мушкетером – Арамисом. Однако из-за всего этого Рошфора д’Артаньян не догнал.
   У монастыря Дешо д’Артаньян встретил Атоса, а его секундантами оказались Портос и Арамис.
   Но, как только Атос и д’Артаньян обнажили шпаги, из-за угла монастыря показались пять гвардейцев кардинала, и их командир сказал, что мушкетеры арестованы за нарушение эдикта о запрещении дуэлей.
   Мушкетеры вступили в бой с гвардейцами кардинала, и д’Артаньян встал на сторону мушкетеров. Они вышли победителями из схватки со своими противниками и с этого момента началась его дружба с Атосом, Портосом и Арамисом. Король, познакомившись с д’Артаньяном, определил его в гвардейскую, но, к сожалению, не мушкетерскую роту зятя де Тревиля – Дезессара. Однако жили все четыре друга вместе, делясь деньгами до последней полушки.
   Как-то в комнату д’Артаньяна вошел неизвестный ему мужчина и сказал, что имеет о нем точные сведения, как о человеке смелом и благородном. Он сказал, что готов доверить ему тайну, попросив за это его помощи. Тайна была в том, что его жена была одной из самых близких служанок королевы, ее кастеляншей, знавшей многие интимные тайны Анны Австрийской. И поэтому ее похитили вчера утром, когда она выходила из бельевой, и ему совершенно неизвестно, где она теперь находится, и что именно он является хозяином дома, в котором д’Артаньян снимает комнату, к тому же не заплатив за нее за три месяца ни одного су.
   Д’Артаньян учел и это, а Бонасье, продолжая рассказ, сообщил, что четыре дня назад жена поведала ему, что Ришелье решил заманить в Париж Бекингема, вызвав его из Англии фальшивым письмом от имени королевы. Все это жена узнала от своего крестного отца – камердинера королевы. Мадам Бонасье была похищена из политических соображений, ибо это совершил один из клевретов кардинала, преданный ему, как пес, Бонасье сказал, что этот человек – высокого роста, черноволос и смугл, с пронзительным взглядом и шрамом на виске.
   «Снова Рошфор!» – понял д’Артаньян.
   И тут Бонасье показал ему письмо, в котором говорилось: «Не ищите вашу жену… Если вы предпримете какие-либо поиски – вы погибли».
   И вдруг д’Артаньян и Бонасье увидели за окном Рошфора. Гасконец тут же выскочил из комнаты, а Бонасье незаметно ушел. Не догнав Рошфора, д’Артаньян вернулся к себе и застал всех трех мушкетеров.
   Вдруг к ним вбежал Бонасье и сказал, что четверо полицейских пришли арестовать его, и он просит у д’Артаньяна защиты. Однако гасконец отдал его полицейским, шепнув Бонасье, что главное – остаться им всем на свободе, чтобы помочь вызволить хозяина дома из Бастилии, с чем Бонасье согласился и ушел с полицейскими. Д’Артаньян сделал это и для того, чтобы полиция могла устроить в пустой квартире супругов Бонасье засаду и выявлять всех посетителей хозяина дома и кастелянши королевы, какие появятся здесь в их отсутствие, превратив квартиру в мышеловку.
   Все получилось точно так, как рассчитал находчивый гасконец. Д’Артаньян, живший над квартирой Бонасье, где люди кардинала устроили засаду, проделал в полу отверстие и стал подслушивать все, о чем говорили полицейские с задержанными посетителями квартиры Бонасье. Из этих разговоров д’Артаньян понял, что полицейских интересует, не находится ли Бекингем в Париже и не было ли у него свидания с королевой? На второй день в засаду попала сама госпожа Бонасье, но д’Артаньян, разумеется, один выгнал четверых полицейских и спас молодую, очаровательную служанку королевы, известив затем по ее совету де Ла Порта. Кастелянша, как узнал д’Артаньян, сумела бежать от своего похитителя. Д’Артаньян влюбляется в прелестную мадам Бонасье. И это – его первая любовь, охватившая его всего целиком.
   В ту же ночь, поднявшись в свою комнату, д’Артаньян узнал, что люди кардинала арестовали в его квартире Атоса, приняв мушкетера за него самого, потому что приходили за ним. Д’Артаньян побежал в Лувр, к де Тревиллю и по пути встретил закутанную в плащ госпожу Бонасье и с нею незнакомца в костюме мушкетера, оказавшегося герцогом Бекингемом. Он проводил их до Лувра, а Бонасье провела герцога по переходам дворца и оставила одного в комнате, куда вскоре вошла королева Анна. «Герцог Бекингемский на мгновение застыл, ослепленный: никогда Анна Австрийская не казалась ему такой прекрасной… Бекингем упал к ее ногам и, раньше чем королева успела помешать ему, поднес край ее платья к своим губам…
   – Я согласилась увидеться с вами, чтобы сказать, что все разделяет нас – морские глубины, вражда между нашими королевствами, святость принесенных клятв. Святотатство – бороться против всего этого, милорд! Я согласилась увидеться с вами, наконец, для того, чтобы сказать вам, что мы не должны больше встречаться…
   – Нежность вашего голоса смягчает жестокость ваших слов. Вы говорите о святотатстве. Но святотатство – разлучать сердца, которые Бог создал друг для друга!
   – Милорд, – воскликнула королева, – вы забываете: я никогда не говорила, что люблю вас!»
   Таким образом, Дюма отрицает плотскую любовь между ними, утверждая, что их чувства были платоническими и возвышенными, но ради сохранения этих небесных чувств Бекингем готов был погубить тысячи людей лишь для того, чтобы при подписании мира вновь увидеть Анну. Опасаясь за жизнь Бекингема, Анна умоляет его уехать из Франции, передав ему в дар, на память о ней, ларец с двенадцатью алмазными подвесками. Так, еще раз нарушив правду, Дюма не переслал подвески в Лондон, как было на самом деле, если бы он сохранял верность исторической правде, а передал их из рук самой королевы в руки Бекингема при свидании в Париже.
   Далее действие в романе развивается так: Бонасье привозят в Бастилию и обвиняют в том, что он вступил в сговор со своим жильцом д’Артаньяном, попросив его отыскать и освободить его исчезнувшую жену. Ведь его жена сбежала от своего похитителя, и следователь из Бастилии был уверен, что ей помог в этом д’Артаньян. Бонасье, как мог, не соглашался с этим, но следователь устроил ему очную ставку с арестованным, как он полагал д’Артаньяном, хотя читатель знает, что на квартире гасконца вместо д’Артаньяна был арестован Атос, не назвавший полицейским и тюремщикам своего настоящего имени.
   На очной ставке следователь убедился, что перед ним не д’Артаньян, бывший гвардейцем короля, а некий мушкетер по имени Атос. Следователь велел развести заключенных по камерам, а вечером Бонасье привезли во дворец кардинала Ришелье и оставили с глазу на глаз с ним.
   После короткого допроса Бонасье кардинал приказал привести к нему Рошфора. Рошфор доложил кардиналу, что королева и герцог виделись друг с другом, и что Анна передала Бекингему ларец с подвесками, после чего герцог уехал из Парижа с одной из своих сообщниц – герцогиней де Шеврез.
   Ришелье написал письмо Миледи: «Будьте на первом же балу, на котором появится герцог Бекингем. На его камзоле увидите двенадцать алмазных подвесков; приблизьтесь к нему и отрежьте два из них. Сообщите мне тотчас же, как только подвески будут в ваших руках». И специальный нарочный тотчас же помчался с письмом в Лондон.
   А кардинал сообщил королю о происшедшем, рассказав и то, как некий мушкетер разыскал его полицейских, помешав осуществить задуманный им маневр. Король пришел в ярость, но тут появился де Тревиль, доложивший королю, что люди кардинала арестовали Атоса, которого король знал и помнил. После продолжительных препирательств де Тревиля и Ришелье, король подписал приказ об освобождении Атоса из тюрьмы. Как только де Тревиль вышел из кабинета короля, кардинал сказал Людовику: «Ваше величество! Герцог Бекингем провел пять дней в Париже и отбыл только сегодня утром». Король, ничего до того не знавший о тайном посещении Парижа Бекингемом, пришел в совершеннейшее неистовство и приказал обыскать королеву, которая, как ему сказали, утром писала какое-то письмо, но еще не успела его отправить. Канцлер Сегье получил от Анны письмо, которое оказалось у нее за корсетом. Это было письмо с планом отставки кардинала, но в нем не было ни одного слова о любви.
   Людовик почувствовал себя виноватым в необоснованных подозрениях и спросил кардинала, как ему поправить дело? Ришелье ответил: «Дайте бал. Вы знаете, как королева любит танцы. Ручаюсь вам, что ее гнев не устоит перед таким проявлением внимания… Да к тому же ей представится случай приколоть прекрасные алмазные подвески, которые вы ей недавно поднесли ко дню рождения и с которыми она еще нигде не успела появиться».
   Король сказал Анне, что в ее честь будет дан большой бал, и королева очень обрадовалась, потому что такая радость представлялась очень редко. А Ришелье ждал сообщения от Миледи и, получив записку, что поручение, данное ей, выполнено и подвески у нее, назвал королю тот день, когда следует дать обещанный бал: «Городские старшины устраивают 3 октября празднество. Не забудьте, кстати, накануне праздника сказать королеве, что вы желали бы видеть, к лицу ли ей алмазные подвески».
   Король сделал все точно так, как советовал ему кардинал, не придавая, впрочем, особого значения просьбе о демонстрации подвесков, но Анна поняла все и, считая, что положение ее совершенно безвыходно, в полном отчаянии попросила помочь ей госпожу Бонасье, зная, что она предана ей сильнее, чем кто-либо другой. Королева передала ей письмо для Бекингема и просила переслать его в Лондон, как можно быстрее.
   Госпожа Бонасье доверила тайну королевы д’Артаньяну, поклявшемуся ей в любви и преданности, а он попросил де Тревиля дать ему двухнедельный отпуск. Опытный царедворец дал отпуск не только ему, но и трем его друзьям, чтобы путешествие в Лондон было успешным, и те быстро отправились вместе с д’Артаньяном и всеми своими слугами в дорогу.
   Не без приключений до Лондона добрался лишь один д’Артаньян, отыскал герцога, передал ему письмо Анны Австрийской и был введен герцогом в собственный дворец, где в потайной часовне хранилось в алтаре две его святыни – портрет Анны Австрийской и стоявший под ним ларец с подвесками. Когда герцог открыл ларец, оказалось, что двух подвесков уже нет.
   «– Все погибло! – воскликнул герцог, побледнев, как смерть. – Не хватает двух подвесков. Их осталось всего десять.
   – Милорд их потерял или предполагает, что они украдены?
   – Их украли у меня, и эта кража – проделка кардинала! Поглядите – ленты, на которых они держались, обрезаны ножницами.
   – Если б милорд мог догадаться, кто произвел эту кражу… Быть может, подвески еще находятся в руках этого лица…
   – Подождите! Подождите! – воскликнул герцог. – Я надевал их всего один раз, это было неделю тому назад, на королевском балу в Виндзоре. Графиня Винтер, с которой я до этого был в ссоре, на том балу явно искала примирения. Это примирение было лишь местью ревнивой женщины. С этого самого дня она мне больше не попадалась на глаза. Эта женщина – шпион кардинала!»
   Через два дня придворный ювелир сделал два подвеска, совершенно неотличимых от других, и д’Артаньян уехал во Францию.
   Двенадцать подвесков были переданы королеве, и та удостоила молодого гасконца поцелуя своей руки.
   В назначенный срок в Ратушу на бал прибыли король и королева. Они были утомлены и печальны.
   «В ту минуту, когда королева входила, занавес маленькой ложи, до сих пор остававшийся задернутым, приоткрылся, и в образовавшемся отверстии появилось бледное лицо кардинала, одетого испанским грандом. Глаза его впились в королеву, и дьявольская улыбка пробежала по его губам: на королеве не было алмазных подвесков». Тотчас же кардинал известил Людовика о том, что Анна не надела подвесков, выказав открытое пренебрежение его просьбе, и сделала это потому, что если уже и есть подвески, то их только десять.
   Король попросил жену исполнить его желание и надеть украшение. Пока слуги королевы ездили в Версаль за подвесками, кардинал принес Людовику ларец, в котором лежали два подвеска. Вскоре Анна появилась в зале со схваченными голубым бантом алмазами на плече, – подвесков было двенадцать. Ришелье оказался посрамленным. Честь королевы была спасена.
   Анна, конечно же, не могла не отблагодарить д’Артаньяна и позволила ему поцеловать руку, передав ему одно их своих колец с дорогим алмазом. Привела же отважного гасконца к королеве его возлюбленная – мадам Бонасье. Бонасье сказала ему, что она будет ждать его на свидании, а о том, где и когда свидание состоится, он узнает из записки, оставленной в его квартире.
   В записке говорилось, что в десять часов вечера ему надлежит быть в Сен-Клу против павильона, примыкающего к дому господина д’Эстре. В назначенное время д’Артаньян был в указанном месте. Прождав любовницу больше часа, он залез на дерево и заглянул в окно, за которым горел свет. Он увидел картину страшного разгрома, пятна крови, перевернутую мебель и разбитую посуду.
   Спустившись с дерева, д’Артаньян постучал в окно дома, стоящего напротив, и узнал у жившего там старика, что несколько часов назад двое мужчин похитили из павильона молодую красивую женщину и силой увезли ее в карете, свернувшей на парижскую дорогу.
   Следующим утром он рассказал обо всем де Тревилю, и тот сказал, что Констанцию Бонасье похитили, конечно же, по приказу кардинала, отбирая у королевы еще одну преданную ей служанку. (Забегая вперед, скажем, что она исчезла очень надолго и лишь более чем через год возникла перед своим возлюбленным при весьма трагических обстоятельствах; однако об этом позже.)
   А во время этого утреннего свидания де Тревиль постарался поставить себя на место своего опекаемого и посоветовал ему на время уехать из Парижа и заняться поисками своих пропавших друзей, растерянных им по пути в Англию.
   Д’Артаньян последовал совету. Сначала он нашел Портоса, потом Арамиса и, наконец, Атоса.
   При встрече с Атосом, пребывавшем в «сомнамбулизме опьянения», д’Артаньян узнал историю его женитьбы, в которой не было названо ни одного имени, а рассказчик клялся, что речь идет не о нем, а об одном его знатном друге, родившемся в той же местности, где и он сам. В двадцать пять лет его друг влюбился в шестнадцатилетнюю красавицу, «прелестную, как сама любовь. Сквозь свойственную ее возрасту наивность просвечивал кипучий ум, неженский ум, ум поэта. Она не просто нравилась – она опьяняла. Жила она в маленьком местечке вместе с братом, священником. Оба были пришельцами в этих краях; никто не знал, откуда они явились, но благодаря ее красоте и благочестию ее брата никому и в голову не приходило расспрашивать их об этом. Впрочем, по слухам, они были хорошего происхождения.
   – Мой друг, владетель тех мест, мог бы легко соблазнить ее или взять силой – он был полным хозяином, да и кто стал бы вступаться за чужих, никому не известных людей! К несчастью, он был честный человек и женился на ней… Он увез ее в свой замок и сделал из нее первую даму в своей провинции. И надо отдать ей должное – она отлично справлялась со своей ролью… Однажды во время охоты, на которой графиня была вместе с мужем, она упала с лошади и лишилась чувств. Граф бросился к ней на помощь, и так как платье стесняло ее, он разрезал его кинжалом и нечаянно обнажил плечо. Угадайте, д’Артаньян, что было у нее на плече? – сказал Атос, разражаясь громким смехом.
   – Откуда же я могу это знать? – возразил д’Артаньян.
   – Цветок лилии, – сказал Атос. – Она была заклеймена!
   – Какой ужас! – вскричал д’Артаньян. – Этого не может быть!
   – Это правда, дорогой мой. Ангел оказался демоном. Бедная девушка была воровкой.
   – Что же сделал граф?
   – Граф был полновластным господином на своей земле и имел право казнить и миловать своих подданных. Он совершенно разорвал платье на графине, связал ей руки за спиной и повесил ее на дереве…»
   А священник – ее мнимый брат, а на самом деле – ее первый возлюбленный и сообщник, прикинувшийся духовным лицом только для того, чтобы выдать свою любовницу замуж и обеспечить ее судьбу, – тут же сбежал.
   На этом месте, как считает автор романа «Дюма и Миледи Винтер в России», происходит кульминация в книге «Три мушкетера», ибо едва ли кто-либо из читателей не понимает, что граф де Ла Фер и Атос – одно и то же лицо, а его жена – будущая Миледи Винтер. Рассчитывая на это, автор позволяет себе продолжить начатый пересказ «Трех мушкетеров».
   Однажды, как обычно принято в «Трех мушкетерах», из-за ссоры д’Артаньян вызвал на дуэль некоего англичанина. Тот представился лордом Винтером и назвался родственником Миледи. После дуэли лорд Винтер, очарованный любезностью д’Артаньяна, подарившего ему жизнь, стал другом гасконца и познакомил его со своей сестрой – Миледи Карик Винтер. Из разговора с Миледи выясняется, что лорд Винтер – ее деверь – брат ее мужа. Миледи узнала д’Артаньяна по их прежним случайным встречам, но ловко скрыла свои подлинные чувства и стала принимать д’Артаньяна каждый вечер, стараясь очаровать его. И снова, как это принято в романе, д’Артаньян подслушал разговор Миледи с ее субреткой, конечно же, без ума влюбленной в красавца-мушкетера и понял, что Миледи ненавидит его за то, что он не убил лорда Винтера. И снова надежным и излюбленным приемом, кочующим по страницам любовных романов еще со времен Бокаччо, д’Артаньян проникает в спальню Миледи и та принимает его за графа Варда, в которого она влюблена пылко и почти безнадежно. Миледи, после бурно проведенной ночи, проводила нашего героя, так и не отличив д’Артаньяна от Варда, подарив ему кольцо с сапфиром, окруженным бриллиантами. Это кольцо увидел Атос и узнал в нем свою фамильную драгоценность, подаренную им графине де Ла Фер в их первую брачную ночь.
   А Миледи, страдая от неразделенной любви, меж тем попросила д’Артаньяна убить графа де Варда, оскорбившего ее своим равнодушием и холодностью. Платя вперед за эту услугу, она оставила д’Артаньяна в своей постели, и он увидел на плече у нее каторжное клеймо. Миледи бросилась на него с кинжалом, пытаясь убить, но гасконец бежал, примчался к Атосу и все рассказал о приключении, произошедшем этой ночью.
   После этого он получил записку с приглашением на свидание с кардиналом и в назначенное время прибыл к нему во дворец. Ришелье предложил д’Артаньяну чин лейтенанта своей гвардии, но мушкетер короля с достоинством отказался. На следующий день полки гвардии и мушкетеров короля выступили в давно готовящийся поход против англичан, высадившихся у крепости Ла-Рошель. Эта крепость была последней гугенотской твердыней в католической Франции и потому единоверцы гугенотов – англичане, собрав многих европейских протестантов, выступили на помощь своим братьям по вере. Дюма объяснял предстоящую борьбу за Ла-Рошель не только военно-политической кампанией, но и битвой двух великих мужчин, влюбленных в одну и ту же женщину, битвой Бекингема и Ришелье за Анну Австрийскую.
   По Дюма, осада Ла-Рошели была вызвана ревностью Ришелье к Бекингему из-за Анны Австрийской."…Для Ришелье дело было не только в том, чтобы избавить Францию от врагов, но также и в том, чтобы отомстить сопернику, к тому же это мщение обещало быть значительным и блестящим, вполне достойным человека, который располагал в этом поединке военными силами целого королевства. Ришелье знал, что, победив Англию, он этим самым победит Бекингема, что, восторжествовав над Англией, он восторжествует над Бекингемом и, наконец, что, унизив Англию в глазах Европы, он унизит Бекингема в глазах королевы». Точно такими же считал Дюма и побуждения Бекингема.
   Вместе со своим полком гвардейцев, но без друзей-мушкетеров, 10 сентября 1627 года д’Артаньян прибыл под Ла-Рошель.
   Вскоре на него было совершено два покушения – и в первом, и во втором случаях в него стреляли, – и он узнал, что все это дело рук Миледи, а вслед за тем ему прислали двенадцать бутылок английского вина от Атоса, Портоса и Арамиса, однако, вино оказалось отравленным, – д’Артаньян чудом избежал смерти, догадавшись, что и на этот раз убить его попыталась Миледи.
   Далее события в «Трех мушкетерах» развиваются еще более стремительно и захватывающе. После счастливого избавления от пуль и яда, д’Артаньян ненадолго отступает чуть назад, а вперед выходит сюжет с Миледи у кардинала.
   Миледи ждала кардинала неподалеку от Ла-Рошели, в харчевне «Красная голубятня», зная, что кардинал даст ей важное поручение.
   Три мушкетера совершенно случайно, как это очень часто происходит в романах Дюма, встретили кардинала на дороге к харчевне, и Ришелье приказал им сопровождать его, так как с ним был только один оруженосец. Мушкетеры, конечно же, повиновались и были с лихвой вознаграждены благосклонной к ним Фортуной – они сумели подслушать разговор кардинала с таинственным агентом, оказавшимся женщиной. Конечно же, это была Миледи.
   Ришелье приказал ей немедленно ехать к Бекингему и потребовать прекращения войны. В противном случае он обещал опубликовать абсолютно достоверные сведения о всех встречах герцога с Анной Австрийской, а если он откажется от установления мира даже при этом требовании, то, как сказал кардинал: «Во все времена и во всех государствах, в особенности, если эти государства раздирает религиозная вражда, находятся фанатики, которые ничего так не желают, как стать мучениками. И знаете, мне как раз приходит на память, что пуритане крайне озлоблены против герцога Бекингема и их проповедники называют его антихристом».
   И после этого кардинал и Миледи договорились, что нужно найти женщину, которая ненавидела бы Бекингема, и мужчину, который стал бы ее сообщником, и убить герцога. «Она найдена, – сказала Миледи. – Затем надо найти того презренного фанатика, который послужит орудием божественного правосудия, и он найдется». На прощание Миледи упросила кардинала помочь ей в борьбе с д’Артаньяном, по ее словам, «бесчестным человеком». И Ришелье разрешил ей убить д’Артаньяна, написав:
   «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства.
   5 августа 1628 года.
   Ришелье».
   Хорошо слышавший всю беседу Атос и, разумеется, узнавший по голосу Миледи, уехал из харчевни, сказав, что едет в дозор, так как дорога здесь небезопасна. Как только Ришелье с оруженосцем и двумя мушкетерами выехал из харчевни, он галопом вернулся в «Красную голубятню» и прошел в комнату Миледи.
   «Объятая невыразимым ужасом, Миледи села, не издав ни звука.
   – Вы демон, посланный на землю! – начал Атос. – …Я думал, что стер вас с лица земли, сударыня, но или я ошибся, или ад воскресил вас… Я могу день за днем перечислить вам, что вы делали, начиная с того времени, когда поступил на службу к кардиналу, и вплоть до сегодняшнего вечера, – и Атос перечислил все злодеяния, совершенные Миледи.
   Затем Атос направил пистолет в лоб Миледи и потребовал отдать ему бумагу, написанную для нее кардиналом.
   – Берите и будьте прокляты!..
   – А теперь… – сказал Атос, закутываясь в плащ и надевая шляпу, – теперь, когда я вырвал у тебя зубы, ехидна, кусайся, если можешь! – Он вышел из комнаты и даже не оглянулся».
   Встретившись с друзьями, Атос рассказал им о своей встрече с Миледи, и они решили обязательно предупредить об опасности, грозившей Бекингему, королеву Анну и деверя Миледи, барона лорда Винтер. Д’Артаньян написал ему письмо, где были и такие строки: «Дважды вы чуть было не сделались жертвой вашей близкой родственницы, которую вы считаете своей наследницей, так как вам неизвестно, что она вступила в брак в Англии, будучи замужем во Франции. Но в третий раз, то есть теперь, вы можете погибнуть. Ваша родственница этой ночью выехала из Ла-Рошели в Англию. Следите за ее прибытием, ибо она лелеет чудовищные замыслы. Если вы пожелаете непременно узнать, на что она способна, прочтите ее прошлое на ее левом плече». В Лондон с письмом был отправлен слуга д’Артаньяна Планше, а Базену – слуге Арамиса – было вручено письмо для любовницы Арамиса, сосланной кардиналом в город Тур за преданность королеве, где завуалировано, но для нее совершенно ясно, говорилось об опасности, грозящей Бекингему.
   И Базен, и Планше вручили письма адресатам и в срок вернулись обратно. А Миледи, добравшись до Портсмута, была встречена прекрасно воспитанным офицером флота, назвавшимся Фельтоном, посажена в карету и привезена в замок, где совершенно неожиданно ее встретил лорд Винтер – брат ее мужа, оказавшийся комендантом замка.
   Морской офицер Фельтон – запомните это имя, уважаемый читатель, ибо с ним сопряжено начало развязки романа, – был одним из подчиненных коменданта замка; и как только офицер вышел, между деверем и невесткой, называвшими друг друга братом и сестрой, начался разговор о цели приезда в Лондон. Беседуя с деверем, Миледи поняла, что он осведомлен о всех ее тайнах и о подлинной причине приезда в Англию. А когда барон «медленным обвиняющим жестом указал на левое плечо Миледи, почти коснувшись его пальцем, она испустила сдавленный стон, похожий на рычание, и попятилась в дальний угол комнаты, точно пантера, приготовившаяся к прыжку.
   – Рычите, сколько вам угодно, – вскричал лорд Винтер, – но не пытайтесь укусить…у меня есть наготове судьи, которые, если понадобится, учинят расправу над женщиной настолько бесстыдной, что она при живом муже прокралась на супружеское ложе моего старшего брата, лорда Винтера, и эти судьи, предупреждаю вас, передадут вас палачу, который сделает вам одно плечо похожим на другое».
   Но барон решил, сохраняя честь рода Винтеров, не предавать огласке это семейное дело, позвал Фельтона и все рассказал ему в присутствии Миледи. Барон приказал лейтенанту Джону Фельтону не спускать глаз с «этого чудовища, которому двадцать пять лет и которое совершило столько преступлений, сколько вы не насчитаете и за год в архивах наших судов… Я держу эту змею в своих руках, и вот я позвал вас и прошу: друг мой Фельтон, Джон, дитя мое, оберегай меня, и в особенности сам берегись этой женщины! Поклянись спасением твоей души сохранить ее для той кары, которую она заслужила! Джон Фельтон, я полагаюсь на твое слово! Джон Фельтон, я верю в твою честность!» – «Милорд! – ответил молодой офицер, вкладывая в брошенный на Миледи взгляд всю ненависть, какую только он мог найти в своем сердце, – милорд, клянусь вам, все будет сделано так, как вы того желаете!»
   Меж тем, кардинал ждал от Миледи известий, а их не было, ибо она находилась в замке на положении строго охраняемой узницы, к которой, однако же, была приглашена служанка. Уже в первый день заключения она решила совратить молодого офицера и стала шаг за шагом осуществлять принятое решение. Сначала по ее просьбе Фельтон принес Миледи католическую Библию и с едва уловимой гадливостью положил книгу перед нею, произнеся: «Возьмите ваши молитвы». Миледи поняла, что перед нею пуританин – фанатичный враг католиков, – и тут же представилась ярой пуританкой, решив применить в своей новой игре совершенно неожиданную и потому очень сильную карту. Разыгрывая эту карту, она узнала, что Фельтон, как и все пуритане, считают Бекингема сатаной. К тому же лейтенант, разумеется, влюбился в Миледи, воспринимая ее как жертву сильных врагов. Колеблясь и сомневаясь, Фельтон вдруг услышал из уст Миледи один из пуританских псалмов:
«Бросьте жертву в пасть Ваала,
Киньте мученицу львам —
Отомстит Всевышний вам!
Я из бездн к нему воззвала…

   При этом странном обращении Фельтон застыл от неожиданности.
   – Кто вы? Кто вы? – вскричал он, с мольбой складывая ладони. – Посланница ли вы неба, служительница ли ада, ангел вы или демон, зовут вас Элоа или Астарта?
   – Разве ты не узнал меня, Фельтон? Я не ангел и не демон – я дочь земли и я сестра тебе по вере, вот и все.
   – Да, да! Я сомневался еще, теперь я верю…»
   Его веру Миледи превратила в абсолютную убежденность, рассказав Фельтону, что ее обесчестил Бекингем, подмешав ей в питье снотворное, а когда она пообещала оповестить об этом его преступлении всю Англию, Бекингем приказал наложить на нее клеймо, после чего никто не поверил бы ни одному ее слову, что в глазах всех она отныне была каторжницей. А для того, чтобы ни один суд Англии, даже если бы она и обратилась туда, требуя справедливости, не помог бы ей, потому что Бекингем приказал заклеймить ее французским клеймом. Столь же виртуозно изворачиваясь, Миледи объяснила Фельтону и все другие сюжеты своей прошлой жизни, превратив лейтенанта не только в своего сторонника и мстителя, но и в любовника.
   На следующий день после того, как Фельтон стал ее любовником, лорд Винтер объявил Миледи, что завтра ее отправят на корабле в одну из заокеанских колоний Англии, но так как он догадался, что молодой лейтенант уже попал в ее сети и находится во власти ее чар, то она больше никогда не увидит его, а сопровождающим ее лицам дано строгое указание убить ее, как только она попытается предпринять что-либо.
   Миледи поняла, что положение ее отчаянное, но вдруг, в ночь перед отплытием, за ее окном появился Фельтон и, перепилив решетку, устроил ей побег.
   Когда любовники оказались в шлюпке, шедшей к ожидавшей их шхуне, Фельтон сказал Миледи, что в трех часах пути отсюда находится Портсмут, откуда завтра, 23 августа, под Ла-Рошель отправится с английским военным флотом герцог Бекингем; ему же следует передать герцогу письмо барона Винтера, в котором запечатан приказ о ее ссылке. Как только шхуна подошла к берегу и Фельтон сошел с ее борта, чтобы пешком пойти в Портсмут, капитан приказал отвезти Миледи во Францию.
   Быстро дойдя до Портсмута, Фельтон прошел к адмиралтейству, где должен был находиться герцог и тотчас же был принят им. Фельтон потребовал подписать приказ об освобождении Миледи, а когда герцог отказался, назвав ее преступницей, лейтенант ударил Бекингема ножом в бок. Через несколько часов герцог умер.
   Вечером 25 августа Миледи высадили в Булони и утром следующего дня она отправилась в Бетюн, где в монастыре кармелиток должна была состояться ее встреча с кардиналом. Однако вечером 25 августа она отправила в лагерь под Ла-Рошель письмо Ришелье, в котором писала: «Вы можете быть спокойны, ваше высокопреосвященство: его светлость герцог Бекингем не поедет во Францию. Миледи».
   Письмо ушло в Бетюн, а через полсуток вслед за ним поехала Миледи. Она быстро нашла монастырь кармелиток, произведя на аббатису самое благоприятное впечатление. Разговорившись с нею, Миледи выяснила, что здесь уже довольно давно живет послушница, которую зовут Кэтти. Услышав это имя, Миледи подумала, что это – ее бывшая камеристка, влюбленная в д’Артаньяна и предавшая свою хозяйку из-за любви к гасконцу. Однако, беседуя дальше, она узнала, что послушница – по всем признакам – еще одна возлюбленная д’Артаньяна, Констанция Бонасье, которую королева Анна прячет в монастыре кармелиток, устроив ей перед тем побег из тюрьмы, куда заключили ее после похищения из павильона люди кардинала.
   По просьбе Миледи аббатиса познакомила ее с Кэтти, сказав перед этим послушнице, что, судя по всему, новая посетительница монастыря – жертва интриг кардинала. И поэтому послушница, ничего не опасаясь, стала откровенно поверять Миледи свои сокровенные тайны. Миледи, представившись сторонницей королевы и всячески расхваливая ее, сказала, что ее друзьями при дворе был граф де Тревиль и многие из его мушкетеров. Послушница спросила: «А знаете ли вы Атоса, Портоса и Арамиса?» И Миледи ответила, что их она не знает, но слышала о них от своего друга д’Артаньяна.
   Миледи убедилась, что перед ней – Констанция Бонасье, любовница ее злейшего врага и наипреданнейшая служанка королевы. Продолжая разыгрывать роль друга д’Артаньяна, Миледи узнала, что он вскоре будет здесь.
   В это время под окном монастырской гостиницы раздался стук лошадиных копыт и обе женщины – одна с радостью, другая – со страхом, – решили, что это – д’Артаньян, но когда распахнулась дверь их комнаты, то они увидели посланца кардинала, графа де Рошфора.
   Оставшись наедине с графом, Миледи рассказала ему об убийстве Бекингема, о неожиданной встрече с любовницей д’Артаньяна, госпожой Бонасье, и о том, что сюда с приказом королевы об освобождении Бонасье приедет д’Артаньян и его друзья. Рошфор же передал Миледи приказ кардинала оставаться в монастыре или поблизости от него, и ждать дальнейших указаний. Миледи назвала находящийся неподалеку городок Армантьер. Граф пообещал прислать через час-два карету для Миледи.
   После отъезда Рошфора из монастыря, Миледи позвала к себе Констанцию Бонасье и стала убеждать ее, что им следует бежать из монастыря и временно укрыться где-нибудь в одной из окрестных деревень, так как письмо, в котором говорится о приезде д’Артаньяна – подложное, о чем ей сказал только что уехавший ее брат, за которого Миледи выдала Рошфора.
   Для Миледи главным было захватить Констанцию, так как она понимала, что госпожа Бонасье является для него дороже всех на свете, а еще одно исчезновение Констанции было бы для влюбленного гасконца страшным ударом. В это время у ворот остановилась карета, присланная Рошфором, и Миледи велела кучеру ждать ее и Констанцию у ворот, а если появятся мушкетеры, то тотчас же уехать и ждать в деревне за лесом.
   Вдруг женщины услышали далекий топот нескольких коней, и Миледи, взглянув в окно узнала мушкетеров, но сказала Констанции, что это скачут гвардейцы кардинала и закричала: «Бежим, бежим!»
   Бонасье от волнения упала, и Миледи, видя, что она не сможет бежать вместе с ней, подала ей рюмку вина, быстро и незаметно высыпав в вино яд, который был у нее в оправе перстня.
   – Пейте, это вино придаст вам силы!
   И Бонасье выпила вино. Миледи ринулась из комнаты, а через минуту сюда вбежали д’Артаньян и его друзья.
   Констанция и д’Артаньян обнялись, и она успела сказать, что только что отсюда убежала ее подруга – графиня Винтер, перед тем поднесшая ей рюмку вина. Сказав это, Бонасье потеряла сознание и вскоре умерла, а д’Артаньян упал рядом с нею, потеряв сознание. И в эту минуту в комнату вошел барон Винтер, сказавший, что он появился здесь потому, что так же, как и они, разыскивает Миледи.
   Поручив аббатисе хлопоты по совершению похорон несчастной Бонасье, мушкетеры, барон Винтер и слуги в назначенный час явились к часовне, где состоялись похороны Констанции Бонасье, и как только все закончилось, уехали в соседний Бетюн и остановились в гостинице, решив разработать план погони за Миледи.
   Когда все разошлись по своим комнатам, Атос взял у хозяина гостиницы карту окрестностей Бетюна и стал внимательно изучать ее. Потом он позвал к себе слуг всех мушкетеров и приказал им на рассвете следующего дня пойти в Армантьер и каждому взять под наблюдение по одной из четырех дорог, уходящих из городка. Слуги должны были сойтись в условленном месте в назначенное время. Если кому-либо из них удастся обнаружить, где скрывается Миледи, трое останутся стеречь ее, а четвертый прискачет в Бетюн, к мушкетерам и будет их проводником к ее убежищу.
   Слуги пошли уснуть перед завтрашней дорогой, а Атос вышел из гостиницы и начал поиски дома в Бетюне, который был ему нужен. Он опросил нескольких прохожих, как найти этот дом, но каждый из них, хотя и знал, где дом находится, боялся проводить к нему мушкетера. Наконец, один храбрый нищий за серебряную монету показал дом и, в страхе, быстро убежал.
   Атос трижды постучал в дверь, и ее открыл высокий бледный мужчина, с черными волосами и черной бородой. Он провел Атоса в кабинет, где хозяин дома перед тем скреплял проволокой человеческий скелет. Атос увидел змей в банках, высушенных ящериц, пучки трав, свешивающихся с потолка, и понял, что перед ним – естествоиспытатель, живущий совершенно одиноко, без семьи и слуг.
   Атос объяснил для чего он пришел, но естествоиспытатель наотрез отказался выполнять его просьбу. Тогда Атос достал листок бумаги, на котором были подпись и печать, и естествоиспытатель прочел:
   «Все, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства.
   5 августа 1628 года.
   Ришелье».
   Естествоиспытатель увидел подпись, узнал печать и тотчас поклонился, соглашаясь с предложением, от которого он только что отказывался.
   Атос возвратился в гостиницу и рано утром пошел по следам кареты, в которой бежала Миледи. Он отыскал эти следы и вернулся в гостиницу. Там уже ждал его Планше, который накануне узнал, что Миледи проехала в Армантьер. В единственной гостинице городка ему сказали, что около полуночи какая-то одинокая женщина сняла здесь комнату. Планше побежал на место встречи со слугами и велел им не сводить глаз с гостиницы и караулить все выходы из нее.
   Вечером мушкетеры и лорд Винтер выехали, дождавшись по просьбе Атоса неизвестного им чернобородого человека высокого роста в маске, закутанного в красный плащ.
   Планше скакал впереди, указывая дорогу, как вдруг навстречу им вышел из под дерева Гримо, дожидавшийся мушкетеров. Он сообщил, что Миледи выслежена ими, они знают, где она сейчас находится, и что двое других слуг следят за дверью и окнами ее дома. Наконец, Гримо привел их к одинокому домику, стоявшему на берегу реки Лис.
   Друзья удостоверились, что она в доме, и пошли внутрь. Смятение Миледи было ужасным, а после того, как ей зачитали все ее вины, она сказала, что не найдется суда, который бы вынес ей приговор, и не найдется человека, который бы этот приговор выполнил.
   «– Замолчите! – произнес чей-то голос. – На это отвечу я! – Человек в красном плаще вышел вперед.
   – Кто это, кто это? – вскричала Миледи, задыхаясь от страха; волосы ее распустились и зашевелились под помертвевшим лицом, точно живые.
   Глаза всех обратились на этого человека: никто, кроме Атоса, не знал его. Да и сам Атос глядел на него с тем же изумлением, как и все остальные, недоумевая, каким образом этот человек мог оказаться причастным к ужасной драме, развязка которой совершалась в эту минуту.
   Медленным, торжественным шагом подойдя к Миледи на такое расстояние, что его отделял от нее только стол, незнакомец снял с себя маску.
   Миледи некоторое время с возрастающим ужасом смотрела на бледное лицо, обрамленное черными волосами и бакенбардами и хранившее бесстрастное, ледяное спокойствие, потом вдруг вскочила и отпрянула к стене.
   – Нет-нет! – вырвалось у нее. – Нет! Это адское видение! Это не он!.. Помогите! Помогите! – закричала она хриплым голосом и обернулась к стене, точно желая руками раздвинуть ее и укрыться в ней.
   – Да кто же вы? – воскликнули все свидетели этой сцены.
   – Спросите у этой женщины, – сказал человек в красном плаще. – Вы сами видите, она меня узнала.
   – Лилльский палач! Лилльский палач! – выкрикивала Миледи, обезумев от страха и цепляясь руками за стену, чтобы не упасть.
   Все отступили, и человек в красном плаще остался один посреди комнаты.
   – О, пощадите, пощадите, простите меня! – кричала презренная женщина, упав на колени.
   Незнакомец подождал, пока водворилось молчание.
   – Я вам говорил, что она меня узнала! – сказал он. – Да, я палач города Лилля, и вот моя история».
   Господин Случай, который так любил Дюма-романист, привел Атоса к дому естествоиспытателя, оказавшегося в прошлом палачом города Лилля. И его история, которую он поведал собравшимся возле него мстителям, была вместе с тем и историей жизни Миледи, когда она носила еще имя Анны де Бейль, ее судьба в это время теснейшим образом переплелась с жизнью палача из Лилля и с жизнью его брата, о чем не знали ни Атос, ни барон Винтер, а только лилльский палач, ставший позднее естествоиспытателем, и сама Миледи тоже, разумеется, знала об этом.
   И вот естествоиспытатель, появившийся перед всеми в черной маске и красном плаще палача, стал перед мстителями.
   «Все не отрываясь смотрели на этого человека, с тревожным нетерпением ожидая, что он скажет.
   – Эта молодая женщина была когда-то столь же красивой молодой девушкой. Она была монахиней Тамплиерского монастыря бенедиктинок. Молодой священник, простосердечный и глубоко верующий, отправлял службы в церкви этого монастыря. Она задумала совратить его, и это ей удалось: она могла бы совратить святого.
   Принятые ими монашеские обеты были священны и нерушимы. Их связь не могла быть долговечной – рано или поздно она должна была погубить их. Молодая монахиня уговорила своего любовника покинуть те края, но для того, чтобы уехать оттуда, чтобы скрыться вдвоем, перебраться в другую часть Франции, где они могли бы жить спокойно, ибо никто бы их там не знал, нужны были деньги, а ни у того, ни у другого их не было. Священник украл священные сосуды и продал их; но в ту минуту, когда любовники готовились вместе уехать, их задержали.
   Неделю спустя она обольстила сына тюремщика и бежала. Священник был приговорен к десяти годам заключения в кандалах и к клейму. Я был палачом города Лилля, как подтверждает эта женщина. Моей обязанностью было заклеймить виновного, а виновный, господа, был мой брат!
   Тогда я поклялся, что эта женщина, которая его погубила, которая была больше чем сообщницей, ибо она толкнула его на преступление, по меньшей мере разделит с ним наказание. Я догадывался, где она укрывается, выследил ее, застиг, связал и наложил такое же клеймо, какое я наложил на моего брата.
   На другой день после моего возвращения в Лилль брату моему тоже удалось бежать из тюрьмы. Меня обвинили в пособничестве и приговорили к тюремному заключению до тех пор, пока беглец не отдаст себя в руки властей. Бедный брат не знал об этом приговоре. Он опять сошелся с этой женщиной; они вместе бежали в Берри, и там ему удалось получить небольшой приход. Эта женщина выдавала себя за его сестру.
   Вельможа, во владениях которого была расположена приходская церковь, увидел эту мнимую сестру и влюбился в нее, влюбился до такой степени, что предложил ей стать его женой. Тогда она бросила того, кого уже погубила, ради того, кого должна была погубить, и сделалась графиней де Ла Фер…
   Все перевели взгляд на Атоса, настоящее имя которого было граф де Ла Фер, и Атос кивком головы подтвердил, что все сказанное палачом – правда.
   – Тогда, – продолжал палач, – мой бедный брат, впав в безумное отчаяние и, решив избавиться от жизни, которую эта женщина лишила и чести и счастья, вернулся в Лилль. Узнав о том, что я отбываю вместо него заключение, он добровольно явился в тюрьму и в тот же вечер повесился на дверце отдушины своей темницы.
   Впрочем, надо отдать справедливость: осудившие меня власти сдержали слово. Как только личность самоубийцы была установлена, мне возвратили свободу.
   Вот преступление, в котором я ее обвиняю, вот за что она заклеймена!»
   Все, собравшиеся в доме у реки, единогласно приговорили Миледи к смерти. Палач связал ее, перевез на другой берег реки в лодке, отрубил голову и сбросил голову в реку Лис…
   Роман завершается тем, что Рошфор по приказу кардинала арестовывает д’Артаньяна, перед тем сообщив ему о просьбе Миледи сделать это.
   Д’Артаньян повиновался и в сопровождении трех своих друзей приехал в город Сюржер, где Ришелье и Людовик XIII поздравляли друг друга в связи со смертью Бекингема.
   Вечером в ставку кардинала был доставлен д’Артаньян. Ришелье приказал Рошфору ввести мушкетера в кабинет, а самому удалиться.
   «Д’Артаньян остался наедине с кардиналом; это было его второе свидание с Ришелье и, как д’Артаньян признавался впоследствии, он был твердо убежден, что оно окажется последним.
   Ришелье оставался стоять, прислонясь к камину; находившийся в комнате стол отделял его от д’Артаньяна.
   – Милостивый государь, – начал кардинал, – вы арестованы по моему приказанию.
   – Мне сказали это, ваша светлость.
   – А знаете ли вы, за что?
   – Нет, ваша светлость. Ведь единственная вещь, за которую я бы мог быть арестован, еще неизвестна вашему высокопреосвященству.
   Ришелье пристально посмотрел на юношу:
   – Вот как! Что это значит?
   – Если вашей светлости будет угодно сказать мне прежде, какие преступления вменяются мне в вину, я расскажу затем поступки, которые я совершил на деле.
   – Вам вменяются в вину преступления, за которые снимали голову людям познатнее вас, милостивый государь! – ответил Ришелье.
   – Какие же, ваша светлость? – спросил д’Артаньян со спокойствием, удивившим самого кардинала.
   – Вас обвиняют в том, что вы переписывались с врагами государства, в том, что вы выведали государственные тайны, что вы пытались расстроить планы вашего военачальника.
   – А кто меня обвиняет в этом, ваша светлость? – спросил д’Артаньян, догадываясь, что это дело рук Миледи. – Женщина, заклейменная государственным правосудием, женщина, вышедшая замуж за одного человека во Франции и за другого в Англии, женщина, отравившая своего второго мужа и покушавшаяся отравить меня!
   – Что вы рассказываете, милостивый государь! – с удивлением воскликнул кардинал. – О какой женщине вы говорите?
   – О леди Винтер, – ответил д’Артаньян. – Да, о леди Винтер, все преступления которой были, очевидно, неизвестны вашему высокопреосвященству, когда вы почтили ее своим доверием.
   – Если леди Винтер совершила те преступления, о которых вы сказали, милостивый государь, она будет наказана.
   – Она уже наказана, ваша светлость.
   – А кто же наказал ее?
   – Мы.
   – Она в тюрьме?
   – Она умерла.
   – Умерла? – повторил кардинал, не веря своим ушам. – Умерла? Так вы сказали?
   – Три раза пыталась она убить меня, и я простил ей, но она умертвила женщину, которую я любил. Тогда мои друзья и я изловили ее, судили и приговорили к смерти.
   Д’Артаньян рассказал про отравление г-жи Бонасье в Бетюнском монастыре кармелиток, про суд в уединенном домике, про казнь на берегу Лис. Дрожь пробежала по телу кардинала, – а ему редко случалось содрогаться.
   Но вдруг, словно под влиянием какой-то невысказанной мысли, лицо кардинала, до тех пор мрачное, мало-помалу прояснилось и приняло наконец совершенно безмятежное выражение.
   – Итак, – заговорил он кротким голосом, противоречившим его суровым словам, – вы присвоили себе права судей, не подумав о том, что те, кто не уполномочен наказывать и, тем не менее, наказывает, являются убийцами.
   – Ваша светлость, клянусь вам, что у меня ни на минуту не было намерения оправдываться перед вами! Я готов понести то наказание, какое вашему высокопреосвященству угодно будет наложить на меня. Я слишком мало дорожу жизнью, чтобы бояться смерти.
   – Да, я знаю, вы храбрый человек, – сказал кардинал почти ласковым голосом. – Могу вам поэтому заранее сказать, что вас будут судить и даже приговорят к наказанию.
   – Другой человек мог бы ответить вашему высокопреосвященству, что его помилование у него в кармане, а я только скажу вам: приказывайте, ваша светлость, я готов ко всему.
   – Ваше помилование? – удивился Ришелье.
   – Да, ваша светлость, – ответил д’Артаньян.
   – А кем оно подписано? Королем?
   Кардинал произнес эти слова с особым оттенком презрения.
   – Нет, вашим высокопреосвященством.
   – Мною? Вы что, с ума сошли?
   – Вы, конечно, узнаете свою руку, ваша светлость.
   Д’Артаньян подал его высокопреосвященству драгоценную бумагу, которую Атос отнял у миледи и отдал д’Артаньяну, чтобы она служила ему охранным листом.
   Кардинал взял бумагу и медленно, делая ударение на каждом слове, прочитал:

   „Все, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства.
   5 августа 1628 года.
   Ришелье“.

   Прочитав эти две строчки, кардинал погрузился в глубокую задумчивость, но не вернул бумагу д’Артаньяну.
   „Он обдумывает, какой смертью казнить меня, – мысленно решил д’Артаньян. – Но клянусь, он увидит, как умирает дворянин!“
   Молодой мушкетер был в отличном расположении духа и готовился геройски перейти в иной мир.
   Ришелье в раздумье свертывал и снова разворачивал в руках бумагу. Наконец он поднял голову, устремил свой орлиный взгляд на умное, открытое и благородное лицо д’Артаньяна, прочел на этом лице, еще хранившем следы слез, все страдания, перенесенные им за последний месяц, и в третий или четвертый раз мысленно представил себе, какие большие надежды подает этот юноша, которому всего двадцать один год, и как успешно мог бы пользоваться его энергией, его умом и мужеством мудрый повелитель.
   С другой стороны, преступления, могущество и адский гений Миледи не раз ужасали его. Он испытывал какую-то затаенную радость при мысли, что навсегда избавился от этой опасной сообщницы.
   Кардинал медленно разорвал бумагу, так великодушно возвращенную д’Артаньяном.
   „Я погиб!“ – подумал д’Артаньян.
   Он низко склонился перед кардиналом, как бы говоря:
   „Господи, да будет воля твоя!“
   Кардинал подошел к столу и, не присаживаясь, написал несколько строк на пергаменте, две трети которого были уже заполнены; затем он приложил свою печать.
   „Это мой приговор, – решил про себя д’Артаньян. – Кардинал избавляет меня от скучного заточения в Бастилии и от всех проволочек судебного разбирательства. Это еще очень любезно с его стороны“.
   – Возьмите! – сказал кардинал юноше. – Я взял у вас один открытый лист и взамен даю другой. На этой грамоте не проставлено имя, впишите его сами.
   Д’Артаньян нерешительно взял бумагу и взглянул на нее. Это был указ о производстве в чин лейтенанта мушкетеров. Д’Артаньян упал к ногам кардинала.
   – Ваша светлость – сказал он, – моя жизнь принадлежит вам, располагайте ею отныне! Но я не заслуживаю той милости, какую вы мне оказываете: у меня есть три друга, имеющие больше заслуг и более достойные…
   – Вы славный малый, д’Артаньян, – перебил его кардинал и дружески похлопал по плечу, довольный тем, что ему удалось покорить эту строптивую натуру. – Располагайте этой грамотой, как вам заблагорассудится. Только помните, что, хотя имя и не вписано, я даю ее вам.
   – Я этого никогда не забуду! – ответил д’Артаньян. – Ваше высокопреосвященство, можете быть в этом уверены».
   Д’Артаньян обошел всех трех своих друзей, предлагая вписать его собственное имя в указ кардинала, но все они отказались от этого, и в конце концов лейтенантом стал д’Артаньян.
   Таковы главные события романа, в котором четыре его героя, по сути дела, противостоят одной демонической женщине – Миледи. В этой борьбе выявляются их характеры и, более всех, характер Миледи. А раскрытие ее характера и есть, прежде всего, создание ее литературного образа.
   Так что пересказ основных перепитий романа, также соответствовавший раскрытию образов всех его героев, сделан, как представляется автору этой книги, не напрасно.

Глава 5
Комментарии и дополнения к предыдущей главе

   Воскрешение Миледи. Соображения об историчности и романтизме «Трех мушкетеров». Первая версия подлинных биографий Атоса, Портоса, Арамиса и д’Артаньяна. Реальный д’Артаньян в изображении российского историка А. Я. Шевеленко. Его же дополнительные сведения об Атосе, Портосе и Арамисе. Смысл и цель сделанных комментариев – мост между главой третьей этой книги – «Три мушкетера» и главой пятой – «Ожерелье королевы»
   Тот из вас, уважаемые читатели, кто прочел роман «Три мушкетера», вероятно, помнит, что эта толстая книга имеет объем около семисот страниц. В переложении автора ее объем уменьшается примерно в сорок раз и сокращается, таким образом, до двух десятков страниц. К такой адаптации автор прибег по двум причинам: во-первых, для того, чтобы обратить внимание на ключевые события романа, и во-вторых, чтобы сосредоточить интерес на сюжетной линии д’Артаньян – Миледи, оставив в стороне другие фабулы.
   Для чего было необходимо поступить именно так? Для того, что литературный образ Миледи получит дальнейшее новое развитие в ходе последующей эволюции книги «Приключения Дюма и Миледи в России».
   «Как сие возможно?» – спросите Вы, уважаемый читатель, и будете правы, ибо Миледи, по воле Дюма, умерла на берегу реки Лис, а воскрешение мертвых недопустимо даже в историко-приключенческих романах.
   Однако в литературе допустимо и совершенно закономерно частичное воскрешение персонажа под личиной прототипа – прообраза, который фантазия писателя – в данном случае, писателя Александра Дюма-отца – превратила в основу образа героя или героини произведения. Автору этой книги думается, что никогда не существовавшая в реальной жизни Миледи Винтер была наделена чертами знаменитой похитительницы алмазов графини де Ламотт, героини самого громкого процесса XVIII столетия – дела о краже ожерелья королевы. Процесс этот, состоявшийся в 1786 году, был известен во всем мире и, конечно же, о нем знал и Дюма.
   Он был мастером создания прототипов, объединяя в одном литературном образе характерные черты нескольких реально существовавших когда-то людей. (Так, в начале предыдущей главы было коротко сказано о создании им образа д’Артаньяна. Чуть ниже Вы, уважаемый читатель, познакомитесь подробно с тем, какими были прототипы образа главного героя романа д’Артаньяна.)
   А прототипом образа Миледи, как представляется автору этой книги, была только упомянутая графиня де Ламотт, урожденная герцогиня Валуа. Наделив в 1844 году ее чертами Миледи Винтер, Дюма через несколько лет написал новый роман – «Ожерелье королевы», и в нем графиня де Ламотт уже сама стала главной героиней самостоятельного романа. (Обо всем этом, как и о многом другом, Вы, уважаемый читатель, узнаете из последующих глав этой книги.)
   Теперь очень кратко охарактеризуем роман «Три мушкетера» с точки зрения его историчности. На сей счет у русских литературоведов существует единая точка зрения, наиболее типично выраженная в статье Л. О. Мошенской «Непривычный Дюма. (Цикл рассказов Дюма о Великой Французской революции)».
   Говоря о романе «Три мушкетера» (Вестник Московского университета, 1988, № 4, с. 78), Мошенская писала: «Дюма удачно живописует эпоху, расцвечивая ее своею буйной фантазией, то приближаясь к исторической истине, то (и это чаще) весьма удаляясь от нее. Ему важны приключения д’Артаньяна, его схватка с Миледи и полное опасностей путешествие за подвесками королевы, и ему совсем не важна точная дата осады Ла-Рошели, – а с ней у автора „Трех мушкетеров“ происходит большая путаница. Точно также Миледи у него „прекрасным зимним днем“ декабря 1627 года прибывает в Англию с намерением убить герцога Бекингема, а менее чем через неделю вдохновленный ею Фельтон, закалывает герцога, т. е. наступает 23 августа 1628 года. И, хотя многие наши литературоведы (например Т. Яновская или М. Трескунов) и называют романы А. Дюма историческими, они, конечно, таковыми не являются, это – ярчайший образец романа приключенческого, и здесь Дюма остается непревзойденным и по сей день.
   Именно потому, что роман этот – приключенческий, ни самому автору, ни его читателям нет никакого дела до подобных „накладок“ с датами. Им важны благородный герой, его великолепные подвиги, его захватывающие поединки и страстная любовь – и все это, если так можно выразиться, на фоне истории, события которой используются как отправная точка для создания авантюрной ситуации. Суть здесь не в истории, не в ее движении и не в том, какие силы это движение обуславливают… История существует лишь пока действуют авантюрные герои, вернее, именно для них-то она и существует».
   Прекрасно понимая, что книга «Приключения Дюма и Миледи в России» отнюдь не литературоведческое исследование, однако же и не простое беллетристическое произведение, совершенно непричастное к литературоведению, сравним теперь – после того, как мы уже познакомились с романом «Три мушкетера», – как выглядел реальный д’Артаньян, с героем романа в описании Дюма.
   Русские литературоведы и историки не остались в стороне от изучения биографий подлинных мушкетеров, однако довольно будет показать лишь одно жизнеописание – кавалера д’Артаньяна, чтобы понять, как велика разница между исторической правдой и писательским вымыслом романиста Дюма. Прежде чем говорить о д’Артаньяне и его прототипах, расскажем о литературоведческих изысканиях французских ученых о друзьях д’Артаньяна – Атосе, Портосе и Арамисе.
   В 1960 году, в журнале «Юность», № 1, в рубрике «Заметки и корреспонденции», были помещены любопытные данные о реальной жизни всех трех мушкетеров – Атоса, Портоса и Арамиса.
   Согласно этим данным, подлинное имя Атоса – Арман де Алек д’Атос, д’Отевилль. Происходил он из купеческой семьи, получившей дворянство. Он принимал участие во всех войнах, которые вела Франция при Людовике XIII и кардинале Ришелье: в подавлении мятежей, в осаде Ла-Рошели, главного оплота гугенотов в 1628—1629 годах, в войне против Габсбургов с 1625 по 1643 год, в войне против Испании. Атос был убит в Париже, в 1643 году на одной из ночных дуэлей. Настоящее имя Портоса – Исаак де Порто. Он родился в 1617 году в По, в семье королевского нотариуса. Служил в роте мушкетеров под командой де Эссара, поступив на военную службу в 1644 году и, следовательно, знаком с Атосом не был. Умер он в замке Ламье, на реке Вер, в Пиренеях. Анри де Арамис, по происхождению гасконец, сын офицера д’Арамиса и в романе «Три мушкетера» выступает под своим собственным именем. Служил он, в действительности, в роте де Эссара, где также под своим подлинным именем нес службу и гасконец д’Артаньян.
   В 1650 году д’Арамис женился на девице Беро, принесшей ему в приданое замок Эсплюнке, где он и стал мирно жить, прослужив на военной службе совсем немного – всего шесть лет. Вопреки Дюма, настоящий Арамис никогда не участвовал ни в каких дуэлях и драках и не стал в конце концов епископом, а мирно дожил свой век в замке Эсплюнке, окончившийся в глубокой старости.
   Теперь же перейдем к главному герою романа – д’Артаньяну. Шарль де Баатц д’Артаньян родился в Гаскони в поместье Монтески, в замке Кастель-Мор, в начале XVII века. Отец д’Артаньяна хорошо подготовил своих троих сыновей – в том числе и Шарля – к военной службе. Шарль стал служить кадетом в роте де Эссара – одной из тридцати двух рот пешего полка мушкетеров, насчитывавшего в своих рядах около десяти тысяч человек. Этим полком, более напоминавшим дивизию, командовал генерал Антуан де Граммон. Мушкетеры были отборным полком Франции, где и звания были намного выше армейских и даже гвардейских.
   Весной 1640 года во время войны во Фландрии Шарль д’Артаньян прославился при взятии Арраса, затем отличился при изгнании испанцев из провинции Русильон, особо отличившись при взятии города Перпине.
   Как только у власти оказался кардинал Мазарини, рота мушкетеров, в которой служил д’Артаньян, была расформирована, но сам д’Артаньян продолжал служить, оставшись в ближайшем окружении Мазарини. Именно он организовал бегство малолетнего короля Людовика XIV, его матери и ее первого министра Мазарини из взбунтовавшегося Парижа. Д’Артаньян метался по всей Франции, пытаясь погасить пожары мятежа, вспыхнувшие в разных местах страны, но его старания оказались тщетными: ему пришлось бежать в немецкий город Бонн вместе со своим патроном Мазарини.
   Людовик XIV и его мать находились в Париже, но справиться со своими врагами не могли, пока вдовствующая королева Анна не призвала своего первого министра в Париж. Кардинал быстро установил порядок и возвел на трон юного Людовика XIV. Д’Артаньян получил при коронации чин капитана мушкетеров, который был выше чина армейского генерал-майора. В 1656 году он воевал против испанцев, осадивших французский город Ардре. Д’Артаньян, переодеваясь то купцом, то слугой, то нищим, несколько раз пробирался в Ардре, проявляя чудеса смелости и находчивости.
   Однако, возвращаясь как-то из города в свой лагерь, он был взят в плен испанцами, которые привели его к принцу Конде – врагу короля и вождю гугенотов. Конде знал д’Артаньяна, знал, что он сторонник Людовика XIV и приказал повесить его. Однако отважному капитану мушкетеров удалось бежать и король, узнав обо всем этом, приказывает вновь сформировать роту мушкетеров и снова назначает д’Артаньяна ее командиром.
   А после этого д’Артаньян женится на богатой вдове, наследнице многих владений – Анне де Шанлеси. Но бравый вояка после венчания не остался возле жены – он продолжал воевать, говоря ей: «Война, моя милая. Долг превыше всего». И так как за шесть лет брака он навестил жену всего два раза, Анна ушла в монастырь.
   Людовик XIV назначил д’Артаньяна командиром полка мушкетеров, дав ему чин полковника и даровав графский титул.
   Во главе полка мушкетеров он снова воюет с испанцами и отбивает у них город Лилль, получив назначение губернатором этого города. Целый год был он губернатором, но новая война – на этот раз с голландцами – вновь заставила его взяться за оружие.
   Вечером 24 апреля 1673 года д’Артаньян повел на штурм города четыре батальона и восемь эскадронов пеших и конных мушкетеров.
   Французы заняли форт в предместье Маастрихта, но голландцы на следующий же день предприняли контратаку, отбили форт и взорвали его. Д’Артаньян решил снова захватить сильно разрушенный форт, ибо место, которое он занимал, было с тактической точки зрения чрезвычайно выгодным. Д’Артаньян еще раз пошел во главе мушкетеров, но в этом бою погиб. Вместе с ним на поле боя пало около ста мушкетеров и около полусотни их было ранено.
   …Казалось бы, что может быть лучше? Приведены данные французских исследователей – соотечественников д’Артаньяна и трех его друзей-мушкетеров, а кто же кроме них в состоянии откопать в пыли архивов и библиотек более точные и исчерпывающие сведения?
   Русские энциклопедии, изданные в последние годы в Москве и Екатеринбурге, основываясь на французских изысканиях, вкратце повторяют – с некоторыми разночтениями – то, что уже только что прочитано Вами, уважаемый читатель.
   Извольте в том убедиться сами.
   В «Большой энциклопедии литературных героев» (М., 2001, т. 1, с. 147) говорится, что Шарль де Бату Кастельмор д’Артаньян (1611?—1673) служил мушкетером у Мазарини и поднялся «до звания маршала и графского титула». Он погиб при осаде Маастрихта на Мозеле. «Его фальшивые „Мемуары“ (1700), сочиненные Гасьеном де Куртилем де Сандром, стали для Дюма основным источником вдохновения».
   «Энциклопедия читателя» (Екатеринбург, 1999, т. 1, с. 660) утверждает, что прототип д’Артаньяна родился в 1623 году, а в 1640 стал носить девичью фамилию матери – Монтескью – д’Артаньян. Он прибыл в Париж в 1640 году, на пятнадцать лет позднее, чем в романе Дюма. «Энциклопедия читателя» утверждает, что Шарль де Баатц д’Артаньян женился на состоятельной вдове, родившей ему сына, крестным отцом которого был Людовик XIV. Он погиб во франко-голландской войне, начавшейся в 1672 году, при осаде Маастрихта, который был окружен в 1673 году. В это время он стал уже маршалом Франции.
   На этом можно было бы остановиться, если бы мы не располагали прекрасной статьей нашего отечественного историка А. Я. Шевеленко, опубликованной в журнале «Вопросы истории» в 1977 году (№ 11, с. 212—219). Статья называлась «Реальный д’Артаньян» и далеко выходила за рамки всего, сообщенного ранее в этой книге.
   Приведем ее в сокращенном виде, дополняя то, о чем Вы, уважаемый читатель, уже знаете.
   «Фамилию д’Артаньян, – писал А. Я. Шевеленко, – носили три военно-политических деятеля и все они имели отношение к селению Артаньян, расположенному в департаменте Верхние Пиренеи, округ Тарб, кантон Ви-кан-Бигорр. В средние века местный замок был цитаделью графства Беари, в южной Гаскони.»
   Король Наварры Генрих IV владел и частью Гаскони, и гасконцы были его любимыми слугами и воинами, тесно сплоченными соратниками и друзьями, жившими в Париже по законам своего землячества. Почти все они были мушкетерами, с 1622 года официально называясь «королевскими мушкетерами». Немало гасконцев служило и в гвардии короля.
   Все д’Артаньяны носили титул графов, который достался им по женской линии от семейства Монтескью-Фезансак.
   Самый известный из графов д’Артаньян был Пьер де Монтескью, живший в 1645—1725 годах. Сначала он был королевским пажом, а затем мушкетером. Пьер де Монтескью д’Артаньян воевал во Фландрии, в Бургундии и в Голландии в 1667—1668 годах, когда ему было 22—23 года. К концу XVIII века пятидесятипятилетний офицер стал генерал-лейтенантом, а маршалом Франции стал в 1709 году. Власть графа де Монтескью распространялась на богатые и многолюдные провинции Артуа, Брабант, Лакгедок, Бретань и Прованс. В 1720 году маршал д’Артаньян вошел в состав регентского совета при малолетнем короле Людовике XV.
   Второй д’Артаньян носил имя Жозефа де Монтескью и жил в 1651—1728 годах. С семнадцати лет он был мушкетером и так же, как и Пьер д’Артаньян де Монтескью в конце карьеры был генералом.
   Следует заметить, что офицерские звания в войсках мушкетеров считались выше генеральских в обычных армейских частях. Это в какой-то мере напоминает положение, создавшееся в середине XVIII века в русской армии, когда при императрице Елизавете Петровне была создана «Лейб-кампания», и офицер лейб-кампании был старше армейского генерала.
   Пьер и Жозеф д’Артаньяны служили под начальством третьего графа д’Артаньяна Шарля – барона де Баатца, которого следует считать главным, или основным д’Артаньяном, так как именно он был командиром всех мушкетеров и носил чин капитан-лейтенанта мушкетеров, а чин капитана мушкетеров носил сам король.
   Вот об этом-то графе д’Артаньяне, бароне Шарле де Баатц, была написана трехтомная книга, названная «Воспоминания господина д’Артаньяна, капитан-лейтенанта первой роты королевских мушкетеров, содержащие множество частных и секретных вещей, которые произошли в правление Людовика Великого».
   Эти три книги написал Гасьян Куртиль де Сандра, живший в 1644—1712 годах и бывший современником всех трех д’Артаньянов, о которых было только что рассказано. Куртиль много лет собирал слухи и сплетни Парижа и Версаля, читал чужие мемуары, собирал рассказы, великосветские анекдоты и хроники и сумел написать более сорока томов книг, в которых содержался гигантский фактический материал, а героями и действующими лицами были несколько сот человек.
   Он не мог опубликовать все это во Франции и потому в 1793 году уехал в Голландию и там начал издавать книгу за книгой под разными именами.
   Многие французские аристократы были в большой претензии к автору и потому, как только Куртиль оказался во Франции, его тут же посадили в Бастилию. Однако заключение оказалось недолгим, писатель вскоре снова уехал в Голландию, но в 1702 году еще раз приехал в Париж и на сей раз угодил в ту же тюрьму на девять лет, где и умер.
   А «Воспоминания господина д’Артаньяна» намного пережили своего автора и когда под этим именем появился главный герой романа «Три мушкетера», то можно было смело говорить и о его бессмертии и о всемирной славе.
   Так каким же был на самом деле главный д’Артаньян?
   Его матерью была графиня Франсуаза де Монтескью, чья семья владела замком Артаньян. Отцом нашего героя был Бертран II, барон де Баатц, граф де Кастельмор. Все эти титулы были куплены у казны на самых законных основаниях. Дед по мужской линии – барон Мано III детство провел вместе с королем Генрихом IV и был его близким товарищем.
   Год рождения Шарля де Баатц до сих пор не установлен. Считается, что он родился между 1611 и 1623 годами. (Как видите первая и вторая дата далеки одна от другой.)
   Приехав из Гасконии в Париж, Шарль поступил в гвардию, где уже служили два его брата – Пьер и Жозеф, а дядя мог составить ему протекцию при дворе. Он не стал носить фамилию отца и титул графа де Кастельмор, а взял фамилию и титул матери, назвавшись графом д’Артаньяном.
   В 1640 году он участвовал в осаде Арраса, где познакомился со знаменитым поэтом, первым забиякой Франции Сирано де Бержераком. В 1644 году он числился в гвардии мушкетеров, а еще через два года стал офицером свиты кардинала Мазарини. Так как д’Артаньян был и гвардейцем и мушкетером, то и звания он получал и там и там.
   В 1650 году он был капитаном гвардии, а еще через восемь лет стал младшим лейтенантом мушкетеров и мог теперь отдавать приказания гарнизонным бригадным генералам. Он погиб в 1673 году при осаде Маастрихта, командуя и Жозефом и Пьером д’Артаньянами. У Шарля д’Артаньяна – настоящего, а не книжного героя, была жена – богатая наследница и хозяйка замка – Анна Шарлотта де Шанлеси. У них были дети, но о том, сколько их было, исследователи расходятся во мнениях – все согласны с тем, что одного сына крестил дофин и герцогиня Монтпасье, что же касается остальных, то вопрос остается открытым до сих пор.
   И, вообще, д’Артаньян из «Трех мушкетеров», – это литературный герой, в котором соединено несколько прототипов и прообразов. И, как верно определил А. Я. Шевеленко, «препарируя Куртиля, Дюма щедро использовал право писателя на художественный вымысел. Достаточно упомянуть, что его литературный персонаж попадает в Париж в 1625 году, в то время как Шарлю это удалось лишь в 30-м году XVII века, а Пьеру и Жозефу – в 60-е. Но мы, конечно, имеем в виду только судьбу действующих лиц, ибо говорить об отсутствии в мушкетерских романах более важных явлений социального плана означает требовать от романтика-волюнтариста того, о чем тот даже не подозревал. В самом деле, тщетно стали бы мы искать в сочинениях Дюма хотя бы намека на исторические законы. На их месте царит господин Случай. Само собой разумеется, нелепо отрицать роль случайностей вообще, ибо они напоминают жизнь. Но тот факт, что сквозь сцепления случайностей пробивает себе дорогу подчиняющая их закономерность, Дюма никогда не сумел постичь даже отдаленно. На страницах его книг в качестве движущей силы истории превалирует то, что лежит на поверхности, – деньги и эмоции, преимущественно любовь. А когда любовь еще оседлает интригу, то она у него способна творить чудеса. Так что при всех блестящих достоинствах Дюма, как писателя, его исторические романы не столько „исторические“, сколько „романы“».
   В статье «Реальный д’Артаньян» А. Я. Шевеленко приводит сведения и о реальных Атосе, Портосе и Арамисе, дополняя то, о чем Вы, уважаемый читатель, уже знаете. «Оказалось, что это вовсе не псевдонимы, как полагал Дюма, а подлинные имена трех человек, таких же гасконцев, как д’Артаньян. Атос – двоюродный племянник де Тревиля – Арман де Силлет д’Атос д’Отевиль, потомок богатого буржуа, приобретшего дворянский титул за деньги. Портос – сын военного чиновника – протестанта Исаака де Порто. Арамис – сын квартирмейстера мушкетерской роты, двоюродный брат (или племянник) де Тревиля – Анри де Арамис».
   После всего только что прочитанного, Вы, уважаемый читатель, вправе судить, насколько Дюма выступает как строгий историк, насколько – как свободный писатель-романтик. И все же при любой оценке этот роман остается выдающимся произведением, только акценты будут при этом значительно смещены, и те, для кого важна историческая точность, здесь не найдут ее, а те, кто захочет насладиться безграничной фантазией и опьяняющей, головокружительной романтикой, найдут ее в «Трех мушкетерах» даже с избытком.
   Однако сделанные комментарии и дополнения к предыдущей главе этой книги сделаны не только для того, чтобы Вы, уважаемый читатель, просто расширили свой литературоведческий кругозор, узнав то, чего не рассказал Дюма, нет, отнюдь не для этого. Хотелось бы, чтобы эти комментарии и дополнения стали своеобразным мостиком к следующей – шестой главе книги – «Ожерелье королевы», в которой не будет д’Артаньяна и трех мушкетеров, но останется сильно видоизмененная внешне, но внутренне очень похожая на Миледи, новая героиня – графиня Жанна де Ламотт, урожденная герцогиня де Валуа.

Глава 6
«Ожерелье королевы»

   Историчность и «вольная романтика» нового романа. Знакомство с Калиостро. Посещение бедной герцогини Валуа неизвестными ей дамами-благотворительницами. Рассказ Жанны о ее происхождении и жизни. Встреча дам-благотворительниц с графом де Шарни. Уловка ревнивого короля и ее бесполезность. Появление ожерелья и отказ королевы от его приобретения. Адмирал Гоффрен и лейтенант Шарни. Визит кардинала к Жанне и посещение ею дома доктора Месрера. Вовлечение Оливы и ее любовника Базира в некую авантюру, которой надлежало произойти на маскараде в Опере. Вторжение карточных шулеров в европейскую дипломатию. Сцены в редакции газеты и в доме графа Калиостро. Барон Таверней и граф Шарни – благородные соперники и дуэлянты, становятся невольными свидетелями появления королевы в Опере. Из постели графини – в мастерскую придворных ювелиров. Метаморфозы, происходящие в португальском посольстве. Дома на улице Сен-Клод. Жанна – ходатай Рогана у Марии-Антуанетты: вопрос с ожерельем решен. Бред раненого лейтенанта Шарни и его выздоровление. Встречи Жанны, Рогана, королевы и Калиостро в связи с ожерельем и кредитом за него. План дерзкой аферы. Знакомство Жанны и Оливы. Тайные наблюдения Шарни за королевой. Таверней покидает Париж, поверив в измену ему Марии-Антуанетты. Крушение планов Жанны: Оливу похищают в день назначенного бегства. Афера с ожерельем начинает обретать первые, еще не совсем ясные контуры. Ювелиры, королева и кардинал. Парижские сплетни и слухи о Марии-Антуанетте, Оливе Шарни, де Рогане и Людовике XVI. Узел интриги затягивается. Неожиданное сватовство. Возвращение к сюжету об ожерелье. Диалог Жанны и королевы, приведший графиню в Бастилию. Арест мадемуазель Оливы агентами де Крона. Аудиенция Калиостро с де Кроном. Первые допросы арестованных, начало судебного процесса и неожиданный поворот дела с демонстрацией Оливы. Базир – счастливый отец. Суд удалился на совещание, а обвиняемых увезли в тюрьму Консьержери, с которой мы еще встретимся. Сладкие грезы и ужасная действительность графини де Ламотт
   После выхода в свет в 1844 году «Трех мушкетеров» и обретения книгой невероятного успеха во многих странах, через пять лет на прилавках книжных магазинов появился новый роман Дюма «Ожерелье королевы». Однако, в отличие от «Трех мушкетеров», новый роман не вызвал восторга у читателей, да и у серьезных литературоведов, и сразу же получил единодушную оценку как одно из самых ужасных произведений Дюма. И популярность его оказалась несравнимо ниже многих других произведений великого романиста.
   Первая оценка оказалась традиционной и была поддержана критиками других стран. В России, как и повсюду, ученые отдавали должное выбору сюжета, ибо его историческую основу составляло раскрытие аферы с самым дорогим бриллиантовым колье в мире, кража которого, по мнению многих знаменитых современников, повлекла за собою взрыв общественного негодования, приведшего в конце концов к великой исторической драме, названной впоследствии Великой Французской революцией.
   Наиболее типичной оценкой романа «Ожерелье королевы» в российском литературоведении можно считать отзыв о нем Л. О. Мошенской, помещенный в «Вестнике Московского университета» в 1998 году, № 11, в статье: «Непривычный Дюма (Цикл романов А. Дюма о Великой Французской революции)», где дается такая характеристика роману: «Из длинной череды произведений Дюма, посвященных Великой Французской революции и эпохе, ей предшествовавшей, был переведен до последнего времени лишь роман „Ожерелье королевы“ – весьма слабый, ничего кроме подробного описания громкой дворцовой интриги, получившей в свое время широкую огласку, из него не вычитаешь». И хотя роман ценен «подробным описанием громкой дворцовой интриги», как пишет Мошенская, она же замечает, что «В сфере с ожерельем („Ожерелье королевы“) дыхания истории тоже особенно не ощущалось». Попробуем восстановить это «дыхание истории», рассказав Вам, уважаемый читатель, фабулу этого романа, так как читали его гораздо меньше людей, чем «Трех мушкетеров», и пересказ его гораздо более необходим, нежели изложение знаменитого романа о д’Артаньяне и Миледи.
   Воспроизведем и этот роман, подобно тому, как это было проделано с книгой о «Трех мушкетерах».
   Так же, как и «Три мушкетера», «Ожерелье королевы» имеет строго определенные хронологические рамки, и читатель идет от даты к дате, что создает впечатление исторической точности и достоверности.
   Вспомните, уважаемый читатель, как начинался роман «Три мушкетера»: «В первый понедельник апреля 1625 года…», а теперь посмотрите, как начинается роман «Ожерелье королевы»: «В первых числах апреля 1784 года, приблизительно в четверть четвертого пополудни…» восьмидесятивосьмилетний маршал Франции герцог Ришелье вызвал своего дворецкого и обсудил с ним многие вопросы, относящиеся к предстоящему обеду, на который были приглашены всего восемь гостей и среди них шведский король Густав IV, скрывающийся под именем графа Гага, великий мореплаватель Лаперуз, знаменитая версальская куртизанка графиня Дюбарри, комендант Бастилии граф де Лоне, всемирно известный маг граф Калиостро и два старых друга маршала – де Таверней и де Фавра Кондорсе. Сначала Калиостро стал рассказывать истории о самом себе, из коих явствовало, что он живет уже около трех тысяч лет. Потом он налил тридцать пять капель чудодейственного эликсира старику Тавернею и он мгновенно, на глазах у всех, как по волшебству, сказочно помолодел, но через тридцать пять минут вновь стал старым и дряхлым. «Все с восторгом следили за волшебством, творившимся у них на глазах, но более всех восхищалась происходившим мадам Дюбарри, попросившая у Калиостро чудесных омолаживающих капель.
   – Я давал их вам, мадам, – ответил чародей. – Это капли моего друга, доктора Бальзамо и, мне кажется, вы пользуетесь ими.
   – Ах, – ответила Дюбарри, – и в самом деле, но они скоро у меня закончатся.
   Калиостро пообещал помочь».
   И все же, уважаемый читатель, автор просит Вас еще раз перечитать несколько страниц романа «Ожерелье королевы», где Дюма устами ясновидца и прорицателя Калиостро рассказывает о судьбе гостей, собравшихся за столом маршала Ришелье.
   Дюма нетрудно было точно напророчить их будущее, так как жизнь каждого из них стала ко времени написания романа уже достоянием истории, и писателю было совсем нетрудно совершенно безошибочно «предсказать» то, что уже давно свершилось…
   Итак, первым из гостей ушел Лаперуз. Перед тем как попрощаться с теми, кто оставался за столом, он радостно улыбался и непрерывно шутил, будто намеренно демонстрируя воплощенную жизнерадостность. Но как только он ушел, Калиостро сказал, что никто больше никогда не увидит великого мореплавателя в живых: Лаперуз погибнет во время путешествия.
   Предсказание ясновидца привело всех в ужас, но вместе с тем заставило полюбопытствовать и о своей собственной судьбе.
   Первым об ожидающей его кончине спросил Калиостро шведский король Густав, приехавший во Францию под псевдонимом «граф Гага».
   А вот теперь предоставим слово Дюма. «Скажите мне, что Вы желаете знать, Ваше Величество, – начал Калиостро, – я готов отвечать Вам.
   – Скажите мне, какой смертью я умру?
   – От выстрела, Ваше Величество.
   Чело Густава прояснилось.
   – А, в сражении! – сказал он. – Смертью солдата. Благодарю вас, господин де Калиостро, тысячу раз благодарю! О, я предвижу сражения, а Густав-Адольф с Карлом XII показали мне, как должен умирать шведский король.
   Калиостро молча опустил голову.
   Граф Гага нахмурил брови.
   – О-о, – сказал он, – разве этот выстрел будет произведен не в сражении?
   – Нет, Ваше Величество.
   – Во время возмущения? Да, это также возможно.
   – Нет, не во время возмущения.
   – Так где же?
   – На балу, Ваше Величество.
   Король погрузился в раздумье.
   Калиостро, который говорил стоя, опустился на свое место и закрыл себе лицо руками.
   Все окружавшие пророка и того, кому было сказано пророчество, побледнев, хранили молчание.
   Кондорсе взял стакан воды, в котором пророк прочел свое зловещее предсказание, приподнял его за ножку, поднес к глазам и внимательно осмотрел его сверкавшую грань и таинственное содержимое.
   Его умный взгляд, взгляд строгого исследователя, казалось, искал в этом хрустале и в кристально чистой воде разрешение задачи, которую его разум низводил до уровня чисто физического явления…
   Но, без сомнения, он не нашел разрешения этой задачи, так как перестал разглядывать стакан и поставил его на стол.
   – Со своей стороны, – обратился он к Калиостро среди общего молчания, вызванного последним предсказанием – я также попрошу нашего славного пророка спросить свое волшебное зеркало относительно меня. К счастью, – прибавил он, – я не могущественный государь, никем не повелеваю, и моя ничтожная жизнь не принадлежит миллионам людей.
   – Сударь, – заметил граф Гага, – вы повелеваете во имя науки, и ваша жизнь важна не для одного какого-нибудь народа, а для всего человечества.
   – Благодарю вас, граф, но, может быть, господин де Калиостро не разделяет ваше мнение относительно этого вопроса.
   Калиостро поднял голову, как лихой скакун, почувствовавший шпоры.
   – Как же, маркиз, – сказал он с закипавшей в нем нервной раздражительностью, которую в древние времена приписали бы действию волновавшего его бога, – вы несомненно могущественный повелитель в царстве мышления. Взгляните мне в глаза… Вы серьезно желаете услыхать от меня предсказание?
   – Совершенно серьезно, клянусь честью! – отвечал Кондорсе. – Невозможно желать этого серьезнее.
   – Маркиз, – начал Калиостро глухим голосом, полузакрыв глаза, неподвижно устремленные в одну точку, – вы умрете от яда, заключенного в кольце, которое вы носите на руке. Вы умрете…
   – А если я его брошу? – прервал его Кондорсе.
   – Бросьте.
   – Но ведь вы признаете, что это очень легко сделать.
   – Так бросьте ж его, говорю вам, – вмешалась графиня.
   – Графиня права, – сказал граф Гага.
   – Браво, графиня! – заметил Ришелье. – Ну же, маркиз, бросьте этот яд; а не то теперь, когда я знаю, что вы носите на руке смерть человека, я буду дрожать всякий раз, как мне придется чокаться с вами. Кольцо может открыться само… Э-э!..
   – А стаканы, когда чокаешься, так близки друг от друга, – продолжал Таверней. – Бросайте, маркиз, бросайте.
   – Это бесполезно, – спокойно заметил Калиостро, – господин де Кондорсе не бросит его.
   – Нет, – сказал маркиз, – не брошу… Но не потому, чтобы я хотел помогать судьбе, а потому, что Кобанес составил для меня этот единственный в своем роде яд, представляющий затвердевшую, благодаря игре случая, субстанцию, а этот случай, быть может, и не встретится ему вторично. Вот почему я не брошу яд. Торжествуйте, если хотите, господин де Калиостро.
   – Судьба, – заметил последний, – всегда находит верных пособников, помогающих ей приводить в исполнение ее приговоры.
   – Итак, я умру отравленным, – сказал маркиз. – Ну что же, пусть так. Не всякий, кто хочет, может умереть таким образом. Вы мне предсказываете чудную смерть: немного яду на кончике языка, и я перестану существовать. Это уже не смерть, это минус жизнь, как говорится у нас в алгебре.
   – Мне вовсе не нужно, чтобы вы страдали, сударь, – холодно отвечал Калиостро.
   И он знаком показал, что не хочет пускаться в дальнейшие подробности, по крайней мере, относительно Кондорсе.
   – Сударь, – сказал тогда маркиз де Фавра, перегибаясь всем туловищем через стол и точно желая сделать шаг вперед навстречу Калиостро, – я уже слышал о крушении, ружейном выстреле и отравлении, и все это очень разохотило меня. Не сделаете ли вы мне одолжение предсказать и мне какой-нибудь миленький конец в таком же роде?
   – О, маркиз, – сказал Калиостро, который начинал волноваться под влиянием иронии, – вы напрасно стали бы завидовать этим господам, так как, клянусь честью дворянина, вам предстоит нечто лучшее…
   – Лучшее! – воскликнул со смехом де Фавра. – Берегитесь, вы берете на себя слишком много: лучше моря, выстрела и яда! Это трудно.
   – Еще остается веревка, маркиз, – любезно заметил Калиостро.
   – Веревка! О, что вы такое говорите!
   – Я говорю, что вы будете повешены, – отвечал Калиостро в припадке какого-то пророческого экстаза, с которым он не мог более совладать.
   – Повешен! – повторили все присутствующие. – Черт возьми!
   – Вы забываете, что я дворянин, – сказал несколько охлажденный от своего пыла де Фавра. – И если вы случайно говорите о самоубийстве, то я предупреждаю вас, что надеюсь до последней минуты сохранить настолько самоуважение, чтобы не пользоваться веревкой, пока у меня будет шпага.
   – Я говорю не о самоубийстве, сударь.
   – Значит, о казни?
   – Да.
   – Вы иностранец, сударь, и в качестве такового я извиняю вас.
   – За что?
   – За ваше невежество. Во Франции дворянам отрубают голову.
   – Вы об этом договоритесь с палачом, сударь, – отвечал Калиостро, уничтожив своего собеседника этим грубым ответом.
   Все присутствующие замолчали; казалось, ими овладела некоторая нерешительность.
   – Знаете, я трепещу, – сказал господин де Лоне, – мои предшественники вынули такой печальный жребий, что я не жду для себя ничего хорошего, если стану шарить в том же мешке, как и они.
   – В таком случае, вы благоразумнее их и не хотите знать будущего. Вы правы: хороша ли она или дурна, будем чтить тайну создателя.
   – О, господин де Лоне, – заметила госпожа Дюбарри, – я надеюсь, что вы будете не менее мужественны, чем эти господа.
   – Я также надеюсь, – склоняясь перед графиней, сказал де Лоне. – Итак, сударь, – продолжал он, обращаясь к Калиостро, – прошу вас одарить и меня гороскопом.
   – Это не трудно, – ответил Калиостро, – удар топором по голове, и все будет кончено.
   Столовую огласил крик ужаса. Ришелье и Таверней умоляли Калиостро не продолжать далее, но женское любопытство одержало верх.
   – Право, если послушать вас, граф, – сказала госпожа Дюбарри, – человечество должно покончить жизнь насильственной смертью. Нас здесь восемь человек, и из восьми уже пятеро осуждены вами!
   – О, как же вы не понимаете, что это предвзятое намерение, мы все смеемся над ним, – сказал господин де Фавра, силясь, действительно, рассмеяться.
   – Конечно, смеемся, – подтвердил граф Гага, – будь то правда или ложь.
   – Я тоже желала бы посмеяться, – сказала госпожа Дюбарри, – так как мне не хотелось бы своей трусостью опозорить все наше общество. Но, увы, я только женщина и не могу надеяться на честь стать наряду с вами относительно трагического конца жизни. Женщины умирают в своей постели. Увы, моя смерть, смерть старой женщины, печальной, всеми забытой, будет худшей из всех смертей, не правда ли, господин де Калиостро?
   – Эшафот, сударыня, – отвечал зловещий предсказатель.
   – Это шутка, не правда ли, сударь? – пробормотала графиня, устремляя на Калиостро молящий взор.
   Но Калиостро был доведен до крайности и не заметил этого взгляда.
   – А почему бы это должно было быть шуткой? – спросил он.
   – Потому что для того, чтобы взойти на эшафот, надо убить, зарезать кого-нибудь, вообще совершить какое-нибудь преступление, а я по всем вероятиям никогда никакого преступления не совершу. Так это шутка, не правда ли?
   – Э, боже мой, да, – сказал Калиостро, – это шутка, как и все предсказанное мною.
   Графиня разразилась смехом, который опытному наблюдателю показался бы слишком громким и резким для искреннего смеха.
   – Ну, господин де Фавра, – сказала она, – закажем себе траурные кареты.
   – О, это было бы для вас бесполезно, графиня, – заметил Калиостро.
   – Почему?
   – Потому что вы поедете на эшафот в повозке.
   – Фи, какой ужас! – воскликнула госпожа Дюбарри. – О, ужасный человек! Маршал, другой раз выбирайте себе гостей в другом духе или больше не увидите меня здесь.
   – Извините меня, сударыня, – сказал Калиостро. – Вы сами, как и другие, пожелали этого.
   – Да, как и все другие. Но по крайней мере вы дадите мне время выбрать себе духовника?
   – Это был бы излишний труд, графиня, – сказал Калиостро.
   – Как так?
   – Последний, кто взойдет на эшафот с духовником, будет…
   – Будет?.. – спросили все присутствующие.
   – Французский король.
   И Калиостро произнес последние слова таким глухим и зловещим голосом, что присутствующие точно почувствовали над собой дуновение смерти, и мертвящий холод оледенил все сердца».
   Отрывок из романа «Ожерелье королевы» типичен для описания Калиостро в трактовке Дюма. Автор этого романа придерживается совершенно противоположной оценки и интерпретации самозванного графа; но не будем забегать вперед: Вы, уважаемый читатель, сами увидите это, прочитав те же главы книги, где будет идти речь о Джузеппе Бальзамо. (Таким было подлинное имя проходимца и шарлатана, поставленного восхищенным идеалистом Дюма на высокие котурны романтического героя и наделенного восторженным его поклонником сонмом выдающихся свойств, абсолютно не присущих откровенному жулику.) Автор не побоится повториться, ибо это важно.
   Повторим еще раз, что Дюма легко было сделать Калиостро великим ясновидцем, так как ко времени написания романа «Ожерелье королевы» было известно, как и когда умерли все его действующие лица. Однако прекрасный писатель Дюма не был столь же хорошим историком, и в угоду интриге, в угоду сюжетной занимательности и остроте фабулы часто позволял себе весьма сильно отходить от исторической правды.
* * *
   Когда Ришелье принимал гостей, Францию сковали небывалые морозы, сопровождавшиеся ужасным голодом: только в Париже и его окрестностях от голода и холода зимой 1784 года умерло почти триста тысяч человек. Богачи были глухи к стенаниям умирающих, а королевских субсидий недоставало. С самого начала зима была необычайно лютой: уже в конце ноября 1783 года груды снега и льда заслонили лавки и загромоздили все улицы и переулки. В конце марта началась оттепель, и Сена, из-за множества побежавших к ней ручьев, вышла из берегов. Но в середине апреля вновь нагрянули морозы, и богачи пересели в сани из карет, безжалостно сбивая с ног пешеходов.
   В середине апреля в Париж въехало четверо саней: в первых санях сидели двое мужчин, во вторых – две женщины. Одна из них была средних лет, другая – немного моложе. В двух последних санях кучеры везли разнообразную поклажу. Вскоре после въезда в Париж мужчины куда-то скрылись, а женщины отыскали полусгоревший пятиэтажный отель, на самом верхнем этаже которого светились два окна. Живущие по соседству люди знали, что этот полусгоревший дом принадлежал известному чернокнижнику и колдуну доктору Бальзамо, исчезнувшему неизвестно куда сразу после того, как случился пожар. А в доме остались жить лишь те, кому некуда было деваться. Подъехавшие к дому дамы поднялись на пятый этаж, где горели два окна, и оказались в бедной маленькой квартирке, принадлежавшей молодой черноглазой графине Жанне де Ламотт де Валуа. Войдя в комнату, где их ожидала графиня, посетительницы увидели на стене портрет короля Генриха III Валуа и портрет графини Жанны Валуа – обитательницы этой квартиры.
   Дамы представились распорядительницами некоего благотворительного общества, готового оказать помощь, но для этого сначала уяснить кое-какие вопросы. Задавая их, дамы выяснили, что перед ними – жена графа де Ламотт, что король Генрих III Валуа был братом герцога Валуа, одного из предков по отцовской линии и, таким образом, Жанна де Ламотт приходилась покойному королю хотя и довольно дальней, но, безусловно, кровной родственницей. А вот на вопрос о том, кем была ее мать, Жанна откровенно ответила, что ее мать была простолюдинкой и служила привратницей, что звали ее Марией Жоссель, но она была женщиной редкой красоты и герцог не только влюбился в нее, но и обвенчался с нею. Отец дал ей титул герцогини и свою фамилию – Сен-Реми де Валуа, так как он был прямым потомком некогда царствующего дома Валуа. Но корона Франции перешла из дома Валуа в дом Бурбонов и все отпрыски дома Валуа – а их было четверо – трагически погибли. Все Валуа, оставшиеся в живых, переменили свою фамилию на Реми, а ее отец – Сен-Реми – снова переменил фамилию на Валуа, считая, что не должен лишаться своего единственного достояния. Умирая, отец оставил Жанне все документы, подтверждающие ее родословную. А умер он от болезней и нищеты в парижской больнице для бедных.
   Здесь Дюма замечает: «Обе женщины испустили возглас удивления, походивший на крик ужаса. Жанна, довольная эффектом, произведенным ее словами, эффектом, искусно подготовленным ею постепенно, ловкой подтасовкой и подбором фактов, осталась неподвижной, с опущенными глазами и замершими в одном положении руками». Затем Жанна сказала, что как ни кощунственно это звучит, но она рада, что отец ее умер, так как смерть избавила его от позора, когда потомок королей должен был просить подаяния.
   Что же касается ее еще живой матери, то Жанна жалеет, что мать не умерла, потому что она разорила отца своими неумеренными требованиями и настояла на том, чтобы он поехал в Париж, требуя вернуть права, связанные с именем Валуа. Отец ничего не добился, возвратился в свой дом и тяжело заболел, а мать сделала из Жанны нищенку, научив ее побираться, говоря при этом: «Сжальтесь над бедной сироткой, происходящей по прямой линии от Генриха Валуа». Наконец мать ушла из дома со своим любовником, простым солдатом, отец умер в богадельне, а Жанна осталась со своим братом. Однажды она встретила молодую аристократку и та, узнав кто она такая, устроила брата в полк, а Жанну определила на учение к швее.
   «– Эта дама была госпожа Булэнвиль?
   – Да. Она умерла, и я снова впала в прежнее ужасное положение.
   – Но ведь ее муж жив и богат?
   – Жив, сударыня, но ему я обязана также большими страданиями. Я имела несчастье ему понравиться, и он потребовал платы за свои благодеяния: я отказала. В это самое время умерла госпожа Булэнвиль. Человека, за которого она выдала меня замуж, честного и храброго де Ламотта, не было здесь, так что со смертью моей благодетельницы я больше осиротела, чем по смерти отца. Вот моя жизнь…»
   В заключение Жанна сказала, что ее муж служит в жандармерии, в одной из провинций, но, не имея связей при дворе, не может сделать карьеры, а она, хотя и неоднократно обращалась с просьбами к королю, королеве и к министрам, по той же причине ни разу не получила ответа ни на одну из просьб.
   Перед уходом старшая дама попросила показать ей родословные документы и, оставшись весьма удовлетворенной их осмотром, протянула сверток золота. Но, уходя из дома, старшая дама случайно и совершено нечаянно уронила маленькую золотую коробочку с изображением внутри знатной особы в немецком парике и с вензелем из букв «М. и Т.», а в свертке оказалось сто луидоров – несметное состояние! – и Жанна решила непременно отыскать своих сказочно богатых благотворительниц.
   А дамы поехали через весь Париж к Версалю и по дороге вынуждены были пересесть из своего кабриолета в обыкновенную извозчичью карету, попросив сопровождать их оказавшего им любезность морского офицера, назвавшегося графом де Шарни. Офицер заплатил извозчику, так как ни у одной из дам не оказалось ни сантима, и в ответ на их просьбу назвал свой адрес, по которому его спутницы пообещали возвратить возникший долг. Дамы сошли в Версале и направились во дворец, а Шарни поехал в Париж, к себе в отель.
   Подойдя к двери, через которую дамы всегда проходили во дворец, они обнаружили, что за дверью стоит новый, незнакомый им часовой, которому было приказано после одиннадцати часов никого не пускать внутрь.
   Дамы по какой-то причине не могли назвать себя и, страшно волнуясь, остались возле дворца, на морозе. Как вдруг они услышали веселое пение идущего неподалеку молодого человека, и старшая из них сказала младшей: «Это он, Андрэ, он нас спасет!» Она подошла к молодому человеку, тронув его за плечо и проговорила:
   – Брат мой!
   И в ответ удивленный молодой человек отозвался, сорвав с головы шляпу:
   – Королева!
   Это был брат Людовика XVI, шурин Марии-Антуанетты, королевы Франции, граф д’Артуа. Он тоже стал требовать пропустить его во дворец и тоже получил отказ: приказ отдал лично король, и приказ должен выполняться беспрекословно. Граф д’Артуа сказал дамам, что ревнивый король узнал, что Мария-Антуанетта уехала в Париж и специально распорядился никого не пускать во дворец, чтобы, таким образом, скомпрометировать и опорочить ее.
   Меж тем д’Артуа привел королеву и Андрэ де Таверней, – такова была фамилия спутницы Марии-Антуанетты – в свой холостяцкий дом и оставил их до утра, сказав, что в шесть часов все двери во дворце будут уже открыты.
   В половине седьмого утра Людовик XVI прошел в спальню своей жены и был поражен, увидев ее в постели. Королева рассказала мужу, где она была вчерашним вечером и передала ему то, о чем поведала ей графиня де Ламотт. Она попросила короля дать ей пенсию, а ее мужу – полк.
   В ответ Людовик проявил полную осведомленность в этом деле, назвав Жанну интриганкой, и сказал: «Она перевертывает вверх дном небо и землю, надоедает министрам, пристает к моим теткам, закидывает меня прошениями, ходатайствами, доказательствами своей генеалогии… Маленькая Валуа выщиплет у меня достаточно перьев; у нее цепкий клюв! Полк этому жандармишке, который вздумал устроить спекуляцию из брака с особой из дома Валуа! Да у меня нет больше полков для раздачи!.. Эта маленькая Валуа… право, я вам не могу и пересказать всего, что знаю о ней. Ваше доброе сердце попалось в ловушку…»
   Отказ короля обидел и рассердил Марию-Антуанетту и она, считая, что и Людовик тоже злится на нее за происшествия минувшей ночи, попросила мужа не гневаться на нее. Людовик ответил, что и не думал сердиться, и добавил:
   «– О, это нетрудно доказать, это доказательство у меня в кармане, – и вынул из кармана футляр.
   – Как это прелестно! Боже мой! Как это восхитительно! – воскликнула она, открыв крышку, ослепленная и очарованная… Она вынула из футляра ожерелье из таких крупных, таких чистых, сверкающих и так искусно подобранных бриллиантов, что по ее красивым рукам, казалось, потекли волны фосфора и пламени.
   Ожерелье все струилось и переливалось, точно свернувшаяся кольцом змея с молниевидной чешуей.
   – Какое великолепие! – сказала, наконец, королева, к которой вернулся дар речи. Ее глаза разгорелись, быть может, от прикосновения к этим чудным бриллиантам, а быть может, от мысли, что ни одна женщина на свете не могла бы иметь такого ожерелья».
   И все же одумавшись, Мария-Антуанетта отказалась от ожерелья, считая, что оно слишком дорого. «Я отказываюсь повесить на шею полтора миллиона, – сказала она, – когда казна пуста, когда король вынужден рассчитывать, раздавая пособия бедным и говорить им: „У меня нет больше денег, Бог вам подаст!“ Знаете государь, господин де Сертин мне как-то говорил, что на полтора миллиона можно построить линейный корабль, и, поистине, государь, французскому королю он нужнее, чем ожерелье королеве».
   В тот же вечер, во время карточной игры королевской четы, принцев и принцесс крови, за которой наблюдали сотни, столпившихся вокруг царедворцев, королю доложили, что в Версаль прибыл капитан де Сюффрен, семикратный победитель англичан в морских сражениях, живая легенда Франции и гордость всего ее военного флота.
   И когда Сюффрен подошел к играющим, король расцеловал его, а королева сказала: «Сударь. Знайте, что вы не сделали ни одного пушечного выстрела во славу Франции без того, чтобы мое сердце не забилось от восхищения и признательности к вам».
   А когда король спросил у де Сюффрена, какой милости он ждет от него, моряк попросил простить его племянника, морского офицера, нарушившего дисциплину. Людовик спросил о том, что произошло и какое нарушение дисциплины совершил племянник командующего флотом?
   Де Сюффрен ответил, что во время боя с англичанами капитан фрегата «Севэр» приказал спустить флаг и сдаться неприятелю. Флаг был спущен. И английский адмирал Хьюг послал шлюпку, чтобы корабль был пленен. Однако его племянник, лейтенант, служивший на фрегате, ослушался приказа капитана, поднял флаг и приказал возобновить огонь. Корабль был спасен, но дисциплина была нарушена перед всем экипажем.
   Король назвал поведение лейтенанта прекрасным деянием, а королева – храбрым поступком. Августейшая чета попросила представить им лейтенанта и, когда он появился, Мария-Антуанетта узнала в нем морского офицера, который довез ее и Андрэ де Таверней из Парижа в Версаль, назвавшись графом де Шарни. Король, похвалив молодого моряка, ушел с де Сюффреном в свой кабинет, а королева, сильно смутившись, стала скрывать свое лицо веером. Как вдруг в зал вошел кардинал Франции, принц Людовик де Роган и произнес изысканно любезное приветствие перед королевой, но Мария-Антуанетта едва повернула голову, отделавшись двумя-тремя холодно-официальными словами. Придворные знали о ненависти, которую питала королева к кардиналу, но сходились на том, что это дело – чисто политическое, называя разные причины международного характера. Впрочем, кардинал вскоре ушел, и Мария-Антуанетта заметно повеселела и велела привести к ней графа Шарни для того, чтобы он сам с подробностями рассказал о своем подвиге. Однако лейтенант, сделав вид, что впервые видит королеву, сказал, что если бы не он поднял флаг, то это сделал бы любой из офицеров «Севэра».
   После этого королева рассказала всем о благородном поступке графа Шарни, пришедшего на помощь двум дамам, оказавшимся в бедственном положении, не назвав, впрочем, по имени ни себя, ни Андрэ, сделав его всеобщим любимцем экзальтированных придворных дам.
   
Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать