Назад

Steven Pinker
THE
LANGUAGE
INSTINCT
Wiiam Morrow and Company, Inc.
С. Пинкер
язык
КАК
инстинкт
Перевод с английского: Е. В. Кайдаповой Общая редакция: В. Д. Мазо
Москва
УРСС
ББК81.2
Пинкер Стивен
Язык как инстинкт: Пер. с англ. / Общ. ред. В.Д. Мазо. — М.: Едиториал
УРСС, 2004. - 456 с.
ISBN 5-354-00332-6
Предлагаемая вниманию читателя книга известного американского психолога и лингвиста Стивена Пинкера содержит увлекательный и многогранный рассказ о том феномене, которым является человеческий язык, рассматривая его с самых разных точек зрения: собственно лингвистической, биологической, исторической и т.д. «Существуют ли грамматические гены?», «Способны ли шимпанзе выучить язык жестов?», «Контролирует ли наш язык наши мысли?» — вот лишь некоторые из бесчисленных вопросов о языке, поднятые в данном исследовании.
Книга объясняет тайны удивительных явлений, связанных с языком, таких как «мозговитые» младенцы, грамматические гены, жестовый язык у специально обученных шимпанзе, «идиоты»-гении, разговаривающие неандертальцы, поиски праматери всех языков. Повествование ведется живым, легким языком и содержит множество занимательных примеров из современного разговорного английского, в том числе сленга и языка кино и песен.
Книга будет интересна филологам всех специальностей, психологам, этнографам, историкам, философам, студентам и аспирантам гуманитарных факультетов, а также всем, кто изучает язык и интересуется его проблемами.
Издательство «Едиториал УРСС». 1173I2, г. Москва, пр-т 60-летия Октября, 9. Лицензия ИД №05175 от 25.06.2001 г. Подписано к печати 20.04.2004 г. Формат 60x90/16. Тираж 3000 экз. Печ. л. 28,5. Зак. № 3-1359/548.
Отпечатано в типографии ООО «РОХОС». 117312, г. Москва, пр-т 60-летия Октября, 9.
ISBN 5-354-00332-6
© 1994 by Steven Pinker.
A rights reserved © Перевод на русский язык:
Едиториал УРСС, 2004 © Оригинал-макет, оформление:
Едиториал УРСС, 2004
УРСС
Издательство
научной и учебной литературы
E-mai:  "maito:URSS@URSS.ru"URSS@URSS.ru Каталог изданий в Internet:  "URSS.ru"URSS.ru Тел./факс: 7 (095) 135-42-16 Тел./факс: 7 (095) 135-42-46
1923 ID 21484

9»785354"003327
Оглавление
Предисловие автора.................................. 5
Глава 1
Инстинкт овладения мастерством
Введение в теорию о том, что язык является инстинктом человека. В основе
этой теории — идеи Чарльза Дарвина, Уильяма Джеймса и Ноама Хомского . . 8
Глава 2 Болтушки
Свидетельство того, что язык — это инстинкт человека:
от языковых универсалий до агукающих младенцев................. 17
Глава 3
Мыслекод
Язык и мышление — какова связь между ними ?................... 45
Глава 4
Механизмы работы языка
Грамматика за работой................................. 71
Глава 5
Слова, слова, слова
Всё о лексике........................................115
Глава 6
Звуки тишины
Речь и звуки, из которых она складывается .....................149
Глава 7
Говорящие головы
Как мы понимаем язык и используем его в речи....................182
Глава 8
Вавилонское столпотворение
Почему существует так много языков, как и откуда они появились.......220
Глава 9
Говорящий новорожденный — рассказ о жизни в раю
Как дети учатся говорить ...............................249
4 Оглавление
Глава 10
Языковые органы и грамматические гены
Как в клетках мозга рождается язык.........................283
Глава И
Большой взрыв
Эволюция языка......................................315
Глава 12
Языковые мавены
Кто решает, правильно или неправильно мы говорим................351
Глава 13
Как устроено сознание
Язык и человеческая природа ..............................385
Примечания.......................................410
Литература .......................................421
Глоссарий ........................................438
Именной указатель ..................................448
Предметный указатель ................................452
Посвящается
Гарри Линкеру и Рослин Линкер,
которые подарили мне язык
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА
Я никогда еще не встречал человека, которого бы не интересовал язык. И книгу эту я написал, пытаясь удовлетворить человеческое любопытство. Язык начинает становиться частью того единственного удовлетворяющего любопытство вида знания, который мы называем наукой, но эта новость пока что держится в секрете''.
Тем, кто любит покопаться в языке, я надеюсь показать, что мир повседневной речи богат и полон изящества, и затмевает как изыски в области этимологии, так и необычность некоторых слов и занятные случаи словоупотребления.
Любителям научно-популярной литературы я надеюсь объяснить, что стоит за последними открытиями (или, во многих случаях — псевдооткрытиями), о которых писала пресса: универсальные глубинные структуры, «мозговитые» младенцы, грамматические гены, искусственный интеллект у компьютеров, нейронные сети, шимпанзе, использующие жестовый язык, разговаривающие неандертальцы, «идиоты-гении», дети-маугли, парадоксальные мозговые нарушения, близнецы, разлученные при рождении, цветные фотографии работающего мозга и поиски праматери всех языков. Я также надеюсь ответить на множество естественно возникающих вопросов о языке, например, почему языков так много, почему их так трудно учить в зрелом возрасте и почему, как выясняется, никто не знает форму множественного числа от слова Wakman — 'портативный магнитофон', букв, 'идущий человек'.
Студентам, не знакомым с наукой о языке и мышлении или, хуже того, вынужденным зубрить, как влияет частотность слов на время принятия лексического решения или заучивать милые особенности Принципа пустой категории, я надеюсь передать тот огромный восторг ума, благодаря которому несколько десятилетий назад и возникли современные исследования языка.
Моим коллегам-профессионалам, которые работают в самых разных областях науки и изучают самые разные и как будто не связанные друг с другом вопросы, я надеюсь предложить нечто объединяющее эти обширные области знания. Хотя я убежденный и одержимый исследователь, ненавидящий пресные компромиссы, которые только затуманивают
' В английской терминологии лингвистика относится к так называемым arts — искусствам. — Прим. перев.
6
Предисловие автора
предмет обсуждения, многие противоречия в науке напоминают мне ощупывание слона слепцами. Если создается впечатление, что предложенный мной синтез объединяет разные полюса, вокруг которых идут дебаты, например: «формализм и функционализм» или «синтаксис, семантика и прагматика», то так, может быть, происходит потому, что изначально не о чем было спорить.
Рядовому читателю научной литературы, интересующемуся языком и людьми в самом широком смысле слова, я надеюсь предложить что-то отличное от пустых банальностей — языка в облегченном варианте — которые столь характерны для дискуссий о языке как в гуманитарных, так и естественных науках (и обычно ведутся людьми, никогда язык не изучавшими). Потому что, к худу или к добру, я могу писать только в одной манере — с приверженностью к сильным и светлым мыслям и к потоку значимых подробностей. Мне повезло, что, обладая подобной страстью, я объясняю предмет, принципы которого лежат в основе игры слов, поэзии, риторики, остроумия и хорошего литературного стиля. Я, не колеблясь, привожу свои любимые примеры живого языка, взятые из области поп-культуры, из речи обычных детей и взрослых и из работ самых видных научных авторов — моих коллег — и некоторых лучших стилистов в английском языке.
Таким образом, эта книга предназначена для всех, кто пользуется языком, а это значит — для каждого!
Я хочу принести свою благодарность многим. Во-первых, Лиде Кос-мидес, Нэнси Эткофф, Майклу Газзанига, Лоре Энн Петитто, Гарри Линкеру, Роберту Пинкеру, Рослин Пинкер, Джону Туби. Илавенил Суб-биа в особенности заслуживает благодарности за замечания при чтении рукописи, щедрые советы и поддержку.
В моем родном учебном заведении — Массачусетском технологическом институте существует особая атмосфера, благоприятная для языковых исследований, и я благодарен моим коллегам, студентам и бывшим студентам, которые поделились со мной своими знаниями и опытом. Ноам Хомский сделал глубокие критические замечания и полезные предложения, а Нед Блок, Пол Блум, Сьюзен Кэри, Тед Гибсон, Моррис Халле и Майкл Джордан помогли мне продумать отдельные положения в некоторых главах. Я также признателен Хилари Бромберг, Джейкобу Фелдману, Джону Хауду, Сэмьюелу Джей Кейзеру, Джону Дж. Киму, Гэри Маркусу, Нилу Перлмуттеру, Дэвиду Песецки, Дэвиду Поппелу, Энни Сенгас, Кэрин Стромсволд, Майклу Тарру, Мэрией Тойбер, Майклу Ульману, Кеннету Векслеру и Кэрен Винн за квалифицированные ответы на вопросы, в диапазоне от языка знаков до игры на гитаре. Библиотекарь отделения мозга и когнитивистики Пэт Клаффи и менеджер компьютерной системы Стивен Г. Вадлов, вызывающие восхищение профессионалы, на многих стадиях работы оказывали активную помощь, связанную с их полем деятельности.
Нескольким главам пошло на пользу скрупулезное вычитывание, и я благодарен за технические и стилистические замечания таким дотошПредисловие автора
7
ным людям, как: Дерек Бикертон, Дэвид Каплан, Ричард Докинс, Нина Дронкерс, Джейн Гримшоу, Мисия Ландау, Бет Левин, Элэн Принс и Сара Г. Томасон. Я также благодарен моим коллегам в кибер-пространстве, которые удовлетворяли мое любопытство, отвечая иногда — в считанные минуты — на мои электронные запросы; это были Марк Аронофф, Кэтлин Бэйнс, Урсула Беллуджи, Дороти Бишоп, Хелена Кронин, Лайла Глайтман, Мирна Гопник, Жак Ги, Генри Кучера, Сигрид Липка, Жак Мелер, Элисса Ньюпорт, Алекс Радники, Дженни Синглтон, Вирджиния Валиан и Хезер Ван дер Лели. И наконец, спасибо — Алте Левенсон и средней школе Биалик за помощь с латынью.
Я с радостью выражаю свою признательность за особое внимание со стороны Джона Брокмана, моего агента, Рави Мирчандани, моего редактора в издательстве «Пингвин Букс» и Марии Гуарнашелли, моего редактора в издательстве «Вильям Морроу». Мудрые и подробные рекомендации Марии привели к значительному усовершенствованию итогового варианта рукописи. Катарина Райе помогала с редактурой двух моих первых книг, и я счастлив, что она отозвалась на просьбу поработать и с этой книгой, особенно учитывая некоторые моменты в 12-ой главе.
Мои собственные языковые исследования поддерживались Национальным институтом здравоохранения (грант HD 18381), Национальным научным фондом (грант BNS 91-09766) и Центром когнитивных нейроис-следований имени МакДоннела-Пью в Массачусетском технологическом институте.
Глава 1
ИНСТИНКТ ОВЛАДЕНИЯ МАСТЕРСТВОМ
Введение в теорию о том, что язык является инстинктом
человека. В основе этой теории — идеи Чарльза Дарвина,
Уильяма Джеймса и Ноама Хамского
Когда вы читаете эти слова, вы становитесь причастными к одному из удивительнейших явлений на свете. Ведь мы, люди — существа с одной замечательной способностью: мы можем поразительно точно создавать образы друг у друга в сознании. Я не имею в виду телепатию, или контроль за умами или другие навязчивые идеи пограничных областей науки; даже в описаниях их сторонников они — лишь грубые инструменты по сравнению с той способностью, которая, бесспорно, присутствует у каждого из нас — способности говорить. Мы просто издаем звуки нашими ртами, но наверняка добиваемся того, чтобы в сознании собеседника возникали точные новые комбинации мыслей. Эта способность в нас так естественна, что мы склонны забывать, какое это чудо. В связи с этим разрешите привести вам несколько простых примеров. Лишь на пару минут дайте волю своему воображению и я смогу направить ваши мысли в особое русло.
Когда осьминог-самец замечает самку, его обычно сероватое тело вмиг покрывается полосами. Он плавает над самкой и начинает ласки семью своими щупальцами. Если самка не противится этому, осьминог быстро приближается к ней и вводит восьмое щупальце внутрь ее дыхательной трубки. Сперма порциями медленно перемещается по каналу в его щупальце, чтобы в конце концов проникнуть в мантийную полость самки.
Праздник вишен на белом костюме? Вино на напрестольной пелене? Немедленно застирайте это содовой водой! Она прекрасно выводит пятна.
Когда Дикси открывает дверь и видит Тэда, у нее перехватывает дыхание: она уже считала его мертвым. Она захлопывает дверь прямо перед его носом и пытается убежать. Однако стоит Тэду сказать: «Я люблю тебя!»— как она впускает его. Тэд утешает девушку, и обоих охватывает страсть. Когда врывается Брайан, Дикси признается пораженному Тэду, что они с Брайаном только что поженились. Она едва находит силы сказать мужу, что ее любовь к Тэду все еще жива. Затем она выпаливает новость, что Джейми — сын Тэда. «Мой что?» — спрашивает потрясенный Тэд.
Подумайте о том, что сделали эти слова. Я не случайно напомнил вам об осьминогах: если вам представится редкий случай увидеть, как
Язык как инстинкт: введение в теорию
9
по кому-нибудь пошли полосы, вы уже будете знать, что случится потом. Может быть, в следующий раз зайдя в супермаркет, вы из десятков тысяч полезных вещей выберете одну лишь содовую воду, чтобы потом не вспоминать о ней, пока месяцы спустя, определенное вещество и определенный предмет случайно не сойдутся вместе. Теперь вы, как и миллионы других людей, раскрыли секреты главных героев одного воображаемого мира, мира, что придуман иностранцем и является мыльной оперой «Все мои дети». Да, мои примеры опираются на нашу способность читать и писать, но это делает наше общение даже более волнующим, давая возможность перекинуть мосты через время, пространство и отсутствие личного знакомства. Но письмо, конечно же, вспомогательное орудие, настоящий двигатель общения — это разговорный язык, которым мы овладели в детстве.
В истории развития любых разумных существ язык всегда будет выделяться как исключительная особенность. Несомненно, каждый отдельный индивид впечатляет своей способностью решать проблемы и создавать проекты. И все же порода Робинзонов Крузо не дала бы повода в этом убедиться внеземному наблюдателю. То, чем люди действительно способны удивить, заключено в истории Вавилонской башни, в которой человечество, говорящее на одном языке, так близко подобралось к небесам, что сам Господь почувствовал угрозу. Единый язык присоединяет членов сообщества к информационной сети совместного пользования с огромными объединенными возможностями. Любой может извлечь выгоду из гениальных озарений, счастливых случаев и знаний, полученных методом проб и ошибок, накопленных кем-то другим, ныне живущим или ушедшим от нас. И люди могут работать совместно, координируя свои усилия достигнутыми соглашениями. В результате Homo sapiens можно назвать видом, из того же ряда, что сине-зеленые водоросли или земляные черви, видом, жизнедеятельность которого привела к глобальным изменениям на планете. Археологи обнаружили кости десятка тысяч диких лошадей у подножья одной скалы во Франции, останки табунов, загнанных на вершину охотниками времен палеолита 17 тысяч лет назад. Эти ископаемые памятники древнего сотрудничества и совместной изобретательности могут пролить свет на то, почему саблезубые тигры, мастодонты, гигантские мохнатые носороги и десятки других огромных млекопитающих вдруг исчезли примерно в то время, когда современные люди появились в среде их обитания. Вероятно, наши предки истребили их.
Язык так плотно вплетен в человеческое существование, что жизнь без него едва ли можно себе представить. Если где-нибудь на земле встречаются два или более человека, то все шансы за то, что вскоре они начнут перебрасываться словами. Если у человека нет собеседника, то он говорит сам с собой, со своей собакой, даже с комнатным цветком. В межличностном общении победа не за сильнейшим, а за более красноречивым — оратором, умеющим увлечь аудиторию, сладкоголосым искусителем, настойчиво убеждающим ребенком, который одерживает верх над физически превосходящим его родителем в поединке характеров.
10 Глава 1. Инстинкт овладения мастерством
Афазия — потеря речи, которая сопровождает мозговые нарушения, имеет катастрофические последствия, и в тяжелых ее случаях члены семьи пострадавшего чувствуют, что близкий человек потерян для них как личность.
Эта книга о человеческом языке. В отличие от большинства книг, имеющих в названии слово «язык», здесь вас не будут журить за неправильности в речи, рассказывать о происхождении идиом и сленга, или развлекать вас палиндромами, анаграммами, эпонимами или такими экзотическими названиями групп животных, как exatation ofarksx Дело в том, что я пишу не об английском или каком-нибудь другом языке, а о чем-то гораздо более основополагающем: об инстинкте усваивать язык, говорить на нем и понимать его. Впервые в истории об этом есть, что написать. Около тридцати пяти лет назад зародилась новая наука, называемая теперь «когнитивистикой» («теорией познания»), она объединяет методы, используемые в психологии, информатике, лингвистике, философии и нейробиологии, чтобы объяснить принцип работы человеческого сознания. Особенно существенный рывок она помогла сделать науке о языке. Существует много языковых явлений, которые теперь становятся нам так же ясны, как принцип работы фотоаппарата или назначение селезенки. Я надеюсь рассказать вам об этих потрясающих теориях, отдельные из которых столь же стройны, как и другие теории в современной науке, но вместе с тем у меня есть и иные планы.
Новейшие исследования, проливающие свет на языковые способности, произвели переворот в нашем понимании языка, его роли в жизни людей и во взглядах на само человечество. Большинство образованных людей имеют уже сложившееся мнение о языке. Они знают, что это важнейший продукт человеческой культуры, квинтэссенция нашей способности использовать символы и беспрецедентный биологический феномен, раз и навсегда отделяющий людей от других животных. Они знают, что язык пронизывает мысль, заставляя носителей разных языков по-разному истолковывать реальность. Они знают, что дети учатся говорить у родителей и слышат модели речи. Они знают, что грамматическая правильность речи должна быть заложена на школьной скамье, но снижающиеся стандарты обучения и падение общего культурного уровня привели к пугающим результатам: человек все меньше и меньше способен выстроить грамматически правильное предложение. Они также знают, что английский — это идиотский, не поддающийся логике язык, в котором one drives on a parkway and parks in a driveway 'некто проезжает по парковой дороге, а паркуется на проезжей части', pays at a recita and recites at a pay 'играет во время декламации и декламирует во время игры'. Они знают, что английское правописание возводит подобные причуды на недосягаемую высоту — Джордж Бернард Шоу жаловался, что слово fish [ЦТ] могло бы с таким же успехов писаться как ghoti (gh
Стая жаворонков, букв, 'восторгжаворонков'. Для сравнения: pride о/ions — 'львиный прайд', букв, 'гордость львов'. — Прим. перее.
Язык как инстинкт: введение в теорию
11
как в слове tough [t/, о как в слове women [w/min], ti как в слове nation [neifn] — и только устойчивая инерция препятствует принятию более рациональной системы «пишу как слышу».
В своем последующем рассказе я постараюсь убедить вас, что каждое из этих общепринятых мнений ложно! И все они ложны по одной единственной причине. Язык не есть атрибут материальной культуры, который мы постигаем так же, как постигаем положение стрелок на циферблате часов или принцип работы федерального правительства. На самом деле это особый «кирпичик» в биологической конструкции нашего мозга. Язык — это сложный, специализированный навык, который самопроизвольно развивается в ребенке и не требует осознанных усилий или систематических наставлений; не связано это развитие и с постижением глубинной логики языка. Этот навык в равной степени свойствен каждому, но отличается от обобщенной способности обрабатывать информацию или поступать разумно. По этой причине некоторые когнитивисты описывают язык как «психологически обусловленную способность», «орган интеллекта», «нейронную систему» или «автономный отсек логических выкладок». Но всему этому я предпочитаю причудливый с общепринятой точки зрения термин «инстинкт». Он выражает ту идею, что люди знают, как говорить, приблизительно в том же смысле, в каком пауки знают, как плести паутину. Плетение паутины не было изобретено каким-то безвестным паучьим гением, и не зависит от того, имеет ли паук надлежащее образование, способности архитектора или склонность к строительным профессиям. Скорее, паук плетет паутину, поскольку у него паучий разум, дающий ему импульс плести, и навык, чтобы в этом преуспеть. Хотя между паучьими сетями и словами имеется разница, я попытаюсь сделать так, чтобы вы рассматривали язык именно с такой позиции, поскольку это помогает правильно понять явление, которое мы будем исследовать.
Взгляд на язык как на инстинкт опровергает общепринятое мнение, особенно то, что устоялось в гуманитарных и общественных науках. Язык не в большей степени является продуктом культуры, чем прямохожде-ние. Это не проявление общей способности к знаковому обозначению: как мы увидим, трехлетний ребенок — гений в грамматике, однако, он не разбирается в изобразительном искусстве, религиозной иконографии, знаках дорожного движения и других столпах семиотики. Хотя дар речи и поразителен, и изо всех видов живых существ им обладает лишь Homo sapiens, это еще не повод выделять человека из области изучения биологии, поскольку потрясающие и уникальные способности — не редкость в царстве животных. Некоторые виды летучих мышей обнаруживают насекомых в полете, используя эффект Допплера при эхолокации. Некоторые виды перелетных птиц преодолевают тысячи миль, сверяя путь по созвездиям в соответствии со временем суток и временем года. В этом параде природных талантов мы всего лишь особи отряда приматов, и наш коронный номер — обменяться информацией о том, кто кому что сделал, при помощи издаваемых на выдохе звуков.
12 Глава 1. Инстинкт овладения мастерством
Как только мы начнем рассматривать язык не как священное подтверждение человеческой исключительности, а как биологическое приспособление для передачи информации, то пропадает соблазн видеть в нем аппарат, исподволь направляющий ход мыслей (как мы увидим, он их и не направляет). Более того, взгляд на язык, как на замечательную природную технологию, как на орган с «таким совершенством структуры и способностью видоизменяться, что он заслуженно вызывает наше восхищение» (Дарвин) позволяет нам по-новому, с уважением отнестись и к нашему заурядному соседу, и многократно оклеветанному английскому языку (а вместе с ним — и любому другому языку). С точки зрения ученого, сложное строение языка принадлежит нам по праву рождения; это не то, чему можно научиться от родителей или в школе. Как говорил Оскар Уайльд: «Образование — восхитительная вещь, но хорошо бы время от времени вспоминать, что ничему тому, что действительно стоит знать, научить невозможно». Никак об этом не заявляя, дошкольник знает грамматику более глубоко, чем ее может описать толстенный учебник по стилистике или проанализировать самая совершенная компьютерная программа. Это же относится ко всем умственно полноценным людям, даже к печально известным своим исковерканным синтаксисом профессиональным спортсменам или к э... ну... значит... косноязычным подросткам-скейтбордистам. Наконец, поскольку язык — это продукт хорошо организованного природного инстинкта — мы увидим, что он не похож на то огородное пугало, каким его выставляют газетные юмористы. Я попытаюсь вернуть былую гордость родному английскому наречию и даже найду добрые слова о его правописании.
Теория о том, что язык есть вид инстинкта, впервые была высказана в 1871 г. самим Дарвином. В «Происхождении человека» ему пришлось помучиться с языком: распространение последнего лишь в человеческом обществе, казалось, бросало вызов его теории. Как и всегда, его замечания на редкость современны:
Как... замечает один из основателей благородной науки филологии, владение речью — это мастерство сродни пивоварению или хлебопечению; однако, лучше было бы сравнить его с умением писать. Конечно, это не настоящий инстинкт, поскольку любой язык приходится учить. Тем не менее, оно сильно отличается от всех привычных видов мастерства тем, что у человека есть инстинктивная потребность говорить; примером может служить лепет младенцев. В то же время еще ни у одного младенца не наблюдалось инстинктивной потребности варить пиво, печь хлеб или писать слова. Более того, ни один филолог в наше время не считает, что язык был намеренно создан; он развивался шаг за шагом, медленно и неосознанно.
Дарвин заключает, что языковая способность — это «инстинктивная потребность овладевать мастерством», что присуще не только людям, но и некоторым другим биологическим видам, например «говорящим» птицам.
Языковой инстинкт может вызвать раздражение у тех, кто привык считать язык зенитом человеческого интеллекта, а инстинкты восприЯзык как инстинкт: введение в теорию
13
нимать как животные импульсы, побуждающие мохнатых или пернатых тварей-зомби построить на реке плотину или взять да и полететь на юг. Но один из последователей Дарвина, Уильям Джеймс отмечал, что обладатель инстинкта не обязательно должен вести себя «с роковым автоматизмом». Он доказывал, что у нас есть все инстинкты, присущие животным, а также и много других; наш гибкий разум — это следствие взаимодействия многих конкурирующих инстинктов. Именно инстинктивная природа человеческой мысли так мешает нам понять, что она инстинктивна.
...Ум, развращенный знаниями, дошел до того, что естественное стало казаться странным, что о любом инстинктивном действии человека стал задаваться вопрос «почему?». Только метафизику могут прийти в голову следующие вопросы: «Почему мы улыбаемся, а не хмурим брови, когда довольны?», «Почему мы не способны говорить с толпой так, как говорим наедине с другом?», «Почему именно эта девушка сводит нас с ума?». Обычный человек скажет просто так: «Конечно, мы улыбаемся, конечно, наше сердце трепещет при виде толпы, конечно мы любим девушку, чья прекрасная душа, облаченная в совершенную форму, так явно и откровенно создана для того, чтобы быть горячо любимой целую вечность!»
Наверное любое животное испытывает подобные ощущения, когда ему требуется как-либо вести себя по отношению к другому существу... Львица создана быть любимой львом, медведица — медведем. Для курицы-наседки должна показаться невероятной сама мысль о том, что где-то в мире существует создание, не считающее гнездо полное яиц в высшей степени восхитительным, драгоценным и заслуживающим того, чтобы высиживать его целую вечность (а именно таким оно и представляется наседке).
Таким образом мы можем быть уверены, что какими бы загадочными ни казались нам некоторые инстинкты животных, наши инстинкты должны показаться животным не менее загадочными. И мы приходим к выводу, что для животного, подчиняющегося инстинктам, каждый инстинктивный импульс и каждое движение озарены светом полной ясности и кажутся в данный момент единственно возможными и правильными. Разве может муху не охватить сладострастный трепет, когда она, наконец, обнаруживает тот единственный во всем мире лист, или ту падаль, или тот кусок навоза, которые одни на всем свете сподвигнут ее отложить яйца? И разве в этом случае отложить яйца не будет с ее точки зрения единственным уместным поступком? И нужно ли ей что-то знать или как-то заботиться о будущей личинке и о ее пропитании?
Я не могу придумать лучшего словесного выражения основной стоящей передо мной задачи. Мы настолько же не осознаем процесс функционирования языка, насколько муха — причину откладывания ею яиц. Наши мысли облекаются в слова с такой легкостью, что зачастую смущают нас, ускользнув от внутренней цензуры. В процессе понимания высказывания поток слов для нас прозрачен; мы постигаем значение настолько автоматически, что можем забыть, что фильм, который мы смотрим, идет на иностранном языке с субтитрами. Мы думаем, что дети усваивают родной язык, подражая речи матерей, но когда ребенок говорит: Don't gigge me! букв. 'Не хихикай меня!' или We hoded the baby rabbits
14 Глава 1. Инстинкт овладения мастерством
'Мы возьмили крольчат', это не может быть подражанием. Я хочу развратить ваш ум знанием, чтобы вам показались странными эти природные дары, и хотелось задавать вопросы «как» и «почему» о самых привычных умениях человека. Посмотрите, как мучается эмигрант с новым для него языком, а человек, перенесший инсульт — с родным; попробуйте разобрать на составные части детский лепет, или запрограммировать компьютер так, чтобы он понимал английский — и повседневная речь предстанет в другом свете. Легкость, прозрачность, автоматизм — это иллюзии, за которыми скрывается богатейшая и красивейшая система.
Самый известный довод в пользу того, что язык подобен инстинкту, в нашем веке сформулировал Ноам Хомский — лингвист, который первым обнажил хитроумные принципы в строении языка, и который, возможно, определил произошедшую революцию в науках о языке и мышлении. В 50-е гг. в социальных исследованиях доминировала поведенческая теория (бихевиоризм); это направление получило известность благодаря работам Джона Уотсона и Б. Ф. Скиннера. Термины, обозначающие умственную деятельность, такие как «знать» и «думать», были заклеймлены как ненаучные; слова «разум» и «врожденный» были объявлены грязными. Поведение объяснялось несколькими законами о реакции на нервное раздражение, которые можно было изучить на крысах, нажимающих кнопки, или собаках, вырабатывающих слюну на звук звонка. Хомский же обратил внимание на два фундаментальных факта в отношении языка. Во-первых, практически каждое предложение, которое человек произносит или понимает, это принципиально новая комбинация слов, впервые возникающая в истории вселенной. Поэтому, язык не может быть набором реакций на раздражение; мозг должен содержать рецепт или программу, чтобы получать неограниченное число предложений из ограниченного числа слов. Эта программа может называться «ментальная грамматика» (не путать с грамматикой, изучаемой в школе или преподносимой пособиями по стилистике, которые являются всего лишь путеводителями по правилам письменной речи). Второй фундаментальный факт состоит в том, что в детях эта сложно организованная грамматика развивается быстро и самопроизвольно, а когда дети вырастают, то адекватно воспринимают новые словесные конструкции, с которыми никогда раньше не сталкивались. Поэтому, утверждает Хомский, дети с рождения должны нести в себе некую схему, общую для грамматик всех языков, Универсальную Грамматику, которая подсказывает им, как выделять синтаксические модели в речи родителей. Хомский писал об этом так:
Любопытно, что в истории науки за последние несколько столетий к умственному и физическому развитию всегда был разный подход. Никто не примет всерьез предположение, что у человека благодаря его жизнедеятельности вырастают руки, а не крылья, или что основы строения тех или иных органов были заложены в результате случайности. Наоборот, считается само собой разумеющимся, что физическое строение организма определено генетически, хотя конечно, такие параметры, как размеры, степень развития и т.д. будут частично зависеть от внешних факторов...
Язык как инстинкт: введение в теорию
15
К развитию личности, моделям поведения и когнитивным структурам у высших организмов зачастую существует принципиально другой подход. Обычно считается, что в этих областях определяющим фактором является социальная среда. Те мозговые структуры, что развиваются со временем, рассматриваются как не заложенные изначально, присутствующие факультативно; помимо того, что формируется в виде особого продукта истории, не существует никакой «человеческой природы»...
Но при тщательном рассмотрении когнитивные системы оказываются не менее замечательно и тонко организованы, чем физическое развитие, происходящее в процессе жизни организма. Тогда почему бы нам не исследовать такое проявление умственной деятельности, как язык, приблизительно тем же образом, каким мы исследуем сложно организованные физические составляющие организма?
На первый взгляд, это предложение может показаться абсурдным хотя бы только в силу огромного разнообразия человеческих языков. Но при ближайшем рассмотрении эти сомнения рассеиваются. Даже очень мало зная о сущности языковых универсалий, мы можем быть полностью уверены, что возможное разнообразие языковых явлений резко ограничено... Язык, усваиваемый каждым из нас, отличается богатством и сложной организацией, а последние ни в коей мере не ограничиваются теми фрагментарными их проявлениями, которые доступны ребенку. Тем не менее, отдельные представители речевого сообщества развивают по сути один и тот же язык. Это поддается объяснению, только если допустить, что отдельные носители языка следуют жестким ограничениям, определяющим грамматический строй.
Тщательно анализируя по формальным признакам те предложения, которые воспринимаются обычными людьми как часть родного языка, Хомский и другие лингвисты разработали теории «ментальных грамматик», лежащих в основе знания человеком конкретного языка, и «Универсальной Грамматики», лежащей в основе каждой конкретной грамматики. Вскоре работы Хомского вдохновили других ученых (среди них Эрика Леннеберга, Джорджа Миллера, Роджера Брауна, Морриса Халле и Алана Либермана) на открытие совершенно новых направлений в изучении языка — от науки о развитии ребенка и восприятия речи до неврологии и генетики. К настоящему моменту «клан» ученых, исследующих поднятые им вопросы исчисляется тысячами. Сейчас Хомский входит в десятку наиболее цитируемых авторов в гуманитарных науках (обходя Гегеля и Цицерона и уступая только Марксу, Ленину, Шекспиру, Библии, Аристотелю, Платону и Фрейду) и является единственным ныне здравствующим членом этой десятки.
Содержание этих цитат — уже другой вопрос. Хомский заставляет людей думать. Реакции на его идеи колеблются от благоговейного почтения, которого обычно удостаиваются гуру в таинственных религиозных культах, до уничижительных выпадов, которые ученые мужи возвели в ранг высокого искусства. Причина этого отчасти в том, что Хомский критикует «Стандартную социологическую научную модель», все еще остающуюся одним из столпов научной мысли XX в.; а согласно этой модели, человеческая психика формируется окружающей культурной средой. Но другая причина состоит в том, что ни один мыслитель не может
16 Глава 1. Инстинкт овладения мастерством
позволить себе проигнорировать Хомского. Будучи одним из его самых строгих критиков, философ Хилари Патнэм признает:
Читая Хомского, поражаешься ощущению огромной мощи его разума, понимаешь, что столкнулся с выдающимся умом. И дело не только в очаровании его сильной личности, но и в его очевидных интеллектуальных достоинствах: оригинальности, презрении к преходящему и поверхностному, готовности возрождать (и способности возродить) казавшиеся устаревшими положения (например, «теорию врожденных идей») и обращении к таким темам, как структура человеческого разума, которые всегда имеют непреходящее значение.
На теорию, которую я излагаю в этой книге, Хомский, бесспорно, оказал сильное влияние. Но это не копия его теории, и я собираюсь излагать ее не так, как это сделал бы он. Хомский озадачил многих читателей своим скептическим отношением к тому, может ли дарвиновская теория естественного отбора (в противоположность другим эволюционным процессам), объяснить происхождение «органа языка», существование которого он доказывает. Я считаю, что имеет смысл рассматривать язык как результат эволюционной адаптации, подобно глазу, основные части которого предназначены выполнять важнейшие функции. А предложенное Хомским обоснование природы языковой способности основано на формальном анализе слова и структуры предложения, которые зачастую излагаются слишком замысловато и формалистично. Его рассуждения о носителях языка из плоти и крови поверхностны и сильно идеализированы. Хотя я и согласен со многими его доводами, но думаю, что заключение о природе разума убедительно тогда, когда за ним стоит многообразие реальных фактов. Поэтому настоящая книга весьма эклектична: здесь можно найти и сведения о том, как ДНК строит мозг, и разглагольствования о языке, которые позволяют себе журналисты. Лучше всего начать с такого вопроса: почему кто-то вообще должен верить, что человеческий язык — это часть человеческой природы, что это инстинкт.
Глава 2 БОЛТУШКИ
Свидетельство того, что язык — это инстинкт человека: от языковых универсалий до агукающих младенцев
К началу 1920-х гг. считалось, что нет уже на земле уголка, пригодного для жизни, который бы остался неисследованным. Не являлась исключением и Новая Гвинея, второй по величине остров в мире. Европейские миссионеры, плантаторы и управляющие селились лишь на прибрежных равнинах, убежденные, что никто не может жить среди грозных гор, тянувшихся широкой грядой через центральную часть острова. Однако горы, открывавшиеся взору с того или иного берега, на самом деле представляли собой не одну, а две горные цепи, между которыми лежало плато с умеренным климатом, пересекаемое множеством плодородных долин. Около миллиона людей, принадлежащих к культуре каменного века, жили на этих высотах, в изоляции от остального мира на протяжении сорока тысяч лет. Завеса неизвестности так и не была бы поднята над ними, если бы в притоке одной из главных рек не было открыто золото. Немедленно начавшаяся золотая лихорадка привлекла Майкла Ли, неприкаянного австралийского искателя приключений, который 26 мая 1930 г. пустился в экспедицию по горам с товарищем-авантюристом и группой туземцев, нанятых носильщиками. После того, как они поднялись на высоту, Ли в изумлении увидел покрытую травой долину, лежащую перед ним. К приходу ночи его изумление переросло в тревогу, потому что на отдалении стали заметны огни — верный признак того, что долина обитаема. После бессонной ночи, когда Ли и его товарищи заряжали ружья и мастерили примитивную бомбу, и произошла их первая встреча с обитателями гор. Потрясение было взаимным. Ли записал в своем дневнике следующее:
Мы вздохнули с облегчением, когда появились [туземцы]; впереди... шли мужчины, вооруженные луками и стрелами, женщины — сзади, они несли стебли сахарного тростника. Когда Ивунга увидел женщин, он сразу сказал мне, что боя не будет. Мы помахали им, чтобы они приблизились, что те осторожно и сделали, останавливаясь каждые несколько ярдов, чтобы к нам присмотреться. Когда некоторые из них набрались, наконец, храбрости, чтобы подойти к нам, мы увидели, что они совершенно потрясены нашим видом. Когда я снял шляпу, те, кто стоял ближе ко мне, в ужасе попятились. Один старичок неуверенно выступил вперед с открытым ртом и прикоснулся ко мне, чтобы понять, существую ли я в действительности. Затем он опустился на колени и потер руками мои голые ноги, наверное, для того, чтобы
18 Глава 2. Болтушки
узнать, нет ли на них краски. Потом он обхватил меня за колени и крепко прижался к ним, тычась в меня своей курчавой головой. ...Женщины и дети постепенно тоже набрались храбрости и приблизились, и скоро наш лагерь уже кишмя кишел этими людьми; все они бегали туда-сюда и лопотали все сразу, тыча во все, ...что было для них незнакомо.
Это «лопотание» было языком — незнакомым языком, одним из восьмисот различных языков, которые будут впоследствии (к 1960-м гг.) открыты у живущих в изоляции горных народов. Первая встреча с туземцами, описанная Ли, повторила сотни таких же сцен, имевших место в истории человечества, когда происходила первая встреча одного народа с другим. Насколько мы можем судить, язык у всех этих народов уже существовал. Он существовал у каждого готтентота, у каждого эскимоса, у каждого яномамо. Не было еще открыто безъязыкого народа, как и нет сведений о том, что какая-то область послужила «колыбелью», откуда язык распространился среди народов, ранее не имевших языка.
Как и во всех других случаях, язык, на котором говорили новые знакомые Ли, был не просто лопотанием, но средством, с помощью которого могли быть выражены абстрактные понятия, невидимые сущности и сложные цепи рассуждений. Горцы бурно совещались, пытаясь понять природу явившихся к ним бледнолицых созданий. Ведущая версия заключалась в том, что в них переселились души предков или какие-то другие духи обрели человеческий облик, возможно те, которые ночами превращаются в скелеты. Решено было устроить эмпирический тест, который прояснил бы эту проблему. «Один из наших людей спрятался, — вспоминает горец Кирупано Эза, — и проследил за тем, как они идут испражняться. Он вернулся и сказал: „Эти пришельцы с небес пошли испражняться вон туда". Как только они вернулись, множество наших людей пошло туда взглянуть на то, что осталось. Когда они увидели, что там плохо пахнет, они сказали: „Кожа у них, может быть, и другая, но их дерьмо воняет так же, как и наше"».
То, что сложно организованные языки используются повсеместно, стало открытием, которое наполняет лингвистов священным трепетом и дает первый повод подозревать, что язык является не просто одним из продуктов культуры, но проявлением особого человеческого инстинкта. Продукты культуры широко варьируются по уровню сложности в зависимости от общества, к которому принадлежат, но внутри самого общества все созданное обычно находится на одном и том же уровне сложности. В каких-то человеческих сообществах люди считают, делая зарубки на костях, и готовят на огне, разведенном трением палочек; в других — для этого используют компьютеры и микроволновые печи. Язык, тем не менее, разрушает подобное соотношение. Существуют сообщества, находящиеся на уровне каменного века, но не существует такого понятия как язык уровня каменного века. Ранее в нашем столетии лингвист-антрополог Эдвард Сепир писал: «Когда дело доходит до языковых форм, Платон идет рука об руку с македонским свинопасом, а Конфуций — с дикарем и охотником за головами из Ассама».
Свидетельство того, что язык — это инстинкт человека 19
Я могу наугад выбрать пример сложной лингвистической формы из языка неиндустриализованного общества. Лингвист Джоан Бреснан недавно написала статью, посвященную специально сравнению конструкции языка кивунджо из группы банту, на котором говорят в нескольких деревнях на склонах горы Килиманджаро в Танзании, с родственной ей конструкцией в английском, который она описывает как «язык западногерманской группы, на котором говорят в Англии и ее бывших колониях». Английская конструкция называется «дательный падеж»1', и ее можно встретить в предложениях типа She baked me a brownie 'Она испекла мне шоколадное пирожное' или Не promised her Arpege 'Он пообещал ей сыграть на рояле', где косвенное дополнение, такое как те 'мне' и her 'ей' находится после глагола, чтобы указать на кого/на что направлено действие. Соответствующая конструкция в языке кивунджо называется «аппликатив», сходство которого с английским дательным Бреснан характеризует как «сходство шахмат с шашками». Эта конструкция в кивунджо полностью умещается внутри глагола, который имеет семь приставок и суффиксов, два залога и четырнадцать времен; глагол согласуется и с подлежащим, и с дополнением, и с существительными, на которые направлено его действие, каждое из которых может быть шестнадцати родов. (В случае, если у вас возникает вопрос, эти «роды» не имеют ничего общего с трансвеститами, транссексуалами, гермафродитами, людьми андрогинного типа и иже с ними, как предположил один из читателей этой главы. Для лингвиста термин «род» сохраняет свое первоначальное значение «вид», как и в однокоренных словах «порода» и «народ». «Роды» языков банту относятся к объектам типа людей, животных, предметов на расстоянии, групп предметов, частей тела. Просто случилось так, что во многих европейских языках «род» соответствует полу, по крайней мере, у местоимений. По этой причине лингвистический термин «род» стал активно использоваться нелингвистами как удобное обозначение сексуальной вариативности; а более точный термин sex теперь отводится для тех случаев, когда нужно деликатно выразиться о половых связях.) Среди других любопытных языковых инструментов, которые я заметил в грамматиках так называемых примитивных народов, особенно удобной кажется сложная система местоимений у чероки. В ней делается различие между «ты и я», «другой человек и я», «несколько других людей и я» и «вы, один или несколько других людей и я», что в английском просто-напросто свернуто в местоимение на все случаи жизни — we 'мы'.
На самом деле люди, чьи лингвистические способности самым ужасным образом недооцениваются, принадлежат именно к нашему языковому сообществу. Лингвисты постоянно сталкиваются с мифом о том, что представители рабочего класса или менее образованных слоев среднего класса говорят на упрощенном или более грубом языке. Это — пагубное заблуждение, возникающее от неудачных попыток вести диалог. Повсе' Всем техническим терминам из лингвистики, биологии и когнитивной науки, что я использую в этой книге, дано определение в глоссарии на с. 438 и след.
20
Глава 2. Болтушки
дневная речь, как и видение мира в цвете или ходьба, является набором чисто технических достижений — технологией, которая так прекрасно работает, что ее пользователь принимает результат как нечто само собой разумеющееся, не имея представления о сложном механизме, скрытом за панелями управления. За такими «простыми» предложениями, как Where did he go? 'Куда он пошел?' или The guy I met kied himsef 'Парень, с которым я познакомился, покончил с собой', автоматически употребляемых любым носителем английского языка, стоят десятки скрытых подпрограмм, которые организуют слова для выражения смысла. Несмотря на попытки, предпринимаемые уже в течение нескольких десятилетий, ни одна искусственно созданная языковая система и близко не может сравниться с любым человеком с улицы, невзирая даже на HAL и СЗ РО 2>.
Но, хотя языковой механизм остается невидимым для говорящего, за его нарядной упаковкой и яркой оболочкой ревностно следят. Незначительные различия между диалектом большинства говорящих на данном языке и диалектами других групп, как, например, isn't any и ain't no, those books и them books, dragged him away и drug him away^, я ем и я кушаю, класть и ложить, умная и вумная получают почетное звание знаков «истинной грамматики». Но они имеют так же мало общего с грамматическими тонкостями, как и тот факт, что в некоторых регионах Соединенных Штатов определенное насекомое стрекозу называют dragonfy букв, 'дракон-муха', а в других районах — darning neede 'игла для штопки', или что англоговорящие называют животных семейства псовых dogs, а франкоговорящие называют их chiens. Тот факт, что стандартный английский называют языком, а упомянутые вариации — диалектами, может даже создать превратное впечатление, что между ними существует значимая разница. Лучшее определение дает лингвист Макс Вайнрайх: язык — это диалект, имеющий армию и флот.
Широко распространен миф о том, что нестандартные диалекты английского грамматически ущербны. В 1960-х гг. группа школьных психологов с самыми хорошими намерениями объявила о том, что дети чернокожих американцев настолько культурно обездолены, что они лишены настоящего языка и вместо этого ограничены «не-логической моделью речевого поведения». Психологи делали свои выводы, наблюдая робость или замкнутость, продемонстрированные учениками в ответ на пулеметные очереди стандартных тестов. Но если бы те же психологи послушали спонтанную речь испытуемых, они бы заново открыли тот общеизвестный факт, что речевая культура чернокожих американцев повсеместно отличается большим словарным разнообразием, а субкультура уличных подростков, в частности, знаменита среди антропологов особым
' HAL — взбунтовавшийся компьютер из романа Артура Кларка «Космическая одиссея 2001», СЗ РО — робот из фильма «Звездные войны». — Прим. перге.
' В связи с тем, что некоторые примеры, приводимые автором, невозможно лингвистически точно перевести на русский язык, здесь и далее даются примерно соответствующие теме русские эквиваленты. — Прим. ред.
Свидетельство того, что язык — это инстинкт человека 21
значением, которое в ней придается виртуозности языка. Вот пример из интервью, которое взял лингвист Уильям Лабов на пороге одного дома в Гарлеме. На вопросы отвечал Ларри, самый отчаянный член молодежной банды под названием «Моторы» («Jets»). (Лабов замечает в своей научной статье, что «для большинства читателей этого материала первый контакт с Ларри вызвал бы крайне негативную реакцию с обеих сторон».)
You know, ike some peope say if you're good an' shit, your spirit goin' t'heaven... 'n' if you bad, your spirit goin' to he. We, bushit! Your spirit goin' to he anyway, good or bad.
[Why?]
Why? I' te you why. 'Cause, you see, doesn' nobody reay know that it's a God, y'know, 'cause I mean I have seen back gods, white gods, a coor gods, and don't nobody know it's reay a God. An' when they be sayin' if you good, you goin' t'heaven, tha's bushit, 'cause you ain't goin' to no heaven, 'cause it ain't no heaven for you to go to.
[...jus' suppose that there is a God, woud he be white or back?]
He'd be white, man.
[Why?]
Why? I' te you why. 'Cause the average whitey out here got everything, you dig? And the nigger ain't got shit, y'know? Y'understan'? So-um-for-in order forthat to happen, you know, it ain't no back God that's doin' that bushit.
Знаешь, как разные люди говорят, что если в тебе хоть с гулькин нос хорошего, твоя душа попадает в рай, ...а если ты плохой, твоя душа попадает в ад. Все это чушь собачья! Твоя душа все равно полетит в ад, хороший ты или плохой.
[Почему?]
Почему? Я скажу тебе, почему. Потому что, знаешь, на самом деле все без понятия, есть Бог или нет, понимаешь, я хочу сказать, я видел черных богов, белых богов, богов любого цвета, и просто никто знать не знает, есть Бог или нет. И когда тебя будут грузить, мол, если ты хороший, то попадаешь в рай, все это чушь собачья, потому что ни в какой ты рай не попадаешь, потому что рая вообще иет.
[...предположим, что Бог есть, черный он или белый?]
В натуре, белый.
[Почему?]
Почему? Я скажу тебе, почему. Потому что у белых, в общем-то, все есть, сечешь? А у негров — ни хрена, ясно? Врубаешься вооще? Ну... и ... ну чтобы такое случилось, понимаешь, никакой черный Бог такого бы не сделал.
Первое знакомство с грамматикой Ларри может точно также вызвать негативную реакцию, но для лингвиста она полностью соответствует правилам диалекта, носящего название Разговорный английский афро-американцев (РАА) (Back Engish Vernacuar). Самая интересная в лингвистическом смысле сторона этого диалекта — то, что он абсолютно лингвистически не интересен. Если бы Лабову не нужно было привлечь к нему внимание, чтобы развенчать тезис о том, что дети негритянского гетто лингвистически некомпетентны, его можно было бы классифицировать как просто другой язык. Там, где Стандартный американский
22
Глава 2. Болтушки
английский (САА) (Standard American Engish) употребляет there как не-смысловой пустой субъект при глаголе-связке, РАА употребляет it как несмысловой пустой субъект при глаголе-связке. (Для сравнения, САА: There's reay a God — в речи Ларри: It's reay a God.) Двойное отрицание у Ларри (You ain't goin' to no heaven) встречается во многих языках, например, во французском (пе... pas). Как и носители САА, Ларри ставит вспомогательный глагол перед подлежащим в неповествовательных предложениях, но сам тип предложений, допускающих такую инверсию слегка отличается от допустимого в САА. Ларри и другие носители РАА допускают инверсию вспомогательного глагола и подлежащего в отрицательных предложениях, например: Don't nobody know; носители САА допускают эту инверсию только в вопросах, например: Doesn't anybody know? и нескольких других типах предложений. РАА предоставляет говорящим на нем такую возможность, как опускание глагола-связки (If you bad); это не случайная леность, а правило на уровне системы, которое можно уподобить правилу стяжения в САА, когда Не is сокращается в He's, You are — в You're, a I am — в I'm. В обоих типах языка be 'быть' может «разрушаться» только в определенных видах предложений. Ни один носитель САА не попытается подвергнуть стяжению следующие конструкции:
Yes, he is! -* Yes, he's
I don't care what you are. -t I don't care what you're.
Who is it? -» Who's it?
По этой же причине ни один носитель РАА не попробует опустить глагол-связку в следующих случаях:
Yes, he is! -* Yes, he
I don't care what you are. -t I don't care what you.
Who is it? -» Who it?
Заметьте, также, что носители РАА отличаются не только склонностью к разрушению слов. Носители РАА используют полные формы определенных вспомогательных глаголов (Ihave seen), в то время как носители САА обычно сокращают их (I've seen). И, как и можно было ожидать, проводя сравнение между этими языками, существуют области, в которых РАА является более точным, чем САА. Не be working означает, что человек работает вообще, может быть, что у него есть постоянная работа; Не working означает только то, что человек работает сейчас, в момент произнесения предложения. В САА Не is working не может обозначить такую разницу. Более того, предложения типа: In order for that to happen, you know it ain't no back God that's doin' that bushit 'Чтобы такое случилось, понимаешь, черный Бог такого бы не сделал' показывают, что речь Ларри использует полный набор грамматических приспособлений, который тщетно пытаются скопировать ученые-компьютерщики (придаточные предложения отношения, конструкции с дополнениями, сложное подчинение и т.д.), не говоря уже о достаточно непростой теологической аргументации.
Другой проект Лабова состоял в изучении процентного соотношения грамматически правильных предложений в магнитофонных записях
Свидетельство того, что язык — это инстинкт человека 23
речи представителей разных социальных классов в разных ситуациях общения. «Грамматические» в этом исследовании означало «правильно построенные в соответствии с нормами, принятыми в диалекте говорящих на нем». Например, если говорящий задавал вопрос: Where are you going? 'Куда вы идете?', отвечающему не предъявлялось претензий за ответ: То the store 'В магазин', хотя в некотором смысле это не полное предложение. Такие глиптические конструкции, несомненно, являются частью грамматики разговорного английского; альтернативное высказывание: am going to the store 'Я иду в магазин' звучит слишком высокопарно и почти никогда не используется. «Неграмматические» по этому определению предложения включали произвольно оборванные фрагменты предложений, косноязычное бормотание, оговорки и другие формы словесного винегрета. Результаты исследования Лабова на многое проливают свет. Подавляющее большинство предложений были грамматическими, особенно в повседневной речи, с большим процентом грамматических предложений в речи рабочего класса, чем в речи среднего класса. Самый большой процент неграмматических предложений был обнаружен на научных конференциях.
* * *
Повсеместная распространенность сложно организованного языка в человеческой среде стала захватывающим открытием, а для многих исследователей — убедительным доказательством того, что язык является врожденной способностью. Но для многих твердолобых скептиков, подобных философу Хилари Патнэму, это не доказательство вообще. Не все универсальное является врожденным. Так же как в предыдущие десятилетия путешественники не встречали ни одного племени, у которого бы не было языка, в наши дни антропологам трудно отыскать человека, до которого недошли бы видеомагнитофоны, кока-кола и футболки с изображением Барта Симпсона4). Язык был повсеместно распространен еще до появления кока-колы, и потом, он полезнее кока-колы. Его скорее можно сравнить с умением есть руками, а не ногами, что также практикуется повсеместно, но не обязательно обращаться к особому инстинкту «рука-ко-рту», чтобы объяснить, почему так происходит. Язык бесценен для любых повседневных занятий в человеческом сообществе: для приготовления еды и крова, выражения любви, спора, торговли, обучения. Поскольку необходимость — мать изобретений, язык мог быть изобретен талантливыми людьми, что произошло не один раз давным давно. (Может быть, как говорила Лили Томлин5), человек изобрел язык, чтобы удовлетворить непреодолимую тягу жаловаться.) Универсальность грамматики
' Барт Симпсон — герой популярного мультсериала. — Прим. перев. 5' Тотин Лили (р. 1939)— американская комедийная актриса, лауреат престижных премий за работы в комедийных ревю, кино и выступления на телевидении. — Прим. ред.
24
Глава 2. Болтушки
просто отражает универсальность получаемого человеком опыта и универсальную ограниченность обработки человеком информации. Во всех языках есть слова, обозначающие воду и ногу, потому что всем людям нужно упоминать в разговоре воду и ноги; ни в одном языке нет слова в миллион слогов, потому что ни у одного человека не хватит времени, чтобы произнести его. После того, как язык был изобретен, он должен был замыкаться внутри определенной культуры по мере того, как родители обучали своих детей, а дети копировали родителей. От культур, где язык существовал, он должен был распространиться, как лесной пожар, по другим, более тихим культурам. В сердце этого процесса находится потрясающе гибкий человеческий разум с общей многоцелевой стратегией обучения.
Таким образом, универсальность языка не обязательно приводит к тезису о врожденности инстинкта языка, как ночь приводит к новому дню. Чтобы убедить вас в существовании языкового инстинкта, мне придется выстроить аргументацию, которая ведет от болтовни современных народов к предполагаемым грамматическим генам. Самые решающие шаги на этом пути сделаны благодаря моей собственной профессиональной специализации — изучению развития языка у детей. Решающий аргумент состоит в следующем: сложно организованный язык универсален, потому что дети фактически вновь изобретают его, поколение — за поколением, не потому, что их этому учат, не потому, что они изначально умны, не потому, что им это полезно, а потому, что они просто не могут не делать это. Позвольте мне теперь провести вас по тропе доказательств.
* * *
В начале тропы стоит изучение того, как возникли языки, существующие сейчас в мире. Читатель вполне может решить, что в этом пункте лингвистика сталкивается с проблемой любой исторической науки: в то время, когда происходили эпохальные события никто не вел записей о них. Хотя историческая лингвистика может проследить развитие современных сложно организованных языков до их более ранней ступени, это просто отодвигает проблему на шаг назад; нам нужно увидеть, как люди создали сложно организованный язык с нуля. И, что самое поразительное, мы можем это сделать.
Первые подобные случаи являются следствием двух весьма печальных фактов мировой истории: работорговли по берегам Атлантики и возникновения рабства в южной части Тихого океана. Возможно, памятуя о Вавилонской башне, некоторые хозяева табачных, хлопковых, кофейных и сахарных плантаций умышленно смешивали рабов и работников, говорящих на разных языках; другие хозяева предпочитали ту или иную национальность, но вынуждены были мириться со смешанным составом работников, поскольку альтернативы не было. Когда носителям разных языков приходится общаться, чтобы выполнять практические задания, но они лишены возможности выучить язык друг друга, они вырабатывают жаргон на скорую руку под названием «пиджин». Пиджин — это обрубленные цепочки слов, позаимствованные из языка колонизаторов или
Свидетельство того, что язык — это инстинкт человека 25
владельцев плантаций, сильно варьирующиеся в отношении порядка слов и с минимальным содержанием грамматики. Иногда пиджин становится лингва франка и постепенно усложняется в течение десятилетий, как это произошло в наши дни с пиджин английским в южной части Тихого океана. (Принц Филипп пришел в восторг, когда во время своего визита в Новую Гвинею узнал, что на здешнем языке его именуют букв, как fea beong Mrs. Queen 'парень принадлежать Госпожа Королева'.)
Однако лингвист Дерек Бикертон представил доказательство того, что во многих случаях пиджин может быть одним махом преобразован в полноценный сложный язык: для этого нужно лишь оставить наедине с языком пиджин группу детей в том возрасте, когда они только начинают усваивать родной язык. Такое происходило, поясняет Бикертон, когда дети были изолированы от их родителей и за ними приглядывал рабочий, разговаривавший с ними на пиджин. Не удовлетворенные простым воспроизведением несвязанных цепочек слов, дети привнесли грамматическую систему туда, где ее не существовало ранее, результатом чего стал качественно новый и очень выразительный язык. Язык, в который преобразуется пиджин в результате освоения его детьми, называется креольским языком.
Основное доказательство Бикертона основывается всего на одном случае, имевшем место в истории. К счастью, рабство на плантациях, породившее креолов, ушло в далекое прошлое, но один случай креолизации имел место достаточно недавно, для того, чтобы мы могли изучить его основных участников. Незадолго до начала нашего столетия произошел бум на сахарных плантациях Гавайских островов, и потребность в рабочей силе моментально исчерпала возможности местного населения. Рабочих привозили из Китая, Японии, Кореи, Португалии, Филиппин и Пуэрто Рико, и язык пиджин развивался быстро. Многие из рабочих-эмигрантов, которые стояли у истоков этого языка, были еще живы, когда Бикертон брал у них интервью в 1970-х гг. Вот несколько типичных примеров их речи:
Me cape buy, me check make 'Моя копе купить, моя чек делать'.
Buiding — high pace — wa pat — time — nowtime — an' den — a new tempecha eri
time show you 'Дом — высоко — стена пат — время — тепереча — ден —
новый темратура каж раз показывать вам'.
Good, dis one. Kaukau any-kin'dis one. Piipine is/an' no good. No mo money 'Энтот, хорошо. Каукау так иначе энтот. Пилипин остров не хороший. Нет боле денег'.
Благодаря отдельным словам и контексту слушатель смог разобрать, что первый говорящий, 92-х летний японский иммигрант, говорящий о начале своего пути в качестве кофейного плантатора, пытался сказать: «Он купил мой кофе, он выписал мне чек». Но само сказанное им могло с таким же успехом значить: «Я купил кофе, я выписал ему чек», что соответствовало бы действительности, если бы говорящий имел в виду свое теперешнее положение — положение владельца магазина. Второй говорящий, другой престарелый японский иммигрант впервые столкнулся с чудесами цивилизации в Лос-Анджелесе, куда его привез один из его
26
Глава 2. Болтушки
многочисленных детей. Он пытался сказать, что высоко на стене здания было электрическое табло, показывающее время и температуру. Третий говорящий, 69-тилетний филиппинец, говорил следующее: «Здесь лучше, чем на Филиппинах. Здесь можно купить любую еду, а там совершенно нет денег, чтобы купить еду». (Одним из видов еды был «pfrawg», которого он сам ловил на болоте методом «kaukau».) Во всех этих случаях речевые намерения говорящего должны были быть дополнены слушателем. Пиджин не предоставляет говорящим на нем элементарных грамматических возможностей, чтобы передать эти сообщения — нет твердого порядка слов, нет приставок и суффиксов, нет временных форм или временных и логических показателей, нет структур сложнее простого предложения и нет закрепленного способа выражения, кто производитель, а кто объект действия.
Но дети, подраставшие на Гавайях, начиная с 1890-х гг., и вынужденные усваивать пиджин, в конце концов заговорили совсем по-другому. Вот несколько примеров из языка, который они изобрели — гавайского креольского. Первые два примера взяты у японца — хозяина плантации папайи, родившегося в Мауи; следующие два — у японо-гавайца — бывшего работника на плантации, родившегося на большом острове; последний — у гавайца — управляющего отелем, бывшего фермера, родившегося в Кауаи.
Da ftps japani came ran away from japan come 'Пер япони пришли убежали из Японии приходить'. -> 'Первые японцы, приехавшие сюда, убежали из Японии сюда'.
Some fipino wok o'he-ah dey wen' coupe ye-ahs in fipin isan' 'Некоторые филипины работ десь они уехали несколько лет филипин остров'. -> 'Некоторые филипинцы, работавшие здесь, уехали на несколько лет на Филиппины'.
Peope no ike t'comefo'go wok 'Люди не любить приходить для идти работать'. -> 'Люди не хотят, чтобы он работал [на них]'.
One time when we go home inna night dis ting stay fy up 'Один день когда мы идти домой во время ночь та весь оставаться лететь вверху'. -> 'Однажды, когда мы шли домой ночью, эта вещь летала над нами'.
One day had peny of dis mountain fish come down 'Один раз имелось полно этих горы рыба идти вниз'. -> 'Один раз было полно этой рыбы с гор, которая спустилась [по реке]'.
Пусть вас не смущают слова, которые выглядят, как произвольно использованные английские глаголы, например: go 'идти', stay 'оставаться', came 'приходили' или выражения, типа: one time 'один раз'. Это не необдуманное употребление английских слов, но систематическое использование гавайской креольской грамматики: упомянутые слова были превращены креоло-говорящими во вспомогательные глаголы, предлоги, падежные показатели и относительные местоимения. По сути дела, возможно именно так и появились многие грамматические суффиксы и предлоги в существующих сейчас языках. Например, в английском глаголы, имеющие в прошедшем времени окончание -ee, могли произойти
Свидетельство того, что язык — это инстинкт человека 27
от глагола do^: He hammered 'Он ковал [молотом]' первоначально могло звучать как Не hammer-did 'Он ковать [молотом] делал'. И действительно, креольские языки являются языками bona fide7) с установленным порядком слов и грамматическими показателями, которых не хватало в иммигрантском пиджин-языке и которых, помимо составляющих их звуков, не было в языке колонизаторов.
Бикертон замечает, что если креольская грамматика во многом является продуктом детского ума, не испорченного примесью сложно организованного языка, заложенного родителями, она должна обеспечивать особенно ясную картину врожденных грамматических механизмов, возникающих в сознании. Он утверждает, что креольские языки, возникающие из смеси языков, не имеющих друг с другом ничего общего, демонстрируют сверхъестественное сходство, возможно, даже одну и ту же базовую грамматику. Он также предполагает, что эта базовая грамматика проявляются в ошибках детей, совершаемых ими, когда дети усваивают более упорядоченные и отшлифованные языки; это напоминает глубоко залегающий узор, просвечивающий через тонкий слой побелки. Когда дети-носители английского языка говорят:
Why he is eaving? 'Почему он будет уезжает?'
Nobody don't ikes me 'Никто никогда меня любит'.
I'm gonna fu Angea's bucket 'Я собираюсь сделать полную корзину Анджелы'.
Let Daddy hod it hit it 'Пусть папа это держит это'
они невольно продуцируют предложения, которые являются грамматически правильными во многих креольских языках мира.
Некоторые утверждения Бикертона спорны, поскольку зависят от его реконструкции событий, произошедших десятилетия или столетия назад. Но его основная идея была удивительным образом подкреплена двумя недавними экспериментами, в которых креолизация языка, осуществляемая детьми, могла быть прослежена в своем развитии. Эти потрясающие открытия, как и многие другие, возникли в результате изучения жесто-вого языка глухих. Вопреки распространенному заблуждению, жестовые языки — это не мимика и жесты — изобретение работников образования, и не шифр для разговорного языка, принятого в окружающем обществе. Они встречаются везде, где существуют сообщества глухих, и каждый является отличным от других, полноценным языком, использующим те же типы грамматических средств, что встречаются повсюду в мире в устных языках. Например, американский язык жестов (АЯЖ), используемый глухими в Соединенных Штатах, не сходен с Английским, или Британским, жестовым языком, но основывается на согласовании и системе родов, которая напоминает языки навахо или банту.
В Никарагуа до последнего времени вообще не существовало же-стовых языков, потому что глухие находились в изоляции друг от друга.
В прошедшем времени do имеет форму did. — Прим. перев. Добросовестными (лат.). — Прим. перев.
28
Глава 2. Болтушки
Когда сандинистское правительство пришло к власти в 1979 г. и реформировало систему образования, были созданы первые школы для глухих. В этих школах делался акцент на натаскивании детей в чтении по губам и говорении, и, как и в каждом случае, когда используется такая методика, результаты оказались плачевными. Но это было не важно. На игровых площадках и в школьных автобусах дети изобретали свою собственную жестовую систему, основанную на жестах собственного изобретения, которые они использовали дома в своих семьях. Очень скоро эта система закрепилась и стала называться Lenguaje de Signos Nicaraguense — Никарагуанским жестовым наречием (НЖН). В наши дни НЖН используется, с разной степенью беглости употребления, глухими молодыми людьми от 17 до 25 лет, которые и разработали этот язык, когда им было 10 и более лет. В основном это пиджин-язык. Каждый использует его по-разному, и «говорящие» больше опираются на детальное перефразирование и наводящие слова, чем на постоянную грамматику.
Но такие дети, как Майела, ставшие школьниками в возрасте примерно 4 лет, когда НЖН уже был в обиходе, и дети младше ее, это уже совсем другое дело. Их жестовая речь более беглая и компактная, а жесты более стилизованы и меньше напоминают пантомиму. И действительно, при внимательном рассмотрении их жестовый язык настолько отличается от НЖН, что имеет другое название: Idioma de Signos Nicaraguense — Никарагуанский жестовый язык (НЖЯ). НЖН и НЖЯ сейчас изучаются такими психолингвистами, как: Джуди Кегл, Мириам Хиби Лопес и Анни Сенгас. НЖЯ оказался креольским языком, созданным за один присест так, как мог бы предсказать это Бикертон — когда дети младшего возраста вынуждены были усваивать жестовый пиджин-язык более старших детей. НЖЯ спонтанно стандартизировался — все младшие дети пользуются жестовым языком одинаково. Дети привнесли в него много грамматических средств, отсутствующих в НЖН и, таким образом, они намного меньше полагаются на перефразирование. Например, носитель НЖН (пиджин-языка) может сделать жест, обозначающий «говорить с кем-либо», а потом провести рукой с того места, где находится говорящий, к тому месту, где находится слушатель. А носитель НЖЯ (креольского языка) видоизменяет сам жест, сокращая его до одного движения с точки, изображающей говорящего, до точки, изображающей слушающего. Это обычный прием в же-стовых языках, с формальной точки зрения идентичный изменению окончания у глагола при согласовании в устных языках. Благодаря такой устойчивой грамматике НЖЯ очень выразителен. Ребенок может посмотреть сюрреалистический мультфильм и пересказать его содержание другому ребенку. Дети начинают использовать его в шутках, стишках, рассказиках и историях из жизни, и он начинает становиться тем цементом, который удерживает вместе детскую компанию. Язык рождается на наших глазах.
Но НЖЯ является коллективным произведением многих детей, общающихся друг с другом. Если мы приписываем богатство языка детскому уму, нам обязательно нужно увидеть, как каждый ребенок вносит свой
Свидетельство того, что язык — это инстинкт человека 29
вклад в сложную грамматическую структуру, заложенную в него взрослыми. И опять изучение глухих людей позволяет нам это сделать.
Когда глухие дети растут в семье, где родители используют жестовый язык, они обучаются ему также, как слышащие дети обучаются устному языку. Но глухие дети, рожденные у слышащих родителей, а таких большинство, обычно, не имеют доступа к носителям жестового языка до тех пор, пока не вырастают. Зачастую их намеренно не допускают к последним и делают это те работники образования, которые придерживаются «устной» традиции и хотят заставить детей освоить чтение по губам и говорение. (Большинство глухих осуждает эти авторитарные меры.) Когда глухие дети вырастают, они стремятся влиться в сообщества глухих и начинают усваивать жестовый язык, который получает заслуженное преимущество доступного для них средства общения. Но к тому моменту время, обычно, уже упущено; они должны корпеть над жестовым языком как над сложной головоломкой, подобно тому, как это делает слышащий взрослый человек на занятиях по иностранному языку. Их уровень заметно ниже, чем у глухих, усваивавших жестовый язык детьми, так же как и у взрослых иммигрантов, которые постоянно тяготятся своим акцентом и бросающимися в глаза ошибками. Очевидно, что поскольку глухие — это действительно единственные психически полноценные люди, которые дожили до взрослых лет, не усвоив какого-либо языка, их сложности предоставляют прекрасное свидетельство того, что для успешного освоения языка нужно использовать возможности именно того критического отрезка жизни, которым является детство.
Психолингвисты Дженни Синглтон и Элисса Ньюпорт исследовали одного девятилетнего абсолютно глухого мальчика и его глухих родителей. Мальчику они дали псевдоним Саймон. Родители Саймона не были знакомы с жестовым языком до относительно зрелого возраста (пока им не исполнилось пятнадцать и шестнадцать лет); в результате, язык был усвоен плохо. В американском языке жестов, как и во многих языках, можно переместить синтаксическую группу в начало предложения и отметить ее приставкой или суффиксом (в АЯЖ — поднятыми бровями и вздернутым подбородком), чтобы показать, что это тема предложения. Английское предложение: Evis I reay ike! 'Элвис, вот кто мне действительно нравится!'— является приблизительным примером сказанного. Но родители Саймона редко использовали эту конструкцию и коверкали ее, когда использовали. Так, отец Саймона однажды попытался жестами выразить мысль: My friend, he thought my second chid was deaf 'Мой друг, он думал, что мой второй ребенок глухой'. Выходило следующее: My friend thought, my second chid, he thought he was deaf 'Мой друг думал, мой второй ребенок, он думал, он глухой' — нечто похожее на жестовый винегрет и нарушающее не только грамматику АЯЖ, но и, согласно теории Хом-ского, Универсальную Грамматику, которая управляет всеми языками, усвоенными естественным образом (позже в этой главе мы увидим, почему так происходит). Родителям Саймона не удалось овладеть и системой видоизменения глагола, принятой в АЯЖ. В АЯЖ глагол to bow 'дуть'
30
Глава 2. Болтушки
показывается раскрыванием кулака в горизонтальном положении перед губами (как струя воздуха). Любой глагол в АЯЖ можно видоизменить, чтобы показать длящееся действие: говорящий добавляет к изображаемому им жесту движение, напоминающее арку, и быстро его повторяет. Глагол также можно видоизменить, чтобы показать, что действие производится более чем с одним объектом (например, с несколькими свечами), говорящий на АЯЖ заканчивает жест в одной точке пространства, затем повторяет его, но заканчивает в другой точке. Изменения глагола можно сочетать в одном из двух порядков: дуть влево, затем — вправо, затем — повторить; или дуть дважды вправо, а затем — дважды влево. Первый порядок означает: «задуть свечи на одном торте, затем — на другом торте; затем — снова на первом торте, затем — снова на втором*; второй порядок означает: «долго задувать свечи на одном торте, а затем долго задувать свечи на втором торте». Эта стройная система правил была утеряна родителями Саймона. Они использовали изменения непоследовательно и никогда не изменяли глагол больше, чем по двум параметрам одновременно; хотя они могли время от времени использовать разрозненные изменения, просто соединенные знаком, обозначающим «затем». Во многом родители Саймона напоминали людей, говорящих на пиджин.
Поразительно, но хотя Саймон был знаком с АЯЖ только в искаженной версии своих родителей, сам он объяснялся на АЯЖ гораздо лучше, чем они. Он без труда понимал предложения со смещенной темой и, когда ему нужно было описать комплекс событий, записанных на видео, он почти безошибочно использовал изменения глагола, принятые в АЯЖ, даже в тех предложениях, где требовалось применить их дважды в определенном порядке. Каким-то образом Саймону удалось заглушить неграмматический «шум», производимый его родителями. Должно быть, он уловил те изменения слов, которыми его родители пользовались без определенной последовательности, и он сам внес в них должный порядок. И, очевидно, он увидел скрытую, хотя и не осознанную им, логику в том, как родители видоизменяют глагол по двум параметрам. В результате этого им была повторно изобретена принятая в АЯЖ система изменения глагола по двум параметрам в особом порядке. То, как Саймон превзошел своих родителей, это пример креолизации языка, осуществленной одним отдельно взятым ребенком.
На самом деле достижения Саймона замечательны только потому, что он был первый ребенок, продемонстрировавший их психолингвисту. Наверняка, существуют тысячи саймонов: от девяноста до девяноста пяти процентов глухих детей рождается у слышащих родителей. Дети, которым повезло лишь в том, что им вообще позволили соприкоснуться с АЯЖ, обычно усваивают его от слышащих родителей, выучивших этот язык не слишком хорошо, лишь для того, чтобы как-то общаться со своими детьми. И, как мы видим, превращение НЖН в НЖЯ показывает, что сами жестовые языки — это бесспорно продукт креолизации. На разных этапах истории работники образования пытались изобрести жестовые системы, иногда основанные на устном языке, на котором говорят в данном
Свидетельство того, что язык — это инстинкт человека 31
сообществе. Но эти грубые образования никогда не поддаются изучению; и если глухие дети все-таки их выучивают, они одновременно превращают их в гораздо более богатые естественные языки.
* * *
Необыкновенные случаи языкового творчества у детей не требуют необыкновенных обстоятельств, таких как глухота или Вавилонское смешение языков на плантации. Тот же самый лингвистический гений привлекается к делу каждый раз, когда ребенок усваивает родной язык.
Прежде всего, давайте расстанемся с иллюзией, что родители обучают своих детей языку. Никто, конечно, и не думает, что родители дают прямые уроки грамматики, но многие родители (да и некоторые детские психологи, которым это лучше известно) считают, что матери учат детей в неявной форме. Такое обучение принимает форму особого вида речи, называемого «материнский язык» (или, как называют его французы, «та-manaise»). Это своего рода моменты интенсивного языкового «футбола» с постоянными повторами и упрощенной грамматикой. («Посмотри на собачку*. Видишь собачку? Там собачка») В современной культуре американского среднего класса воспитание рассматривается как священная обязанность и неусыпное бдение с целью предохранить беспомощное дитя от отставания в великой гонке, задаваемой жизнью. Вера в то, что материнский язык необходим для развития языковых навыков — неотъемлемая часть того же менталитета, что посылает образованных и состоятельных молодых родителей в «учебные центры» за маленькими варежками с фонариком, которые должны помочь их малышам скорее отыскать свои ручки.
Общая картина вырисовывается, когда изучаешь народные теории воспитания в разных культурах. Племя кунг сан в пустыне Калахари в Южной Африке считает, что детей обязательно надо учить сидеть, стоять и ходить. Они осторожно насыпают вокруг своих детей песок, чтобы заставить их выпрямиться и, наверняка, каждый из детей вскоре сидит уже самостоятельно. Нас это забавляет, поскольку мы можем наблюдать результаты эксперимента, который не желает проводить племя сан: мы не учим детей сидеть, стоять и ходить, и тем не менее, они выучиваются это делать по своему собственному графику. Но другие люди могут с такой же снисходительностью взглянуть на нас. Во многих человеческих сообществах родители не балуют своих детей материнским языком. По сути дела они вообще не разговаривают со своими не умеющими говорить детьми, лишь иногда что-то им приказывая или упрекая их. И это не лишено смысла. В конце концов, маленькие дети просто ни слова не могут понять из того, что вы говорите. Зачем же тратить силы на монолог? Каждый разумный человек наверняка подождет, пока у ребенка не разовьется речь и не станет возможной более приятная двусторонняя беседа. Как объяснила Тетушка Мэй, женщина из Пидмонта (Южная Каролина), антрополингвисту Шир-ли Брайс Хит: «Ну вы подумайте, не смешно ли? Эти белые, когда слышат, что их детишки что-то лепечут, начинают им отвечать, а потом спрашивают и спрашивают обо всяких вещах, которые те как будто с рождения
32
Глава 2. Болтушки
должны знать». Нужно ли говорить, что дети в этих сообществах, просто слыша вокруг речь взрослых и других детей, учатся говорить на вполне грамматичном РАА, как мы наблюдаем это в случае с Тетушкой Мэй.
В том, что дети усваивают язык, основная заслуга — их собственная. На практике мы можем показать, что они знают то, чему не могли быть обучены. Один из классических примеров Хомского, иллюстрирующий логику языка, связан с процессом перестановки слов при образовании вопроса. Подумайте, каким образом вы перестраиваете утвердительное предложение A unicorn is in the garden 'Единорог находится (букв, есть) в саду' в соответствующий вопрос: Fs a unicorn in the garden'! 'Есть ли единорог в саду?' Вы просматриваете утвердительное предложение слева направо, находите глагол-связку is 'есть' и ставите ее в начало предложения:
a unicorn is in the garden. -» is a unicorn in the garden?
А теперь возьмите предложение: A unicorn that is eating afover is in the garden 'Единорог, который ест цветок, (есть) в саду'. Возникает два is. Которое из них подлежит перестановке? Очевидно, не первое, на которое натыкаешься, перебирая слова предложения слева направо; это дало бы очень странное предложение:
a unicorn that is eating a fower is in the garden. -» is a unicorn that eating a fower is in the garden1?
Но почему мы не можем переставить это is? Где происходит сбой в этой простой процедуре? Ответ, поясняет Хомский, заложен в базовой модели языка. Хотя предложения и представляют собой цепочки слов, грамматические алгоритмы в нашем уме не выбирают слова по линейному принципу, как то: «первое слово», «второе слово» и т. д. Скорее, эти алгоритмы группируют слова в словосочетания, а словосочетания — в синтаксические группы, каждой из которых мысленно присваивается ярлычок, типа: «именная группа подлежащего», «глагольная группа». Настоящее правило образования вопроса не предполагает, что будет выбран первый же глагол-связка при просмотре слов в предложении слева направо; ведется поиск того глагола-связки, который идет после группы, получившей ярлычок подлежащего. Эта группа, содержащая целую цепочку слов a unicorn that is eating a /over 'единорог, который ест цветок', выступает как единое целое. Первое is глубоко упрятано в него, становясь невидимым для правила образования вопроса. Перемещается второе is, то, которое идет сразу вслед за именной группой:
[a unicorn that is eating a fower] is in the garden. -> is [a unicorn that is eating a fower] in the garden?
Хомский заключил, что если дети всецело постигают языковую логику, то в первый же раз, когда им встретится предложение с двумя вспомогательными глаголами, они должны быть способны переделать его в вопрос с правильным порядком слов. Это должно быть верно даже при том, что ложное правило рассмотрения предложения как линейной
Свидетельство того, что язык — это инстинкт человека 33
цепочки слов проще и его, очевидно, легче выучить. И это должно быть верно даже несмотря на то, что предложения, которые научили бы детей, что линейное правило ложно, а правило понимания структуры истинно (вопросы со вторым вспомогательным глаголом, встроенным в группу подлежащего), встречаются в материнском языке очень редко, почти никогда. Наверняка, не каждый ребенок, овладевающий английским языком, слышал, как мама говорит ему: Is the doggie that is eating the/ower in the garden 'Собачка, которая ест цветок, (есть) в саду?' Для Хомского такой вид аргументации, который он называет «доказательством, исходящим из недостаточных исходных данных» — самое важное подтверждение того, что знание базовой модели языка является врожденным.
Утверждение Хомского было проверено экспериментами психолингвистов Стивена Крейна и Минехару Накаяма в детском саду с трех-, четырех- и пятилетними детьми. Один из экспериментаторов управлял действиями куклы, изображающей Джаббу Хатта, известного по «Звездным Войнам». Второй предлагал ребенку задать несколько вопросов, например: Ask Jabba if the boy who is unhappy is watching Mickey Mouse 'Спроси Джаббу, (правда ли) что мальчик, который печален, смотрит на Микки Мауса'. Тщательно исследовав картинку, Джабба отвечал да или нет, но в действительности тестировали ребенка, а не Джаббу. Дети охотно задавали требуемые вопросы и, как мог бы предсказать это Хомский, ни один из них не выдал аграмматичную цепочку слов, такую как: Is the boy who unhappy is watching Mickey Mouse? 'Мальчик, который печален, смотрящий на Микки Мауса?', а именно такую цепочку могло бы дать простое линейное правило предложения.
Сейчас вы можете возразить: это не показатель того, что детский ум отмечает подлежащее в предложении. Может быть дети просто исходили из смысла слов. Например, группа: The man who is running 'Человек, который бежит' относится к одному персонажу, играющему явно выраженную роль на картинке, и дети могли просто проследить, какие слова относятся к каким персонажам, а не то, какие слова принадлежат к именной группе подлежащего. Но Крейн и Накаяма предвидели это возражение. Среди их указаний детям были и такие: Ask Jabba if it is raining in this picture 'Спроси Джаббу, идет ли дождь на этой картинке?'. It в предложении, конечно же, ни к чему не относится; это пустой элемент, который находится на своем месте только чтобы удовлетворить синтаксическим правилам, которые требуют наличия подлежащего. Но английское правило построения вопросительного предложения обходится с ним, как с любым другим подлежащим: Is /'training? 'Идет ли дождь?' Как же дети справятся с этим лишенным значения элементом, лишь заполняющим некую позицию? Может быть, они думают также буквально, как Гусь в «Алисе в Стране чудес»:
— Итак, я продолжаю. «Эдвин, граф Мерсии, и Моркар, граф Нортум-брии, поддержали Вильгельма Завоевателя, и даже Стиганд, архиепископ Кентерберийский, нашел это благоразумным...»
— Что он нашел? — спросил Робин Гусь.
— «...нашел это», — отвечала Мышь. — Ты что, не знаешь, что такое «это»?
34
Глава 2. Болтушки
— Еще бы мне не знать, — отвечал Робин Гусь. — Когда я что-нибудь нахожу, это обычно бывает лягушка или червяк. Вопрос в том, что же нашел архиепископ?
Перевод Н. М.Демуровой
Но дети — не гуси. Дети у Крейна и Накаямы отвечали вопросом: Is the raining in this picture! 'Идет ли дождь на картинке?' Точно так же, как не было у них проблем и с вопросами при пустых подлежащих, как например: Ask Jabba if there is a snake in this picture 'Спроси Джаббу, есть ли змея на этой картинке', или когда подлежащие — не обозначают предметы, например: Ask Jabba if running is fun 'Спроси Джаббу, правда ли, что бегать весело' или Ask Jabba if ove is good or bad 'Спроси Джаббу, любовь — это хорошо или плохо'.
Ограничения, накладываемые на грамматические правила, — явление, характерное для многих языков. Это еще один показатель того, что, исходную форму языка нельзя объяснить лишь как неизбежный результат стремления к полезности. Многие языки, разбросанные по всему земному шару, имеют вспомогательные глаголы, как и английский, и многие языки перемещают вспомогательный глагол в начало предложения для образования вопросов и других конструкций; и это всегда происходит так, как того требует структура предложения. Но это не единственный путь, по которому могло бы пойти правило образования вопроса. Точно с такой же эффективностью можно было бы перемещать самый левый вспомогательный глагол в цепочке слов в начало предложения, или менять местами первое и последнее слово, или произносить все предложение в зеркальном порядке (человеческий разум способен и на такой трюк; некоторые люди учатся говорить в обратном порядке для собственного удовольствия и чтобы повеселить друзей). Путь, по которому в том или ином языке пойдет образование вопроса, произволен, это соглашение, принятое определенным человеческим сообществом; такая произвольность не свойственна искусственным системам, подобным языкам программирования или математическим языкам. Универсальный план, в соответствии с которым в языках выделяются вспомогательные глаголы и правила перестановки, существительные и прилагательные, подлежащие и дополнения, словосочетания и синтаксические группы, элементарные предложения, падежи и согласование и так далее, как кажется, предполагает некое совпадение в умах говорящих, потому что многие другие планы могли бы оказаться не менее удачными. Как если бы не имеющие контакта друг с другом изобретатели удивительным образом пришли к единым стандартам для клавиатуры пишущей машинки, или к одной азбуке Морзе, или к одинаковым сигналам светофора.
Утверждение о том, что в уме содержатся «заготовки» для грамматических правил, подтверждается истиной, вновь исходящей из уст младенцев. Возьмем английский суффикс согласования -s-, например в словосочетании Не waks 'Он идет'. Согласование — важный процесс во многих языках, но в современном английском он избыточен, являясь лишь остатком более богатой системы, процветавшей в древнеанглийСвидетельство того, что язык — это инстинкт человека 35
ском. Если бы этот суффикс исчез полностью, мы бы тосковали по нему не больше, чем мы тоскуем по аналогичному суффиксу -est,— который был ранее как в Thou sayest (древнеангл.) 'Ты говоришь'. А с психологической точки зрения, эта роскошь нам не дешево обходится. Любой человек, привыкший к ее употреблению, должен отслеживать в каждом предложении, которое он произносит, четыре момента:
• В 3-м лице или нет стоит подлежащее: Не waks 'Он идет' или Iwak 'Я иду'.
• В единственном или во множественном числе стоит подлежащее: Не waks 'Он идет' или They wak 'Они идут'.
• В настоящем времени или нет совершается действие: Не waks 'Он идет' или Не waked 'Он шел'.
• Является ли действие постоянно совершаемым или совершается только в момент речи (глагольный вид): Не waks to schoo 'Он ходит в школу' или Не is waking to schoo 'Он идет в школу [сейчас]'.
И вся эта работа необходима лишь для того, чтобы использовать суффикс, раз уж он был усвоен. А чтобы усвоить его, ребенок прежде всего должен (1) заметить, что глаголы заканчиваются на -s в одних предложениях и остаются без окончания в других, (2) начать поиск грамматических причин, вызывающих эту разницу (как вариант, можно было бы просто принять эту «изюминку» к сведению) и (3) не успокаиваться, пока основополагающие факторы — время, вид, лицо и число подлежащего предложения — не будут извлечены из океана всех возможных, но не играющих роли в данном случае факторов (таких, например, как число слогов в последнем слове предложения, является ли предложное дополнение естественным продуктом или искусственно произведенным, какова температура на момент произнесения предложения). К чему затрачивать столько усилий?
Но дети их все-таки затрачивают. К возрасту трех с половиной лет или даже ранее они используют суффикс согласования -5 в более чем девяноста процентах предложений, где это требуется, и практически никогда не используют его в предложениях, где это запрещено. Овладение этим мастерством является частью «грамматического взрыва» — периода в несколько месяцев на третьем году жизни, на протяжении которого ребенок вдруг начинает свободно составлять предложения, соблюдая большинство тонкостей разговорной речи, принятой в его языковом сообществе. Например, дошкольница, которой мы дадим псевдоним Сара, чьи родители получили только среднее образование, дает нам примеры использования правила английского согласования (какими бы бесполезными они ни были) в следующих сложных предложениях:
When my mother bangs cothes, do you et'em rinse out in rain? 'Когда мама развешивает белье, разве можно чтобы его замочил дождь?'
Donna teases a the time and Donna has fase teeth 'Донна дразнит меня все время, и у Донны фальшивые зубы'.
36
Глава 2. Болтушки
I know what a big chicken ooks ike 'Я знаю, как выглядит курица'.
Anybody knows how to scribbe 'Каждый умеет писать каракули'.
Hey, this part goes where this one is, stupid 'Эта часть идет вслед за этой, дурак'.
What comes after «С»? 'Какая буква будет после «С»?'
It ooks ike a donkey face 'Это выглядит как морда осла'.
The person takes care of the animas in the barn 'Этот человек ухаживает за животными в сарае'.
After it dries off then you can make the bottom 'После того, как это высохнет, можно делать днище'.
We, someone hurts hissef and everything 'Ну, кто-то ранит себя и всех вокруг'.
His tai sticks out ike this 'Его хвост высовывается наружу вот так'.
What happens ifya press on this hard? 'Что случится, если надавить посильнее?'
Do you have a rea baby that saysgoogoo gaga? 'У тебя есть настоящий малыш, который говорит «агу»?'
Что интересно, Сара не могла бы просто имитировать своих родителей, запомнив формы с уже добавленным суффиксом -s. Иногда она произносит формы слов, которые наверняка не могла слышать от родителей:
When she be's in the kindergarten (вместо is)... 'Когда она будет в детском саду...'
He's a boy so he gots a scary one [costume] (вместо got) 'Он мальчик, поэтому он получит что-то страшное'.
She do's what her mother tes her (вместо does) 'Она делает (букв, делать-ет), что мама говорит ей'.
Ср. также русские примеры: Она плакает, ее надо успокоить;
Миша жевает яблоко на уроке; У меня чесается ухо.
В этом случае девочка должна была создать эти формы самостоятельно, подсознательно пользуясь вариантом правила английского согласования. Сама концепция о подражании может быть изначально подвергнута сомнению (если дети всегда подражают, почему они не копируют манеру родителей спокойно сидеть в самолете?), а такие предложения ясно показывают, что усвоение языка не может быть истолковано как один из видов подражания.
Остается один шаг, чтобы завершить доказательство того, что язык — это особый инстинкт, а не просто мудрое решение проблемы, придуманное от природы смышлеными живыми существами. Если язык — это инстинкт, у него должна быть определенная область в мозгу и, может быть, даже специальный набор генов, которые помогают запустить этот инстинкт. Нанесите повреждение этим генам или нейронам — и пострадает язык, в то время как остальные части интеллекта продолжат работу; сохраните их невредимыми в поврежденном по другим параметрам мозгу — и вы получите отсталого индивида с нетронутым языком — «лингвиста идиота-гения». Если, с другой стороны, язык — это только
Свидетельство того, что язык — это инстинкт человека 37
изобретение сообразительных человеческих особей, мы могли бы ожидать, что нарушения и повреждения сделают человека интеллектуально ущербнее по всем показателям, включая язык. Единственный ход событий, которого мы можем ожидать, таков: чем более обширная область мозга повреждена, тем хуже у человека и умственные, и языковые способности.
Грамматические гены или «орган языка» еще никем не были открыты, но поиск их ведется. Существует несколько видов неврологических и генетических нарушений, которые ставят под угрозу язык, оставляя нетронутой способность к познанию и наоборот. Об одном из них известно уже в течение целого столетия, а, может быть, в течение тысячелетий. Если повреждены определенные области в нижней части лобной доли левого полушария, например, от удара или от пулевого ранения, человек часто страдает от синдрома, под названием афазия Брока. Один из жертв этого синдрома в итоге восстановивший способность говорить, с полной ясностью вспоминает то, что он пережил:
Когда я проснулся, у меня слегка болела голова, и я подумал, что я, должно быть, спал, придавив свою правую руку, потому что она онемела, и в ней покалывало, и я не мог заставить ее делать то, что хотел. Я выбрался из кровати, но не смог удержаться на ногах; фактически, я просто упал на пол, потому что моя правая нога была слишком слабой, чтобы выдержать мой вес. Я принялся звать жену из соседней комнаты, но не мог издать ни звука — я не мог говорить... Я был ошеломлен, напуган. Я не мог поверить, что это происходит со мной, и начал приходить в ужас и замешательство, и вдруг я внезапно понял, что со мной случился удар. В какой-то мере осознание этого принесло некоторое облегчение, но не надолго, потому что я всегда считал, что от последствий удара страдают всю жизнь... Я обнаружил, что могу чуть-чуть говорить, но даже мне самому слова казались неправильными и обозначали не то, что я думал сказать.
Как заметил автор этого отрывка, большинству перенесших удар везет в меньшей степени. Человек по фамилии Форд был радио-оператором в Береговой охране 8 когда в возрасте тридцати девяти лет с ним случился удар. Нейропсихолог Ховард Гарднер взял у него интервью три месяца спустя. Гарднер спрашивал Форда о его работе до попадания в больницу.
«I'm a sig... no... man... uh, we,... again.» These words were emitted sowy, and with great effort. The sounds were not ceary articuated; each syabe was uttered harshy, exposivey, in a throaty voice...
«Let me hep you,» I interjected. «You were a signa...»
«A sig-na man... right,» Ford competed my phrase triumphanty.
«Were you in the Coast Guard?»
«No, er, yes, yes... ship... Massachu... chusetts... Coastguard... years.» He raised his hands twice, indicating the number «nineteen.»
«Oh, you were in the Coast Guard for nineteen years.»
«Oh... boy... right... right,» he repied.
«Why are you in the hospita, Mr. Ford?»
' Береговая охрана — морская пограничная служба США двойного подчинения: в мирное время — в ведении министерства финансов, в военное — министерства ВМС — Прим. перев.
38
Глава 2. Болтушки
Ford ooked at me a bit strangey, as if to say, Isn't it patenty obvious? He
pointed to his parayzed arm and said, «Arm no good,» then to his mouth and said,
«Speech,., can't say... tak, you see.»
«What happened to you to make you ose your speech?»
«Head, fa, Jesus Christ, me no good, str, str... oh Jesus... stroke.»
«I see. Coud you te me, Mr. Ford, what you've been doing in the hospita?»
«Yes, sure. Me go, er, uh, P.T. nine o'cot, speech... two times... read... wr...
ripe, er, rike, er, write... practice... get-ting better.» «And have you been going home on weekends?» «Why, yes... Thursday, er, er, er, no, er, Friday... Bar-ba-ra... wife... and, oh,
car... drive... pumpike... you know... rest and... tee-vee.» «Are you abe to understand everything on teevision?» «Oh, yes, yes... we... a-most.»
— Я сиг... на... щик... а, нет... сначала, — эти слова были выговорены медленно и с большим усилием. Звуки артикулировались нечетко; каждый звук произносился резко, залпом, гортанным голосом...
— Позвольте, я помогу вам, — вмешался я, — вы были сигналь...
— Сиг-нальщиком... да, — с триумфом закончил Форд мое предложение.
— Вы служили в Береговой охране?
— Нет, а, да, да... корабль... Массачу... чусетс... Береговая охрана... лет, — он дважды приподнял обе руки, показывая число «девятнадцать».
— Значит, вы служили в Береговой охране девятнадцать лет.
— Да... парень... верно... верно... — ответил он.
— Почему вы в больнице, мистер Форд?
Форд посмотрел на меня немного странно, как если бы он хотел сказать: «А разве это не очевидно?» Он указал на свою парализованную руку и сказал: «Рука не хорошо». Потом указал на рот и сказал: «Говорить... не могу сказать... разговаривать, видишь?»
— Что привело к тому, что вы потеряли речь?
— Голова, падать, Господи, мне не хорошо, у, у... о, Господи... удар.
— Понятно. Скажите мне, пожалуйста, мистер Форд, чем вы занимаетесь в больнице?
— Да, конечно. Мне идти, э, а, физкультура девять часы, говорить... два раза... читать... пи... пинать, э, пишать, э, писать... учиться... де-латься лучше.
— Вы возвращаетесь домой на выходные?
— Ну да... четверг, э, э, э, нет, э, пятница... Бар-ба-ра... жена... и, а, машина... ехать... пирпик... знаешь... отдыхать и... ти-ви.
— Вы понимаете все, что показывают по телевизору?
— А, да, да... ну... по-чти.
Форду явно приходилось с трудом выговаривать слова, но проблема была не в том, что он не мог совладать с мускулами гортани. Он мог задуть свечу и откашляться, но его письмо хромало так же, как и речь. Основные помехи были сосредоточены именно вокруг грамматики. Он опускал окончания, например -ed и - 5 и служебные слова типа or 'или', be 'быть', the (определенный артикль), несмотря на их высокую частоту в речи. При чтении вслух он пропускал функциональные слова, хотя успешно произносил полнозначные, такие как bee 'пчела' или oar 'весло', в которых были те же самые звуки. Он прекрасно мог назвать предмет
Свидетельство того, что язык — это инстинкт человека 39
или узнать его по названию. Он понимал вопросы, когда их содержание можно было вывести из полнозначных слов, например, «Тонет ли камень в воде?» или «Можно ли что-нибудь отрезать молотком?», но не тогда, когда требовался грамматический анализ, например: «Лев был убит тигром; кто из зверей погиб?»
Несмотря на грамматические нарушения, у Форда полностью сохранились другие интеллектуальные функции. Гарднер замечает: «Он был собран, внимателен и полностью сознавал, где он находился и почему. У него были сохранены все интеллектуальные функции, не напрямую связанные с языком, например, понимание, где право, где лево, способность рисовать левой (не использовавшейся для этого ранее) рукой, считать, читать карты, заводить часы, составлять из предметов конструкции или исполнять команды. Его коэффициент интеллекта в невербальных областях был на его обычном уровне». И действительно, приведенный выше диалог показывает, что у Форда, как и у многих перенесших афазию Брока, было полное понимание своего тяжелого положения.
Нарушения в зрелом возрасте — это не единственный способ поставить под угрозу языковой центр мозга. Некоторым здоровым в других отношениях детям не удается в срок развить речевые способности. Когда они все же начинают говорить, они с трудом артикулируют слова, и, хотя их артикуляция с возрастом улучшается, грамматические ошибки обычно преследуют страдающих от этого нарушения и в зрелом возрасте. Когда нелингвистические причины этого, такие как: нарушение умственной деятельности, например задержка в развитии; нарушения восприятия, например глухота, и социальные нарушения, например аутизм, признаются не имеющими отношения к делу, ребенку присваивается точный, но не слишком помогающий делу диагноз — Specific Language Impairment — Специфическое расстройство речи (СРР).
У логопедов, которых часто вызывают, чтобы оказать помощь нескольким членам одной семьи, уже давно создалось впечатление, что СРР передается по наследству. Недавние статистические исследования показали, что это впечатление может оказаться реальным фактом. СРР передается членам семьи, и если такой диагноз отмечен у одного из близнецов, процент вероятности иметь этот недостаток для другого тоже очень высок. Особенно впечатляющее подтверждение этому наблюдалось в одной английской семье К., недавно обследованной лингвистом Мирной Гопник и несколькими генетиками. Бабушка в этой семье страдает расстройством речи. У нее пятеро взрослых детей. У одной дочери речь в норме, так же как и у ее детей. Остальные четверо, как и бабушка, имеют расстройство речи. Эти четверо взрослых имеют в общей сложности двадцать три ребенка; из которых у одиннадцати наблюдается расстройство речи, а у двенадцати речь в норме. Недуг распределился по детям случайным образом, вне зависимости от ветви семьи, пола или очередности рождения.
Конечно, сам по себе факт, что некая модель поведения свойственна для семьи, не обязательно говорит о том, что она имеет отношение к генетике. Рецепты, акценты и колыбельные передаются в семье, но они
40
Глава 2. Болтушки
не имеют ничего общего с ДНК. Тем не менее, в приведенном случае генетическая версия правдоподобна. Если бы причины расстройств речи заключались в окружающей среде — плохое питание, восприятие дефективной речи одного из родителей или братьев и сестер, слишком долгое время, проводимое перед телевизором, отравление воздуха свинцом из старых труб, либо еще что-то — тогда почему этот синдром так избирательно поразил некоторых членов семьи, в то время, как их одногодки (в одном случае — брат-близнец) остались им не задеты? Кстати, генетики, работавшие с Гопник, заметили, что для линьяжа характерно наличие черты, управляемой единственным доминантным геном, что напоминает розовые цветы на горохе у Грегора Менделя.
Но в чем заключается деятельность этого предполагаемого гена? Не заметно, чтобы он ухудшал общий интеллект; большинство страдающих расстройствами речи членов семьи набирают средний балл в невербальных частях тестов на IQ. (И действительно, Гопник обследовала еще одного, не связанного с этой семьей ребенка с таким синдромом, который постоянно получал лучшие оценки на уроках математики в средней школе.) Расстройства касаются речи, но в отличие от людей, страдающих синдромом Брока, носители СНР производят впечатление туристов, мучительно пытающихся говорить за границей. Говорят они медленно, подбирая слова, тщательно продумывая, что скажут, и вынуждая собеседников приходить на помощь и заканчивать за них предложения. Они рассказывают, что обычная беседа для них — это напряженная умственная работа, и они по возможности избегают ситуаций, где нужно говорить. Их речь содержит частые грамматические ошибки, такие как неправильное использование местоимений и суффиксов, к примеру, множественного числа и прошедшего времени.
It's a fying finches they are 'Это летящие зяблики они'.
She remembered when she hurts hersef the other day 'Она вспомнила, что она себя тогда поранит'.
The neighbours phone the ambuance because the man fa off the tree 'Соседи звонят в «скорую», потому что человек падать с дерева'.
The boys eat four cookie 'Мальчики едят четыре печенье'.
Caro is cry in the church 'Кэрол плач в церкви'.
В экспериментальных тестах у них наблюдались проблемы с выполнением заданий, которые нормальные четырехлетки выпаливают, не задумываясь. Классический пример — это ваг-тест, еще одно свидетельство того, что обычные дети не усваивают язык, подражая своим родителям. Тестируемому ребенку показывают контур похожего на птичку существа и говорят, что это — ваг. Потом показывают картинку, на которой два
таких существа, и ребенку говорят: «А вот их двое. На картинке два___».
Типичный четырехлетний ребенок тут же выпалит вага, а взрослый с нарушениями речи будет загнан в тупик. Одна взрослая женщина, которую обследовала Гопник, нервно рассмеялась и сказала: «О, Господи, давайте что-нибудь еще». Когда экспериментатор стала настаивать, та ответила:
Свидетельство того, что язык — это инстинкт человека 41
«Ваг — вагность, да? Нет. Понятно. Вы хотите, чтобы два... два вместе. Хорошо». О следующем животном зат она сказала: «За... ка... за... за-клы». Говоря о следующем животном сас, она догадалась, что это должно быть два саса. Зардевшись от успеха, она продолжала обобщать слишком буквально, превращая зуп в зуп-аи и тоб — в тоба-и, что обнаруживало проявленное ею непонимание английского правила. Очевидно, что дефектный ген в этой семье каким-то образом влияет на понимание правил, которые обычный ребенок использует интуитивно. Взрослые делают все возможное, чтобы возместить это непонимание, сознательно выводя правила и получая предсказуемо плачевный результат.
Афазия Брока и СРР — это те случаи, когда при расстройствах речи остальной интеллект оказывается более или менее неповрежденным. Но это не показатель того, что язык независим от мышления. Вероятно, язык предъявляет к мозгу ббльшие требования, чем все остальное, что приходится решать путем мышления. Что касается этого всего остального, то мозг может выполнять свою задачу, не слишком выкладываясь; но для продуцирования речи все его системы должны работать со стопроцентной отдачей. Чтобы завершить рассмотрение проблемы, нам нужно обратиться к расстройству противоположного характера — к «лингвистам идиотам-гениям» — людям с хорошей речью и плохими когнитивными способностями.
Вот еще одно интервью, взятое у четырнадцатилетней девушки Дени-зы покойным психолингвистом Ричардом Кромером; стенограмма интервью была расшифрована и проанализирована коллегой Кромера Сигрид Липка.
Мне нравится доставать открытки из конверта. Сегодня утром я получила целую стопку почты, но в ней не было ни одной рождественской открытки. Выписку по счету из банка — вот что я сегодня получила.
[Выписку по счету? Надеюсь, хорошие новости]
Нет, отнюдь. Это не была хорошая новость.
[Я обычно тоже не радуюсь.]
Я ненавижу... Моя мама работает на, там в саду, и она сказала: «Только не новая выписка по счету!» Я сказала: «Это уже вторая за два дня». А она сказала: «Хочешь, в обед я за тебя схожу в банк?» Но я сказала: «Нет, на этот раз я пойду сама и сама все выясню». Понимаете, мои банкиры просто ужасны. Они потеряли мою расчетную книжку, понимаете, и я нигде не могу ее найти. У меня счет в банке ТСБ, и я уже думаю о том, чтобы поменять банк, потому что там ужасно ведутся дела. Они теряют и теряют... [кто-то входит и вносит чай] О, как это мило!
[Да, замечательно.]
У них это просто вошло в привычку. Они теряют, они теряли мою расчетную книжку уже дважды за месяц, и я готова была просто плакать. Вчера мама ходила в банк за меня. Она сказала: «Они снова потеряли твою расчетную книжку». Я сказала: «Можно, я закричу?» я сказала, и она сказала: «Давай!» И я завопила. Но это так раздражает, когда они делают такие вещи. ТСБ, попечители... это не лучший банк, в котором можно иметь счет. Они неисправимы.
42
Глава 2. Болтушки
Я видел Дениз на видеопленке, и она производит впечатление словоохотливого собеседника с изящным стилем ведения разговора; это особенно сильно чувствуется американским слушателем из-за чисто английского акцента девушки. (Кстати, сказанная Дениз фраза My bank are awfu 'Мои банкиры просто ужасны' грамматически правильна в британском, но не американском варианте английского.) И как удивительно узнавать, что все события, о которых она так серьезно рассказывает — плод ее фантазии. У Дениз нет банковского счета, поэтому она не могла получить по почте никакой выписки из банка, а банк не мог потерять ее расчетную книжку. Хотя далее в ее рассказе речь пойдет о совместном счете, общем с ее молодым человеком, у нее нет никакого молодого человека, а понятие «совместного счета» очень смутное, поскольку Дениз пожалуется на то, что друг снимает деньги с ее части счета. В других историях Дениз будет развлекать слушателей красочным описанием свадьбы своей сестры, рассказом о своих каникулах в Шотландии с юношей по имени Дэнни и счастливой встрече в аэропорту с долго отсутствовавшим отцом. Но сестра Дениз не замужем, Дениз никогда не была в Шотландии и не знает никого по имени Дэнни, а ее отец никогда не отлучался из дома надолго. На самом деле у Дениз сильная умственная отсталость. Она никогда не училась читать и писать, и не может обращаться с деньгами или выполнять любое другое действие, которое требует повседневная жизнь.
Дениз родилась с диагнозом spina bifida (расщепление позвоночных дужек), патологией позвоночника, которая оставляет спинной мозг незащищенным. Spina bifida часто приводит к гидроцефалии, когда из-за повышенного давления в спиномозговой жидкости последняя заполняет собой желудочки (большие полости) мозга, оказывая давление на мозг изнутри. По причинам, которые остаются непонятными, дети-гидроцефалы часто приходят к тому же, что и Дениз — остаются очень отсталыми, но с ненарушенными, и даже чрезмерно развитыми речевыми навыками. (Возможно, раздувающиеся полости мозга разрушают большую часть мозговой ткани, необходимой для повседневной рассудочной деятельности, но оставляют нетронутыми области, отвечающие за развитие механизмов речи.) Различные рабочие термины определяют это состояние как «светская болтовня», «синдром болтушки», «трепливость».
Свободная и грамматически правильная речь может сопутствовать многим серьезным умственным расстройствам, например, шизофрении, болезни Альцгеймера, аутизму у некоторых детей, и некоторым видам афазии. Один из самых впечатляющих синдромов, недавно получил известность, когда родители умственно отсталой девочки с синдромом болтушки, живущей в Сан-Диего, прочитали статью о теориях Хомского в научно-популярном журнале и позвонили ему в Массачусетский Технологический Институт, спрашивая, не будет ли ему интересно обследовать их дочь. Хомский — это кабинетный теоретик, который не отличит
Свидетельство того, что язык — это инстинкт человека 43
Джаббу Хатта от Бисквитного Чудища9', поэтому он предложил родителям привезти их ребенка в лабораторию психолингвиста Урсулы Беллуджи в Ла Джойе.
Беллуджи, совместно с коллегами — молекулярными биологами, неврологами и радиологами, обнаружила, что ребенок (которого они называли Кристал), как и некоторые другие дети, прошедшие ряд тестов, страдал редкой формой умственной отсталости — синдромом Вильямса. Предположительно этот синдром связан с дефектным геном в 11-й хромосоме, имеющей отношение к регуляции кальция; и этот ген комплексным образом влияет на мозг, череп и внутренние органы во время их развития, хотя неизвестно, почему он производит именно этот эффект. У таких детей необычная внешность: они невысокие и хрупкие, с узкими лицами и широкими лбами, плоскими переносицами и острыми подбородками, с похожими на звезды прожилками в радужной оболочке глаза и полными губами. Иногда их называют «люди-эльфы» или «эльфолицые»10), но по-моему, они больше напоминают Мика Джаггера. У них сильная умственная отсталость, IQ около 50 и они совершенно не способны справиться с любой обыденной задачей, такой как например: завязать шнурки, найти дорогу, достать предмет из шкафа, отличить правую и левую стороны, сложить два числа, вести рядом с собой велосипед и подавить свою естественную склонность крепко обнимать первого встречного. Но они, подобно Дениз, владеют речью свободно, если даже не в совершенстве. Вот две расшифровки стенограммы Кристал в возрасте восемнадцати лет:
Что такое слон, это такое животное. Что делает слон, он живет в джунглях. Он может жить еще и в зоопарке. Что есть у слона, у него есть длинные серые уши, уши-веера, уши, которые могут развеваться по ветру. У него есть длинный хобот, которым он может срывать траву или поднимать сено... Если они в плохом настроении, это может быть ужасно... Если слона разозлить, он может топать ногами, он может бросаться на вас. Иногда слоны могут бросаться, как бросаются быки. У них большие длинные бивни. Они могут повредить машину... Это может быть опасно. Когда они в опасности, когда они в плохом настроении, это может быть ужасно. Никто не хочет держать слона у себя дома. Все хотят кошку, или собаку, или птицу.
Вот история о шоколадках. Однажды в Шоколадном Мире жила Шоколадная Принцесса. Это была такая аппетитная принцесса! Она сидела на своем шоколадном троне, и к ней пришел один шоколадный человек. И человек поклонился ей и сказал ей такие слова. Человек сказал ей: «Пожалуйста, Шоколадная Принцесса, я хочу, чтобы ты видела, как я справляюсь со своей работой. Но снаружи в Шоколадном Мире жарко, ты можешь совсем растаять, как растопленное масло. А если солнце поменяет свой цвет, тогда Шо' Один из героев-кукол, созданных американским художником-кукольником Дж. Хен-соном для телепередач. — Прим. ред.
' Имеются в виду больные, страдающие синдромом Вильямса-Бойрена, называемым также синдромом «лица эльфа». У таких больных отмечаются высокий уровень кальция в сыворотке крови, специфическое лицо, порок сердца и умственная отсталость. Это заболевание встречается с частотой одно на двадцать тысяч рождений и поражает как лиц женского, так и мужского пола. — Прим. ред.
44
Глава 2. Болтушки
коладный Мир и ты не растаете. Вы можете спастись, если солнце поменяет цвет. А если солнце не поменяет цвет, и ты, и Шоколадный Мир обречены».
Лабораторные тесты подтверждают впечатление о хорошем владении речью: такие дети понимают сложные предложения и на нормальном уровне исправляют грамматически неправильные предложения. И у них имеется особенно очаровательная особенность: они обожают необычные слова. Попросите нормального ребенка назвать несколько животных, и вы получите стандартный ассортимент зоомагазина и скотного двора: кошка, собака, лошадь, корова, свинья. Попросите о том же ребенка с синдромом Вильямса, и вы получите настоящую кунсткамеру: единорог, птеранодон, як, ибис, буйвол, морской лев, саблезубый тигр, стервятник, коала, дракон и то, что должно быть особенно интересно для палеонтологов — «бронтозавр реке». Один одиннадцатилетний ребенок вылил стакан молока в раковину и сказал: «Мне придется эвакуировать его». Другой вручил Беллуджи рисунок и объявил: «Доктор, это воспоминание о вас».
* * *
Такие люди, как Кирупано, Ларри (плантатор папайи родом с Гавайских островов), Майела, Саймон, Тетушка Мэй, Сара, Форд, семья К., Дениз и Кристал представляют собой ориентир для всех говорящих. Они показывают, что сложно организованная грамматика имеется у всех представителей рода человеческого. Не нужно покидать каменный век; не нужно принадлежать к среднему классу; не нужно хорошо учиться; не нужно даже дорастать до школьного возраста. Родителям не нужно погружать вас в язык, не нужно даже владеть языком на высоком уровне. Вам не нужен необходимый для функционирования в обществе умственный минимум, умение ориентироваться в пространстве или особенно ясное понимание реальности. На самом деле, вы можете обладать всеми этими преимуществами, но не быть в состоянии бегло говорить, если у вас не хватает необходимых генов или необходимых участков мозга.
Глава 3 МЫСЛЕКОД
Язык и мышление — какова связь между ними?
Наступил и прошел год 1984 — год несбывшегося тоталитарного кошмара из романа Джорджа Оруэлла, написанного в 1949 г. Но, возможно, нам еще рано вздыхать с облегчением. В приложении к «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертому» Оруэлл упоминает одну еще более зловещую дату. В 1984 г. отступника Уинстон Смита обратили в истинную веру с помощью тюремного заключения, психотропных лекарств и пыток, ценой потери личности; но к 2050 в мире не будет никаких Уинстонов Смитов вообще. Поскольку к этому времени в ходу будет куда более действенная технология контроля за мыслью — язык под названием Новояз.
Новояз должен был не только обеспечить знаковыми средствами мировоззрение и мыслительную деятельность приверженцев ангсоца, но и сделать невозможными любые иные течения мысли. Предполагалось, что, когда новояз утвердится навеки, а старояз будет забыт, неортодоксальная, то есть чуждая ангсоцу, мысль, постольку поскольку она выражается в словах, станет буквально немыслимой. Лексика была сконструирована так, чтобы точно, а зачастую и весьма тонко выразить любое дозволенное значение, нужное члену партии, а кроме того, отсечь все остальные значения, равно как и возможности прийти к ним окольными путями. Это достигалось изобретением новых слов, но в основном исключением слов нежелательных и очищением оставшихся от неортодоксальных значений — по возможности от всех побочных значений. Приведем только один пример. Слово «свободный» в новоязе осталось, но его можно было использовать лишь в таких высказываниях, как «свободные сапоги», «туалет свободен». Оно не употреблялось в старом значении «политически свободный», «интеллектуально свободный», поскольку свобода мысли и политическая свобода не существовали даже как понятия, а следовательно, не требовали обозначений. Помимо отмены неортодоксальных смыслов, сокращение словаря рассматривалось как самоцель, и все слова, без которых можно обойтись, подлежали изъятию. Новояз был призван не расширить, а сузить горизонты мысли, и косвенно этой цели служило то, что выбор слов сводили к минимуму.
...В сущности, использовать новояз для неортодоксальных целей можно было не иначе, как с помощью преступного перевода некоторых слов обратно на старояз. Например, новояз позволял сказать: «Все люди равны», — но лишь в том смысле, в каком старояз позволял сказать: «Все люди рыжие». Фраза не содержала грамматических ошибок, но утверждала явную неправду,
46
Глава 3- Мыслекод
а именно, что все люди равны по росту, весу и силе. Понятие гражданского равенства больше не существовало, и это второе значение слова «равный», разумеется, отмерло1'.
Но у человеческой свободы осталась все же соломинка надежды: это оговорка Оруэлла, «мысль, постольку поскольку она выражается в словах». Обратите внимание на его двусмысленность: в конце первого абзаца некое понятие является немыслимым и потому безымянным; в конце же второго абзаца понятие безымянно и потому немыслимо. Так неужели мысль зависит от слов? В самом ли деле люди буквально думают на английском или языках чероки и кивунджо, или, в 2050 г., станут думать на новоязе? Или же нашим думам отведено некое молчаливое мозговое устройство — язык мысли или «мыслекод» — и они облекаются в слова лишь тогда, когда нам надо донести их до слушателей? Нет более ключевого вопроса для понимания языкового инстинкта.
В суете нашего бытового и политического общения люди воспринимают то, что слова определяют мысли, как само собой разумеющееся. Вдохновленные оруэлловским эссе «Политики и английский язык», ученые мужи обвиняют правительства в том, что те манипулируют нашим сознанием, употребляя эвфемизмы типа «умиротворение» (бомбардировка), «оптимизация доходов» (налоги) или «наведение конституционного порядка» (обстрелы). Философы доказывают, что, коль скоро животные лишены дара речи, они также не обладают и сознанием — как пишет Виттгенштейн, «Собака не может подумать: „Завтра, может быть, пойдет дождь"» — и поэтому не обладают правами разумных существ. Некоторые феминистки клеймят «полово-ориентированное» мышление на «полово-определенном» языке, как, например, употребление местоимения «он» для обозначения личности вообще. Как водится, тут же подают голоса реформаторы. За прошедшие годы было предложено множество вариантов замены местоимения he 'он', вроде Е, hesh, po, tey, со, jhe, ve, xe, he'er, thon, па и тому подобных. Самым радикальным из этих реформаторских движений является «Общая Семантика», начатое в 1933 г. инженером Каунтом Альфредом Кожибским, и ставшее широко известным благодаря много раз переизданным бестселлерам его последователей — Стюарта Чейза и С. И. Хаякавы. (Это тот самый Ха-якава, который впоследствии, будучи президентом колледжа, заработал скандальную известность бунтаря и позже — всегда дремлющего сенатора США.) «Общая Семантика» считает виновным в человеческой глупости труднообъяснимый «семантический ущерб» в мышлении, причиненный самой структурой языка. Содержание в тюрьме сорокалетнего преступника за воровство, совершенное им еще подростком, предполагает, что сорокалетний Джон и восемнадцатилетний Джон являются «одной и той же личностью». Этой грубейшей логической ошибки можно избежать, если мы будем говорить о них не как о Джоне вообще,
' Цит. по рус. пер. В. Голышева: ОруэллДжордж. «1984» и эссе разныхлет. М.: Прогресс, 1989. С. 200-201, 207. - Прим. ред.
Язык и мышление — какова связь между ними? 47
но как о Джоне 1972 и Джоне 1994 соответственно. Глагол же to be 'быть' является особым источником нелогичностей, поскольку он определяет индивида через абстрактное понятие, например: Mary is a woman 'Мэри (есть) женщина', и дает право на уклонение от ответственности, вроде знаменитого не-признания Рональда Рейгана: Mistakes were made 'Были допущены ошибки'2'. Одна из фракций этого движения требует изъятия данного глагола вообще.
И можно сказать, что научная основа для подобных предположений существует: это известная гипотеза Сепира—Уорфа о лингвистической обусловленности, гласящая, что мышление людей обусловлено категориями, которые имеются в их языке; а также ее более слабая разновидность —? гипотеза лингвистической относительности, суть которой в том, что разница в языках вызывает различие в мышлении говорящих на этих языках. Люди, позабывшие почти все, чему их учили в институтах, могут с умным видом порассуждать о следующей группе фактов: разные языки по-разному раскладывают на цвета единый для всех спектр; у племени хопи существует фундаментально отличное от нашего понятие о времени; в языке эскимосов имеется добрая дюжина слов, для обозначения снега. Вывод делается глобальный: основополагающие категории реальности не присутствуют «в» мире как таковые, но навязаны той или иной культурой (и, следовательно, могут быть оспорены; например, потому, что гипотезы всегда привлекательны для людей с незрелыми чувствами).
Но это неверно, в целом неверно. Идея о том, что мышление и язык — одно и то же, — это пример того, что может быть названо общепринятым заблуждением: некое утверждение противоречит самому очевидному, но тем не менее, все в него верят, поскольку каждый смутно помнит, что он это где-то слышал или потому что это утверждение можно истолковать неоднозначно. (К таким заблуждениям относится, например, тот «факт», что мы используем только пять процентов нашего мозга; что лемминги совершают массовые самоубийства; что «Руководство для бойскаута» — самая ежегодно продаваемая книга; что можно управлять продажами, воздействуя на подсознание покупателя.) Подумайте вот о чем. Всем нам случалось произнести или написать некое предложение, а потом остановиться, сообразив, что это отнюдь не то, что мы хотели сказать. Для появления такого чувства необходимо, чтобы было то, «что мы хотели сказать», отличное от того, что мы сказали. Порой далеко не просто найти любые слова, в полной мере выражающие мысль. Когда мы слышим или читаем, мы обычно запоминаем смысл, а не сами слова, так что должна существовать такая вещь, как смысл, который не есть то же самое, что и набор слов. И если бы мысли зависели от слов, как вообще можно было бы создавать новые слова? Как мог бы ребенок
2' В конце 1980-х гг. члены администрации президента Р. Рейгана нелегально продавали оружие в Иран и на эти деньги нелегально финансировали партизан «Контрас» в Никарагуа. Р. Рейган признал это, сказав Mistakes were made, тем самым не определив, кто несет ответственность за допущенные ошибки, т. к. в предложении отсутствует субъект действия. — Прим. перев.
48
Глава 3- Мыслекод
выучить свое самое первое слово? Как бы существовала возможность перевода с одного языка на другой?
Дискуссии в которых предполагается, что язык определяет мысль, продолжаются только потому, что общество исключает невозможность в это поверить. Собака, отмечал Бертран Рассел, может, и не способна сказать вам, что ее родители — были существами достойными, хотя и бедными, но может ли кто-нибудь заключить на основании этого, что собака лишена сознания! (Или ее сознание не важно? Или она стала зомби?) Одна аспирантка как-то спорила со мной, используя такую восхитительно вывернутую наизнанку логику: язык обязательно должен влиять на мысль, потому что если бы он этого не делал, то у нас не было бы причин бороться с полово-ориентированным употреблением слов (очевидно, тот факт, что это оскорбительно, еще не достаточная причина). Что касается эвфемизмов на государственном уровне, то они достойны презрения не потому, что являются формой контроля за умами, но потому, что являются формой лжи. (Оруэлл совершенно ясно показал это в своем великолепном эссе.) Так, например, оптимизация доходов имеет куда более широкое значение, чем налоги, а слушатели, естественно, полагают, что если бы политический деятель имел ввиду налоги, то он так и сказал бы: налоги. Стоит только привлечь внимание к эвфемизму, и окажется, что у людей не настолько заморочены мозги, чтобы они не поняли обмана. Национальный совет преподавателей английского языка каждый год обыгрывает лицемерие правительства в широко распространяемых пресс-релизах, да и вообще привлечение внимания к эвфемизмам является популярной формой юмора, возьмем к примеру речь разгневанного клиента зоомагазина в «Монти Питонз Флайинг Серкес»:
Этот попугай стал ничем. Он оборвал свое существование. У него закончился срок годности, и он отправился на встречу со своим создателем. Это почивший попугай. Это само оцепенение. Выпив до дна чашу жизни, он усоп в мире. Если бы вы не приколотили его к насесту, он бы порхал над ромашками. Занавес упал, и он слился с сонмом невидимых. Теперь это экс-попугай.
Как мы увидим в этой главе, не существует научного подтверждения тому, что язык существенно влияет на образ мышления носителя языка. Но я хочу сделать больше, чем просто освежить в вашей памяти невольно ставшую комичной историю попыток доказать это влияние. Мысль о том, что язык придает определенную форму мышлению, казалась вполне правдоподобной, пока ученые блуждали в потемках относительно того, как работает мышление, или по крайней мере, относительно того, как исследовать этот процесс. Теперь же, когда специалисты в теории познания знают, что думать о мышлении, куда меньше стало искушение отождествить его с языком лишь потому, что слова более осязаемы, чем мысли. Осознав, почему лингвистическая обусловленность является заблуждением, мы сможем лучше понять, как язык работает сам по себе, когда вернемся к этому вопросу в следующих главах.
Язык и мышление — какова связь между ними? 49
* * *
Гипотеза о лингвистической обусловленности тесно связана с именами Эдварда Сепира и Бенджамина Ли Уорфа. Сепир, блестящий лингвист, был учеником антрополога Франца Боаса. Боас со своими студентами (среди которых были также Рут Бенедикт и Маргарет Мид) являлись проводниками важных для нашего времени идей, поскольку они доказывали, что люди доиндустриальной эпохи не были примитивными дикарями, но имели развитые системы языка, знаний и культуры, столь же ценные для их мировоззрения, как аналоги этих систем в нашем обществе. Изучая языки американских аборигенов, Сепир обратил внимание на то, что носители разных языков должны принимать во внимание разные аспекты действительности просто для того, чтобы составить из слов правильные предложения. Например, когда носители английского языка решают, ставить ли им -ed в окончании глагола, они должны учитывать грамматическую категорию времени, т.е. отношения между временем, когда происходит событие, и моментом речи. Людей же племени винту время ничуть не беспокоит, но когда они решают вопрос о том, какой суффикс использовать с тем или иным глаголом, то должны учитывать, были ли они очевидцами события, или же говорят с чужих слов.
Интересное наблюдение Сепира было вскоре углублено. Уорф работал инспектором Пожарной Страховой Компании Хартфорда и занимался любительскими исследованиями языков американских аборигенов, что и привело его в Иельский университет с целью прослушать курс лекций Сепира. В многократно цитировавшемся отрывке он писал:
Мы расчленяем природу в направлении, подсказанном нашим родным языком. Мы выделяем в мире явлений те или иные категории и типы совсем не потому, что они (эти категории и типы) самоочевидны; напротив, мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит в основном — языковой системой, хранящейся в нашем сознании. Мы расчленяем мир, организуем его в понятия и распределяем значения так, а не иначе в основном потому, что мы — участники соглашения, предписывающего подобную систематизацию. Это соглашение имеет силу для определенного речевого коллектива и закреплено в системе моделей нашего языка. Это соглашение, разумеется, никак и никем не сформулировано и лишь подразумевается, и тем не менее мы — участники этого соглашения; мы вообще не сможем говорить, если только не подпишемся под систематизацией и классификацией материала, обусловленной указанным соглашением3'.
Что привело Уорфа к такой радикальной позиции? Он писал, что эта мысль впервые пришла ему в голову, когда он работал инженером противопожарной безопасности4'. Тогда-то он и был поражен тем, как язык
' Цит. по рус. пер.: Уорф Бенджамин Л. Наука и языкознание // Новое в лингвистике. Вып. I. M.: ИЛ, 1960. С. 174-175. - Прим. ред.
4* См.: Уорф Бенджамин Л. Отношение норм поведения и мышления к языку // Новое в лингвистике. Вып. I. M.: ИЛ, 1960. С. 136 и далее. — Прим. ред.
50
Глава 3. Мыслекод
привел рабочих к неверному пониманию опасных ситуаций. Например, по вине одного рабочего произошел серьезный взрыв, когда тот притушил сигарету о «пустую» цистерну, которая в действительности была полна парами бензина. Другой зажег паяльную лампу рядом с «емкостью с водой», которая на самом деле была емкостью с разлагающимися нефтяными отходами, не имеющими ничего общего с «водой» и испускающими воспламеняющиеся газы. Проведенные Уорфом исследования языков коренного населения Америки укрепили его убеждения. Например, на языке апачей предложение: Это падающий источник: должно звучать следующим образом: «Подобно воде или источнику белизна движется вниз». «Как это не похоже на наш образ мышления!»5' — пишет он.
Но чем дольше анализируешь доказательства Уорфа, тем меньше в них видишь смысла. Возьмем историю с рабочим и «пустой» цистерной. Зародыш несчастья предположительно лежал в семантике слова empty 'пустой', которое, по заявлению Уорфа, имеет два значения: 'порожний, бессодержательный, бессмысленный' или 'нулевой и незанятый, пустой, нейтральный'. Злополучный рабочий, чье понятие о реальности было сформировано лингвистическими категориями, не видел разницы между смыслами «опустошенный» и «нейтральный» — и вот оно... трах-тарарах! Но подождите. Пары бензина невидимы. Цистерна, в которой нет ничего, кроме паров бензина, похожа на цистерну, в которой нет вообще ничего. Разумеется, ходячую катастрофу обманули глаза, а не английский язык.
Пример с движущейся вниз белизной приведен для того, чтобы показать, что сознание апачей не расчленяет события на четко выделенные объекты и действия. Уорф приводит много таких примеров из языков коренного населения Америки. Эквивалент предложения: Лодку вытащили на песок на языке апачей звучит так: «Это на берегу в определенном направлении как результат движения челнока». Предложение: Он приглашает людей на пир принимает следующий вид: «Он или кто-то идет, чтобы (пригласить) едоков к приготовленной пище»6'. Он чистит ружье шомполом переводится следующим образом: «Он направляет полую движущуюся сухую точку перемещением инструмента». Конечно, все это совершенно не похоже на то, как говорим мы. Но знаем ли мы, что это совершенно не похоже на то, как мы думаем?
Как только появились статьи Уорфа, психолингвисты Эрик Ленне-берг и Роджер Браун указали на два некорректных заключения в его аргументации. Во-первых, Уорф никогда реально не изучал народность апачей и не понятно, встречал ли он сам хоть одного из них. Его утверждения о психологии апачей целиком базируются на грамматике апачей, образуя замкнутый круг. Апачи говорят по-другому — стало быть, они и мыслят по-другому. Откуда мы знаем, что они мыслят по-другому? Да вы послушайте, как они говорят!
5' См.: Уорф Бенджамин Л. Лингвистика и логика // Новое в лингвистике. Вып. I. С. 193. - Прим. ред.
6) Там же. С. 186, 195-J 96. - Прим. ред.
Язык и мышление — какова связь между ними? 51
Во-вторых, Уорф приводит предложения в неуклюжем дословном переводе, нарочито делающем буквальный смысл в высшей степени причудливым. Но глядя на те фактически существующие толкования, которые приводит Уорф, я мог бы с полной грамматической правомерностью перевести первое предложение совершенно ординарно: «Чистая жидкость — вода — падает». Действуя в обратном направлении, я мог бы взять английское предложение Не waks 'Он идет' и передать его так: «Как единичная мужественность, обладание ногами происходит». Браун показывает, каким странным, по логике Уорфа, должно быть сознание немцев, на примере речи Марка Твена, переведенной им самим и произнесенной на безупречном немецком языке в Венском Пресс-Клубе:
Я действительно вернейший друг немецкого языка, и не только сейчас, но с давних пор — да, уже за двадцать лет до теперь... Я бы только некоторые изменения внес. Я бы только языковой метод — блистательные, отточенные конструкции сжал, вечные вводные слова изъял, с ними разделался бы, аннигилировал; введение более тринадцати подлежащих в одно предложение запретил; глагол же вперед выдвинул бы, чтобы его без телескопа обнаруживать бы могли. Я бы ваш возлюбленный язык упростил так, мои господа, что когда вы в нем нуждаться молитвы для, Он там наверху понял бы. ... Я бы с радостью глаголы с отделяемыми приставками также чуть-чуть реформировал бы. Я позволил бы никогда то, что Шиллер сделал: всю историю Тридцатилетней Войны между глаголом и приставкой запихнуть. Такое даже Германию саму взволновало, и она Шиллеру в разрешении отказала историю Столетней Войны сокращать — слава Господу за это будь! После того, как все эти реформы проведены есть, немецкий язык самым благородным и прекрасным в земле быть.
Среди всего «калейдоскопического потока впечатлений» в теории Уорфа цвет, несомненно, больше всего бросается в глаза. Уорф отмечает, что мы видим предметы в разном цвете в зависимости от длины световой волны, которую они отражают, однако, физики сообщают нам, что длина волны является ее непрерывной характеристикой, и нет того, что четко отделяло бы красный от желтого, зеленого, синего и других цветов. Языки же изобретают различные слова для своей палитры: в латыни отсутствуют обозначения чисто «серого» и «коричневого» цветов; язык индейцев навахо сливает синий и зеленый в одно слово; русский язык различает синий и голубой; индеец шояна употребляет одно слово для желтовато-зеленого и зеленовато-желтого цветов и совсем другое — для синевато-зеленого и синего без фиолетового оттенка. Да вы и сами можете привести подобные примеры. Именноязыкявляется разделителем для цветов спектра; Юлий Цезарь не смог бы отличить серую сепию от коричневого лица индейца.
Но хотя физики и не видят оснований для границ между цветами, их видят физиологи. Глаза не регистрирует длину волны подобно тому, как термометр регистрирует температуру. Они содержат три типа колбочек, заполненных каждая определенным пигментом; эти колбочки связаны с нейронами так, что нейроны лучше реагируют на красные пятна на зеленом фоне, синие — на желтом, черные — на белом и наоборот.
52
Глава 3. Мыслекод
И в самом деле, люди во всем мире (привлечем к рассмотрению также детей и обезьян) раскрашивают увиденный мире помощью одной и той же палитры, а это накладывает ограничения на возникающую в языке лексику. Хотя языки могут и поспорить об оттенках, когда в наборе шестьдесят четыре цветных карандаша — жженая умбра, черепаховый, фисташковый — они проявляют гораздо большую солидарность в отношении восьми-цветового набора карандашей — огненно-красный, зеленый цвет травы, лимонно-желтый. Носители разных языков единогласно выбирают эти оттенки в качестве лучших образцов слов для обозначения цвета, если только в самом языке существуют названия цветов, находящихся именно в этой основной части спектра. А там, где в языках существуют различия между «цветными» словами, эти различия вполне предсказуемы, а не возникли в результате прихоти некого словотворца. Языки отчасти напоминают своей организацией производственную линию фирмы «Crayoa», где более изысканные цвета добавляются к набору основных. Если в языке есть только два «цветных» слова, то они обозначают черный и белый (обычно включающие понятия темный и светлый, соответственно). Если таких слов три, то они обозначают черный, белый и красный; если четыре — то черный, белый, красный и либо желтый, либо зеленый. При наличии пяти таких слов присутствуют и желтый, и зеленый; при шести — появляется синий; при семи — коричневый; если слов больше семи — то фиолетовый, розовый, оранжевый либо серый. Но решающий эксперимент был проведен в горном районе Новой Гвинеи в племени дани Великой долины; люди этого племени говорят на одном из черно-белых языков. Психолог Элеонор Рош установила, что дани куда быстрее постигали значение новой цветовой категории если в ее основании лежал огненно-красный цвет, чем красный неясного оттенка. То, как мы видим цвета, определяет способность постигать слова для их обозначения, а не наоборот.
Принципиально иное представление о времени у племени хопи являет собой один из самых удивительных примеров того, каким разным может быть мышление. Уорф писал, что язык племени хопи не содержит «слов, грамматических форм, конструкций или выражений, которые напрямую относились бы к тому, что мы называем „временем", или к прошлому либо будущему, длящемуся или законченному действию». Он предполагал также, что хопи «не имеют представления или ощущения о ВРЕМЕНИ как о неком непрерывном потоке, которым неуклонно уносит все сущее во вселенной из будущего, через настоящее в прошедшее». Согласно Уорфу, люди этого племени не представляют себе событие либо как некую точку, либо отрезок времени, как, например, дни, которые можно сосчитать. Они, скорее, концентрируют внимание на происходящих изменениях и самом процессе, а также на психологических различиях между тем, что известно сейчас, мифическими представлениями и будущими ожиданиями. Хопи также мало озабочены «точной последовательностью, датировкой, календарями и хронологией».
Что же нам, в таком случае, делать со следующим предложением, переведенным с языка хопи?
Язык и мышление — какова связь между ними? 53
И вот, на следующий день, довольно рано поутру, в тот час, когда люди возносят молитву солнцу, примерно в то самое время он снова разбудил девушку.
Возможно, хопи отнюдь не так безразличны ко времени, как их представил Уорф. Основательно изучи» хопи, антрополог Экхарт Малотки, из работы которого и взято данное предложение, показал также, что в речи хопи употребляются временные категории, метафоры времени, единицы времени (включая дни, ряды из нескольких дней, части дня, вчера и завтра, дни недели, недели, месяцы, фазы Луны, сезоны и сам год), хопи умеют считать временные отрезки, употребляют такие слова, как «древний», «быстро», «долгое время» и «законченный». Их культура хранит память о событиях, пользуясь весьма сложными методами их датировки (включая солнечный календарь), определение точной последовательности праздничных дней, «календарные» веревочки с узелками, зарубки на палочках и несколько видов устройств для исчисления времени, использующих принцип солнечных часов. Теперь уже невозможно точно сказать, каким именно образом Уорф пришел к своим ошеломляющим заключениям, но все же его ограниченные и плохо проанализированные примеры речи хопи, как и его многолетний уклон в мистицизм наверняка внесли в это лепту.
Если уж речь пошла об антропологических «утках», то, дискутируя о языке и мышлении, нельзя не упомянуть о Великой мистификации эскимосского словаря. Вопреки распространенному мнению, эскимосы имеют не больше слов для обозначения снега, чем носители английского. Они отнюдь не пользуются четырьмястами слов для обозначения снега, как порой пишут; этих слов ни двести, ни сто, ни сорок восемь, ни даже девять. Один из словарей приводит всего лишь два таких слова. Скрупулезно подсчитывая, эксперты могут насчитать где-то около дюжины, но по таким меркам английский не намного уступает, поскольку в нем имеются: snow 'снег', seet 'снежная крупа', sush 'мокрый снег', hai 'град', harcpack 'наст', powder 'пороша', furry 'снежный шквал', bizzard 'метель', avaanche 'лавина', dusting 'поземка' или такой неологизм Брюса Шоглера, метеоролога из Бостонской телепрограммы, как snizzing 'снегопакость'.
Тогда откуда же пошел этот миф? Во всяком случае, его автор отнюдь не тот, кто и в самом деле штудировал эскимосско-алеутскую семью полисинтетических языков, на которых говорят аборигены от Сибири до Гренландии. Антрополог Лора Мартин документально зафиксировала, что эта легенда родилась в городском кабинете, становясь все более впечатляющей с каждым пересказом. В 1911 г. Боас как-то случайно обмолвился, что эскимосы имеют четыре не связанных между собой корня слов для обозначения снега. Уорф приукрасил этот рассказ, упомянув уже цифру семь и намекнув, что можно насчитать и больше. Его статья широко разошлась по разным изданиям, потом стала цитироваться в учебниках и популярных книжках по языкознанию, что привело к невероятному раздуванию первоначально упомянутых цифр в книгах, статьях и газетных колонках «Удивительное рядом».
54
Глава 3. Мыслекод
Лингвист Джеффри Паллам, много сделавший для популяризации статьи Линды Мартин в своем эссе «Великая мистификация эскимосского словаря», рассуждает о том, почему эту байку без малейших сомнений подхватили: «Приписанная эскимосам языковая экстравагантность очень удачно совпала с многими другими аспектами их полисинтетической извращенности: потирание носами при встрече; предоставление жен в пользование гостям; употребление в пищу сырого тюленьего жира; оставление стариков на съедение белым медведям». Такова ирония судьбы. Лингвистическая относительность родилась в научной школе Боаса, как часть кампании, демонстрирующей, что бесписьменные культуры имеют такое же сложное и глубокое строение, как и культуры народов Европы. Но вымыслы, якобы расширяющие пределы мышления, притягательны тем, что на другие культуры можно посмотреть свысока и трактовать их психологию как малопонятную и экзотическую по сравнению с нашей собственной. Как отмечает Паллам,
Вот что, помимо всего прочего, угнетает в связи с такой легкомысленной передачей фактов и созданием лживых утверждений: даже если бы в некоторых северных языках и существовало большое число корней, для обозначения различных типов снега, то это явление, объективно говоря, не представляло бы научного интереса; это был бы вполне рядовой и не примечательный факт. Конезаводчики имеют многочисленные термины для пород, размеров и возрастов лошадей; ботаники — десятки названий для описания форм листа; дизайнеры интерьеров различают множество оттенков лилового цвета; полиграфисты пользуются десятками названий различных шрифтов (Карлсон, Гарамонд, Гельветика, Тайме Роман и т.д.), что вполне естественно....Разве кому-нибудь пришло бы в голову написатьо полиграфистах всю ту белиберду, которую нам приходится читать об эскимосах в плохих учебниках по языкознанию? Возьмем наугад один из таких учебников,...в котором вполне серьезно утверждается: «Совершенно очевидно, что в культуре эскимосов...снег занимает чрезвычайно важное место, а это влечет за собой разделение той концептуальной сферы, которая соотносится с одним словом и с одним понятием английского языка, на несколько различных классов». Представьте себе, что вы читаете: «Совершенно очевидно, что в культуре полиграфистов...шрифты занимают чрезвычайно важное место, а это влечет за собой разделение той концептуальной сферы, которая соотносится с одним словом и с одним понятием в среде не-полиграфистов, на несколько различных классов». Неимоверно скучно, даже будь это истиной. Лишь связь этого утверждения с теми легендарными охотниками, пожирателями тюленьего жира, обитателями вечных льдов, отдающими своих жен гостям, может вызвать толику нашего интереса к подобным банальностям.
Но если антропологические легенды не более чем чушь, что можно сказать о систематических исследованиях? Тридцать пять лет изучения предмета в психологических лабораториях говорят лишь о том, как ничтожны их результаты. Большинство экспериментов было посвящено проверке банальных «упрощенных» версий гипотезы Уорфа, а именно того, что слова могут иметь некоторое влияние на память или способность обобщать по признаку. Некоторые их этих экспериментов действительно дали результат, но вряд ли это удивительно. В ходе типового эксперимента
Язык и мышление — какова связь между ними? 55
испытуемые должны запомнить фишки определенных цветов, после чего к ним применяют методику множественного выбора. В некоторых из этих экспериментов испытуемые демонстрируют несколько лучшую память на те цвета, названиями которых располагает их родной язык. Но даже цвета, названия которых в их языке отсутствуют, запоминаются вполне удовлетворительно, так что эксперимент отнюдь не доказывает, что цвета запоминаются только посредством вербальных «бирок». Это доказывает лишь то, что испытуемые запоминают фишки в двух формах, как невербальный зрительный образ и как вербальную «бирку», предположительно потому, что существующие два типа памяти, каждый из которых подвержен ошибкам, лучше чем один-единственный. В другом типе экспериментов, где испытуемые должны сообщить, какие две из трех цветных фишек наиболее сходны друг с другом, они зачастую объединяют те фишки, цвета которых имеют в их языке одно и то же название. Опять-таки в этом нет ничего удивительного. Я могу представить, каким образом рассуждает испытуемый: «Как же этот тип хочет, чтобы я объединил две из этих фишек? Он ничем не намекнул мне, да и все эти штуки похожи одна на другую. Ладно, две из них вроде бы „зеленые", а другая скорее „синяя" — что ж, пусть эти две и будут вместе; хоть какая ни на есть, но все же логика». В этих экспериментах язык, строго говоря, в чем-то влияет на одну из форм мышления, ну и что же? Вряд ли это является примером несопоставимости мировоззрений; или безымянных, а потому невообразимых понятий; или разделения мира по пунктиру, проложенному нашими родными языками в соответствии с абсолютно непререкаемыми условиями.
Единственное действительно впечатляющее открытие было сделано лингвистом, а ныне президентом колледжа Свортмор, Альфредом Блумом в его книге «Мышление в языковой оболочке». Английская грамматика, считает Блум, дает возможность носителям английского употребить следующую сослагательную конструкцию: If John were to go to the hospita, he woud meet Mary 'Если бы Джон попал в больницу, то встретил бы (там) Мэри'. Сослагательность используется для сообщения о ситуациях, «противоречащих» фактическому положению дел, о событиях, которые заведомо нереальны, но рассматриваются как возможные. (Любой, кто знаком с языком идиш, может привести куда лучший пример — точный ответный удар на рассуждения типа «если бы, да кабы»: Az der bubbe vot gehat baytzim vot zie geven mein zayde букв.: 'Если бы у моей бабушки были яйца, то она была бы моим дедушкой'.) Китайский язык, напротив, не знает сослагательности, как и любых других простых грамматических конструкций, которые бы напрямую использовались для описания гипотетической ситуации. Подобную мысль приходится выражать окольным путем, как например: «Если Джон попадает в больницу,...но он не попадает в больницу,...но если он попадает, то встречает Мэри».
Блум сочинил несколько рассказов, содержавших логические выводы из воображаемых предпосылок и дал их китайским и американским студентам. Вот коротко один из этих рассказов: «Байер был европейским философом восемнадцатого столетия. В то время уже начались контакты
56
Глава 3- Мыслекод
между Западом и Китаем, но лишь немногие труды китайских философов были переведены. Байер не знал китайского, но, если бы он мог читать по-китайски, он непременно открыл бы для себя Б; а больше всего на него произвело бы впечатление В; под влиянием китайского мировоззрения, Байер непременно пришел бы к Г» и тому подобное. Студенты должны были ответить, имели ли на самом деле место Б, В или Г. Американские студенты дали правильный ответ — «нет» — в девяноста восьми процентах случаев; но среди китайских студентов ответили правильно лишь семь процентов! На основании этого Блум заключил, что китайский язык не позволяет его носителям осознавать гипотетические, нереальные ситуации без больших мыслительных усилий. (Насколько мне известно, никто не пытался проверить, как воспримут гипотетические предположения носители идиш.)
Психологи-когнитивисты Терри О, Етаро Такано и Лайза Лью отнюдь не пришли в восторг от подобных историй о некой конкретности восточного мышления. Каждый из них обнаружил серьезные изъяны в экспериментах Блума. Одна из проблем состояла в том, что его рассказы были написаны на весьма неестественном китайском. Другая крылась в том, что некоторые из этих научных рассказов после повторного прочтения, оказались откровенно двусмысленными. Студенты-китайцы, как правило, лучше подкованы в области естественных наук, чем студенты-американцы, в результате этого они куда лучше видели двусмысленности, которые упустил из вида сам Блум. Когда эти изъяны были устранены, различия исчезли.
* * *
Людей можно простить за переоценку роли языка. Слова шумят и лезут на страницы для всеуслышания и всеобщего обозрения. Мысли же заперты в голове у того, кто думает. Чтобы узнать чужие помыслы или обсудить друг с другом природу мышления, мы должны воспользоваться словами — чем же еще! Так стоит ли удивляться тому, что многие исследователи не могут даже представить себе мышление без слов — или это значит, что они просто не владеют языком, чтобы говорить об этом?
Как специалист в области познания, я могу позволить себе самодовольную улыбку и когда слышу глубокомысленное утверждение «мышление отлично от языка», и когда мне говорят, что лингвистическая обусловленность — это стандартное заблуждение, поскольку теперь существует два научных подхода, облегчающие рассмотрение этой проблемы в целом. Один из них — это ряд экспериментов, позволяющих преодолеть словесный барьер и открывающих доступ к различным видам невербального мышления. Другой — теория о принципах работы мышления, эта теория позволяет достаточно точно ставить вопросы.
Мы уже видели пример мышления без посредства языка: мистер Форд — человек, о котором мы говорили во второй главе, он страдает афазией, но полностью сохранил интеллект. (Хотя, можно и возразить,
Язык и мышление — какова связь между ними? 57
что его мыслительные способности сложились до того, как он перенес удар, подрубивший основы владения языком.) Мы сталкивались также с глухими детьми, не знавшими языка, но вскоре изобретавшими его. Куда более показательным будет пример периодически встречающихся глухих взрослых, не знающих языка ни в одной его форме — ни жесто-вого языка, ни чтения по губам, ни письма, ни речи. В своей последней книге «Man Without Words» («Человек бессловесный») Сьюзен Шеллер рассказывает об истории Ильдефонсо, двадцатисемилетнего незаконного иммигранта из маленькой мексиканской деревушки, с которым она познакомилась, работая сурдо-переводчиком в Лос-Анджелесе. Живой взгляд Ильдефонсо выражал такую неподдельную пытливость ума, что Шеллер стала по своей инициативе учить и сопровождать его. Вскоре он продемонстрировал ей полное понимание сущности чисел: научился складывать в столбик за три минуты и без всякого труда понял логику десятичного счисления, стоящую за двузначными числами. В воспоминаниях Хелен Келлер7' об этой истории Ильдефонсо освоил принцип называния предметов, когда Шеллер пыталась обучить его знаку, обозначавшему понятие «кошка». Плотину прорвало, и он попросил показать ему знаки для всех предметов, которые он знал. Вскоре он уже был в состоянии поведать Шеллер некоторые эпизоды из своей жизни: как в детстве он умолял своих беспросветно бедных родителей послать его в школу, как работал на уборке урожая в разных штатах, как увертывался от чиновников иммигрантского ведомства. Он познакомил Шеллер с другими лишенными языкового общения взрослыми на Богом забытых задворках общества. Несмотря на их изоляцию от словесного мира, они демонстрировали множество абстрактных форм мышления: могли починить сломанный замок, знали, как обращаться с деньгами, играли в карты и развлекали друг друга долгими рассказами-пантомимами.
Наше познание ментальной жизни Ильдефонсо и других «безъязыких» взрослых людей неизбежно останется на уровне впечатлений по этическим причинам: когда о таких людях становится известно, то первостепенная задача — научить их языку, а не изучать, как им удается обойтись без него. Но существуют и другие экспериментально изученные безъязыкие существа; целые тома были написаны о том, как они воспринимают пространство, время, предметы, числа, соотношения, причинно-следственную связь и классы предметов. Позвольте мне подробнее рассказать о трех оригинальных примерах. В одном из них задействованы младенцы, которые не могли думать словами, поскольку ни одного из них они еще не знали. В другом фигурируют обезьяны, которые тоже не могут думать словами, поскольку не способны выучить их. В третьем выступают взро' Келлер Хелен (1880-1968) — американская писательница, известная деятельница Американского общества слепых, в раннем детстве оставшаяся слепоглухонемой; автор книг «Мир, в котором я живу» («The word I ive in») и «Дневник Хелен Келлер» («Heen Keer's journa»). — Прим. ред.
58
Глава 3. Мыслекод
слые люди, которые, независимо от своей способности думать словами, заявляют, что в процессе мышления предпочитают обходиться без них.
Специалист по возрастной психологии Карен Уинн недавно показала, что пятимесячные младенцы умеют на элементарном уровне считать в уме. Она воспользовалась обычным методом для исследования детского восприятия ощущений. Если показывать младенцу какой-либо набор предметов в течение достаточно долгого времени, то младенец устает и отворачивается; при замене объекта наблюдения младенец вновь проявит к нему интерес, если заметит разницу. Такими методами было установлено, что даже дети в возрасте пяти дней способны различать количество предметов. В одном из опытов младенца утомляли, показывая один и тот же предмет, а затем заслоняли предмет непрозрачным экраном. Когда экран убирали, то при появлении того же самого предмета, ребенок едва бросал на него взгляд и снова терял интерес. Но если в результате невидимой махинации с предметами их становилось два или три, то удивленный ребенок задерживал на них взгляд куда дольше.
В эксперименте Уинн младенцам показывали на сцене резиновую куклу Микки Мауса до тех пор, пока они не теряли интерес к ней. Затем ставился экран, и на глазах у ребенка из-за занавеса быстро высовывалась рука и помещала за экран второго Микки Мауса. Потом экран убирался, и, если за ним оказывалось два Микки Мауса (а такого испытуемые до сих пор вообще не видели), то дети смотрели на них всего лишь несколько секунд. Если же там была всего одна фигурка, детей это завораживало, несмотря на то, что именно такое зрелище успело им наскучить к тому моменту, когда оно оказывалось закрыто экраном. Уинн также исследовала другую группу детей, и на этот раз, когда экран ставился, чтобы заслонить пару кукол, к экрану открыто тянулась рука и убирала одну из них. Если экран падал, открывая единственного Микки Мауса, дети удостаивали его лишь мимолетным взглядом; если же после удаления экрана перед ними представала прежняя сцена с двумя фигурками, детям было труднее оторвать от нее глаза. Дети должны были следить за тем, сколько кукол скрыто за экраном, обновляя свои данные по мере того, как куклы добавлялись или изымались. Если эти данные необъяснимо не совпадали с ожидаемым, то дети тщательно рассматривали сцену, словно отыскивая объяснения произошедшему.
Обезьяны-верветки живут устойчивыми группами, состоящими из взрослых самцов, самок и их детенышей. Ученые-приматологи Дороти Чени и Роберт Сейфарт обратили внимание на то, что семейные кланы образуют альянсы типа Монтекки и Капулетти. Типичный пример их взаимоотношений был зафиксирован в Кении — обезьянка-подросток, визжа, повалила другую на землю. Двадцать минут спустя сестра обиженного приблизилась к сестре обидчика и без какого-либо повода вцепилась зубами в ее хвост. Чтобы правильно вычислить объект своей мести, мстительница должна была решить следующую задачу на равенство отношений: А (жертва) относится к В (мне самой) так же, как С (обидчик) кХ, пользуясь точным отношением «сестра такого-то» (или, хотя бы «родЯзык и мышление — какова связь между ними? 59
ственница такого-то»; в парке не было достаточного количества верветок, чтобы Чени и Сейфарт могли сказать наверняка).
Но знают ли обезьянки на самом деле, каким образом их товарищи по группе связаны родственными узами, и, что более впечатляет, осознают ли они, что разные пары особей, например, братья и сестры, могут иметь одну степень родства? Чени и Сейфарт спрятали в кустарнике громкоговоритель и проиграли запись визга двухлетней обезьянки. Находившиеся в этот момент поблизости самки разом уставились на мать обезьянки, чей голос был записан — демонстрируя, что они не только опознали обезьянку по ее визгу, но и вспомнили, кто ее мать. Такие же способности были выявлены и у длиннохвостых макак, которых Вирена Дэссер держала в лаборатории, примыкающей к большому участку огороженного пространства. Она показывала обезьянам три слайда: в центре мать, сбоку один из ее детенышей, с другого боку не имеющая к ней отношения обезьянка-подросток того же возраста и пола, что и детеныш. Под каждым из экранов находилась кнопка. После того, как обезьяны научились нажимать кнопку под слайдом с изображением детеныша, эксперимент был повторен на изображениях других матерей-обезьян из группы с их детенышем и другой обезьянкой-подростком. Более чем 90 % обезьян выбрали детеныша. В ходе другого эксперимента обезьянам показывались по два слайда, на каждом из которых было изображено по паре обезьян, их учили нажимать кнопку под слайдом, на котором были мать со своей дочерью-подростком. Когда обезьянам продемонстрировали слайды с новыми обезьянами-членами той же группы, испытуемые обезьяны всегда выбирали пару, состоящую из обезьяны и ее детеныша, будь этот детеныш самцом, самкой, малышом, подростком или взрослым. Более того, определяя, являются ли двое изображенных родственниками, обезьяны, казалось, больше ориентировались не на физическое сходство пары на слайде, и не на количество часов, ранее проведенное этой парой вместе, но на что-то более тонкое, имевшее место в их отношениях. Чени и Сейфарт, приложившие много усилий, чтобы проследить все родственные связи между членами изучаемых групп животных, заметили как-то, что обезьяны могли бы стать великолепными учеными-приматологами.
Многие творческие люди утверждают, что в те моменты, когда на них находит вдохновение, они думают не словами, но мысленными образами. Сэмюэл Тейлор Колридж писал, что зрительные образы сцен и слов однажды непроизвольно возникли перед ним в момент состояния полудремы (возможно, под воздействием опиума). Он успел записать на бумаге первые сорок строк того, что мы теперь знаем как поэму «Кубла Хан»8', до того, как стук в дверь вдребезги разбил эти образы и навсегда лишил нас возможности узнать окончание поэмы. Многие современные писатели, вроде Джоан Дидион, уверяют, что вдохновение
' Колридж Сэмюэл Тейлор (1772-1834) — английский поэт, публицист, литературный критик; автор многих стихов и поэм, среди которых неоконченная «Кубла Хан, или Видение во сне» (1816). — Прим. ред.
60
Глава 3- Мыслекод
приходило к ним не с раздумьем о персонажах их будущих произведений и не с разработки фабулы, но с появлением живых мысленных образов, которые и диктовали им выбор соответствующих слов. Современный скульптор Джеймс Сэрлз задумывает свои произведения, лежа на диване и слушая музыку; он, по его словам, в это время мысленным взором формирует свое будущее творение, кладя руку на глаза и отнимая ее, наблюдая, как образы вращаются и кувыркаются.
Ученые-естественники еще настойчивее уверяют, что их мышление пространственное, а не словесное. Майкл Фарадей, создатель нашей современной концепции электромагнитного поля, не имел никакой математической подготовки, но пришел к этой идее, представляя в своем воображении силовые линии в виде узких трубочек, завивающихся в пространстве. Джеймс Кларк Максвелл описал концепцию электромагнитных полей набором математических уравнений, что расценивается как великолепный образец абстрактного теоретизирования, но он занес эти уравнения на лист бумаги только после того, как мысленно вдоволь наигрался с тщательно разработанной воображаемой моделью из пленок и жидкостей. Идея Никола Тесла9' об электромоторе и генераторе, открытие Фридрихом Кекуле10' бензолового кольца, которое перевернуло современную органическую химию, концепция циклотрона, родившаяся в мозгу Эрнеста Лоуренса "), открытие Джеймсом Уотсоном и Френсисом Криком двойной спирали ДНК — все это явилось им сначала в образах. Самый известный из мысливших зрительными образами, Альберт Эйнштейн, в своих воспоминаниях как-то упомянул, что он представлял себя летящим верхом на световом луче и смотрящим назад на часы, или роняющим монету в несущемся вниз лифте. Он, в частности, писал:
Физические сущности, которые должны, вероятно, являться составными частями мысли — это определенные знаки и более или менее чистые образы, которые могут «по желанию» воспроизводиться и комбинироваться....Такая комбинаторная игра, похоже, является существенной чертой процесса мышления еще до того, как возникает любая связь с логической конструкцией из букв или иных знаков, которые могут быть переданы другим. Вышеупомянутые элементы бывают, в моем случае, образного и частично моторного типа. Общепринятые слова или другие знаки следует усердно искать только на втором этапе, когда упомянутая ассоциативная игра уже в значительной мере сыграна н может быть по желанию воспроизведена.
У другой творческой личности, психолога-когнитивиста Роджера Шепарда, был свой собственный миг внезапного озарения зрительными образами, что привело к классической лабораторной демонстрации ментальной образности у простых смертных. Однажды рано утром, когда Шепард пребывал в полудреме в состоянии просветленного сознания,
' Тесла Никола (1856-1943) — американский инженер-электромеханик, автор множества изобретений в области электромеханики. — Прим. ред.
'Кекуле Фридрих (1829-1896) — немецкий химик-органик. — Прим. ред. "' Лоуренс Эрнест Орландо (1929) — американский физик. — Прим. ред.
Язык и мышление — какова связь между ними? 61
ему внезапно явился «подвижный образ трехмерных структур, царственно вращающихся в пространстве». В течение нескольких мгновений и еще полностью не проснувшись, Шепард явственно понял, чтб должен представлять собой эксперимент. Упрощенный вариант его проекта был впоследствии осуществлен его тогдашней студенткой Линн Купер. Купер и Шепард показывали своим многострадальным студентам-добровольцам тысячи слайдов, на каждом из которых была одна-единственная буква алфавита. Эта буква иногда была в нормальном положении, но порой демонстрировалась в наклонном или зеркальном изображении, а зачастую и так, и эдак. В качестве примера приведем шестнадцать вариантов изображения буквы F:
F^-n И ^ ч <(
О +45 +90 +135 180 -135 -90 -45
Испытуемым было предложено нажимать одну кнопку, если буква была стандартного вида (как одна из букв в верхнем ряду), и другую — если буква была в зеркальном изображении (как одна из букв в нижнем ряду). Чтобы выполнить это задание, испытуемые должны были сравнить букву на слайде с имеющимся в памяти образом того, как эта буква выглядит в нормальном вертикальном положении. Совершенно понятно, что узнавание буквы в правостороннем изображении без поворота должно происходить быстрее всего, потому что в точности совпадает с образом буквы в памяти; для узнавания же буквы в других положениях предварительно требуется определенная мысленная операция по возвращению буквы в стандартный вид. Многие из испытуемых отмечали, что они, подобно знаменитым скульпторам и ученым, «мысленно вращали» образ буквы до приведения в нормальное положение. Обработав данные по быстроте реакции, Шепард и Купер установили, что данное самонаблюдение было совершенно точным. Узнавание букв в нормальном положении происходило быстрее всего, на втором месте по скорости узнавания стояли буквы, повернутые на 45 градусов, за ними следовали буквы с поворотом на 90 и 135 градусов, медленнее же всего узнавались буквы, повернутые вверх дном (180 градусов). Другими словами, чем больше испытуемый должен был мысленно повернуть изображение буквы, тем медленнее она узнавалась. Исходя из результатов опыта, Купер и Шепард оценили скорость мысленного вращения букв в 56 оборотов в минуту.
Следует обратить внимание на то, что если бы испытуемые пользовались неким подобием словесного описания букв, например, «вертикальная черта с одним горизонтальным отрезком, направленным вправо и отходящим от вершины, и другим отрезком, тоже направленным вправо, но отходящим от середины вертикальной черты», то результаты эксперимента отличались бы от полученных коренным образом. Из всех перевернутых букв повернутые на 180 градусов варианты узнавались бы быстрее всего:
62
Глава 3. Мыслекод
испытуемый просто-напросто заменил бы «верх» на «низ» и наоборот, а «лево» на «право» и наоборот, и получил бы новое описание стандартной формы буквы, вполне пригодное для сравнения с хранящимся у него в памяти. Лежащие на боку (90 градусов) буквы узнавались бы медленнее, поскольку «верх» пришлось бы заменять на «право» либо «лево», в зависимости от того, по часовой стрелке (+90 градусов) или же против нее (-90 градусов) была повернута буква. Диагонально расположенные буквы (45 и 135 градусов) узнавались бы медленнее всего, поскольку потребовалось бы заменять каждое слово в их описании: «верх» менять либо на «вправо вверх» или на «влево вверх», и так далее. Таким образом, трудность узнавания букв была бы 0, 180, 90, 45, 135, а не величавой чередой поворотов 0, 45, 90, 135, 180, которую Купер и Шепард получили в результате этого эксперимента. Многие другие эксперименты подтвердили идею о том, что образное мышление использует не язык, но ментальную графическую систему, в которой происходят операции по вращению, тщательному просмотру, увеличению, присоединению, смещению и заполнению рисунка, представленного контурами.
* * *
Какой же вывод можно сделать из гипотезы о том, что образы, числа, родственные связи или логические рассуждения могут быть представлены в человеческом сознании не будучи выражены словами? В первой половине нашего века у философов готов был ответ: никакого. Выделять мысль как нечто вещественное в сознании, по их словам, было логической ошибкой. Чтобы увидеть в голове у человека генеалогическое древо или какое-либо число, должен был существовать маленький человечек, гомункулус. А что же должно было бы быть внутри его головы? Еще меньшие картины и еще меньший человечек, чтобы их разглядеть? Доводы были необоснованными. Они побудили Алана Тьюринга, выдающегося британского математика и философа, сделать научно признанной гипотезу ментальной образности. Тьюринг описал гипотетическую машину, которая, так сказать, проделывала элементарные шаги мышления. По сути этот простой объект, названный «машиной Тьюринга» в честь своего создателя, обладал достаточной мощностью, чтобы решить любую задачу, которая под силу любому компьютеру, в прошлом, настоящем или будущем12*. Машина в явном виде использует внутреннюю систему символов — своего рода «мыслекод» — и не нуждается ни в каком маленьком человечке и ни в каких магических действиях. Рассмотрев, как работает машина Тьюринга, мы получим представление о том, каким образом человеческий мозг думает на мыслекоде в отличие от английского языка.
Рассуждать, по своей сути, значит создавать новое знание, перерабатывая старое. Простой пример, уже набивший оскомину в вводном курсе логики: если известно, что Сократ человек, и что все люди смертны, то
12' О машине Тьюринга см.: Тьюринг А. Может ли машина мыслить. М.: Государственное издательство физико-математической литературы, 1960. — Прим. ред.
Язык и мышление — какова связь между ними? 63
можно прийти к выводу, что Сократ смертен. Но как же некая масса серого вещества, какую представляет собой мозг, может совершить этот подвиг? Первая ключевая идея состоит в образе; им станет материальный объект, чьи части и структура последовательно соответствуют некоему набору мыслей или фактов. Например, чернильные знаки на этой странице
Socrates isa man3' 'Сократ есть человек'
являются образным представлением той мысли, что Сократ — человек. Очертания чернильных знаков — Socrates — это символ, который замещает понятие «Сократ». Очертание другой группы чернильных знаков — ив — замещает понятие «быть частным случаем чего-то», а очертания третьей группы чернильных знаков — man — замещает понятие «человек». Теперь очень важно не забывать одну вещь. Я придал этим чернильным знакам вид английских слов из уважения к вам, читатель, чтобы сразу стал понятен смысл, пока мы рассматриваем данный пример. Но что действительно значимо — это то, что знаки могут быть любыми. Я мог бы использовать изображения звезды Давида, улыбающейся рожицы или логотипа «Мерседеса-Бенца», надо лишь делать это последовательно.
Аналогично, расположение чернильных знаков Socrates слева от чернильных знаков isa, а чернильных знаков man — справа, замещает мысль о том, что Сократ — человек. Если я изменю любую часть в этом образе, например isa на isasonofa, или поменяю местами Socrates и man, то мы получим образ совсем другой мысли. И вновь английский порядок слов слева направо является просто определенным мнемоническим инструментом для удобства читателя. Я мог бы писать слова справа налево или сверху вниз — надо лишь условиться делать это постоянно.
Помня обо всех этих условностях, представим теперь себе, что на странице есть второй комплект чернильных знаков, образно воплощающий мысль о том, что каждый человек смертен:
Socrates isa man
'Сократ есть человек'
Every man ismorta^
'Каждый человек есть
смертен'
' В этом предложении слиты глагол-связка is и неопределенный артикль о, которые должны писаться раздельно. — Прим. перев.
' В этом предложении слиты глагол-связка is и существительное morta, которые должны писаться раздельно. — Прим. перев.
64
Глава 3- Мыслекод
Чтобы произошел факт рассуждения, нам необходим процессор. Процессор представляет собой отнюдь не маленького человечка (нам не придется беспокоиться о бесконечно уменьшающихся гомункулусах внутри гомункулусов), а кое-что попроще: устройство с ограниченным набором рефлексов. Процессор может реагировать на различные составляющие образа и в ответ выполнять определенные операции, в том числе изменять этот образ или создавать новые. Представьте себе, например, механизм, который может двигаться по листу бумаги. В механизме есть шаблон с отверстиями в виде последовательности букв isa и световой датчик, который подает сигнал, когда шаблон с отверстиями точно совпадет с изображением данной последовательности знаков на листе бумаги. Датчик присоединен к миниатюрному копировальному устройству, которое может воспроизвести любой набор чернильных знаков, либо печатая аналогичные чернильные знаки в каком-либо другом месте на листе бумаги, либо изготавливая по ним новый шаблон.
Теперь вообразим, что этот снабженный датчиком и копировальным устройством механизм наделен четырьмя рефлексами. Его первый рефлекс: двигаться по листу бумаги и, обнаружив чернильные знаки isa, сворачивать налево и копировать находящиеся там знаки в нижний левый угол листа. Если выпустить такой механизм на наш лист бумаги, он проделает следующее:
Socrates isa man Every man ismorta
Socrates
Второй рефлекс, тоже в ответ на нахождение isa, — двигаться вправо и копировать любые чернильные знаки, которые там обнаружатся, в виде отверстий в новом шаблоне. В нашем случае, это заставит процессор создать шаблон в виде слова man. Третьим рефлексом будет сканирование листа бумаги для обнаружения чернильных знаков в форме Every, и при нахождении таковых, смотреть, совпадают ли знаки справа от найденных с новым шаблоном. В нашем случае он обнаружит такое совпадение: man в середине второй строки. Четвертый рефлекс: после обнаружения такого совпадения двигаться вправо и копировать чернильные знаки, которые там обнаружатся, в центре нижней части листа. В нашем примере это чернильные знаки: ismorta. Если вы внимательно следили за моими рассуждениями, вы увидите, что наш новый лист бумаги примет теперь такой вид:
Socrates isa man Every man ismorta
Socrates ismorta 'Сократ есть смертен'
Язык и мышление — какова связь между ними? 65
Имел место примитивный вид логического действия. Самое важное заключается в том, что, хотя устройство и лист бумаги, на котором оно находится, вместе кажутся разумными, по отдельности ни то, ни другое разумными не являются. Устройство и лист бумаги всего-навсего лишь совокупность чернильных знаков, шаблонов, фотоэлементов, лазеров и проводов. То, что делает всю эту комбинацию разумной — есть точное соответствие между логическим правилом «Если X есть Y, и все Y суть Z, тогда X есть Z» и способом, которым устройство двигается, сканирует и печатает. Рассуждая логически, «X есть Y» означает, что то, что справедливо для Y, справедливо также и для X, а говоря механически, X isa Y (X есть Y) имеет своим следствием следующее: то, что напечатано следом за Y, должно быть также напечатано следом за X. Механизм, слепо повинуясь законам физики, всего лишь реагирует на очертания чернильных знаков isa (совершенно не понимая, что они для нас означают) и наносит другие чернильные знаки таким образом, что в итоге он имитирует операцию выведения логического правила. «Разумным» этот процесс делает последовательность движения, считывания и нанесения новых знаков, которая в результате завершается печатанием образа некоего заключения, которое верно тогда и только тогда, когда лист бумаги содержит истинные образы исходных положений. Если предоставить этому механизму столько бумаги, сколько потребуется, то, как показал Тьюринг, механизм способен выполнять работу любого компьютера; а возможно, предположил он же, и любую операцию, на которую способен разум в телесной оболочке.
В нашем примере используются чернильные знаки на бумаге в качестве its-образа и подвижная считывающе-воспроизводящая машина в качестве its-процессора. Но этот образ может содержаться в любом физическом носителе, если форма носителя используется постоянно. В мозгу могут находиться три группы нейронов, одна из которых соответствует той особи, о которой идет речь (Сократ, Аристотель, Род Стюарт и т. д.), другая представляет логическое соотношение в предположении (если...то..., если не..., то...и т.д.), последняя же представляет класс или тип, к которому относится данная особь (люди, собаки, цыплята и т.д.). Каждое понятие будет соответствовать возбуждению определенного нейрона; например, в первой группе нейронов пятый нейрон мог бы представлять Сократа, а семнадцатый нейрон — Аристотеля; в третьей группе восьмой нейрон мог бы представлять человека, при возбуждении же двенадцатого нейрона этой группы возникает образ собаки. Процессор может быть сетью других нейронов, проникающих во все эти группы, и соединенных между собой таким образом, что они могут вызывать возбуждение определенной комбинации в одной группе нейронов при возбуждении другой комбинации в другой группе (например, при возбуждении восьмого нейрона в группе 3, сеть процессора воздействует на восьмой нейрон в некой четвертой группе в любом другом участке мозга). Или все то же самое может быть реализовано в кремниевых микросхемах. Но во всех трех случаях принципы одни и те же. Способ, которым элементы в процессоре соединены между собой, будет определять то, как весь процессор
66
Глава 3- Мыагекод
будет воспринимать и копировать части образа и вырабатывать новые, подражая работе мозга при рассуждении. Имея набор из многих тысяч образов и комплект более сложных процессоров (возможно, различные типы образов и процессоров для различных способов мышления), можно получить воистину блестящий мозг или компьютер. Добавьте глаз, который может распознавать определенные очертания в окружающем мире, подключите образы, которые их символизируют, и мышцы, которые могут реагировать на окружающее всякий раз, когда подключаются определенные образы, символизирующие цели, на которые направлено действие, и вы получите организм в действии (или добавьте телевизионную камеру и набор рычагов и шестеренок, и вы получите робота).
Такова, в двух словах, теория мышления, именуемая «гипотезой системы физических символов» либо «вычислительной» или «образной» теорией мышления. Для теории познания она столь же фундаментальна, как и клеточная теория в биологии или теория тектонических плит в геологии. Психологи-когнитивисты и нейрофизиологи стараются постичь, какого рода образы и процессоры имеются в мозге. Но существуют базовые условия, которые должны соблюдаться все время: никаких «маленьких человечков» внутри и никаких заглядываний. Образы, которыми человек оперирует в своем мозгу, должны представлять собой определенное взаиморасположение символов, а процессор должен быть устройством с ограниченным набором рефлексов. Эта комбинация, действуя автономно, должна выдавать разумные заключения. Теоретику запрещено заглядывать внутрь системы и «читать» символы, «выискивать» в них смысл либо пытаться «подталкивать» машину в нужном направлении подобно некоему deus ex machina.
* # *
Теперь мы в состоянии корректно сформулировать вопрос Уорфа. Мы помним, что образ вовсе не обязан выглядеть как фраза на английском или на любом другом языке; он всего лишь должен использовать символы для обозначения понятий, а взаиморасположение символов — для указания логических отношений между ними, в соответствии с некой последовательной схемой. Но хотя мысленные образы у носителя английского и не обязаны выглядеть как фраза на английском, они могут, в принципе, выглядеть именно так, или как фраза на любом другом языке, которым владеет говорящий. Отсюда вопрос-. На самом ли деле они так выглядят? Например, если мы знаем, что Сократ — человек, от того ли у нас это знание, что мы имеем цепи нейронов, которые один к одному совпадают с английскими словами Socrates, is, а и man, ('Сократ, есть, неопределенный
' Бог из машины (лат.) — изначально так назывался драматургический прием в античной трагедии, когда трудно разрешимая интрига внезапно разрешается божеством, появляющимся среди персонажей трагедии при помощи особого механического приспособления. В современном значении — неожиданное разрешение трудной задачи, вызванное вмешательством извне. — Прим. ред.
Язык и мышление — какова связь между ними? (Л
артикль, человек') и группами нейронов в мозге, которые соответствуют подлежащему английского предложения, сказуемому и дополнению, расположенным в таком порядке? Или же мы используем некий другой код для воплощения понятий и их взаимодействия в нашей голове, язык мысли или мыслекод, который отличается от всех существующих в мире языков? Мы можем ответить на этот вопрос, если рассмотрим проблему — действительно ли предложения на английском языке несут информацию, на основании которой процессор обязательно построит убедительные последовательности рассуждений, не требуя никакого абсолютно разумного гомункулуса внутри, осуществляющего «понимание».
Совершенно понятно, что ответ будет отрицательным. Английский язык (как и любой другой, на котором разговаривают люди) безнадежно не пригоден для того, чтобы служить нам средством для мысленных логических построений. Рассмотрим некоторые проблемы, при этом возникающие.
Первая проблема — это неоднозначность. Приведенные ниже заголовки действительно взяты из газет:
Chid's Stoo Great for Use in Garden 'Детский стул — отличная штука для сада' или 'Детский стульчик — отличный помощник в саду'.
Stud Tires Out 'Жеребец выбился из сил' или 'Шины жеребца оказались снаружи'.
Stiff Opposition Expected to Casketess Funera 'Непреклонная оппозиция ожидается на похороны без гроба' или 'Дохлую оппозицию закопают без гроба'.
Drunk Gets Nine Months in Vioin Case 'Пьянице дали девять месяцев по делу о скрипке' или 'Пьяница сел на девять месяцев в скрипичный футляр'.
Iraqi Head Seeks Arms 'Глава Ирака в поисках оружия' или 'Иракская голова ищет руки'.
Queen Mary Having Bottom Scraped 'Судну «Королева Мария» отдраили днище' или 'Королева Мария ободрала задницу'.
Coumnist Gets Uroogist in Troube with His Peers 'Своим пристальным вниманием журналист вверг уролога в неприятности' или 'Из-за журналиста у уролога проблемы с пациентами'.
В каждом из этих заголовков есть двусмысленное слово. Но, наверняка, понятие, стоящее за этим словом, не двусмысленно; авторы заголовков, разумеется, знали, какое из двух значений слов stoo, stud или stiff они сами имеют ввиду. Но если могут быть два понятия, которые соответствуют одному слову, понятие не может быть тем же, что и слово.
Вторая проблема, имеющая место в английском языке — это отсутствие в нем логической ясности. Подумайте над таким примером, придуманным ученым-компьютерщиком Дрю МакДермотом:
Ральф — это слон. Слоны живут в Африке. У слонов есть бивни.
68
Глава 3. Мыслекод
Наше делающее логические выводы устройство, слегка видоизмененное для работы с английскими предложениями, сделает следующий вывод: «Ральф живет в Африке» и «У Ральфа есть бивни». Звучит логично, хотя на самом деле это и не так. Разумный читатель знает, что Африка, в которой живет Ральф, — это та же самая Африка, в которой живут и все другие слоны, но у Ральфа есть собственные бивни. Однако наше считывающе-копировальное подвижное устройство, которое, как предполагается, является моделью человека, не знает этого, поскольку это различие не вытекает ни из одного из вышеприведенных утверждений. Если возразить, что это все лишь здравый смысл, вы будете правы — но это тот здравый смысл, на который мы пытаемся рассчитывать, а английские предложения не несут информации необходимой процессору, чтобы прийти к здравому смыслу.
Третьей проблемой является «кореферентность». Скажем, вы, начиная рассказывать о некоем человеке, называете его высоким блондином в черном ботинке. Когда вы упоминаете об этом человеке во второй раз, вы скорее всего назовете его блондином, в третий же раз просто скажете он. Но все эти три выражения не относятся к трем различным людям, они даже не выражают трех различных представлений об одном и том же человеке; второе и третье выражение являются просто способом не тратить попусту силы. Что-то в нашем мозгу должно трактовать эти выражения как тождественные; английский язык этого не делает.
Четвертую связанную с этим проблему порождают те аспекты языка, которые могут быть истолкованы только в контексте разговора или текста — то, что лингвисты называют «дейксис». Возьмем, к примеру, такие артикли как а и the (определенный и неопределенный артикли). В чем разница между kied a poiceman и kied the poiceman ('убил полицейского' и 'убил этого полицейского')? Только в том, что во втором предложении имеется в виду некий определенный полицейский, который упоминался ранее или как-то был выделен в контексте. Взятые изолированно, вне контекста, эти две фразы являются синонимами, однако в нижеприведенных контекстах (первая взята из реальной газетной статьи) их значения коренным образом различаются:
A poiceman's 14-year-od son, apparenty enraged after being discipined for a bad grade, opened fire from his house, kiing a poiceman and wounding three peope before he was shot dead '14-летний сын полицейского, очевидно, взбешенный взбучкой за плохую оценку, открыл огонь из окна своего дома, убив полицейского и ранив трех человек, прежде чем его самого застрелили'.
A poiceman's H-year-odson, apparenty enraged after being discipined for a bad grade, opened fire from his house, kiing the poiceman and wounding three peope before he was shot dead '14-летний сын полицейского, очевидно, взбешенный взбучкой за плохую оценку, открыл огонь из окна своего дома, убив этого полицейского и ранив трех человек, прежде чем его самого застрелили'.
В таком случае, вне определенной ситуации общения или текста слова а и the полностью лишены смысла. Они не содержатся в «базе данных» человеческого мышления. Другие подобные слова, приобретающие
Язык и мышление — какова связь между ними? 69
значение только в контексте, вроде здесь, там, этот, тот, сейчас, тогда, я, мне, мое, ее, мы, ты и вы вызывают аналогичные проблемы, стоит только вспомнить один старый анекдот:
First guy: I didn't seep with my wife before we were married, did you]
Second guy: I don't know. What was her maiden name
Первый парень: Я не спал с моей женой до свадьбы, а ты? Второй парень: Не знаю. А как ее девичья фамилия?
Пятой проблемой является синонимичность. Предложения:
5am sprayed paint onto the wai 'Сэм выкрасил стену'.
Sam sprayed the wa with paint 'Сэм покрыл стену краской'.
Paint was sprayed onto the wa by Sam 'Краска была нанесена Сэмом на стену'.
The wa was sprayed with paint by Sam 'Стена была покрыта краской благодаря Сэму'.
обозначают одно и то же событие и тем самым дают возможность сходных толкований. Например, во всех четырех случаях можно сделать заключение, что на стене имеется краска. Но варианты расположения слов в этих четырех случаях различны. Вы знаете, что они обозначают одну и ту же вещь, но ни один примитивный процессор, воспринимающий их как знаки, не может этого знать. Нечто другое, а не просто одна из последовательностей слов, должно представлять то единственное событие, которое, как вы знаете, является общим для всех четырех предложений. Например, это событие может быть представлено в следующем виде:
(Sam sprayed painti) cause (painti go to (on wa)) '(Сэм наносит краску,) результат (краска, попадать (на стену))'
— что, учитывая наше несерьезное отношение к словам английского языка, не слишком сильно отличается от одной из ведущих концепций о сущности мыслекода.
Приведенные примеры (а их может быть гораздо больше) иллюстрируют одно-единственное важное положение. Образы, лежащие в основе мышления, с одной стороны, и предложения в языке, с другой стороны, действуют во многом друг другу наперекор. Любая определенная мысль в нашей голове заключает в себе огромный объем информации. Но когда дело доходит до передачи мысли кому-то другому, объем внимания незначителен, а язык медлителен. Чтобы донести до слушателя информацию за разумный отрезок времени, говорящий может облекать в слова только часть своего сообщения, рассчитывая на то, что слушатель восполнит пробелы сам. Но в самом мозге требования другие. Время «нахождения в эфире» не ограничено: различные участки мозга непосредственно соединены между собой толстыми проводниками, которые могут быстро передавать колоссальный объем информации. На долю воображения не остается ничего хотя бы потому, что образы в сознании и есть воображение.
В итоге нам представляется следующая картина. Люди думают не на английском, китайском или языке апачей; они думают на мыслеко-де. Этот мыслекод, вероятно, немного похож на все вышеупомянутые язы70
Глава 3- Мыслекод
ки; предположительно он располагает символами для выражения понятий, и комбинациями символов, которые соответствуют носителю и объекту действия, как показал вышеупомянутый пример с окрашенной стеной. Но в сравнении с любым конкретным языком, мыслекод должен быть богаче в одних отношениях и проще — в других. Например, он должен быть богаче потому, что несколько понятийных символов вынуждены соответствовать одному английскому слову вроде stoo или stud. В нем должны быть дополнительные атрибуты, позволяющие логически различать определенные виды понятий, типа «бивней Ральфа» в отличие от бивней вообще, и связывающие различные символы, которые относятся к одному и тому же, например, высокий блондин в черном ботинке и блондин. С другой стороны, мыслекод должен быть проще разговорного языка; поскольку в нем отсутствуют специфически-разговорные слова и конструкции (вроде а и the), a информация о произношении слов или даже об их порядке не обязательна. Суммируя все это, получается, что носители английского языка думают на неком упрощенном и снабженном примечаниями квазианглийском, строй которого я вам только что описал, а носители языка апачи думают на упрощенном и снабженном примечаниями квази-апачи. Но чтобы заставить эти языки мысли — мыслекоды должным образом обслуживать рассуждения, они должны быть в гораздо большей степени похожими друг на друга, чем похожи один на другой их разговорные двойники. Похоже на то, что они даже совпадают: универсальный мыслекод.
Знание языка, таким образом, означает знание того, как можно перевести мыслекод в словесные цепочки и наоборот. Люди, лишенные языка, тем не менее обладают мыслекодом, а младенцы и многие животные предположительно обладают его более простыми диалектами. В самом деле, если бы младенцы не владели мыслекодом, чтобы переводить с английского и наоборот, то не понятно, как могло бы происходить усвоение английского или даже — что могло бы значить усвоение английского?
Так на что же обречен новояз? Вот мои прогнозы на год 2050. Во-первых, поскольку умственная жизнь идет независимо от языковой конкретики, понятия свободы и равенства будут присутствовать в пространстве мысли, даже оставаясь безымянными. Во-вторых, поскольку понятий куда больше, чем слов, а слушатели всегда должны услужливо домысливать то, что говорящий оставил непроизнесенным, существующие слова быстро обретут новые смыслы, возможно, даже восстановят свой первоначальный смысл. В-третьих, поскольку дети не удовлетворяются воспроизведением любой старой информации, полученной ими от взрослых, но создают сложную грамматику, стремящуюся дальше, они преобразуют новояз в естественный язык, возможно, даже на протяжении жизни одного поколения. Встающий на ноги карапуз XXI века может взять реванш за Уинстона Смита.
Глава 4 МЕХАНИЗМЫ РАБОТЫ ЯЗЫКА
Грамматика за работой
Журналисты говорят, что это не новость, когда собака кусает человека; вот когда человек кусает собаку — это что-то новенькое. И именно в этом заключена суть языкового инстинкта: язык сообщает о чем-то новом. Цепочки слов, называемые «предложениями», не просто подстегивают память, напоминая вам о человеке и лучшем друге человека и предлагая додумать остальное; они сообщают вам, кто произвел какое действие и над кем. Таким образом мы, как правило, получаем больше информации из текстов, чем Вуди Аллен '* — из «Войны и мира», который был прочитан им за два часа после уроков скоростного чтения: «Это было о каких-то русских». Язык, помимо всего прочего, позволяет нам выяснить, как занимаются любовью осьминоги, как вывести вишневые потеки с платья, почему у Тэда было разбито сердце, смогут ли «Ред соке» выиграть первенство по бейсболу без хорошего игрока на подаче, как смастерить атомную бомбу в собственном подвале и от чего умерла Екатерина Великая.
Когда ученые видят какое-то явное проявление чудодейства в природе, например, когда летучие мыши выслеживают насекомых в полной темноте или когда лосось возвращается метать икру в родной реке, они начинают искать стоящий за этим естественнонаучный принцип. В случае с летучими мышами это ультразвук; в случае с лососем — следование тончайшей нити запаха. Какое же чудодейство стоит за способностью Homo sapiens сообщать о том, что человек кусает собаку?
В действительности, таких чудодейств не одно, а два, и они ассоциируются с именами двух европейских ученых XIX века. Первый принцип, сформулированный швейцарским лингвистом — Фердинандом де Соссюром, это — «произвольность знака» — полностью условное соответствие звука смыслу. Слово dog 'собака' не похоже на собаку, не бегает и не лает, как собака, но тем не менее, означает «собака». Так происходит, поскольку каждый носитель английского языка в детстве прошел одним и тем же путем автоматического запоминания, соединившим звучание со смыслом. Благодаря этому стандартизированному запоминанию
" Аллен Вуди (наст, имя Стюарт Кенигсберг) (р. 1935) — известный американский актер, режиссер, сценарист. — Прим. ред.
72
Глава 4. Механизмы работы языка
члены языкового сообщества получают огромное преимущество: возможность передать мысль из сознания в сознание практически мгновенно. Иногда скоропалительный брак звучания и смысла бывает забавен. Как отмечает Ричард Ледерер в «Безумном английском» («Crazy Engish»), We drive on a parkway but park in a driveway 'мы ездим по парковой дороге, но паркуемся на проезжей части', в гамбургере (hamburger) нет ветчины 2 а в «сладких хлебцах» {sweetbreads) — хлеба3', голубика (buberries) действительно синяя (bue), а вот клюква (cranberries) не ходит с клюкой. Но подумайте о «разумной» альтернативе передавать мысли так, чтобы слушатели постигали содержание благодаря форме. Этот вариант так до смешного ненадежен и так напрашивается на остроумное обыгрывание, что мы превратили его в игру, такую как, например, пикшенери4' или шарады.
Второе чудодейство, лежащее в основе языкового инстинкта, заключено в высказывании Вильгельма фон Гумбольдта, который явился предтечей Хомского: язык «бесконечным образом использует конечные средства». Мы видим разницу между забывающейся фразой Собака кусает человека и таким открытием, как Человек кусает собаку благодаря порядку слов, в котором расположены собака, человек и кусает. Таким образом, мы используем некий код для перевода с одного порядка слов — на другой и с одной комбинаций мыслей — на другую. Этот код, или набор правил, называется генеративной (порождающей) грамматикой; как уже упоминалось, не следует путать ее со школьной и стилистической грамматикой, с которыми мы сталкивались в учебных заведениях.
Принцип, лежащий в основе грамматики, не обычен для естественной, природной среды. Грамматика — это пример «дискретной комбинаторной системы». Конечное число дискретных элементов (в данном случае — слов) отбирается, соединяется, перемещается для создания больших структур (в данном случае — предложений) со свойствами, совершенно отличными от свойств составляющих их элементов. Например, значение предложения Человек кусает собаку отлично не только от значения каждого из трех слов, его составляющих, но также и от значения тех же слов, составленных в обратном порядке. В дискретной комбинаторной системе, такой как язык, может существовать неограниченное число абсолютно отличных друг от друга комбинаций с неограниченным же диапазоном свойств. Другая замечательная дискретная комбинаторная система в естественной среде — это генетический код в ДНК, где четыре вида нуклеотидов комбинируются в шестьдесят четыре вида кодонов, а кодоны могут составлять ряды неограниченного количества различных генов. Многие биологи делали обобщения на основе тесной
' Ham 'ветчина'. — Прим. перев.
' Sweetbreads — сладкое мясо, букв, «сладкие хлебцы» — зобная и поджелудочная железы и блюдо, приготовленное из них. — Прим. перев.
' Пикшенери (pictionary) — игра, аналогичная шарадам, при которой игроки рисуют картинки, а не разыгрывают мимические сценки. — Прим. перев.
Грамматика за работой
73
параллели между принципами грамматических и генетических комбинаций. На профессиональном языке генетиков о рядах ДНК говорят, что они содержат «буквы» и «пунктуацию», могут быть «палиндромические», «не значимые» или «синонимические», их можно «транскрибировать» и «переводить», и даже «хранить в библиотеках». Иммунолог Нильс Жерн назвал свою нобелевскую лекцию «Генеративная грамматика иммунной системы».
Большинство сложных систем, которые мы наблюдаем в мире, напротив, являются контаминирующими системами, как, например, геология, смешение красок, кулинария, звук, свет и погода. В контаминирующей системе свойства комбинации находятся среди свойств ее элементов, а свойства элементов теряются в общей массе соединения. Например, смешение красной и белой краски дает розовую краску. Таким образом, область свойств, которая имеется в котаминирующей системе, очень ограничена, и единственный способ обнаружить различия между большим числом комбинаций — это выделять все более и более тонкие отличия. Может и не быть совпадением тот факт, что две системы во вселенной, наиболее впечатляющие нас неограниченностью своего сложного строения — жизнь и сознание — имеют в основе дискретные комбинаторные системы. Многие биологи уверены, что если бы наследственность не выражалась в дискретных элементах, то эволюция (такая, какова она в нашем понимании) не была бы возможна.
Таким образом, принцип работы языка таков, что в мозгу каждого человека содержится набор слов и понятий, которые эти слова выражают (ментальный словарь), а также набор правил, по которым слова сочетаются, чтобы передать отношения между понятиями (ментальная грамматика). Мир слов мы рассмотрим в следующей главе, эта посвящена строению грамматики.
Тот факт, что грамматика — это дискретная комбинаторная система, имеет два важных следствия. Первое — это абсолютная бескрайность языка. Пойдите в Библиотеку Конгресса и выберите наугад предложение из любого тома — существует очень большая вероятность того, что вы не сможете найти его точное повторение, как бы долго вы ни искали. При попытке представить, сколько предложений способен продуцировать обычный человек, захватывает дух. Если перебить говорящего в любой случайной точке произносимого предложения, существует is среднем около десяти различных слов, которыми можно было бы продолжить предложение с данного места, так чтобы предложение было грамматически правильным и имело смысл. (В некоторых точках предложения оно может быть продолжено только одним словом, в других — существует выбор из тысяч; десять — среднее значение.) Давайте примем как факт, способность человека продуцировать предложение длиной до двадцати слов. Таким образом количество предложений, которые доступны говорящему, в принципе, может равняться 1020 (единице с двадцатью нулями или ста миллионам триллионов). При скорости пять секунд на предложение человеку понадобилось бы детство в примерно
74
Глава 4. Механизмы работы языка
сто триллионов лет (исключая время на еду и сон), чтобы все их запомнить. На самом деле, ограничение в двадцать слов слишком строгое. Следующее вполне доступное пониманию предложение, принадлежащее Бернарду Шоу, содержит ПО слов (в его английском варианте — Перев.):
Stranger sti, though Jacques-Dacroze, ike a these great teachers, is the competes of tyrants, knowing what is right and that he must and wi have the esson just so or ese break his heart (not somebody ese's, observe), yet his schoo is so fascinating that every woman who sees it excaims: «Oh why was I not taught ike this!» and edery gentemen excitedy enro themseves as students and distract casses of infants by their desperate endeavours to beat two in a bar with one hand and three with the other, and start off on earnest waks around the room, taking two steps backward whenever M. Dacroze cas out «Hop!»
Все же, незнакомец, думал Жак Далькроз, как и все великие учителя, является совершеннейшим тираном, знающим, в чем заключается истина и что он должен и будет вести занятия именно таким способом, а иначе его сердце разорвется (его, а не чье-нибудь, заметьте); и в то же время его школа так восхитительна, что любая женщина, которая видит ее, восклицает: «Ах, почему меня не учили так же!», а пожилые господа возбужденно записываются в ученики, и развлекают классы, состоящие из детей, своими отчаянными стараниями отбивать двойной такт одной рукой и тройной — другой, и со всей серьезностью делают круги по залу, отступая на два шага назад, когда месье Далькроз командует: «Хоп!»
Действительно, если оставить в стороне тот факт, что нам отпущено около семидесяти лет жизни, каждый из нас способен произнести неограниченное количество различных предложений. Используя ту же логику, которая показывает, что существует неограниченное количество целых чисел (если вы думаете, что знаете самое большое целое число, просто прибавьте к нему единицу, и вы получите другое) должно существовать неограниченное количество предложений. В «Книге рекордов Гиннесса» было заявлено, что самым длинным предложением на английском языке является цепочка протяженностью в 1300 слов из романа Уильяма Фолкнера «Авессалом, Авессалом!», которая начинается так:
They both bore it as thought in deiberate fageant exatation... 'Оба они выдержали это, словно придя в нарочитую экзальтацию самобичевания...'
Я намерен обрести бессмертие, предоставив следующий побивающий рекорды результат:
Фолкнер писал: They both bore it as thought in deiberate fageant exatation... 'Оба они выдержали это, словно придя в нарочитую экзальтацию самобичевания...'
Но, вероятно, славы мне хватит лишь на пятнадцать минут, упомянутые в известном высказывании5', потому что скоро мой результат будет превзойден:
Пинкер написал, что Фолкнер писал: «Оба они выдержали это, словно придя в нарочитую экзальтацию самобичевания...»
?' Имеется в виду высказывание художника Энди Уорхола: «В будущем каждый из нас будет знаменит в течении пятнадцати минут». — Прим. перев.
Грамматика за работой
75
Но и этот рекорд будет побит, как только кто-нибудь предложит следующее:
Кого волнует, что Линкер написал, что Фолкнер писал: «Оба они выдержали это, словно придя в нарочитую экзальтацию самобичевания...»
И так далее до бесконечности. Бесконечное использование конечных средств отличает человеческий мозг практически от всех искусственных механизмов продуцирования речи, с которыми мы встречаемся в повседневности, как то: говорящие куклы, машины, которые просят вас закрывать двери, и жизнерадостные инструкции голосовой почты («Нажмите „ОК" для дальнейшего выбора»), все из которых используют ограниченный набор заранее составленных предложений.
Второе следствие такой организации грамматики — в том, что грамматика является кодом, не зависимым от сознания. Грамматика указывает, как должны сочетаться слова для передачи значений; это указание не зависит от конкретных значений, которые мы обычно передаем или ожидаем получить от других. Благодаря этому все мы чувствуем, что некоторые цепочки слов, которым можно дать осмысленное толкование, не соответствуют грамматическому коду английского языка. Ниже приводятся некоторые цепочки слов, которые мы легко можем истолковать, но которые, как мы чувствуем, неправильно образованы:
Wecome to Chinese Restaurant. Pease try your Nice Chinese Food with Chopsticks: the traditiona and typica of Chinese gorious history and cutura 'Добро пожаловать в Китайский Ресторан. Мы приглашаем вас отведать замечательную китайскую еду с помощью палочек — традиционных и типичных для славной китайской истории и культурной'.
It's a fying finches, they are 'Это летящие зяблики они'.
The chid seems seeping 'Ребенок, кажется, спящий'.
Is raining 'Дождит'.
Say poured the gass with water 'Салли налила стакан с водой'.
Who did a book about impress you? 'Про кого тебя впечатлила книга?'
Skid crash hospita 'Больница автокатастроф'.
Drum vapor worker cigarette fick boom 'Сигарета, брошенная рабочим — причина взрыв'.
This sentence no verb 'Это предложение — нет глагол'.
This sentence has contains two verbs 'В этом предложении есть содержится два глагола'.
This sentence has cabbage six words 'В этом предложении есть шесть капуста слов'.
This is not a compete. This either 'Это не закончено. Это — тоже не'.
Эти предложения «грамматически неправильные» не в том смысле, что это разорванные инфинитивные конструкции6', обособленные
Инфинитивные конструкции типа to body go. — Прим. перев.
76
Глава 4. Механизмы работы языка
причастные обороты и прочие ужасы, обитающие в классной комнате, но в том смысле, что у любого среднего говорящего на языке подсознательно возникает чувство, что с этими предложениями что-то не так, несмотря на возможность истолкования. Грамматическая неправильность — это просто следствие того, что у нас имеется встроенный код для толкования предложений. Некоторые цепочки слов поддаются пониманию, но у нас отсутствует твердая уверенность, что говорящий использовал для продуцирования этих предложений тот же самый код, что мы используем для их толкования. По той же самой причине компьютеры, менее, чем слушатели, склонные прощать грамматическую некорректность данных при вводе, выражают свое неудовольствие в слишком хорошо всем знакомых диалогах, как то:
РАСПЕЧАТАТЬ (х + 1 *****СИНТАКСИЧЕСКАЯ ОШИБКА*****
Может иметь место и противоположное явление. Предложение может быть бессмысленным, но все же расцениваться как грамматически правильное. Классический пример приведен Хомским7', это его единственное высказывание, попавшее в «Словарь всем знакомых цитат Барлетта» (Bartett's Famiiar Quotations):
Cooress green ideas seep furiousy 'Бесцветные зеленые мысли спят яростно'.
Это предложение было изобретено для того, чтобы показать, что синтаксис и смысл могут быть независимы друг от друга, но то же самое было доказано задолго до Хомского — на этом построен весь жанр бессмыслицы в поэзии и прозе, популярный в XIX веке. Вот пример из стихотворения Эдварда Лира — признанного мастера бессмыслицы:
It's a fad the whoe word knows Известно всем и каждому вокруг,
That Pobbes are happier without their toes. Что побблам жить удобнее без рук.
Марк Твен однажды спародировал романтическое описание природы, сделанное скорее ради сладкозвучия, чем ради содержания:
Стояло хрустящее и ядреное утро раннего октября. Ветви сирени и «золотого дождя», зажженные факелами осени, висели горящие и пылающие в высоком воздухе — сказочный мост, созданный добросердечной Природой для бескрылых диких созданий, живущих на вершинах деревьев и навещающих друг друга взаимно; лиственницы и гранаты простирали свои пурпурные и желтые языки пламени подобно ярчайшим и обширнейшим всплескам краски вдоль покатого изгиба лесного массива; чувственное благоухание бесчисленных листопадных цветов поднималось в доводящий до обморока воздух; высоко в открытом небе одинокий эсофагус8' спал на недвижном крыле; все было преисполнено покоя, торжественности и Божьего мира.
7* См. рус. пер.: Хамский Н. Синтаксические структуры // Новое в лингвистике. Вытт. II. М.: ИЛ, 1962. С. 418. - Прим. ред.
s* Ecophagus — 'пищевод' (лат.). — Прим. перев.
Грамматика за работой
77
И почти что каждому знакомо стихотворение из «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла, которое заканчивается так:
Он стал под дерево и ждет,
И вдруг граахнул гром -Летит ужасный Бармаглот
И пылкает огнем!
Раз-два, раз-два! Горит трава,
Взы-взы — стрижает меч, Ува! Ува! И голова
Барабардает с плеч.
О светозарный мальчик мой!
Ты победил в бою! О храброславленный герой,
Хвалу тебе пою!
Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве. И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове.
Перевод Д. Г. Орловской
Как сказала Алиса: «Каким-то образом от этого у меня в голове появляются мысли, только я не знаю точно, какие!» И хотя здравый смысл и знание действительности, никак не способствуют пониманию этого отрывка, носители английского языка признают, что он грамматически правилен, а ментальные правила англоговорящих позволяют им вычленить точный, хотя и абстрактный, костяк смысла. Алиса сделала следующее заключение: «Кто-то кого-то здесь убил — по крайней мере это ясно...» А прочитав цитату Хомского в словаре Барлетта любой может ответить на вопросы типа: «Кто спал? Как? Спал кто-то один или их было несколько? Что это были за мысли?»
* * *
Каковы же могут быть принципы работы комбинаторной грамматики, лежащей в основе механизмов работы человеческого языка? Самый легкодостижимый способ расставлять слова в неком порядке описан в романе Майкла Фрейна «Человек-жестянка». Главный герой по фамилии Голдвассер — инженер, работающий в научно-исследовательском институте проблем автоматизации. Он должен сконструировать компьютерную систему, которая будет выдавать стандартные истории, которые встречаются в ежедневных газетах, типа «Парализованная девушка собирается снова танцевать». В нижеприведенном отрывке он проводит ручное тестирование алгоритма, который будет составлять истории о событиях в королевской семье:
Он выдвинул ящик картотеки и выбрал первую карточку из набора. На ней было написано: традиционно. Теперь ему предстояло наугад выбрать одну из карточек, на которых значилось: коронации, помолвки, похороны,
78
Глава 4. Механизмы работы языка
свадьбы, достижение совершеннолетия, рождения, смерти и первые причастия. За день до этого он выбрал похороны, и получил указание следовать к карточке, на которой с гениальной простотой было написано: поводы для скорби. В этот день он закрыл глаза, вытащил свадьбы и получил указание следовать к карточке: поводы для ликования.
За этим логически последовала карточка с надписью: свадьба X и Y, которая привела его к выбору между: не является исключением и знаменательное событие. В любом случае за этим следовало: и действительно. И действительно, как видел сейчас Голдвассер с чувством огромного математического удовольствия, откуда ни начать — с коронаций ли, со смертей или с рождений — все пути вливались в одно элегантное русло. Он повременил на слове и действительно, а потом в быстрой последовательности вытянул: исключительно радостное событие, редко когда и возможно ли представить себе столь же популярную молодую чету.
Из следующей выборки Голдвассер вытянул: в сердцах наших людей для X отведено особое место, что заставило его проследовать к: уже очевидно, что британский народ проникся к У глубоким расположением.
Голдвассер был удивлен и слегка озадачен тем, что ему еще не встретилось слово «важность». Но он вытащил его со следующей карточкой: особенную важность представляет то, что.
Это выводило его на: жених / невеста, а дальше предоставлялся выбор между: принадлежит к такому древнему и прославленному роду, во времена демократизации общества не является аристократом, сын / дочь того народа, с которым у нашей страны давно уже сложились теплые дружественные отношения, и сын / дочь того народа, с которым у нашей страны отношения не всегда складывались безоблачно.
Чувствуя, что в прошлый раз ему очень удачно встретилось слово «важный», на этот раз Голдвассер вытащил его намеренно. Также важно — значилось на карточке, после чего быстро последовало: помнить о том, что ч Хи У— не просто символы, а молодой человек в расцвете сил и юная женщина в расцвете красоты.
Голдвассер закрыл глаза, чтобы вытянуть следующую карточку. На ней значилось: в наши дни, когда. Он призадумался над выбором из: стало модно насмехаться над традиционными моральными и семейными ценностями и уже не модно насмехаться над традиционными моральными и семейными ценностями. Он решил, что последнее высказывание тоньше соответствует вычурной прелести предмета речи.
Давайте назовем это «генератор цепочек слов» (технический термин — «модель языка с конечным числом состояний», или «модель Маркова»). Генератор цепочек слов — это комплект из списков слов или заготовок для предложений и набор указаний для следования от списка к списку. Генератор строит предложение, выбирая слово из одного списка, затем — из другого и так далее. (Чтобы узнать сказанное кем-то предложение, нужно просто просмотреть одно за другим слова в каждом списке.) Системы для составления цепочек слов часто используются в сатирах типа упомянутого романа Фрейна, как рецепты типа «сделай сам» для сочинения подобных образцов словоблудия. Например, вот Генератор Общественнонаучного жаргона, которым читатель может воспользоваться следующим образом: выбрать наугад слово из первой колонки, затем —
Грамматика за работой
79
слово из второй, затем — из третьей и выстроить их друг за другом для создания весомо звучащего термина, например: inductive aggregating interdependence 'индуктивная дополняющая взаимозависимость':
диалектический
обессмысленный
позитивистский
предикативный
многосторонний
количественный
дивергентный
синхронный
диффере нцирован ный
индуктивный
объединенный
дистрибутивныйсовместный
дегенеративный
совокупный
носящий характер присвоения
симулированный
однородный
преобразующий
варьирующий
объединенный
прогрессивный
дополнительный
выделительныйвзаи мозависимость
рассеивание
периодичность
синтез
достаточность
равноценность
ожидаемость
пластичность
эпигенез
конструктивизм
деформация
отверделостьНедавно я видел генератор цепочек слов, который составляет захватывающие аннотации на книжных обложках, и другой такой прибор, составляющий тексты песен Боба Дилана.
Генератор цепочек слов — это простейший образчик дискретной комбинаторной системы, поскольку он способен создать неограниченное количество различных комбинаций из ограниченного количества элементов. Невзирая на пародии, генератор цепочек слов способен составить неограниченное количество наборов грамматически правильных английских предложений. Например, донельзя простая схема

позволяет составить много предложений, таких как: A gir eats ice-cream 'Какая-то девочка ест мороженое' или The happy dog eats candy 'Эта радостная собака ест конфеты'. Эта схема позволяет составить неограниченное количество предложений благодаря петле наверху, которая может направить генератор от списка, представленного словом happy 'радостный', снова к этому же списку любое количество раз: The happy dog eats ice-cream 'Эта радостная собака ест мороженое', The happy happy dog eats ice-cream 'Эта радостная радостная собака ест мороженое', и т.д.
Когда инженеру требуется придумать систему для сочетания слов в определенном порядке, генератор цепочек слов — это первое решение, которое приходит в голову. Запись голоса, сообщающего вам телефонный номер, когда вы звоните в справочную — хороший тому пример. Там име80
Глава 4. Механизмы работы языка
ется запись произнесенных человеком десяти цифр, каждая из которых записана в семи различных интонационных моделях (одна соответствует первой цифре номера, одна — второй и т.д.). Имея всего семьдесят этих записей можно составить десять миллионов телефонных номеров; имея еще тридцать записей для трехзначных кодов областей, возможно составление десяти миллиардов номеров (на практике многие из них никогда не используются из-за налагаемых ограничений, например — на присутствие 0 или 1 в начале телефонного номера). В действительности, были сделаны серьезные попытки представить английский язык как одну большую цепочку слов. Чтобы сделать это по возможности реалистичным, переходы от одного списка слов к другому должны отражать действительную вероятность того, что такие типы слов могут следовать друг за другом в английском языке (например, существует ббльшая вероятность того, что за словом that 'это' последует is 'есть', а не indicates 'указывает'). Были составлены колоссальные базы данных этих «вероятностей последующего слова»; это делалось путем компьютерного анализа корпуса текстов на английском языке или опроса добровольцев, которым предлагалось назвать первые слова, пришедшие в голову после того, как они услышат данное слово или ряды слов. Некоторые психологи предполагали, что человеческий язык основан на громадной цепи слов, хранящейся в мозгу. Эта идея созвучна теориям реакции на раздражение: некое раздражение вызывает в качестве реакции произносимое слово, затем говорящий получает вызванную им самим реакцию, которая служит как дальнейший раздражитель, вызывая одно из нескольких слов в качестве очередной реакции и т.д.
Но вызывает подозрения тот факт, что генератор цепочки слов кажется прямо-таки созданным для пародирования, как, например, в романе Фрейна. Суть этих разнообразных пародий в том, что литературный жанр, являющийся объектом иронии, настолько бессмыслен и заезжен, что простой механический метод позволяет наплодить неограниченное количество образчиков этого жанра, которые почти без натяжки могут сойти за истинное произведение. Юмор заключается в следующем несоответствии: по всеобщему признанию, люди (даже социологи и журналисты) не могут на самом деле быть генераторами цепочек слов; они только кажутся таковыми.
Современные грамматические исследования начались тогда, когда Хомский продемонстрировал, что генераторы цепочек слов не просто слегка подозрительны; принцип их работы в корне отличен от принципа работы человеческого языка. Они являются дискретными комбинаторными системами, но не того типа. Возникают три проблемы, каждая из которых освещает один из реальных аспектов работы языка.
Во-первых, предложение на английском языке полностью отличается от цепочки слов, соединенных вместе в соответствии с вероятностью последующего слова, характерной для английского языка. Вспомните предложение Хомского: Бесцветные зеленые мысли спят яростно. Он сочинил его, чтобы показать, что грамматически правильной может быть
Грамматика за работой
81
не только бессмыслица, но и невероятная последовательность слов. Вероятность того, что в английском тексте за словом бесцветные последует слово зеленые, естественно, равна нулю. Нулевой является и вероятность того, что за словом зеленые последует слово мысли, за словом мысли — спать, а за спать — яростно. Тем не менее, данная цепочка слов — это правильно построенное английское предложение. В противоположность этому, если действительно составлять цепочки слов, пользуясь таблицами вероятности последующего слова, получающиеся в итоге цепочки слов далеки от того, чтобы называться правильно построенными предложениями. Например, вы подбираете ряд слов, которые с наибольшей вероятностью могут последовать за каждой последовательностью из четырех слов, и используете эти подборки, чтобы слово за словом нарастить цепочку слов. При этом вы всегда смотрите на последние четыре слова, чтобы они определили следующее. Цепочка получится извращенно «ан-глийсковатой», но не английской, например: House to ask for is to earn our iving by working towards a goa for his team in od New-York was a wonderfu pace wasn't it even peasant to tak about and augh hard when he tes ies he shoud not te me the reason why you are is evident 'Дом для сдачи внаем должен зарабатывать нам на жизнь, работая над задачей, требующей коллективного решения в старом Нью-Йорке, был чудесным местом, не так ли, даже приятным для обсуждения и громкого смеха, когда он лжет, он не должен говорить мне причину, почему ты являешься очевидным'.
Несоответствие между английскими предложениями и цепочками слов на английском заставляет прийти к двум выводам. Когда люди усваивают язык, они усваивают его, запоминая не то, какое слово должно следовать за каким. Они усваивают его, запоминая, какая часть речи — существительное, глагол и т. д. следует за какой. Таким образом, мы можем признать бесцветные зеленые мысли, поскольку там точно такой же порядок существительных и прилагательных, который мы усвоили на примере более привычных предложений, например, strapess back dresses 'декольтированные черные платья'. Второй вывод будет о том, что существительные, глаголы и прилагательные не просто механически соединены в одну длинную цепочку; для предложений существует некая всеобъемлющая схема, или план, согласно которому каждое слово занимает определенное гнездо.
Если генератор цепочек слов достаточно умно сконструирован, он может справиться с этими проблемами. Но Хомский изначально отвергал саму идею о том, что человеческий язык является цепочкой слов. Он доказал, что некоторые типы английских предложений даже в принципе не могут быть составлены генератором цепочек слов, каким бы большим он ни был, и как точно бы он ни соответствовал таблицам вероятности. Рассмотрим следующие предложения:
Either the gir eats ice-cream, or the gir eats candy 'Или эта девочка ест мороженое, или эта девочка ест конфеты'.
If the gir eats ice-cream, then the boy eats hot dogs 'Если эта девочка ест мороженое, то этот мальчик ест сосиски'.
82
Глава 4. Механизмы работы языка
На первый взгляд кажется, что уместить эти предложения в схему просто:

Но этот генератор не работает. За either 'или' дальше в предложении должно последовать or 'или'; никто не говорит: Either the gir eats ice-cream, then the gir ikes candy 'Или эта девочка ест мороженое, то эта девочка любит конфеты'. Аналогично, if 'если' требует then 'то'; никто не говорит: If the gir eats ice-cream, or the gir ikes candy 'Если эта девочка ест мороженое, или эта девочка любит конфеты'. Но чтобы удовлетворить потребность слова, стоящего в начале предложения, в каком-то другом слове, стоящем в конце предложения, генератор должен помнить слово, стоящее в начале, все то время, что он продуцирует все слова, расположенные между началом и концом. В этом-то и состоит проблема: генератор цепочек слов подвержен амнезии, запоминая только то, из какого списка он выбрал самое последнее слово, и не помня ничего, что этому предшествовало. К тому моменту, как он достигает списка or 'или'/ then 'то', он не может вспомнить, что было сказано в начале: either 'или' либо // 'если'. Имея счастливую возможность оглядеть весь пройденный путь с высоты, мы можем вспомнить, какой выбор сделал генератор на первой развилке, но сам генератор, перебегая, как муравей, от списка к списку, запоминать не способен.
Тут можно подумать, что было бы просто переделать генератор таким образом, чтобы в конце предложения ему не приходилось вспоминать, какой выбор был сделан в начале. Например, можно было бы соединить either 'или' с or 'или', а также — со всеми возможными последовательностями слов между ними в одну огромную последовательность, а // 'если' соединить с then 'то' и со всеми возможными последовательностями слов между ними в другую огромную последовательность. Потом можно было бы обратиться к третьему варианту последовательности, растягивая цепь настолько, что я вынужден поместить ее отдельно. Но кое-что в этом решении вызывает немедленное отторжение: получаются три идентичные подсистемы. Разумеется, то, что люди могут сказать между either и or, они могут сказать и между if и then, а также после or или then. Но эта возможность должна естественным образом проистекать из строения некого генератора в голове у человека, позволяющего ему говорить. Она не должна зависеть от того, станет ли конструктор генератора тщательно расписывать три идентичных набора инструкций (или, что ближе к реаль

84
Глава 4. Механизмы работы языка
ности, придется ли ребенку, изучать структуру английского предложения, трижды: между if и then, между either и or, а также — после then и or).
Но Хомский продемонстрировал, что проблема лежит даже еще глубже. Каждое из данных предложений можно включить в состав любого другого, включая их самих:
If either the gir eats ice-cream or the gir eats candy, then the boy eats hot dogs 'Если или эта девочка ест мороженое, или эта девочка ест конфеты, то этот мальчик ест сосиски'.
Either if the gir eats ice-cream then the boy eats ice-cream, or if the gir eats icecream then the boy eats candy 'Или если эта девочка ест мороженое, то этот мальчик ест мороженое, или если эта девочка ест мороженое, то этот мальчик ест сосиски'.
В случае с первым предложением генератору нужно запомнить if 'если' и either 'или' так, чтобы потом их можно было продолжить словами or 'или' и then 'то', именно в такой последовательности. В случае со вторым предложением ему нужно запомнить either 'или' и if 'если' так, чтобы потом можно было продолжить предложение словами then 'то' и or 'или'. И так далее. Поскольку в принципе не существует предела количеству // и either, с которых может начинаться предложение и каждому из которых требуется свой собственный порядок then и or, чтобы быть законченным, не выйдет ничего хорошего из раскладывания каждой последовательности в памяти на свои собственные цепочки списков — получится неограниченное количество цепочек, которые не поместятся в обладающем конечными ресурсами мозгу.
Этот аргумент может показаться вам слишком схоластическим. Ни один реально живущий человек никогда не начнет предложение со слов: Either either if either if if 'Или или если или если если', поэтому имеет ли значение то, что идеальная модель этого человека может продолжить данное предложение словами: then 'то'... then 'то'... or 'или'... then 'то'... or 'или'... or 'или'? Но Хомский просто действовал в русле математической эстетики, используя взаимодействие между either 'или' — or 'или' и // 'если' — then 'то' как простейший возможный пример одного из свойств языка — использовать «удаленные зависимости» между словами, появившимися в предложении ранее и позднее — чтобы на математическом уровне доказать, что генератор цепочек слов не способен работать с этими зависимостями.
На самом деле, языки изобилуют такими зависимостями, и простые смертные употребляют их постоянно при значительном расстоянии между словами, часто применяя несколько зависимостей одновременно — делая именно то, на что не способен генератор цепочек слов. Например, между грамматистами ходит старая байка о том, что предложение может заканчиваться пятью предлогами. Папаша тащится наверх в комнату сыночка, чтобы почитать ему сказку на ночь. Сыночек замечает, что у папаши за книга, и негодующе кричит: Daddy, what did you bring that book that I don't want to be read to out of up fort 'Папа, зачем ты принес наверх эту книгу,
Грамматика за работой
85
из которой я не хочу, чтобы мне читали?' К моменту произнесения слова read 'читали', сыночек должен был задаться целью сохранить в памяти четыре зависимости: to be read 'читали' требует to (предлог, обозначающий направленность действия — читали кому), that book that 'эту книгу, из которой...' требует предлогов out of, bring 'принес сюда' требует up 'наверх', a what требует for (словосочетание what for означает 'зачем'). Другой, еще лучший пример взят из реальной жизни (из письма в журнал «ТВ-гайд»9*):
How Ann Saisbury can caim that Pam Dawber's anger at not receiving her fair share of accaim for Mork and Mindy's success derives from a fragie ego escapes me.
'To, как Энн Сэлисбери может заявлять, что гнев Пэм Добер, вызванный неполучением честной доли от вознаграждения за успех «Морка и Минди», происходит от уязвленного самолюбия, остается мне не понятным'.
В том месте предложения, которое начинается сразу после слова not, автор письма должен был держать в памяти четыре грамматически обязательных положения: 1) not требует -ing {her anger at not receiving accaim 'гнев, вызванный неполучением') требует распространения в виде причастного оборота — гнев, вызванный; 2) at требует существительного или герундия (her anger at not receiving accaim); 3) подлежащее в единственном числе Рат Dawber's anger требует, чтобы глагол, стоящий четырнадцатью словами дальше, согласовывался с подлежащим в числе (Dawber's anger... derives from 'гнев Пэм Добер... происходит от'); 4) подлежащее в единственном числе, начинающееся с How требует от глагола, стоящего от него через двадцать семь слов согласования в числе (How... escapes me 'То, как... остается мне непонятным'). Подобно автору, читатель должен держать все эти зависимости в памяти для того, чтобы понять предложение. Теперь, говоря технически, можно было бы соорудить модель цепочки слов, которая могла бы работать даже с такими предложениями, поскольку существует какой-то реальный лимит числа зависимостей, которые говорящему нужно держать в памяти (например, четыре). Но уровень избыточности в генераторе будет абсурдным: для каждой из тысяч комбинаций зависимостей в генераторе придется дублировать идентичную цепочку. Пытаясь поместить в памяти такую суперцепочку, можно легко сойти с ума.
* * *
Разница между искусственной комбинаторной системой, которую мы рассматриваем на примере генератора цепочек слов, и естественной системой, которую мы рассматриваем на примере человеческого мозга, обобщена в строке стихотворения Джойса Килмера: «Только Бог может
' «ТВ-гайд» — американский еженедельный журнал с программами телепередач на неделю, статьями по вопросам культуры и общественной жизни. Основан в 1953 г. — Прим. ред.
86
Глава 4. Механизмы работы языка
создать дерево» 10*. Предложение — это дерево, а не цепочка. В грамматике человеческого языка слова сгруппированы в синтаксические группы, подобно веточкам присоединенным к ветви. Синтаксической группе присвоено имя — ментальный символ — и маленькие синтаксические группы могут быть объединены в ббльшие. Возьмем предложение: The happy boy eats ice-cream 'Этот радостный мальчик ест мороженое'. Оно начинается двумя словами, выступающими вместе как единое целое — это именная группа the happy boy 'этот радостный мальчик'. В английском именная группа (NP) состоит из имени существительного (N), которому иногда предшествует артикль или «детерминатор» (сокращенно: «det») и любое количество адъективных слов (А). Все это можно обобщить в правиле, которое определяет как выглядят английские именные группы вообще. В стандартном лингвистическом обозначении стрелка означает: «состоит из», скобки означают: «присутствующий факультативно», а звездочка обозначает: «любое желаемое количество этих элементов», но я привожу это правило только для того, чтобы показать, что вся заключенная в нем информация может быть ясно выражена в нескольких символах; можно не обращать внимание на обозначения, а смотреть только на перевод, обычными словами приведенный ниже:
NP-> (det) A* N
«Именная группа состоит из присутствующего факультативно де-терминатора, за которым следует любое количество адъективных слов, за которыми следует существительное».
Это правило определяет строение перевернутой вверх ногами ветви дерева:

А вот — два других правила, одно из которых дает определение английскому предложению (S), а другое дает определение предикативной или глагольной группе (VP), оба они используют как составную часть символ NP:
S-ч NP VP
«Предложение состоит из именной группы, за которой следует глагольная группа»
10' Килмер Альфред Джойс (1886-1918) — американский поэт, автор прославившего его стихотворения «Деревья» («Trees»). — Прим. ред.
Грамматика за работой
87
VP-> VNP
«Глагольная группа состоит из глагола, за которым следует именная группа».
Теперь нам потребуется ментальный словарь, который бы уточнил, какое слово принадлежит к какой части речи (имя существительное, глагол, прилагательное, предлог, детерминатор):
N-» boy 'мальчик', gir 'девочка', dog 'собака', cat 'кошка', ice-cream 'мороженое', candy 'конфеты', hot dogs 'сосиски'
«Существительные могут быть извлечены из следующего списка: boy 'мальчик', gir 'девочка'...»
V-» eats 'ест', ikes 'любит', bites 'кусается'
«Глаголы могут быть извлечены из следующего списка: eats 'ест', ikes 'любит', bites 'кусается'»
А-» happy 'радостный', ucky 'счастливый', ta 'высокий'
«Адъективные слова могут быть извлечены из следующего списка: happy 'радостный', ucky 'счастливый', ta 'высокий'»
det-> a, the, one
«Детерминаторы могут быть извлечены из следующего списка: a, the, one»
Набор правил, подобных тем, которые я привел — «грамматика непосредственно составляющих» — задает предложение, нагружая словами ветви на растущем сверху вниз дереве:

Та невидимая сверхструктура, что удерживает слова на месте, — это могущественное изобретение, устраняющее проблемы, которые были у генераторов цепочек слов. Основная суть древесного представления в том, что дерево модулярно, как и гнездо телефонного коммутатора, или муфта садового шланга. Символ типа «NP» подобен разъему или креплению определенной формы. Он позволяет одному компонен88
Глава 4. Механизмы работы языка
ту (синтаксической группе) заскочить в любую из нескольких позиций внутри других компонентов (бблыиих синтаксических групп). Как только тип синтаксической группы задан правилом и ему присвоен свой символ-соединитель, ему никогда более не нужно быть определенным снова, синтаксическая группа может быть подключена в любом месте, где есть соответствующая розетка. Например, в той маленькой грамматике, которую я продемонстрировал, символ «NP» используется и как подлежащее в предложении (S -? NP VP), и как дополнение в глагольной группе (VP-> V NP). В более приближенной к жизни грамматике он также будет использоваться как объект, на который направлено действие предлога near the boy 'рядом с мальчиком', в конструкции со значением принадлежности the boy's hat 'шапка радостного мальчика', как косвенное дополнение give the boy a cookie 'дай печенье мальчику' и в нескольких других позициях. Такая организация вида «вилка-розетка» объясняет, как люди могут использовать одну и ту же синтаксическую группу во многих разных позициях в предложении, включая:
[The happy happy boy] eats ice-cream '[Этот радостный-радостный мальчик] ест мороженое'.
/ ike [the happy happy boy] 'Я люблю [этого радостного-радостного мальчика]'.
/ gave [the happy happy boy] a cookie 'Я дал [этому радостному-радостному мальчику] печенье'.
[The happy happy boy] 's cat eats ice-cream 'Кошка [этого радостного-радостного мальчика] ест мороженое'.
Нет необходимости выучивать, что прилагательное скорее предшествует существительному (чем наоборот) в позиции подлежащего, затем выучивать то же самое для позиции прямого дополнения, косвенного дополнения и наконец — для позиции обладателя.
Заметьте также, что возможность разнородного соединения любой синтаксической группы с любым гнездом делает грамматику независимой от того, что подсказывает нам здравый смысл, задаваемый значениями слов. Этим объясняется, почему мы можем писать и признавать грамматически правильную бессмыслицу. Наша маленькая грамматика допускает существование всех видов бесцветных зеленых предложений, как например: The happy happy candy ikes the ta ice-cream 'Эти радостные-радостные конфеты любят это высокое мороженое', одновременно сообщая такие неизвестные доселе факты, как: The gir bites the dog 'Эта девочка кусает эту собаку'.
Любопытнее всего, что ветви синтаксического дерева с метками действуют в роли всеобъемлющей памяти или плана для всего предложения. Это позволяет без затруднений справляться с находящимися в гнездах удаленными зависимостями типа: if... then 'если... то' и either... or 'или... или'. Все, что при этом требуется — это правило, которое заГрамматика за работой
89
дает синтаксическую группу, содержащую копию точно такого же вида синтаксической группы, например:
S-» either S or S
«Предложение может состоять из слова either 'или', за которым следует предложение, за которым следует слово or 'или', за которым следует другое предложение».
S-ч if S then S
«Предложение может состоять из слова if 'если', за которым следует предложение, за которым следует слово then 'то', за которым следует другое предложение».
Эти правила включают один представитель некоторого символа внутрь другого представителя того же самого символа (в данном случае — предложение внутрь предложения); это удобный способ (называющийся в логике «рекурсией») создавать бесконечное количество структур. Части большего предложения упорядоченно соединены вместе как группа ветвей, произрастающих из одного узла. Этот узел удерживает вместе каждое if 'если' с каждым его then 'то' и каждое either 'или' с его or 'или', как на следующей диаграмме (треугольники использованы как сокращения для большого количества мелких веточек, которые только усложнили бы дело, если бы мы показали их все):
Есть еще один повод поверить в то, что предложение удерживается вместе с помощью ментального дерева. До сих пор я говорил о соединении слов в грамматически правильном порядке вне зависимости от их значения. Но объединение слов в синтаксические группы также необходимо для того, чтобы связать грамматически правильные предложения с их истинным значением — блоками мыслекода. Мы знаем, что приведенное выше предложение рассказывает о девочке, а не о мальчике, который ест мороженое, и о мальчике, а не о девочке, которая ест сосиски; и мы знаем, что еда мальчика является зависимой от того, что ест девочка, а не наоборот. Это происходит потому, что слова девочка и мороженое связаны внутри своей собственной группы аналогично тому, как связаны мальчик и сосиски и два

90
Глава 4. Механизмы работы языка
предложения, в которых речь идет о девочке. Для генератора цепочек слов это просто одно несчастное слово, идущее после другого, но для грамматики непосредственно составляющих то, как слова соединены в дереве, отражает соотношение мыслей в мыслекоде. Таким образом, структура составляющих — это одно из решений технической проблемы: как взять взаимосвязанную паутину мыслей в сознании и закодировать их в виде цепочки слов, которые нужно произносить губами одно за другим.
Один из способов увидеть, как невидимая структура составляющих определяет значение — это вспомнить одну из упомянутых в главе 3 причин отличия языка от мысли: один определенный отрезок речи может соответствовать двум различным мыслям. Я приводил вам примеры типа Chid's stoo is great for use in garden 'Детский стул — отличная штука для сада', где одно единственное слово stoo 'стул' имеет два значения, соответствующие двум словарным статьям ментального словаря. Но иногда целое предложение имеет два значения, даже если каждое слово в отдельности однозначно. В фильме «Звередробилки» герой по имени Гручо Маркс говорит: «Однажды я застрелил слона в моей пижаме. Я так и не узнаю, как он натянул мою пижаму». Вот несколько подобных двусмысленностей, которые время от времени появляются в газетах:
Yoko Ono wi tak about her husband John Lennon who was kied in an interview with Barbara Waters 'Йоко Оно расскажет о своем муже Джоне Ленноне, который был убит, в интервью с Барбарой Уолтере'.
Two cars were reported stoen by the Groveton poice yesterday 'Было сообщено об угоне двух машин Гроветонской полицией вчера'.
The icense fee for atered dogs with a certificate wi be S3 and for pets owned by senior citizens who have not been atered the fee wi be Я.50 'Лицензионный сбор за кастрацию собак с удостоверением будет равен , а за животных, принадлежащих пенсионерам, которые не были кастрированы, сбор будет равен .50'.
Tonight's program discusses stress, exercise, nutrition and sex with Cetic forward Scott Wedman, Dr. Ruth Westheimer, and Dick Cavett 'В сегодняшней программе будет обсуждаться стресс, физическая нагрузка, питание и секс с нападающим сборной футбольного клуба «Келтик» Скоттом Ведманом, доктором Рут Вестхаймер и Диком Кэветом'.
We wi se gasoine to anyone in a gass container 'Мы продадим бензин каждому в стеклянном контейнере'.
For sae: Mixing bow set designed to pease a cook with round bottom for efficient beating 'Продается: набор мисочек, которые должны порадовать повара круглым дном для эффективного взбивания компонентов' или 'Продается: набор мисочек, которые должны порадовать повара с круглым задом для эффективного отшлепывания'.
Два значения каждого предложения происходят от двух различных способов, которыми слова могут быть соединены на дереве. Например в синтаксической группе discuss sex with Dick Cavett 'обсуждать секс с Диком Кэветом' автор расположил слова в соответствии с левым деревом («РР»
Грамматика за работой
91
означает предложная группа): секс — это то, что подлежит обсуждению, и подлежит обсуждению с Диком Кэветом.

Мы можем вывести альтернативное значение, анализируя слова в соответствии с правым деревом — слова sex with Dick Cavett 'секс с Диком Кэветом' образуют на дереве отдельную ветвь, и секс с Диком Кэветом — это то, что подлежит обсуждению.
Очевидно, что структура непосредственно составляющих — это материал, из которого сделан язык. Но то, что я продемонстрировал вам — это просто игрушки. Далее в этой главе я постараюсь объяснить современную теорию Хомского о функционировании языка. Работы Хомского являются «классическими» в том смысле, в котором употреблял это слово Марк Твен: то, о чем всем хотелось бы иметь представление, уже прочитав, но что никому не хочется читать. Когда я сталкиваюсь с одной из бесчисленных популярных книг о мышлении, языке и человеческой природе, которые ссылаются на «глубинные структуры значения у Хомского, общие для всех человеческих языков» (что, как мы увидим, ложно по двум причинам), я знаю, что книги Хомского, написанные на протяжении последних двадцати пяти лет покоятся в кабинете автора на верхней полке с неразрезанными страницами и в неистрепанном переплете. Многие из кожи вон лезут, рассуждая о сознании, но когда дело доходит до освоения подробностей работы языка, эти люди проявляют то же нетерпение, что Элиза Дулитл продемонстрировала Генри Хиггинсу в «Пигмалионе», когда она жаловалась: «Я не хочу говорить по правилам. Я хочу говорить, как леди из цветочного магазина».
Неспециалисты реагируют еще более резко. У Шекспира во второй части «Короля Генриха VI» мятежник Дик Мясник произносит знаменитую фразу: «Первым делом мы перебьем всех законников». Менее
92
Глава 4. Механизмы работы языка
известно второе предложение Дика: обезглавить лорда Сэя. За что? Вот обвинение, выдвинутое вожаком черни Джеком Кедом:
Ты, как изменник, развратил молодежь нашего королевства тем, что завел школы. Тебе в глаза докажут, что при тебе есть люди, которые только и говорят, что о существительных да о глаголах, и все такие поганые слова, какие невтерпеж слышать христианину"'.
И кто может обвинять этого грамматикофоба, если типичный отрывок из одной узко-специальиой работы Хомского звучит так:
Суммируя, мы приходим к следующим заключениям при допущении того, что след категории нулевого уровня должен быть надлежащим образом управляем. 1. VP является а-маркированной финитной формой (I). 2. Только лексические категории являются L-маркерами, поэтому VP не L-маркирована I. 3. а-управление ограничено тесным родством без качественного определения (35). 4. Только в терминале Х°-цепочки можно а-маркировать или маркировать по падежу. 5. Перемещение типа «вершина-к вершине» формирует А-цепочку. 6. Согласование вершины-спецификатора и цепочек требуют той же индексации. 7. Совместная индексация цепочек удерживается в рамках протяженной цепочки. 8. Не существует даже случайной совместной индексации I. 9. Совместная индексация I-V является формой согласования типа «вершина-к вершине»; если оно ограничено видовыми глаголами, то порождаемые основой структуры формы (174) расцениваются как союзные структуры. 10. Вероятно, глагол не надлежащим образом управляет своим а-маркированным дополнением.
Все это — просто беда. Люди, особенно те, кто со знанием дела распространяется о природе сознания, должны проявлять элементарное любопытство, что это за код используют человеческие особи для общения с себе подобными. В свою очередь ученые, зарабатывающие на жизнь изучением языка, должны постараться, чтобы это любопытство было удовлетворено. Но ни тем, ни другим не нужно относиться к теории Хомского как к набору кабалистических заклинаний, которые дозволено бормотать только посвященным. Эта теория — ряд открытий о строении языка, и ее можно оценить интуитивно, если сначала понять проблемы, решения которых она предлагает. В действительности, постижение грамматической теории приносит такое огромное интеллектуальное удовольствие, которое является редкостью для общественных наук. Когда в конце 60-х годов я перешел в старшие классы школы, где была возможность выбирать учебные дисциплины, исходя из их «прикладного» значения, популярность латыни резко пошла на спад (должен признаться, это произошло благодаря таким ученикам, как я). Наша преподавательница латыни миссис Рилли, чьи дифирамбы Риму не смогли замедлить упадок интереса, пыталась убедить нас, что латинская грамматика производит огранку ума, требуя от него точности, логики и постоянства. (В наше время такие аргументы скорее можно услышать от учителя информатики.) Миссис Рилли была права, но латинские парадигмы склонения — это не лучший способ передать природную красоту грамматики. Откровения Универ"' Перевод Е. Бируковой, 1958 г. Акт IV, сцена 7. — Прим. перев.
Грамматика за работой
93
сальной Грамматики гораздо интереснее не только своей обобщенностью и элегантностью, но и тем, что они прикасаются скорее к живым умам, а не к мертвым языкам.
* * *
Давайте начнем с существительных и глаголов. Ваша учительница грамматики наверняка заставляла вас учить некую формулу, которая соотносила бы части речи с видами значения, как например:
A NOUN's the name of any thing; As schoo or garden, hoop or swing. VERBS te of something being done; To read, count, sing, augh, jump, or run.
Любую вещь — и стол, и дом Мы существительным зовем, А если ты гулять пошел, То это действие — глагол.
Но, как это чаще всего бывает при обсуждении проблем языка, учительница была не совсем точна. Верно то, что большинство названий лиц, мест и вещей — существительные, но не верно то, что большинство существительных — это названия лиц, мест или вещей. Существительные обладают любыми значениями:
the destruction of the city 'разрушение города' [действие]
the way to San Jose 'дорога на Сан Хосе' [путь]
whiteness moves downward 'белизна движется вниз' [качество)
three mies aong the path 'три мили в этом направлении' [мера длины]
It takes three hours to sove the probem 'Решение этой проблемы занимает три часа', [мера времени]
Te me the answer 'Скажи мне ответ', [«каким является ответ» — вопрос]
She is a foo 'Она — дура', [категория или вид]
a meeting 'встреча' [событие]
the square root of minus two 'квадратный корень из минус двух' [абстрактное понятие]
Не finay kicked the bucket 'В конце концов он сыграл в ящик', [нет значения вообще]
Точно так же, хотя слова, обозначающие действие, такие как count 'считать' и jump 'прыгать', обычно являются глаголами, глаголы могут обозначать и что-то другое, например ментальное состояние {know 'знать', ike 'любить'), обладание {own 'владеть, обладать', have 'иметь') и абстрактные отношения между понятиями (fasify 'фальсифицировать', prove 'доказать').
Напротив, одно единственное понятие, такое как being interested 'быть заинтересованным', может быть выражено разными частями речи:
94
Глава 4. Механизмы работы языка
her interest in fungi 'ее интерес к фунджи |2'' [существительное]
Fungi are starting to interest her more and more 'Фунджи начинают ее интересовать вес больше и больше', [глагол]
She seems interested in fungi. Fungi seem interesting to her 'Кажется, она заинтересована в фунджи. Фунджи кажутся ей интересными1. [прилагательное]
Interestingy, the fungi grew an inch in an hour 'Интересно, что фунджи выросли на дюйм за час', [наречие]
Таким образом, часть речи не является видом значения, она является своего рода «фигурой», которая подчиняется определенным правилам, как фигуры в шахматах или фишки в покере. Например, существительное — это просто слово, которое делает что-то свойственное существительным — это вид слов, которые стоят после артикля, к такому слову можно «приклеить» апостроф с буквой s {'%), и так далее. Существует связь между понятиями и категориями частей речи, но эта связь тонка и абстрактна. Когда мы рассматриваем какой-то аспект бытия как нечто, что может быть определено и пересчитано или измерено и что может играть роль в происходящих событиях, язык часто позволяет нам выразить этот аспект существительным, независимо от того является он физическим объектом или нет. Например, когда мы говорим Ihave three reasons for eaving 'Уменя есть три повода уйти', мы пересчитываем поводы, как если бы они были объектами (хотя, конечно, мы не думаем буквально, что повод может сидеть на столе или что его можно пнуть ногой так, что он отлетит в другой конец комнаты). Подобно этому, когда мы рассматриваем какой-то аспект бытия как событие или состояние, вовлекающее нескольких участников, которые воздействуют друг на друга, язык часто позволяет нам выразить этот аспект глаголом. Например, когда мы говорим The situation justified drastic measures 'Ситуация оправдывала жесткие меры', мы говорим об оправдании как о чем-то, что будто бы сделала ситуация, хотя мы знаем, что оправдание (в этом смысле) нельзя увидеть происходящим в определенное время в определенном месте. Существительные часто используются как названия вещей, а глаголы — как обозначения действий, но поскольку человеческий разум может рассматривать действительность под разным углом, существительные и глаголы не ограничиваются этими сферами употребления.
* * *
А как быть с синтаксическими группами, которые объединяют слова в ветви дерева? Одно из самых интригующих открытий современной лингвистики состоит в том, что, похоже, у всех синтаксических групп во всех языках мира одинаковое строение.
Возьмем именную группу английского языка. Именная группа (NP) названа так благодаря одному особому слову — имени существительному — которое должно находиться в ее составе. Именная группа обязана большинством своих свойств этому одному существительному. Например,
2' Фунджи — низшие грибы. — Прим. ред.
Грамматика за работой
95
именная группа the cat in the hat 'кошка в шляпе' относится к определенной кошке, а не к определенной шляпе; значение слова cat 'кошка' — центральное для всей группы. Точно так же, группа fox in socks 'лиса и носках' относится к лисе, а не к носкам, а вся группа в целом стоит и единственном числе (то есть, мы говорим, что лиса в носках есть или выла здесь, а не суть или были здесь), поскольку слово fox 'лиса' стоит it единственном числе. Это особое существительное называется «верши-пой» синтаксической группы, а информация, оставляемая этим словом и памяти, «распространяется» до наивысшего узла, где она воспринимается как характеризующая синтаксическую группу в целом. То же самое относится к глагольным группам: fying to Rio before the poice catch him букв, 'улететь в Рио, пока полиция не схватила его' — пример того, как можно улететь, а не того, как может схватить полиция, поэтому fying называется вершиной. И вот он, первый принцип того, как значение синтаксической группы выводится из значений слов, ее составляющих: пся синтаксическая группа «будет о том», о чем будет ее вершина.
Второй принцип позволяет синтаксическим группам относиться не только к единичным предметам или действиям, но и к нескольким участникам действия, которые взаимодействуют друг с другом определенным образом, и каждый имеет при этом свою особую роль. Например, предложение Sergey gave the documents to the spy 'Сергей передал документы шпиону' говорит не просто о каком-то старом, как мир, акте передачи, оно выстраивает три сущности: Сергея (передающего), документы (передаваемое) и шпиона (получателя). Эти ролевые исполнители (roe-payers) обычно называются «аргументами» (arguments), или переменными, что не имеет ничего общего с непостоянством, это термин, используемый и логике и математике для обозначения участника отношений. Именная группа также может отводить роли одному или более исполнителям, каждый из которых отвечает за одну роль, как, например, в группе: picture of John, governor of Caifornia 'портрет Джона, губернатора Калифорнии' и sex with Dick Cavett 'секс с Диком Кэветом'. Вершина и ролевые исполнители (исполняющие роли, отличные от роли подлежащего, которая является особой) соединены в подгруппе, меньшей, чем именная или глагольная, и снабженной неудобным для запоминания ярлычком, который сделал генеративную лингвистику такой неприглядной^«г>1-штрих» и «V-штрих», названные так из-за своего написания — N и V.
N N РР

96
Глава 4. Механизмы работы языка
Третья составная часть синтаксической группы — это один или более модификаторов (обычно называемых «адъюнктами»). Модификатор отличается от ролевого исполнителя. Возьмем синтаксическую группу the man from Iinois 'человек из Иллинойса'. Быть человеком из Иллинойса — это не то же самое, что быть губернатором Калифорнии. Чтобы быть губернатором, вы должны быть губернатором чего-либо; для того, кто является губернатором Калифорнии имеет значение «калифорнийство». И напротив, from Iinois 'из Иллинойса' — это просто небольшой кусочек информации, который мы добавляем, чтобы легче было определить, о каком человеке идет речь; происхождение из того или иного штата — это не неотъемлемая часть понятия «человек». Различия в значении между ролевыми исполнителями и модификаторами («аргументами» и «адъюнктами» — на профессиональном жаргоне) и определяют конфигурацию синтаксического дерева. Ролевой исполнитель стоит рядом с вершинным существительным, но модификатор поднимается выше, хотя он все еще продолжает находиться в составе NP.
NP

governor of Caifornia
'губернатор' 'Калифорнии'
Такое ограничение конфигурации синтаксического дерева — это не просто игра с условными обозначениями — это гипотеза о том, как языковые правила представлены в нашем сознании и управляют нашей речью. Ею обусловлено то, что если синтаксическая группа содержит как ролевого исполнителя, так и модификатор, то ролевой исполнитель должен находиться ближе к вершине, чем модификатор, и модификатор ни при каких обстоятельствах не может занять место между именной вершиной и ролевым исполнителем, не вызывая скрещения ветвей на дереве (например, путем внедрения посторонних слов между составными частями N), что является запрещенным приемом. Возьмем, к примеру, Рональда Рейгана. Он был губернатором Калифорнии, но являлся уроженцем Тампико, штат Иллинойс. Когда он исполнял должностные функции, о нем можно было бы говорить как о the governor of Caifornia from Iinois 'губернаторе Калифорнии из Иллинойса' (ролевой исполнитель, затем — модификатор). Было бы странно сказать о нем, как о the governor from Iinois of Caifornia 'губернаторе из Иллинойса Калифорнии' (модификатор, затем — ролевой исполнитель). Еще показательГрамматика за работой
97
нее случай с Робертом Ф. Кеннеди: в 1964 г. его сенаторские амбиции столкнулись с тем неприятным фактом, что оба кресла от Массачусетса уже были заняты (одно из них — его младшим братом Эдвардом). Поэтому он просто поселился в штате Нью-Йорк и оттуда баллотировался в сенат Соединенных Штатов, вскоре став the senator from New York from Massachusetts 'сенатором от штата Нью-Йорк из Массачусетса'. Заметим — не the senator from Massachusetts from New York 'сенатором от штата Массачусетс из Нью-Йорка', хотя это больше походило бы на шутку, которую любили рассказывать в свое время жители штата Массачусетс: их штат был единственным, давшим полномочия трем сенаторам.
Занятно то, что положения, верные для N и именных групп, верны также для V и глагольных групп. Предположим, Сергей передал упомянутые документы шпиону в гостинице. Синтаксическая группа to the spy 'шпиону' — это один из ролевых исполнителей при глаголе give 'передавать', поскольку не существует акта передачи без получателя. Поэтому слова to the spy разместились вместе с глаголом-вершиной внутри V. Но группа in the hote 'в гостинице' — это модификатор^ комментарий, отсроченное соображение, поэтому оно размещается вне V, но внутри VP. Таким образом, синтаксические группы выстраиваются согласно своим свойствам: мы можем сказать gave the documents to the spy in a hote передал документы шпиону в гостинице, но не gave in a hote the documents to the spy передал документы в гостинице шпиону. Когда вершина сопровождается только одной синтаксической группой, последняя может быть либо ролевым исполнителем (внутри V), либо модификатором (вне V, но внутри VP), и фактический порядок слов остается тем же. Рассмотрим следующий отрывок из газетной статьи:
One witness tod the commissioners that she had seen sexua intercourse taking pace between two parked cars in front of her house 'Одна свидетельница рассказала членам комиссии, что она видела, как происходит половой акт между двумя машинами, припаркованными перед ее домом'.
Женщина, находящаяся в расстроенных чувствах, имела в виду модификатор, когда говорила between two parked cars 'между двумя машинами', но извращенный ум читателей истолковал это как ролевого исполнителя.
Четвертый и последний компонент синтаксической группы — это особая позиция, отведенная для подлежащих (лингвисты называют ее SPEC — произносится «спек» — сокращенное от «спецификатор», а почему так произносится, не спрашивайте). Подлежащее — это особый ролевой исполнитель, обычно — каузальный агенс, если таковой имеется. Например в глагольной группе the guitarists destroy the hote room 'гитаристы разрушают гостиничный номер', именная группа the guitarists — это подлежащее; это каузальный агенс в случае с разрушаемым номером. В действительности, именные группы тоже могут иметь подлежащие, как например, в параллельной NP the guitarists' destruction of the hote
98
Глава 4. Механизмы работы языка
room букв, 'разрушение гитаристами гостиничного номера'. Вот полная анатомия VP и NP:
VP VP

'разрушают' of the hote room «n»^,.™-' of the hote mom
гостиничный номер гостиничного номера
И тут начинается самое интересное. Вы должны были уже заметить, что у именных и глагольных групп много общего: 1) вершина, которая дает группе ее название и определяет содержание, 2) несколько ролевых исполнителей, которые расположены вместе с вершиной внутри подл группы (N или V), 3) модификаторы, которые появляются вне N или V и 4) подлежащее. Внутренний порядок в именной или глагольной группе одинаков — имя существительное идет перед своими ролевыми исполнителями: the destruction of the hote room 'разрушение гостиничного номера', а не the of the hote room destruction 'гостиничного номера разрушение', и так же перед своими ролевыми исполнителями идет глагол to destroy the hote room 'разрушать гостиничный номер', а не to the hote room destroy 'гостиничный номер разрушать'. Модификаторы в обоих случаях отходят вправо, подлежащее — влево. Кажется, что у двух синтаксических групп стандартная схема.
В действительности, та же схема взаиморасположения возникает там, где только возможно. Возьмем, например, предложную группу (РР) in the hote 'в гостинице'. У нее есть вершина — предлог in 'в', обозначающий что-то вроде «внутреннее пространство», и идущую после него роль — тот предмет, внутреннее пространство которого выбрано, в данном случае — гостиница. То же самое верно и для адъективной группы (АР): в высказывании afraid of the wof 'боящийся волка', вершина — адъектив afraid 'боящийся' идет перед своим ролевым исполнителем — источником страха.
Зная об этом общем строении, уже не нужно выписывать длинный список правил, чтобы осознать, что же происходит в голове у говорящего. Возможно, существует только пара сверхправил для всего языка, в которых различия между существительными, глаголами, предлогами и прилагательными сведены на нет, и все они вместе обозначены переменной типа «X». Поскольку синтаксическая группа просто наследует свойства своей вершины (a ta man 'высокий человек' — это некий man 'человек'), излишне называть синтаксическую группу с ведущим словом существительным — «именной группой», мы могли бы назвать ее просто «Х-группой», поскольку свойства существительного — ведущего слова, как например, принадлежность к миру людей, а также вся другая информация, содержащаяся в ведущем слове, распространяется на характериГрамматика за работой
99
стику синтаксической группы в целом. Вот как выглядит это сверхправило (как и прежде, сосредоточьтесь на формулировке, а не на схеме правила):

«Синтаксическая группа состоит из факультативного подлежащего, за которым следует Х-штрих, за которым следует любое количество модификаторов»

«X состоит из ведущего слова, за которым следует любое количество ролевых исполнителей».
Просто подставьте существительное, глагол, прилагательное или предлог вместо X, Y и Z — и вы получите настоящие правила построения синтаксической группы, которые его расшифровывают. Эта рационализированная версия структуры составляющих называется «X теория».
Эта базовая модель синтаксической группы распространяется и дальше, на другие языки. В английском ведущее слово идет перед ролевыми исполнителями. Во многих языках расположение слов обратное, но это обратное расположение присутствует во всех синтаксических группах в данном языке. Например, в японском глагол идет после своего дополнения, а не перед ним. Японцы говорят: Кендзи суши съел, а не Кендзи съел суши. Предлог идет после своей именной группы: Кендзи к, а не к Кендзи (поэтому предлоги называются «послелогами»). Прилагательное идет после своего дополнения: Кендзи чем выше, а не выше, чем Кендзи. Смещаются даже слова, маркирующие вопросы, и говорится приблизительно так: ли Кендзи поел?, а не поел ли Кендзи? Японский и английский зеркально отражают друг друга. И такое же постоянство было обнаружено при рассмотрении других языков: если в каком-либо языке глагол идет перед дополнением, как в английском, то в этом языке будут предлоги; если глагол идет после дополнения, как в японском, то втаком языке будут послелоги.
Это значительнейшее открытие. Оно означает, что сверхправила будут удовлетворять не только всем синтаксическим группам в английском языке, но и всем синтаксическим группам во всех языках, если внести одно изменение — устранить из каждого сверхправила упоминания о порядке слов слева — направо. Деревья становятся подвижными. Одно из правил будет звучать так:
«Х-штрих состоит из ведущего слова X и любого количества ролевых исполнителей, стоящих в том или ином порядке». Чтобы это правило относилось непосредственно к английскому языку, нужно добавить информацию о том, что порядок слов внутри X-штрих — «с начальной позицией ведущего слова». Чтобы получить японский вариант, эта часть информации должна сообщать, что порядок «с конечной позицией ведущего слова». Аналогично, второе сверхпра-иило (для синтаксических групп) можно подвергнуть дистилляции, так,
100
Глава 4. Механизмы работы языка
чтобы испарился порядок слов слева-направо, а заданную на том или ином языке синтаксическую группу можно было восстановить, вернув в нее указание: «с начальной позицией Х-штрих» или «с конечной позицией Х-штрих». Та часть информации, варьируя которую, мы переходим от одного языка к другому, называется параметром.
Фактически сверхправило меньше начинает становиться похоже на точную модель определенной синтаксической группы и больше — на основное направление или принцип того, как должны выглядеть синтаксические группы. Этот принцип можно использовать только в сочетании с определенными установками языка для параметра порядка слов. Эта общая концепция грамматики, впервые предложенная Хом-ским, называется «теорией принципов и параметров».
Хомский предполагает, что сверхправила (принципы), в которых нет упоминания о порядке слов, являются универсальными и врожденными; когда дети овладевают тем или иным языком, им нет необходимости выучивать длинный список правил, потому что они родились со знанием сверхправил. Все, что им необходимо узнать, это является ли параметр порядка слов в их родном языке с начальной позицией ведущего слова, как в английском, или с конечной, как в японском. А узнать они это могут, просто заметив, стоит ли глагол перед дополнением или после него в любом предложении родительской речи. Если глагол стоит перед дополнением, как в предложении Eat your spinach! 'Ешь свой шпинат!', ребенок делает вывод, что в языке начальная позиция ведущего слова; если после дополнения, как в предложении Your spinach eat! 'Свой шпинат ешь!', ребенок делает вывод, что в языке конечная позиция ведущего слова. Таким образом, ребенку сразу становятся доступны огромные части грамматики, как если бы ребенок просто взял и переключил рубильник в одну из двух возможных позиций. Если эта теория усвоения языка верна, она поможет разгадать загадку того, как детская грамматика залпом превращается во взрослую за такой короткий промежуток времени. Дети не усваивают десятки сотен правил, они просто переключают несколько ментальных рубильников.
* * *
Принципы и параметры структуры непосредственно составляющих определяют лишь то, какие типы компонентов могут находиться в синтаксической группе и в каком порядке. Они не разбирают на части ту или иную конкретную синтаксическую группу. Если дать им волю, то они станут действовать, как одержимые, и будут виновниками всевозможных бед. Взгляните на следующие предложения, все из которых соответствуют принципам сверхправил. Помеченные звездочкой воспринимаются как неправильные:
Mevin dined 'Мелвин ужинал'.
*Mevin dined the pizza букв. *'Мелвин ужинал пиццу'.
Mevin devoured the pizza 'Мелвин пожирал пиццу'.
Грамматика за работой
101
*Metvin devoured *'Мелвин пожирал'.
МеЫп put the car in the garage 'Мелвин поставил машину в гараж'. *Mevin put *'Мел вин поставил'. *Mevin put the car *'Мелвин поставил машину'. *Mevin put in the garage *'Мелвин поставил в гараж'. Sheia aeged that Bi is a iar 'Шейла утверждала, что Билл — лжец'. *Sheia aeged the caim *'Шейла утверждала обвинение'. * Sheia aeged *' Шейла утверждала'.
Должно быть, виноват глагол. Некоторые глаголы, например, dine 'ужинать', отказываются появляться в компании именной группы прямого дополнения. Другие, например, devour 'пожирать', отказываются появляться без него. Это верно, даже несмотря на то, что dine и devour очень близки по значению — и тот и другой обозначают виды приема пищи. Вы можете смутно вспомнить уроки грамматики, где говорилось, что глаголы типа dine называются «непереходными», а глаголы типа devour — «переходными». Но глаголы выступают во многих ипостасях, не только в этих двух. Глагол put 'поставить' не успокоится, пока у него не будет прямого дополнения, выраженного именной группой (the car 'машина') и предложной группой (in the garage 'в гараж'). Глагол aege 'утверждать' требует вложенного предложения (that Bi is a iar 'что Билл — лжец') и ничего другого.
В таком случае, глагол является маленьким деспотом внутри синтаксической группы, диктуя, какие слоты, которые допустимы в рамках сверхправила, должны быть заполнены. Эти требования заданы в словарной статье к этому глаголу в ментальном словаре приблизительно так: dine 'ужинать' глагол
означает: «есть пищу в изысканной обстановке» едок = подлежащее devour 'пожирать' глагол
означает: «есть, поедать что-либо жадно, алчно» едок = подлежащее то, что съедается = дополнение put 'поставить' глагол
означает: «заставить что-то переместиться в какое-либо место» ставящий = подлежащее то, что ставится = дополнение место перемещения = предложное дополнение
aege 'утверждать' глагол
означает: «заявлять что-либо, не имея доказательства» утверждающий = подлежащее утверждение = придаточное предложение-дополнение
102
Глава 4. Механизмы работы языка
В каждой из этих словарных статей присутствует определение (в терминах мыслекода) некого события, за которым следуют его участники, у каждого из которых есть роль в этом событии. В словарной статье указывается, как каждый ролевой исполнитель может включаться в предложение — в качестве подлежащего, прямого дополнения, предложного дополнения, вложенного предложения и т.д. Чтобы предложение ощущалось как грамматически правильное, нужно удовлетворить запросы глагола. Mevin devoured 'Мелвин пожирал' — это плохо сказано, поскольку остается неудовлетворенной потребность глагола devour в заполнении роли «того, что съедается». Mevin dined the pizza 'Мелвин ужинал пиццу' — это плохо сказано, потому что глагол dine не требует слова pizza или любого другого дополнения.
Поскольку именно глаголы определяют, как предложение сообщает информацию о том, кто что кому делает, невозможно рассортировать роли в предложении, не наведя справки о глаголе. Вот поэтому ваша учительница грамматики ошибалась, когда она говорила, что подлежащее в предложении — это «производитель действия». Подлежащее в предложении часто таковым является, но только если так велит глагол; глагол может также обязать его выполнять другие роли:
The big bad wof frightened the three itte pigs 'Ужасный большой волк испугал трех поросят'. [Подлежащее осуществляет пугание.]
The three itte pigs feared the big bad wof 'Три поросенка боялись большого ужасного волка'. [Подлежащее подвергается пуганию.)
My true ove gave me a partridge in a pear tree 'Моя любовь дала мне силы жить' букв. 'Моя любовь подарила мне куропатку на грушевом дереве'. [Подлежащее осуществляет передачу.]
/ received a partridge in a pear tree from my true ove 'Я получил силы жить благодаря своей любви' букв. 'Я получил куропатку на грушевом дереве от своей любви'. [Подлежащее принимает передачу.]
Dr. Nussbaum performed pastic surgery 'Доктор Нуссбаум осуществил пластическую операцию'. [Подлежащее совершает операцию над кем-то.]
Cheri underwent pastic surgery 'Шерил подверглась пластической операции'. [Подлежащее подвергается операции.]
В действительности, у многих глаголов есть две различные словарные статьи, каждая из которых отводит ему различный набор ролей. Это может привести к сплошь и рядом встречающейся двусмысленности, как например, в старой шутке: Ca me a taxi. OK, you' re a taxi 'Вызови мне такси (букв, также = назови меня такси). Будь по-твоему — ты такси'. В сериале «Харлем Глоубтроттерз» судья приказывает Медоуларку Лемону to shoot 'бросить' мяч. Лемон указывает пальцем на мяч и произносит: Bang! 'Бах!' {shoot означает как 'бросить', так и 'выстрелить'). Комик Дик Грегори рассказывает о том, как он зашел в ресторанчик в штате Миссиссиппи во времена расовой сегрегации. Официантка заявила ему: We don't serve coored peope 'Мы не подаем цветным людям' (можно понять
Грамматика за работой
103
и как 'Мы не подаем цветных людей'). «Прекрасно, — ответил тот, — я не ем цветных, мне бы кусок цыпленка».
* * *
И все-таки, как мы реально можем отличить фразу Man bites dog 'Человек кусает собаку' от Dog bites man 'Собака кусает человека'. Словарная статья к слову bite 'кусать' говорит следующее: «Тот, кто кусает, является подлежащим; кусаемый объект — дополнением». Но как мы распознаем подлежащие и дополнения в дереве? Грамматика присваивает именным группам маленькие бирки, которые можно соотнести с ролями, отведенными глаголу в словарной статье. Эти бирки называются падежами. Во многих языках падежи выражены приставками и суффиксами у существительных. Например, в латыни существительные, обозначающие человека и собаку — homo и canis — изменяют свои окончания, в зависимости от того, кто кого кусает:
Canis hominem mordet 'Собака кусает человека', [не новость] Homo сапет mordet 'Человек кусает собаку', [новость]
Юлий Цезарь знал, кто кого кусает, потому что существительное, обозначающее укушенного, имело на конце -ет. Действительно, это позволяло Цезарю определить, кто укусил, и кто укушенный, даже если эти два слова менялись местами, что латынь допускает: Hominem canis mordet означает то же самое, что Canis hominem mordet, а Сапет homo mordet означает то же самое, что Homo сапет mordet. Благодаря показателям падежей глагольные словарные статьи могут снять с себя обязанность следить за тем, где именно их ролевые исполнители появятся в предложении; глаголу нужно только указать, что, скажем, производитель действия — это подлежащее; а на каком оно месте в предложении — на первом, третьем или четвертом — это дело остальных грамматических правил, понимание предложения от этого не меняется. И действительно, в языках с так называемым свободным порядком слов показатели падежей эксплуатируются в еще большей степени: и артикль, и прилагательное, и существительное в синтаксической группе снабжены определенным показателем падежа, что позволяет говорящему перетасовывать слова на протяжении всего предложения (например, поставить прилагательное в конец в целях эмфазы), зная, что слушатель сможет мысленно расставить их по местам. Этот процесс под названием «согласование», является вторым (помимо собственно структуры непосредственно составляющих) техническим решением проблемы, как перекодировать клубок взаимосвязанных мыслей в цепочки слов, следующих одно за другим.
Века назад в английском, так же как и в латыни, существовали суффиксы, четко обозначавшие падеж. Но со временем они исчезли, и явно выраженный падеж остался только у личных местоимений: /, he, she, we, they 'я', 'он', 'она', 'мы', 'они' используются в роли подлежащего, ту, his, her, our, their 'мой', 'его', 'ее', 'наш', 'их' — в роли обладателя,
104
Глава 4. Механизмы работы языка
те, him, her, us, them 'мне', 'ему', 'ей', 'нам', 'им' используются во всех остальных ролях. (Различие между who/whom — 'кто' в именительном/ в косвенных падежах — можно было бы добавить к этому списку, но оно изживает себя; в Соединенных Штатах whom постоянно используется только людьми, аккуратными на письме и претенциозными в речи.) Но что интересно: поскольку все мы знаем, что надо говорить Не saw us 'Он увидел нас', а не Не saw we 'Он увидел мы' синтаксическая нагрузка падежа в английском языке все^ще жива и здорова. Хотя существительные внешне и не изменяются физически, какова бы ни была их роль, но все они негласно помечены падежами. Алиса поняла это, заметив мышь, плавающую рядом с ней в луже слез:
— Заговорить с ней или нет? — подумала Алиса. — Сегодня все так удивительно, что, возможно, и она умеет говорить! Во всяком случае, попытаться стоит!
И она начала: — О Мышь! Не знаете ли вы, как выбраться из этой лужи? Мне так надоело здесь плавать, о Мышь!
Алиса считала, что именно так и следует обращаться к мышам. Опыта у нее никакого не было, но она вспомнила учебник латинской грамматики, принадлежащий ее брату,
«Именительный — Мышь,
Родительный — Мыши,
Дательный — Мыши,
Винительный — Мышь,
Звательный — О Мышь!»
Перевод Н. М.Демуровой
Носители английского языка присваивают именной группе показатель падежа в зависимости от того, к чему примыкает существительное (обычно — к глаголу или предлогу, но в случае с Алисой и мышью это был показатель архаичного вокатива О) п Эти падежные показатели используются, чтобы соотнести каждую именную группу с ролью, назначенной ей глаголом.
Обязательность падежного показателя у именных групп объясняет то, почему некоторые предложения невозможны, даже если они и допускаются сверхправилами. Например, такой ролевой исполнитель, как прямое дополнение, должен стоять сразу после глагола, перед любым другим ролевым исполнителем. Мы говорим: Te Mary that John is coming 'Скажи Мэри, что придет Джон', а не Te that John is coming Mary 'Скажи, что Джон придет, Мэри'. Мы говорим это потому, что существительное Мэри не может просто «болтаться» безо всякого показателя, но должно быть помечено показателем падежа — примыканием к глаголу. Интересно, что в то время как глаголы и предлоги могут маркировать примыкающие к ним существительные по падежу, существительные и прилагательные этого не могут: governor Caifornia букв, 'губернатор Калифорния' и afraid
' В англ. тексте «Алисы»: «A mouse—of a mouse—to a mouse—a mouse—О mouse!» — Прим. ред.
Грамматика за работой
105
the wof букв, 'бояться волк', хотя и понятны, грамматически они неправильны. Английский язык требует, чтобы не имеющий значения предлог of предшествовал существительному, как в governor of Caifornia и afraid of the wof только для того, чтобы маркировать его по падежу. Глаголы и предлоги держат предложения, которые мы произносим, в ежовых рукавицах: синтаксические группы не могут появляться в глагольной группе там, где им хочется, они должны иметь «должностную инструкцию» и все время носить опознавательный знак. Таким образом мы не можем сказать что-то вроде: Last night I sept bad dreams a hangover snoring no pajamas sheets were wrinked 'Прошлой ночью я спал плохие сны, похмельный храп нет пижамы, простыни были смяты', хотя слушающий и может догадаться, что здесь имелось бы в виду. В этом и состоит основное различие между естественными человеческими языками и, например, пиджин-языками или говорящими на жестовых языках шимпанзе, где любое слово может с большой вероятностью очутиться, где угодно.
* * *
А как насчет самой значительной синтаксической группы из всех — предложения? Если именная группа — это группа, построенная вокруг имени существительного, а глагольная группа — это группа, построенная вокруг глагола, то вокруг чего построено предложение?
Критик Мэри Маккарти |4> однажды написала о своей сопернице — Лиллиан Хеллман15': «Каждое слово, которое она пишет, — это ложь, включая союз „и" и артикль „the"». Это оскорбление основано на том, что предложение является минимальным отрезком информации, который может быть истинным или ложным; единичное слово не может являться ни тем, ни другим (таким образом, Маккарти утверждает, что лживость Хеллман распространяется дальше, чем можно было бы предположить). Отсюда следует, что предложение должно передавать значение, которое не просто складывается из значений его существительных и глаголов, но относится к комбинации слов целиком и превращает ее в суждение, которое может быть истинным или ложным. Возьмите, например, оптимистическое предложение: The Red Sox wi win the Word Series '«Ред Соке» будут выигрывать первенство страны по бейсболу'. Слово wi 'будут' относится не к одним только «Ред Соке», и не к одному только первенству страны по бейсболу, и не к одной только победе: оно относится к единому понятию победы-«Ред-Сокс»-на-первенствах-страны-по-бейсболу. Само понятие лишено категории времени и потому лишено истинности. Оно может в равной степени относиться к минувшей славе или к предполагаемой будущей, даже к простому логическому предположению, лишенному
^Маккарти Мэри Тереза (1912-1989) — американская писательница, литературовед, театральный критик. — Прим. ред.
"' Хеллман Лиллиан (1905-1984) — американская писательница, драматург; получила юлотую медаль Национального института и Американской академии искусств и литературы. — Прим. ред.
106
Глава 4. Механизмы работы языка
всякой надежды на то, что оно когда-нибудь сбудется. Но слово wi пришпиливает это понятие к временным координатам, а именно — к отрезку времени, следующему за тем моментом, когда было произнесено это предложение. Если я заявлю: The Red Sox wi win the Word Series '«Ред Соке» будут выигрывать первенство страны по бейсболу', — то я могу оказаться прав или неправ (к сожалению, скорее — второе).
Слово wi — это образец вспомогательного глагола, слова, которое выражает те составляющие значения, которые относятся к истинности суждения (как его воспринимает сам говорящий). Эти составляющие значения также включают отрицание (как в won't и doesn't 'не будет', 'не был'), необходимость (must) и возможность (might и сап). Вспомогательные глаголы обычно размещаются на периферии деревьев предложения, отражая тот факт, что они подтверждают некоторую информацию о предложении в целом. Вспомогательный глагол является вершиной предложения точно так же, как существительное является вершиной именной группы. Поскольку вспомогательный глагол также называется грамматическим показателем («infection») — INFL, мы можем назвать предложение IP (группа грамматического показателя, или группа вспомогательного глагола). Позиция его подлежащего отводится подлежащему всего предложения, отражая тот факт, что предложение является утверждением, что некоторый предикат (VP) истинен по отношению к своему подлежащему. Вот как приблизительно выглядит предложение согласно современной версии теории Хомского:

Грамматика за работой
107
Вспомогательный глагол — это образец «функционального слова», слова отличного от существительных, глаголов и прилагательных — «пол-нозначных слов». Функциональные слова включают артикли (a, the, some) (неопределенный артикль, определенный артикль, мн. число неопределенного артикля), местоимения (he, she 'он', 'она'), показатель принадлежности — 's, лишенные самостоятельного смысла предлоги, например of, слова, которые вводят дополнения, например that и to и союзы, например and 'и' и or 'или'. Функциональные слова — это частички грамматики в чистом виде, они очерчивают контуры ббльших групп, в которые потом войдут NP, VP и АР, тем самым создавая строительные леса для предложения. И соответственно наш мозг обращается с функциональными словами не так, как с полнозначными. Люди постоянно пополняют язык новыми полнозначными словами (например, существительным/ах 'факс' и глаголом to snarf 'схватывать') но функциональные слова образуют закрытый клуб, куда отказываются принимать новых членов. Поэтому и провалились все попытки ввести нейтральные по отношению к полу местоимения, такие как hesh или thon. Вспомните также о том, что у пациентов с нарушениями в «языковых» участках мозга больше проблем с функциональными словами, подобными or 'или' или be 'быть', чем с полнозначными, подобными oar 'весло' или bee 'пчела' — произношение которых аналогично словам or или be. В случаях, когда слова дорого стоят, как в телеграммах или газетных заголовках, авторы чаще всего исключают функциональные слова, надеясь, что читатель сможет их восстановить, ориентируясь на расположение смысловых слов. Но поскольку функциональные слова — самый надежный ключ к структуре предложения, телеграфный стиль иногда выходит боком. Однажды один журналист послал Кэри Гранту16' следующую телеграмму: How od Cary Grant? 'Сколько лет Кэри Гранту?' или 'Как старина Кэри Грант?'. Тот ответил: Od Cary Grant fine 'Co стариной Кэри Грантом все в порядке'. Вот несколько газетных заголовков из коллекции под названием Squad Heps Dog Bite Victim ('Отряд полиции помогает человеку, искусанному собакой' или 'Отряд полиции помогает собаке искусать человека'), которую собрали сотрудники газеты «Коламбия Джорнализм Ревью»:
New Housing for Edery Not Yet Dead
'Новый дом престарелых — места еще есть' или 'Новый дом для престарелых,
которые еще живы'. New Missouri U. Chanceor Expects Litte Sex 'Новый ректор Университета Миссури надеется свести к минимуму секс
[между студентами]' или 'Новый ректор Университета Миссури надеется
на небольшое сексуальное приключение'.
12 on Their Way to Cruise Among Dead in Pane Crash
'12 отправляются на розыски погибших в авиакатастрофе' или '12 задумали круиз среди тел погибших в авиакатастрофе'.
' Грант Кэри (1904-1986) — американский актер, исполнитель ролей супергероев, символ целой эпохи американского кинематографа. — Прим. ред.
108
Глава 4. Механизмы работы языка
N. J. Judge to Rue on Nude Beach
'Судья штата Нью Джерси наведет порядок на нудистском пляже' или 'Судья штата Нью Джерси будет заправилой на нудистском пляже'.
Chinese Apeman Dated
'Установлен возраст синантропа' или 'Синантропу назначили свидание'.
Hershey Bars Protest
'Протест в барах компании Херши' или 'Шоколадки Херши против!'.
Reagan Wins on Budget, But More Lies Ahead
'Рейган выиграл прения по бюджету, но ему еще многое предстоит сделать' или 'Рейган выиграл прения по бюджету, но ему еще много предстоит лгать'.
Deer Ki 130,000
'130000 — за убийство оленя' или 'Олени убили 130000 человек'
Compaints About NBA Referees Growing Ugy.
'Жалобы на судей НБА "' становятся все серьезнее' или 'Идут жалобы на то, что судьи НБА становятся все уродливее'.
В функциональных словах содержится многое из того, что делает один язык в плане грамматики не похожим на другой. Хотя функциональные слова есть во всех языках, свойства этих слов различаются таким образом, который может сильно повлиять на структуру предложений в языке. Мы уже видели один тому пример: четкие показатели падежа и согласования в латыни позволяют именным группам занимать в предложении разные места; отсутствие показателей падежа и согласования в английском заставляют именные группы оставаться на своем месте. В функциональных словах содержится грамматический образ и ощущение языка, как видно из следующих отрывков, которые используют функциональные слова языка и ни одного полнозначного слова:
DER JAMMERWOCH
Es briig war. Die schichte Toven
Wirrten und wimmeten in Waben.
LE JASEROQUE
II brigue: es toves ubricieux Se gyrent en vriant dans a guave.
БАРМАГЛОТ
Варкалось. Хливкие шорьки Пырялись по наве. И хрюкотали зелюки, Как мюмзики в наве.
Перевод Д. Г. Орловской
Тот же эффект достигается в нижеприведенных отрывках, в которых функциональные слова взяты из одного языка, а полнозначные —
НБА — Национальная баскетбольная ассоциация (США). — Прим. ред.
Грамматика за работой
109
из другого. Вот какое псевдонемецкое объявление висело во многих университетских компьютерных центрах англоговорящих стран: ACHTUNG! ALLES LOOKENSPEEPERS!
Das computermachine ist nicht fuer gefingerpoken und mittengrabben. 1st easy schnappen derspriegenwerk, bowenfusen und poppencorken mit spitzensparken. Ist nicht fuer gewerken bei das dumpkopfen. Das rubbernecken sightsieren keepen das kottenpickenen hans in das pockets muss; reaxen und watchen das binkenighten.
В ответ на это компьютерные операторы в Германии с чистой совестью повесили на стену такой перевод на псевдоанглийский:
ATTENTION
This room is fufied mit specia eectronische equipment. Fingergrabbing and pressing the cnoeppkes from the computers is aowed for die experts ony! So a the "efthanders" stay away and do not disturb the brainstorming von here working inteigencies. Otherwise you wi be out thrown and kicked andeswhere! Aso: pease, keep sti and ony watchen astaunished the binkenights18'.
* * *
Каждый, кто ходит на вечерние коктейли, знает, что один из основных вкладов Хомского в науку — это теория «глубинных структур» вместе с «трансформациями», которые проецируют их на «поверхностные структуры». Когда Хомский ввел эти термины в атмосфере бихевиоризма ранних 60-х, реакция была сенсационная. Термин «глубинная структура» стал относиться ко всему, что было скрыто, основательно, универсально или значительно, и в очень скором времени стали говорить о глубинных структурах зрительного восприятия, рассказов, мифов, стихов, картин, музыкальных произведений и т. д. Сейчас, когда эта теория не находится в зените популярности, я должен раскрыть одну тайну: глубинная структура — это обычный технический инструмент грамматической теории. Это не значение предложения и не то, что универсально во всех человеческих языках. Хотя универсальная грамматика и абстрактная структура непосредственно составляющих, кажутся постоянными чертами грамматической теории, многие лингвисты (включая самого Хомского в его последних работах) считают, что можно обойтись без самой глубинной структуры как таковой. Чтобы устранить пафос, вызываемый словом deep 'глубинный', лингвисты теперь обычно говорят о ней, как о «d-структуре». Теория, в сущности, весьма проста.
Вспомните о том, что для правильного построения предложения глагол должен получить все, что ему требуется: все роли, описанные в гла18' Если это попытаться «перевести» на русский язык, то получится что-то вроде:
АХТУНП АЛЛ ЕС, КТО СМОТРИ РЕН!
Этот дер комнат электронише оборудование наполненный ист. Дас компьютермашине пальцамихвататунг унд кнопканажиматунг нихт разреширен. Аллее ди «умельцен» ин дер расстояние стоярен мюсс унд спокойнише смотрирен. В другой случай ди нарушителей верден подзадколенкойударяйтен унд немедлинише выгоняйтен. — Прим. перев.
110
Глава 4. Механизмы работы языка
гольной словарной статье должны появиться в отведенных им позициях. Но кажется, что во многих предложениях глагол не получает желаемого. Как вы помните, глаголу put 'поставить' необходимы подлежащее, дополнение и предложная группа; Не put the car 'Он поставил машину' и Не put in the garage 'Он поставил в гараж' звучат незаконченно. Но как нам тогда расценивать следующие совершенно правильные предложения:
The car was put in the garage 'Машина была поставлена в гараж'. What did he put in the garage? 'Что он поставил в гараж?' Where did he put the car? 'Куда он поставил машину?'
В первом предложении глагол put, похоже, спокойно обходится без дополнения, что совсем не в его характере. И действительно, в данном случае он даже отвергает дополнение: The car was put the Toyota in the garage 'Машина была поставлена Тойота в гараж' звучит ужасно. Во втором предложении put также появляется на людях без дополнения. В третьем предложении отсутствует обязательная для него предложная группа. Означает ли это, что нам нужно ввести новые словарные статьи для глагола put, позволяя ему где-то появляться без дополнения, а где-то — без предложной группы? Разумеется, нет, иначе вернутся назад такие варианты, как Не put the car 'Он поставил машину' и Не put in the garage 'Он поставил в гараж'.
Конечно, в каком-то смысле недостающие синтаксические группы реально присутствуют в предложении, но только не там, где мы ожидаем их встретить. В первом предложении имеет место пассивная конструкция: NP — the car 'машина', играющая роль «того, что ставится», а им обычно бывает дополнение, вместо этого появляется в позиции подлежащего. Во втором предложении — специальном вопросе (wh-question, то есть вопросе, образованном со словами who 'кто', what 'что', where 'где', when 'когда' или why 'почему') роль «того, что ставится» выражена словом what 'что' и оно появляется в начале предложения. В третьем предложении роль «места» также появляется в начале вместо того, чтобы появиться после дополнения, где она обычно должно находиться.
Простой способ разобраться со всей подобной ситуацией — это сказать, что у каждого предложения есть две структуры непосредственно составляющих. Структура, о которой мы до сих пор говорили, та, что определяется сверхправилами — это глубинная структура. Глубинная структура — это средство передачи взаимодействия ментального словаря и структуры непосредственно составляющих. В глубинной структуре все ролевые исполнители при глаголе put появляются на отведенных им местах. Затем трансформационная операция может «переместить» синтаксическую группу в незаполненный до того слой дерева. Там-то мы и находим эту синтаксическую группу в реально существующем предложении. Это новое дерево является поверхностной {surface) структурой (теперь она носит название s-структура, поскольку простое «поверхностное» предстаГрамматика за работой
111
иление никогда не могло завоевать должного уважения). Ниже приведены глубинная и поверхностная структуры пассивного предложения:

В глубинной структуре слева слово машина находится там, где оно требуется глаголу; в поверхностной структуре справа это слово там, где мы реально его слышим. В поверхностной структуре позиция, из которой была перемещена синтаксическая группа, содержит неслышимый сим-пол, оставшийся в результате трансформации и называющийся «след». След служит напоминанием о той роли, которую играет перемещенная синтаксическая группа. След говорит нам, что о роли the car 'машины' при постановке в гараж мы можем узнать из словарной статьи к глаголу put 'поставить' и найти в ней слот «дополнение». Информация будет следующей: «поставленная вещь». Благодаря следу в поверхностной структуре есть информация, необходимая, чтобы восстановить значение предложения; изначальная глубинная структура, использованная только для правильного подбора слов из лексикона, не играет никакой роли.
Зачем языкам понадобилось иметь по отдельности и глубинные и поверхностные структуры? Потому что для создания полноценного предложения требуется нечто большее, чем удовлетворить требования глагола (с этим справляются и глубинные структуры). Тому или иному понятию зачастую приходится играть две роли: одну — определяемую глаголом в глагольной группе, и, синхронно с этим, отдельную роль, не зависящую от глагола и определяемую другим уровнем дерева. Сравните предложение: Beavers buid dams 'Бобры строят плотины' с его пассивным вариантом Dams are buit by beavers 'Плотины строятся бобрами'. На нижнем уровне — в глагольной группе (на уровне того, кто сделал что кому) — существительные играют одинаковую роль в обоих предложениях. Бобры занимаются строительством, а плотины строятся. Но на верхнем уровне (IP) — уровне отношений подлежащего и сказуемого (на уровне того, что утверждается о чем) — существительные играют разные роли. Предложение с активным залогом говорит о бобрах
112
Глава 4. Механизмы работы языка
вообще и оказывается истинным, а предложение с пассивном залогом говорит о плотинах вообще и оказывается ложным (поскольку некоторые плотины, как например Плотина Гранд-Кули "), построены не бобрами). Поверхностная структура, ставящая слово dams 'плотины' в позицию подлежащего в предложении, но одновременно соединяющая его со следом его изначальной позиции в глагольной группе, позволяет нам и съесть пирог, и одновременно иметь его.
Кроме того, возможность перемещать синтаксические группы, в то же время сохраняя их роли, дает возможность порезвиться носителю языка с твердым порядком слов, такого, как английский. Например, группы, обычно глубоко спрятанные в дереве, могут выступать в предложении на первый план, где они соединяются с информацией, новой для слушателя. Например, если спортивный комментатор описывает, как движется по льду Невин Макварт, он может выразиться так: Markwart spears Gretzky!!! 'Макварт настигает Грецки!!!'. Но если комментатор описывает положение Уэйна Грецки, он выражается так: Gretzky is speared by Markwart!!/ Трецки вот-вот будет настигнут Маквартом!!!'. Более того, поскольку пассивное причастие имеет возможность оставлять незаполненной в глубинной структуре роль производителя действия (как правило — подлежащего), это удобно, когда хочется умолчать об этой роли. Вспомните уклончивую уступку общественному мнению, сделанную Рональдом Рейганом: Mistakes were made 'Были сделаны ошибки'.
Соединение различных ролевых исполнителей с различными ролями в различных сценариях — эта то, в чем грамматика преуспела. В таком специальном вопросе, как-.
What did he put [trace] in the garage? 'Что он поставил [след] в гараж?'
синтаксическая группа what 'что' живет двойной жизнью. На нижнем уровне структуры группы глагола (уровне кто-сделал-что-кому), позиция следа указывает на роль поставленной вещи. На верхнем уровне структуры предложения, (уровне что-утверждается-о чем), слово what 'что' указывает, что цель предложения — попросить слушателя указать тождество чего-то. Если бы ученому-логику потребовалось выразить смысл, стоящий за этим предложением, результат был бы следующим: «Для какого х Джон поставил х в гараж». Когда такие операции перемещения соединяются с другими компонентами синтаксиса, как в предложениях: She was tod by Bob to be examined by a doctor букв. 'Ей было велено Бобом быть осмотренной врачем' или Who did he say that Barry tried to convince to eave? 'Кому он сказал, что Барри пытался убедить их уехать?' или Тех is fun for anyone to tease 'Техасца всем нравится дразнить', то эти компоненты так же замысловато и точно взаимодействуют друг с другом для передачи значения предложения, как детали лучших швейцарских часов.
' Плотина Гранд-Кули — одна из крупнейших в мире плотин; построена в 1934-1941 гг. на р. Колумбия в штате Вашингтон (США). — Прим. ред.
Грамматика за работой
ИЗ
* * *
Теперь, когда я разложил перед вами синтаксис на составные части, я надеюсь, что ваша реакция будет более благожелательной, чем у Элизы Дулитл или у Джека Кейда. На худой конец, я надеюсь, что вас впечатлило, каким «абсолютно совершенным и сложным органом» (по определению Дарвина) является синтаксис. Синтаксис сложно организован, но эта сложная организация имеет на то причину — наши мысли, несомненно, организованы еще сложнее, и в то же время мы ограничены речевым аппаратом, который позволяет произнести только одно слово в один момент времени. Наука уже начала проникать в сущность прекрасно организованного кода, благодаря которому наш мозг может передавать сложные мысли словами и их порядком.
Процесс работы синтаксиса важен по другой причине. Грамматика явно опровергает эмпирическую доктрину, согласно которой в разуме содержится только то, что постигается через ощущения. «Следы», падежи, Х-штрихи и все другие атрибуты синтаксиса не имеют ни цвета, ни запаха, ни вкуса, но они, или что-то похожее на них, должны быть частью нашей подсознательной ментальной жизни. Это не сюрприз для вдумчивого ученого-компьютерщика. Невозможно написать сколько-нибудь осмысленную программу, не определив, чему в точности будут соответствовать те или иные переменные и структуры информации при загрузке данных и при получении результата. Например, графическая программа, которой нужно поместить изображение треугольника внутрь круга, не будет запоминать, какие клавиши были нажаты пользователем, чтобы нарисовать эти фигуры, потому что они могли быть нарисованы в другом порядке или другим предметом, например, мышью или световым пером. Не будет она запоминать и список точек, которые нужно высветить на экране, чтобы воссоздать рисунок, потому что пользователь может впоследствии захотеть переместить круг, а треугольник оставить на месте, или сделать круг больше или меньше, а один длинный список точек не позволит программе узнать, какие точки принадлежат кругу, а какие — треугольнику. Вместо этого рисунок сохранится в памяти в некотором более абстрактном формате (например, в виде координат нескольких определяющих точек для каждой фигуры), в формате, который не отражает ни данные при загрузке, ни выходные данные, но может быть легко переведен в них и обратно, когда возникнет необходимость.
Грамматика, являясь формой ментального программного обеспечения, должна была эволюционировать при таких же требованиях к ее организации. Хотя психологи под влиянием эмпирической доктрины часто предполагают, что грамматика отражает команды, данные органам речи, или мелодии звуков речи, или ментальный сценарий того, как обычно взаимодействуют люди и вещи, я думаю, что во всех этих предположениях упускается самое главное. Грамматика — это протокол передачи данных, который должен соединять слух, речевой аппарат и разум, три совершенно разных вида механизмов. Он не может быть приспособлен ни к одному из них, но должен иметь свою собственную абстрактную логику.
114
Глава 4. Механизмы работы языка
Мысль о том, что организация человеческого разума предполагает использование абстрактных переменных и структур информации, была (и в некоторых кругах остается) шокирующим заявлением, потому что структуры как таковые не встречаются в повседневной речи, с которой сталкиваются дети. Начала грамматики должны быть заложены с рождения как часть механизма усвоения языка, позволяющего детям понимать звуки, издаваемые родителями. Синтаксис сыграл выдающуюся роль в истории психологии, являясь тем самым случаем, когда сложная организация мышления — не следствие обучения; возможность обучения есть следствие сложной организации мышления. Это-то и было настоящей новостью.
Глава 5 СЛОВА, СЛОВА, СЛОВА
Всё о лексике
Слово gamour 'волшебство' происходит от слова grammar 'грамматика', и со времен хомскианской революции, такая этимология вполне уместна. Разве созидательная мощь ментальной грамматики может не ослеплять ее способностью передавать неограниченное количество мыслей с помощью ограниченного набора правил? Существует книга о сознании и материи под названием «Грамматический человек» и нобелевская лекция, проводящая сравнение между механизмами, лежащими в основе жизни, и генеративной грамматикой. У Хомского брали интервью в «Роллинг стоун»2' и на него ссылались в «Сэтердей найт лайв»3'. У Вуди Аллена в «Проститутке из Менсы» клиент спрашивает: «А если я захочу, чтобы две девушки объяснили мне теорию Ноама Хомского?» «Это бы вам дорого обошлось», — отвечает главная героиня.
В отличие от ментальной грамматики, ментальный словарь никак не прославился. Он кажется не более, чем занудным списком слов, каждое из которых механически заносится в память. В предисловии к своему «Словарю» Сэмьюел Джонсон4' писал:
Печальная судьба тех, кто занимается неблагодарной работой — это быть движимым скорее боязнью дурного, чем быть влекомым благими перспективами; быть выставленным на растерзание цензуры безо всякой надежды на похвалу; быть униженным неправым судом или наказанным за небрежение; знать, что успех не повлечет рукоплесканий, а усердие останется без награды.
Среди этих несчастных смертных находятся и составители словарей.
Собственный словарь Джонсона определяет лексикографа как «безобидного трудягу, который ставит себе задачу проследить происхождение и детализировать значение слов».
В этой главе мы увидим, что такой стереотип несправедлив. Мир слов так же чудесен, как и мир синтаксиса, и даже больше. Во-первых,
' Слова, слова, слова — В. Шекспир. «Гамлет». — Прим. перев.
' «Роллинг стоун» — популярный музыкальный еженедельник в США. — Прим. ред.
' «Сэтердей найт лайв» — вечернее субботнее телешоу компании Эн-Би-Си (США), известно импровизированными комедийными сценками. — Прим. ред.
'Сэмьюел Джонсон (1709-1784) — английский лексикограф, критик и поэт. — Прим. перев.
116
Глава 5- Слова, слова, слова
словотворчество людей не знает границ (как и их творчество в области синтаксических групп и предложений). А во-вторых, запоминание каждого по-отдельности слова требует своей собственной виртуозности.
Вспомните вяг-тест (vwg-test), который не вызовет затруднений у любого дошкольника: «Вот ваг. А вот их двое. На картинке два___». Прежде,
чем ему предложили решить такую задачу, ребенок никогда не слышал, как кто-то это говорит, а самого его никогда не хвалили за произнесение слова «вага» (wugs). Таким образом, слова не просто извлекаются Из ментального архива. У человека должно иметься ментальное правило для образования новых слов из старых, что-то вроде: «чтобы образовать множественное число от существительного, надо добавить суффикс -s». Хитроумный механизм, стоящий за человеческим языком (при том, что язык является дискретной комбинаторной системой), используется как минимум в двух областях: предложения и синтаксические группы строятся из слов по правилам синтаксиса, а сами слова строятся из меньших частей с помощью другой группы правил — правил «морфологии».
Созидательная мощь английского языка — это просто жалкое подобие того, что мы встречаем в других языках. Английское существительное выступает всего в двух формах (duck 'утка' и ducks 'утки'), а глагол — в четырех (quack 'крякать' — неопределенная форма или любая личная форма, кроме 3-го лица ед. числа, quacks 'крякает' — форма 3-го лица ед. числа, quacked 'крякал' — форма прошедшего времени, quacking 'крякающий' — причастие. В современном итальянском и испанском каждый глагол имеет около пятидесяти форм, в классическом греческом — триста пятьдесят, в турецком — два миллиона! Многие языки, которые я упоминал, как например: эскимосский, язык апачей, хопи, кивунджо и американский язык жестов известны своими чудесными созидательными возможностями. Как у них это получается? Вот пример из кивунджо — языка группы банту — о котором сказано, что на его фоне английский выглядит как шашки по сравнению с шахматами. Глагол Naikimyiia, означающий 'Он ест это для нее', состоит из восьми частей:
N-: Показатель того, что слово является смысловым «центром» в данный момент разговора.
-а-: Показатель согласования подлежащего. Он определяет принадлежность того, кто ест, к t-ому классу одного из шестнадцати классов родовой принадлежности — «человек, единственное число». (Напомним, что лингвистический «род» имеет иное значение, нежели «пол».) Другие роды включают существительные, которые обозначают названия нескольких человек, тонких или вытянутых предметов, парных или объединенных в группу предметов, самих пар или групп предметов, инструментов, животных, частей тела, уменьшительных форм, абстрактных качеств, точных месторасположений и мест вообще.
-i'-: Настоящее время. Другие времена в банту могут относиться к сегодняшнему дню, сегодняшнему дню в более раннее время, вчерашнему дню, времени не ранее вчера, вчера или ранее, отдаленному прошлому, привычным действиям, продолжающимся действиям, последовательным
Всё о лексике
117
действиям, предполагаемым действиям, будущему, неопределенному времени, моменту «еще не» и действиям, происходящим иногда.
-ki-: Показатель согласования дополнения, в данном случае указывающий, что поедаемая вещь относится к 7-ому родовому классу.
-rh-: Бенефактивный показатель, указывающий в чью пользу происходит действие, в данном случае — в пользу члена 1-го родового класса.
-yi-: Глагол «есть, кушать». -I-: Аппликативный показатель, указывающий, что состав ролевых исполнителей увеличился на одну дополнительную роль, в данном случае — на бенефактив. (Для сравнения представьте себе, что в английском нам пришлось бы добавлять суффикс к глаголу bake 'печь', когда он употребляется в предложении: I baked her a cake 'Я испек ей пирог' в противоположность обычному: / baked a cake 'Я испек пирог'.) -а: Конечная гласная, которая может указывать на изъявительное в отличие от сослагательного наклонение.
Если перемножить количество возможных комбинаций семи префиксов и суффиксов итоговая сумма будет равняться приблизительно половине миллиона, и это будет количество возможных для глагола форм в данном языке. В действительности, язык кивунджо и ему подобные выстраивают внутри одного сложного слова (глагола) целое предложение.
Но я был немного несправедлив к английскому языку. Английский действительно несовершенен с точки зрения «флективной» морфологии (словоизменения), в рамках которой слово изменяют так, чтобы оно удовлетворяло требованиям предложения (например, когда существительное маркируется показателем множественности -s или глагол — показателем прошедшего времени -ed). Но английский наверстывает упущенное в «деривационной» морфологии, в рамках которой из старого слова создается новое. Например, суффикс -abe, как в словах earnabe 'поддающийся изучению', teachabe 'поддающийся обучению', huggabe 'поддающийся к стискиванию в объятиях', переводит глагольное значение «сделать X» в значение прилагательного: «способный иметь X сделанным». Большинство людей с удивлением узнают, как много деривационных суффиксов имеется в английском. Вот наиболее часто встречающиеся:
-abe-ate-i/У-ize-age-ed-ion-y-a-en-ish-ment-an-er-ism-ness-ant-fi-ist-ory-ance-hood-ity-ous-ary-1С-ive-yВ дополнение к этому английский легко и свободно занимается «словосложением», при котором два слова склеиваются вместе, чтобы образовалось новое, например toothbrush 'зубная щетка' и mouse-eater 'поедатель мышей'. Благодаря этим процессам количество возможных слов, даже в морфологически обедненном английском, невероятно. Специалист по компьютерной лингвистике Ричард Спроут
118
Глава 5. Слова, слова, слова
сделал подборку из всех отдельных слов в текстах, содержащих сорок четыре миллиона слов из новостных публикаций в «Ассошиэйтед Пресс»5' начиная с середины февраля 1988 г. К 30-му декабря список состоял из трехсот тысяч отдельных словоформ; почти столько же может содержать хороший полный словарь. Вы можете подумать, что в результате этого английская лексика, употребляемая в такого рода публикациях, будет исчерпана. Но когда Спроут посмотрел на то, что было опубликовано 31-го декабря, он нашел не меньше тридцати пяти новых форм, включая: instrumenting 'инструментирова-ние', counterprograms 'встречные программы', armhoe 'отверстие для руки', part-Vucan 'Вулкан отчасти', fuzzier 'пушистик', groveed 'склонный пресмыкаться', bouderike 'валуноподобный', mega-izard 'мега-ящери-ца', traumatoogica 'травматологический' и ex-critters 'в прошлом бывшие тварями'.
Еще более впечатляющим образом конечный продукт одного морфологического правила может быть исходным продуктом для другого или для самого себя. Можно говорить об unmicrowaveabiity 'неподдаваемости готовке в микроволновой печи' некоторых картофельных полуфабрикатов или о toothbrush-hoder fastener box 'коробочка для креплений к стаканчикам для зубных щеток', где можно хранить toothbrush-hoder fasteners 'крепления к стаканчикам для зубных щеток'. Это делает количество слов, возможных в языке, даже более, чем невероятным; так же, как и количество предложений, оно бесконечно. Если оставить в стороне те притязающие на бессмертие причуды, которыми наполнена «Книга рекордов Гиннесса», то самое длинное зафиксированное слово английского языка — это, возможно, foccinaucinihiipiification 'флокциносинигилипи-лификация', которому «Оксфордский словарь английского языка» дает следующее определение: «категоризирующий что-либо как вещь тривиальную или не имеющую ценности». Однако этот рекорд предназначен для того, чтобы быть превзойденным:
/occinaucinihiipiifcationa 'флокциносинигилипилификационный': относящийся к категоризации чего-либо как вещи тривиальной или не имеющей ценности
/occinaucinihiHpiifcationaize 'флокциносинигилипилификационизировать': делать так, чтобы что-то относилось к категоризации чего-либо как вещи тривиальной или не имеющей ценности
foccinaucinihiipiUficationaUzation 'флокциносинигилипилификационизация': действие, приводящее к тому, что что-то начинает относиться к категоризации чего-либо как вещи тривиальной или не имеющей ценности
foccinaucinihiipiificationaHzationai 'флокциносинигилипилификационизаци-онный': относящийся к действию, приводящему к тому, что что-то начинает относиться к категоризации чего-либо как вещи тривиальной или не имеющей ценности
5* «Associated Press» — одно из крупнейших телеграфно-информационных агентств в США. — Прим. ред.
Всё о лексике
119
foccinaucinihUipiificationaizationaHze 'флокцнносинигилипилификациониза-инонизировать': делать так, чтобы что-то относилось к действию, приводящему к тому, что что-то начинает относиться...
Или, если вы страдаете от сескипедалиафобии, то есть боязни длинных слов, вы можете подумать о своей прабабушке, пра-прабабушке, пра-пра-прабабушке и так далее; на практике список будет ограничен только количеством поколений, начиная с Евы.
Более того, у слов, как и у предложений, слишком тонкое строение, чтобы их можно было производить с помощью генератора цепочек (механизма, который выбирает компонент из одного списка, затем перемещается к какому-либо другому списку, затем — к следующему). Когда Рональд Рейган выступил с предложением Стратегической оборонной инициативы, известной в народе как Звездные Войны, он представил такую картину будущего: приближающаяся советская ракета должна быть сбита ракетой противоракетного действия (anti-missie missie). Но критики тострили внимание на том, что Советский Союз может контратаковать ракетой противо-противоракетного действия (anti-anti-missie-missie missie). Нет проблем, сказали инженеры, обучавшиеся в Массачусетском Технологическом Институте, мы просто создадим ракету противо-противо-противоракетного действия (anti-anti-anti-missie-missie-missie missie). •Зти вооружения высоких технологий требуют грамматики высоких технологий — чего-то позволяющего уследить за всеми ant! в начале слова, чтобы закончить его соответствующим количеством missie плюс еще одно па конце. Грамматика структуры слова (грамматика структуры непосредственно составляющих для слов), которая может вставлять слова между unti- и его missie, выполнит эту задачу, а генератор цепочек с ней не спра-нится, поскольку он забудет компоненты, стоящие в начале длинного слова, к тому времени, как дойдет до конца.
* * *
Как и синтаксис, морфология — это умно организованная система, и многие кажущиеся странности слов — это предсказуемые следствия ее нпутренней логики. У слов тонкое строение; их составные части, подо-шанные друг к другу определенным образом, называются морфемами. Система структуры слова — это продолжение системы структуры непосредственно составляющих Х-штрих, где большие именные комплексы составлены из меньших именных элементов, а меньшие именные комплексы составлены из еще меньших именных элементов и т.д. Самая большая синтаксическая группа для имени существительного — это именная группа; в именную группу входит N-штрих; в N-штрих входит имя существительное — слово. Совершая прыжок от синтаксиса к морфологии, мы просто продолжим это разделение, разбивая существительное на меньшие и меньшие части.
120
Глава 5. Слова, слова, слова
Вот схема, представляющая структуру слова dogs (собаки):

Вершиной этого мини-дерева является «N» — «имя существительное», что делает возможной операцию присоединения, при которой слово целиком может быть размещено в именном слоте внутри любой именной группы. Ниже — внутри слова — мы видим две его части — чистую словоформу dog, обычно называемую основой слова, и флексию множественного числа -s. Правило, ответственное за словоизменение (правило, прославленное ваг-тестом) — простое:
N -? NoCHcma Ыфлексия
«Имя существительное может состоять из именной основы, за которой следует именная флексия».
Это правило прекрасно взаимодействует с ментальным словарем: dog будет значиться в нем как именная основа со значением «собака», a s будет значиться как именная флексия со значением «множественное число от...».
Данное правило — это простейший, самый чистый пример того, что можно назвать грамматическим правилом. В моей лаборатории мы используем его как легко поддающийся изучению образчик ментальной грамматики, позволяющий нам с мельчайшими подробностями отразить психологию действия лингвистических правил как в детском, так и в преклонном возрасте, как в сознании нормальных людей, так и людей с расстройствами нервной системы. Во многом подобным образом биологи выбирают в качестве объекта фруктовую мушку дрозофилу, чтобы изучить генетические механизмы. Будучи простым, правило, присоединяющее флексию к основе, оказывается на удивление мощной вычислительной операцией. Это происходит потому, что оно опознает абстрактный ментальный символ, такой как «именная основа», не ассоциируя его с определенным списком слов или звуков, или значений. Мы можем использовать это правило, чтобы изменить форму любого компонента с пометой «именная основа» в ментальном словаре, не заботясь о том, что означает это слово; мы можем не только превратить dog 'собака' в dogs 'собаки', но и hour 'час' — в hours 'часы', a justification 'оправдание' — в justifications 'оправдания'. Подобным образом это правило позволяет нам образовывать формы множественного числа, не принимая во внимание звучание слова; мы образуем множественное число от слов с непривычным звучанием, например, the Gorbachevs 'Горбачевы', the Bachs 'Бахи' и the Мао Zedongs 'Мао Цзедуны'. По той же причине это правило замечательно работает применительно к совершенно новым словам, таким
Всё о лексике
121
как: faxes 'факсы', dweebs (двибы — несуществующее слово), wugs (ваги — придуманное слово, использующееся в исследованиях детской речи) и zots (зоты — несуществующее слово).
Мы применяем это правило с такой легкостью, что, вероятно, единственный способ вызвать восхищение результатом его работы — это сравнить человека с одной компьютерной программой, превозносимой многими учеными-кибернетиками как шаг в будущее. Такие программы, называемые «искусственными нейронными сетями», не используют правило, которое я вам только что продемонстрировал. Искусственная нейронная сеть работает по аналогии, конвертируя wug 'ваг' в wugged 'вагал', потому что это смутно напоминает hug 'обнимать' — hugged 'обнимал', wak 'шагать' — waked 'шагал' и тысячи других глаголов, которые эта сеть была «обучена» распознавать. Но когда эта сеть сталкивается с новым глаголом, непохожим на что-либо ей ранее встречавшееся при «обучении», она часто коверкает его, потому что не знает абстрактной всеобъемлющей категории «глагольная основа», опираясь на которую можно добавить аффикс. Ниже приводится для сравнения несколько вариантов типичной реакции людей и искусственных нейронных сетей на ваг-тест.
ТипичнаяТипичная формаформапрошедшегоГлаголпрошедшеговремени, даннаяПереводвремени,искусственнымиданнаянейроннымилюдьмисетямиmaimaiedmembedотправлять почтойconfictconfictedconfaftedконфликтоватьwinkwinkedwokморгатьquiverquiveredquessдрожатьsatisfysatisfiedsedderdedудовлетворятьsmairfsmairfedsprurice(слово придумано)tribtribedtreeit(слово придумано)smeejsmeejedeefoag(слово придумано)frigfrigedfreezed(слово придумано)Основы также могут состоять из частей на втором более глубоком уровне их структуры. В таких сложных словах-композитах, как: Yugosavia report 'доклад о Югославии', sushi-over 'любитель суши', broccoi-green 'зеленый, как капуста брокколи' и toothbrush 'зубная щетка',

122
Глава 5. Слова, слова, слова
две основы соединены вместе, чтобы образовать новую основу согласно правилу:
N основа -> N основа N основа
«Именная основа может состоять из именной основы, за которой следует другая именная основа»
В английском сложное слово обычно пишется через дефис, или два слова, его составляющие, сливаются воедино; но оно может также писаться с пробелом между двумя компонентами, как если бы они все еще были отдельными словами. Это сбило с толку вашу учительницу грамматики и заставило ее сказать вам, что в Yugosavia report слово Yugosavia — это прилагательное. Чтобы увидеть, что это не может быть так, давайте попробуем сравнить его с настоящим прилагательным, например, interesting 'интересный'. Можно сказать: This report seems interesting! 'Этот доклад кажется интересным!', но не: This report seems Yugosavia! 'Этот доклад кажется Югославия!'. Есть простой способ отличить, является ли что-либо сложным словом или синтаксической группой: у сложного слова ударение обычно падает на первый компонент, у синтаксических групп — на второй. Darkrdom 'темная комната' — синтаксическая группа, — это любая комната, в которой темно, но ddrk room (сложное слово) — это помещение, где работают фотографы, и она может быть освещена, когда работа закончена. Back board 'черная доска' (синтаксическая группа) — это обязательно доска черного цвета, но некоторые bdckboards 'классные доски' (сложное слово) — зеленого или даже белого цвета. Без ориентира, заданного произношением или пунктуацией, некоторые цепочки слов могут выступать и как синтаксическая группа, и как сложное слово, как, например, следующие заголовки:
Squad Heps Dog Bite Victim
'Отряд полиции помогает человеку, искусанному собакой' или 'Отряд полиции помогает собаке искусать человека'
Man Eating Piranha Mistakeny Sod as Pet Fish
'Пиранья-людоед по ошибке продавалась как аквариумная рыбка' или 'Человек съедает пиранью, по ошибке проданную как аквариумная рыбка'
Juvenie Court to Try Shooting Defendant
'Суд по делам несовершеннолетних собирается допрашивать стрелявшего подзащитного' или 'Суд по делам несовершеннолетних собирается застрелить подзащитного'
Новые основы могут быть также образованы из старых путем добавления аффиксов (префиксов и суффиксов), таких как -a, -ize и -ation, которые я использовал рекурсивно для получения все более и более длинных слов, что можно делать до бесконечности (как, например, sen-sationaizationaUzation). Например, -abe сочетается с любыми глаголами,
Всё о лексике
123
чтобы в итоге образовалось прилагательное, как в слове crunch 'хрустеть' — crunchabe 'такой, которым можно похрустеть'. Суффикс -ег превращает любой глагол в существительное: crunch 'хрустеть' — cruncher 'тот, кто хрустит'. Суффикс -ness превращает любое прилагательное в существительное: crunchy 'хрустящий' — crunchiness 'хрустящее состояние чего-либо'.
'А основа'

crunch -abe
Правило, по которому они образованы, будет следующим:
А основа —> S основа аффикс А основы
«Основа прилагательного может состоять из основы, присоединенной к суффиксу»
и в ментальном словаре словарная статья такого суффикса, как -abe, будет следующей:
-abe:
аффикс основы прилагательного
означает «способный подвергнуться действию X»
присоедини меня к глагольной основе
Как и флексии, аффиксы основы могут присоединяться к любой основе, у которой есть ярлычок соответствующей категории, и в результате мы получаем: crunchabe, scrunchabe (вымышленное слово), shmooshabe (вымышленное слово), wuggabe (вымышленное слово) и т.д. Их значения предсказуемы: такой, которым можно похрустеть; такой, с которым можно совершить действие scrunch; такой, с которым можно совершить действие shmoosh; такой, с которым можно совершить действие wug, что бы это wug ни означало. (Хотя я могу привести и исключение: в предложении / asked him what he thought of my review of his book, and his response was unprintabe 'Я спросил его, что он думает о моей рецензии на его книгу, и его ответ был непечатным' слово unprintabe 'непечатный' означает нечто более специфическое, чем «такой, который нельзя напечатать».)
Схема для выведения значения основы из значения ее частей сходна с той, что использовалась для синтаксических групп: один особый элемент — это ее «ядро», и она определяет значение всей конгломерации элементов. Точно так же, как синтаксическая группа the cat in the hat 'кот в шляпе' говорит о неком коте, указывая на то, что этот кот является
124
Глава 5. Слова, слова, слова
ее ядром, a Yugosavia report — это вид доклада, a shmooshobiity (такой, с которым можно совершить действие shmoosh) — это вид способности, поэтому report и -abiity должны являться ядрами, ведущими компонентами этих слов. Ядро английского слова — это просто его крайняя справа морфема.
* * *
Продолжая процесс разъединения, мы можем расчленить основы на еще меньшие части. Наименьшая часть слова, та, которую уже нельзя разделить на меньшие части, называется его корнем. Корни могут соединяться с особыми суффиксами, образуя основы. Например, корень Darwin 'Дарвин' может быть обнаружен внутри основы Darwinian 'дарвинистский'. Основу Darwinian в свою очередь можно ввести в правило суффиксации, чтобы получить новую основу Darwinianism букв, 'дарвинистскизм'. Применяя к ней правило словоизменения мы можем получить даже слово Darwinianisms 'дарвинистскизмы', в котором присутствуют все три уровня структуры слова:

Интересно, что эти части могут быть пригнаны друг к другу только определенным способом. Так, Darwinism 'дарвинизм', основа, образованная с помощью суффикса основы -ism, не может принять суффикс -idn, поскольку -ian присоединяется только к корням; отсюда Darwinismian (что могло бы означать 'относящийся к дарвинизму') звучит нелепо. Аналогично, Darwinsian 'относящийся к двум знаменитым Дарвинам — Чарльзу и Эразму', Darwinsianism букв, 'дарвиныистский' и Darwinsism букв, 'дарвиныизм' совершенно невозможны, поскольку к цельной словоформе невозможно присоединить ни один суффикс корня или суффикс основы.
Внизу, на самом нижнем уровне, где находятся корни и корневые аффиксы, мы вступаем в странный мир. Возьмем слово eectricity 'элекВсё о лексике
125
тричество', произносится «электрисити». Кажется, что оно содержит две части: eectric и -ity:

Но действительно ли это слово составлено по правилу, согласно которому словарная единица -ity может присоединяться к корню eectric подобным образом?
N основа -> N корень суффикс N корня
«Именная основа может быть составлена из именного корня и суффикса».
-ity:
суффикс именного корня
означает состояние X
присоедини меня к именному корню
Только не на этот раз. Прежде всего, просто «склеивая» вместе слово eectric и суффикс -ity нельзя получить eectricity — будет звучать нечто вроде eectric itty (произносится «электрик итти»). Корень, к которому присоединяется -ity, изменил свое произношение на «электрйс». То, что остается слева после удаления суффикса, является корнем, который не может быть произнесенным изолированно.
Во-вторых, у комбинации корень-аффикс может быть непредсказуемое значение, здесь ломается регулярная схема выведения значения целого из значения частей. Compexity 'сложность' — это состояние, при котором нечто является compex 'сложным', однако, eectricity — это не состояние, при котором нечто является eectric 'электрическим' (невозможно сказать, что электричество этого нового консервного ножа делает его таким удобным), это сила, движущая что-либо электрическое. Точно так же слово instrumenta 'инструменталис' (падеж) не имеет ничего общего с instruments 'инструментами', intoxicate 'опьянять' не о toxic substances 'токсических веществах', никто не recite 'декламирует' во время recita 'сольного концерта', a five-speed transmission 'коробка передач с пятью скоростями' это не transmitting 'акт передачи чего-либо'.
В-третьих, предполагаемое правило и аффикс, который мы рассматриваем, невозможно свободно применять к словам, в отличие от других правил и аффиксов, которые мы рассматривали ранее. Например, что-либо может быть academic 'академическим', acrobatic 'акробатическим', aerodynamic 'аэродинамическим' или acohoic 'алкогольным', но academic126
Глава 5. Слова, слова, слова
ity 'академичество', acrobaticity 'акробатичество', aerodynamkity 'аэроди-намичество' и acohoicity 'алкогольность' звучат ужасно (я выбрал просто первые четыре слова на -к из своего электронного словаря).
Поэтому на третьем и самом микроскопическом уровне структуры слова — уровне корней и их аффиксов — мы не можем встретить правил bona fide, по которым слова строятся в соответствии с предсказуемыми формулами в стиле ваг. Похоже, что основы хранятся в ментальном словаре вместе со своими собственными причудливыми значениями. Многие из этих сложных основ изначально были образованы после эпохи Возрождения, когда ученые переносили многие слова и суффиксы в английский из латыни и французского, используя некоторые правила, характерные для этих языков, на которых в то время передавались знания. Мы унаследовали слова, но не правила. Есть основания полагать, что в наши дни говорящие на английском языке мысленно анализируют представление этих слов в виде деревьев, а не рассматривают их как гомогенную цепь звуков, потому что чувствуем естественную точку разрыва между eectric и -ity. Мы также признаем, что существует родственная связь между словами eectric и eectricity, и что любое другое слово, содержащее -ity, должно быть существительным.
Наша способность распознавать модель словообразования внутри слова, зная, что эта модель не есть следствие активно действующего правила, дает импульс целому жанру игры слов. Самоуверенные авторы устных и письменных текстов часто расширяют возможности латинских корневых суффиксов образовывать новые производные слова по аналогии: reigiosity 'религиозность', criticaity 'критикантство', systematicity 'систематичность', randomkity 'выбор на случайной основе', insipidify 'выхолащивать', caumniate 'клеветать', conciiate 'умиротворять', stereotypy 'стереотипный', disaffiiate 'рассоединять', gaonage 'объем топлива в галлонах' и Shavian 'относящийся к творчеству Бернарда Шоу'. От этих слов отдает тяжеловесностью и чрезмерной серьезностью, что делает сам стиль легкой мишенью для пародии. В 1982 г. на карикатуре Джеффа МакНелли в уста госсекретаря Александра Хейга, склонного к неправильному словоупотреблению, была вложена следующая речь с заявлением об отставке:
I decisioned the necessifaction of the resignatory action/option due to the dangerosity of the trendfowing of foreign poicy away from our originatious carefu coursing towards consistensivity, puposity, steadfastinitude, and above a, carity.
Я вынес решение о признании необходимости отступательной с прежнего поста акции/опции ввиду вызывающего опасения отклонения внешней политики от нашего первоначально имевшего место взвешенного продвижения в сторону постоянства, целенаправленности, стойкости и, прежде всего, ясности.
Другая карикатура, выполненная Томом Тоулзом, изображала бородатого ученого, объясняющего причину, по которой оценки за устный Schoastic Aptitude Test6) были небывало низкими:
Тест, выявляющий общие способности к обучению. — Прим. перев.
Всё о лексике
127
Incompete impementation of strategized programmatics designated to maximize acquisition of awareness and utiization of communications skis pursuant to standardized review and assessment of anguagina deveopment.
Неполное исполнение стратегизированной программизации, предназначенной максимизировать приобретение знаний и использовать коммуникационные навыки, являющиеся частью стандартизированной проверки и оценки усваиваемости языкового материала.
Среди программистов и менеджеров такие образования, сделанные по аналогии, используются не напыщенности ради, а для создания шутливо-точной терминологии. «Новый словарь хакера» — подборка хакерского жаргона — содержит почти исчерпывающий список корневых аффик-сов английского языка, способность которых образовывать производные ограничена:
ambimoustrous прил. Способный работать мышью как правой, так и левой рукой (от слова mouse — 'мышь')
barfuous прил. Тошнотворный (от barf — 'тошнить')
bogosity сущ. Степень, до которой что-либо является bogus 'фальшивым'
bogotify глаг. Передавать фальшивые сведения (bogus)
bozotic прил. Обладающий качествами клоуна Бозо (Bozo)
cuspy прил. Первоклассный с функциональной точки зрения (cusp — 'отточенный конец')
depeditate глаг. букв. Отрезать ступни ног; например, срезать при печатании нижний край страницы (от лат. pes, pedis 'нога, ступня')
dimwittery сущ. Пример тупого утверждения (от dim-witted 'тупой, недалекий')
geekdom сущ. Состояние, при котором человек замучен техникой (от geek 'тошнотворный')
marketoid сущ. Служащий отдела маркетинга в компании
mumbage сущ. Суть того, чтб человек бормочет (от mumbe 'бормотать')
pessima прил. Антоним слова optima 'оптимальный'
wedgitude сущ. Состояние, при котором невозможно продвигаться дальше без посторонней помощи (от wedge 'застревать')
wizardy прил. Принадлежащий опытным программистам (от wizard 'волшебник')
* * *
Спускаясь ниже — на уровень корней слов — мы также встречаемся с нерегулярными моделями образования множественного числа, например: mouse 'мышь' — mice 'мыши' и man 'мужчина' — men 'мужчины' и с нерегулярными формами прошедшего времени, такими как: drink 'пить' — drank 'пил' и seek 'искать' — sought 'искал'. Нерегулярные формы имеют тенденцию объединяться в семьи, как например: drink 'пить' — drank, sink 'погружаться' — sank, shrink 'съеживаться' — shrank, stink 'вонять' — stank, sing 'петь' — sang, ring
128
Глава 5. Слова, слова, слова
'звенеть' — rang, spring 'прыгать' — sprang, swim 'плыть' — swam и sit 'сидеть' — sat или bow 'дуть' — bew, know 'знать' — knew, grow 'расти' — grew, throw 'бросать' — threw, fy 'летать' — few и say 'умерщвлять' — sew. Причина этого в том, что тысячи лет назад в праин-доевропейском языке — далеком предке, английского и большинства других европейских языков, были правила, по которым один гласный звук заменялся другим при образовании прошедшего времени, подобно тому, как в современном языке есть правило, по которому при образовании прошедшего времени добавляется окончание -ed. «Неправильные», или «сильные», глаголы в современном английском — просто остаточные явления действия этих правил, притом что сами правила уже мертвы. Большинство глаголов, которые вполне могли бы входить в «неправильные» семьи, не входят в них без каких-либо очевидных на то причин. Мы можем это видеть на примере следующих виршей:
Say Sater, she was a young teacher who taught,
And her friend, Charey Church, was a preacher who praught;
Though his enemies caed him a screecher, who scraught.
His heart, when he saw her, kept sinking and sunk, And his eye meeting hers began winking and wunk, Whie she in her turn, fe to thinking and thunk.
In secret he wanted to speak and he spoke,
To seek with his ips what his heart ong had soke,
So he managed to et the truth eak, and it oke.
The kiss he was dying to stea, then he stoe;
At the feet where he wanted to knee, then he knoe;
And he said, «I fee better than ever Ifoe».1^
Люди, должно быть, просто запоминают по-отдельности каждую форму прошедшего времени. Но, как показывает это стихотворение, они
7* Юмористический эффект этих стихов основан на том, что выделенные в них жирным шрифтом слова — это настоящие формы прошедшего времени «неправильных» глаголов, а слова, выделенные только курсивом — это вымышленные формы прошедшего времени, образованные по аналогии. Ниже приводится подстрочник этого стихотворения:
Сэлли Солтер была молодой учительницей, которая учила,
А ее друг — Чарли Черч — был молодым проповедником, который «проповедничал»,
Хотя враги называли его крикуном, который «крикунничал».
Когда он увидел ее, его сердце стало тонуть и утонуло,
А когда его глаза встретились с ее глазами, они начали моргать и «морганули»,
А она, в свою очередь, пустилась в раздумия и «раздумнула».
Он захотел встретиться с ней наедине и встретился,
Чтобы ощутить губами то, что в сердце давно «ощутнулось»,
Ему удалось дать истинным чувствам прозвучать, и они «прозвучнулись».
Тот поцелуй, что он мечтал украсть, был украден, К тем ногам, к которым он мечтал припасть, было «припалено», И он сказал: «Это дало мне больше счастья, чем когда-либо было „дадено"». — Прим. перев.
Всё о лексике
129
могут быть восприимчивы к моделям образования этих форм, и даже применять эти модели к новым словам для достижения комического эффекта, как в языке компьютерных хакеров и речи «а-ля Александр Хейг». Многих из нас соблазняла красота построения цепочки sneeze — snoze, squeeze — sqoze, take — took — tooken и shit — shot ^, основанной на аналогии с freeze — froze, break — broke — broken и sit — sat. В книге «Сумасшедший английский» есть статья Ричарда Ледерера под названием «Foxen in Henhice» («Лисы в курятниках»)9), в которой представлено, как сходят с ума формы множественного числа, образуя новые слова-исключения: booth 'телефонная будка' — beeth (вместо booths), harmonica 'гармонь' — harmonicae (вместо harmonicas), mother 'мать' — methren (вместо mothers), drum 'барабан' — dra (вместо drums), Keenex 'гигиенические салфетки' — Keenices (вместо Keenexes) и bathtub 'водопроводный кран' — bathtubim (вместо bathtubs). Хакеры употребляют формы faxen 'факсы' (вместо faxes), VAXen 'ВЭКсы' (вместо VAXes), boxen 'коробки' (вместо boxes), meece 'мыши' (вместо mice) и Macinteesh 'Макинтоши' (вместо Macintoshes). Журнал «Ньюсвик» однажды отозвался о щеголяющих в белых плащах и усыпанных искусственными бриллиантами шоуменах из Лас-Вегаса как о Evii10). В комическом сериале Peanuts учительница мисс Отмар однажды велела классу склеить из яичных скорлупок эскимосские «иглу», назвав их igi. Мэгги Салливан написала статью в «Нью-Йорк Тайме», призывая «усилить» английский язык, спрягая больше глаголов так, как если бы они были сильными («неправильными»):
Subdue, subdid, subdone: Nothing coud have subcone him the way her vioet eyes subdid him 'Ничто не могло покорить его так, как покорили ее фиалковые глаза'"'.
Seesaw, sawsaw, seensaw: Whie the chidren sawsaw, the od man thought of ong ago when he had seensaw 'Пока дети качались на качелях, старик вспоминал то далекое время, когда он сам качался на качелях'12>.
Pay, pew, pain: he had pain for not choosing a wife more carefuy 'Он заплатил за то, что недостаточно ответственно выбрал себе жену'|3).
' Правильные формы прошедшего времени, которые должны стоять вместо подчеркнутых: sneezed, squeezed, taken, shitted, соответственно. — Прим. перев.
9' Правильно:уйлгет in henhouses; образовано по аналогии с ох 'бык' — oxen 'быки' и mouse 'мышь' — mice 'мыши'. — Прим. перев.
' Имеется в виду Элвис Пресли — Evis Presty. — Прим. перев.
"'Формы глагола subdue 'покорять', образованы по аналогии с do — did — done; правильные формы настоящего и прошедшего времени: subdue — subdued — subdued. — Прим. перев.
1 'Формы глагола seesaw 'качаться на качелях', образованы по аналогии с see — saw — seen; правильные формы настоящего и прошедшего времени: seesaw — seesawed — seesawed. — Прим. перев.
13* Формы глагола pay 'платить', образованы по аналогии с say — sew — sain; правильные формы настоящего и прошедшего времени: pay — paid — paid. — Прим. перев.
130
Глава 5. Слова, слова, слова
Ensnare, ensnore, ensnorn: In the 60's and 70's Sominex ads ensnore many who had never been ensnorn by ads before 'В 60-е и 70-е годы реклама Соминекса завлекла больше людей, чем завлекала реклама раньше'14
Commemoreat, commemorate, commemoreaten: At the banquet to commemoreat Herbert Hoover, spirits were high, and by the end of the evening many other repubicans had been commemoreaten 'На банкете в честь Герберта Гувера все были так воодушевлены, что к концу вечера были «отмечены» и многие другие республиканцы' ,5
В Бостоне ходит старая шутка о женщине, которая приземлилась в аэропорту Логан и спросила водителя такси: Can you take me somewhere where I can get scrod? 'He можете ли вы отвезти меня куда-нибудь, где я могу попробовать «scrod» (треску, приготовленную особым образом)'16). Водитель ответил: Gee, that's the first time I've heard it in the pueperfect subjunctive 'Ха, я впервые слышу это в плюсквамперфекте сослагательного наклонения'.
Иногда случается так, что игривая или «круто» звучащая словоформа приживется и распространится в пределах всего сообщества носителей языка, как это произошло несколько сотен лет назад с catch 'ловить' — caught 'ловил' по аналогии с teach 'учить' — taught 'учил' и сейчас происходит со sneak 'ускользать' — snuck 'ускользнул' по аналогии со stick 'приклеивать' — stuck 'прилепил'. (Мне говорили, что форме has tooken (вместо has taken) отдается предпочтение среди юных завсегдатаев торговых центров.) Этот процесс можно явственно наблюдать, когда мы сравниваем диалекты, сохраняющие те формы, что образовались в них ранее по собственной прихоти. Несдержанный на язык журналист X. Л. Мен-кен, бывший также неплохим языковедом-любителем, собрал сведения о многих формах прошедшего времени, встречающихся в местных диалектах Америки, как например: heat 'нагревать' — het (по аналогии с beed 'кровоточить' — bed), drag 'тащить' — drug (dig 'копать' — dug) и hep 'помогать' — hop (te 'говорить' — tod). Диззи Дин — подающий бейсбольной команды «The St. Louis Cardinas» и комментатор CBS — был знаменит своим высказыванием: Не shod into second base 'Он переместился на вторую базу', что является обычным в его родном Арканзасе (stood вместо sid). На протяжении четырех десятков лет учителя английского языка по всей стране к его большому удовольствию забрасывали CBS письмами с требованием его уволить. Одна из его реплик во времена Великой депрессии была следующей: A ot of foks that ain't sayin' «ain't»
Формы глагола ensnare 'завлекать', образованы по аналогии с bear — bore — born; правильные формы настоящего и прошедшего времени: ensnare — ensnared — ensnared. — Прим. перев.
[5> Формы глагола commemoreat 'отмечать какое-либо событие', образованы по аналогии с eat — ate — eaten, правильные формы настоящего и прошедшего времени: commemorate — commemorated — commemorated. — Прим. перев.
' Однако слово scrod может быть переосмыслено, как форма глагола screw 'совершать половой акт'. — Прим. перев.
Всё о лексике
131
ain't eating 'Многие из тех, кто не говорит «ain't» 17 ничего и не едят'. Однажды он поиздевался над ними в следующем спортивном репортаже:
The pitcher wound up and fang [правильно fung — nepee. the ba at the batter. The batter swang [правильно swung — nepee. and missed. The pitcher fang the ba again and this time the batter connected. He hit a high fy right to the center fieder. The center fieder was a set to catch the ba but at the ast minute his eyes were bound [правильно binded — nepee.] by the sun and he dropped it!
Питчер изогнулся и послал мяч бьющему. Бьющий покачнулся и пропустил его. Питчер снова послал мяч, и на этот раз бьющий взял подачу. Он послал высоко летящий мяч прямо центровому. Центровой был уже готов взять этот мяч, но в последний момент пропустил его, потому что его ослепило солнце.
Но удачные заимствования форм, расширяющих списки нерегулярных, случаются редко; последние чаще всего являются белыми воронами.
* * *
Нерегулярность в грамматике кажется воплощением человеческого эксцентризма и любви к причудам. Нерегулярные формы намеренно исключены из «рационально организованных» языков, таких как эсперанто, новояз в романе Оруэлла или Вспомогательное Наречие Всепланетной Лиги в фантастическом романе Роберта Хайнлайна «Время для звезд». Возможно, как вызов подобному единообразию появилось следующее частное объявление, которое недавно поместила одна женщина в «Нью-Йоркском книжном обозрении» в поисках друга жизни-нонкомформиста:
Are you an irreguar verb who beieves nouns have more power than adjectives? Unpretentious, professiona DWF, 5 yr. European resident, sometime vioinist, sim, attractive, with married chidren.... Seeking sensitive, sanguine, youthfu man, mid 50's-60's, heath-conscious, inteectuay adventurous, who vaues truth, oyaty, and openness.
Тот ли вы «неправильный» глагол, который верит, что существительные обладают большей силой, чем прилагательные? Разведенная белая женщина, 5 лет проживающая в Европе, играющая на скрипке, стройная, привлекательная со взрослыми детьми... Ищет чувствительного сангвиника, энергичного, 50-60-ти лет, с хорошим здоровьем и пытливым умом, который ценит верность, преданность и открытость.
Обобщающее заключение о грамматической «неправильности» и восприятии ее человеком сделано писательницей Маргерит Юрсенар: «Грамматика с ее смесью логических правил и произвольного словоупотребления предлагает юному уму заранее прочувствовать то, что будет позднее
Просторечный вариант isn't или aren't. — Прим. перев.
132
Глава 5. Слова, слова, слова
предложено ему законом и этикой, этими науками о человеческом поведении, а также всеми теми системами, где человек кодифицирует опыт, полученный инстинктивно».
Несмотря на всю символику, связанную со свободой человеческого духа, нерегулярность прочно вживлена в систему словообразования, а сама система является первоклассной с функциональной точки зрения. Нерегулярные формы являются корневыми, они входят в основы, а основы входят в слова, к некоторым из которых применимы правила регулярного словоизменения. Такая многослойность не только предопределяет существование многих реальных и нереальных английских слов (например, то, почему Darwinianism букв, 'дарвинистскизм' звучит лучше, чем Darwinismian букв, 'дарвинизмистский'); она дает простые ответы на многие банальные вопросы о будто бы нелогичном словоупотреблении, как например: почему в бейсболе про отбивающего мяч говорят (has) have fied out — почему ни один смертный ни разу не (has) have fown out (зд. отбил мяч) в центр поля? Почему хоккейная команда Торонто называется «Mape Leafs», а не «Mape Leaves» {«Кленовые листья»)! Почему многие предпочтут сказать Wakmans, а не Wakmen в качестве формы множественного числа от Wakman 'портативный магнитофон' букв. '«Идущий человек»'? Почему если кто-то скажет, что все друзья его дочери — ow-ives, а не ow-ifes 'отребье' — это прозвучит странно?
Обратитесь за помощью к любому руководству по стилистике или самоучителю по грамматике, и оно предложит одно или два объяснения того, почему в данных случаях отметается нерегулярность образования словоформы, но все объяснения будут неверными. Одно будет состоять в том, что список «неправильных» слов в английском уже закрыт; любая новая форма, образующаяся в языке, должна это делать по правилам. Неверно: если я выдумаю такие новые слова, как re-sing 'спеть повторно' или out-sing 'перепеть, спеть лучше кого-либо' их формами прошедшего времени будут: re-sang и out-sang, а не re-singed и out-singed. Аналогично, недавно я прочитал, что в Китае есть крестьяне, которые обегают нефтеносные месторождения и собирают нефть из неохраняемых скважин в маленькие емкости. В статье их называли oi-mice, а не oi-mouses 'нефтяные мыши'. Второе объяснение состоит в том, что когда слово приобретает новый, не буквальный смысл, как fy out 'отбить мяч' букв, 'вылететь' в бейсболе, этот смысл требует образования словоформы по правилу. Нефтяные мыши явно опровергают это объяснение, так же, как и многие другие метафоры, основанные на «неправильных» существительных, непоколебимых в своей «неправильности»: sawteeth, а не sawtooths 'зубья пилы'; Freud's inteectua chidren, а не chids 'духовные дети Фрейда'; snowmen, а не snowmans 'снеговики' и т.д. Точно так же когда глагол bow 'дуть' стал употребляться в сленге, как например, to bow him away 'убить, пришить' и to bow it off 'свалить какое-то дело, покончить с ним без напряжения', формы прошедшего времени продолжали оставаться нерегулярными: bew him away и bew off the exam, а не Mowed him away и bowed off the exam.
Всё о лексике
133
Настоящее рациональное объяснение для словоформ fied out и Wakmans исходит из алгоритма, который позволяет вывести значение сложного слова из значений составляющих его простых слов. Вспомните о том, что когда одно большое слово построено из меньших частей, все свои свойства оно получает от одного особого элемента в его составе, самого крайнего справа — его ядра. Ядро глагола to overshoot 'промахнуться при стрельбе' — это глагол to shoot 'стрелять', поэтому overshooting — это вид shooting, и это глагол, поскольку shoot — это глагол. Точно так же workman 'рабочий' — это существительное в единственном числе, потому что слово man 'человек' — его ядро — существительное в единственном числе, и оно относится к некому человеку, а не к некой работе. Вот как выглядит структура этих слов:

Самое главное то, что от ядра к верхнему узлу, распространяется вся информация, содержащаяся в слове-ядре: не только сведения о том, глагол оно или существительное, не только его значение, но и присутствующая в нем нерегулярность образования формы. Например, в словарной статье ментального словаря для слова shoot будет среди прочего значиться следующее: «У меня есть своя собственная нерегулярная форма прошедшего времени shot». Эта порция информации распространяется вверх и относится ко всему сложному слову, как и любая другая порция информации. Таким образом, форма прошедшего времени для overshoot — это overshot (а не overshooted). Точно также слово man носит на себе табличку: «Моя форма множественного числа — это теп». Поскольку man является ядром слова workman, сведения на этой табличке распространяются вверх до символа N, замещающего слово workman; отсюда форма множественного числа от workman — это workmen. Таким же образом мы получаем out sang, oi-mice, sawteeth и bew him away.
Теперь можно ответить на банальные вопросы. Причина, причудливого поведения таких слов, как fy out и Wakmans, в том, что они не имеют ядра. Слово, не имеющее ядра — это исключение, которое по той или иной причине отличается по своим свойствам от своего крайнего справа элемента, того, на котором были бы основаны его свойства, будь оно обычным словом. Простой пример слова без ядра — это ow-ife 'отребье' букв, 'низкая жизнь', которое обозначает вовсе не жизнь, а некого человека, того, который ведет низкий образ жизни. Отсюда следует, что в слове ow-ife тот канал, по которому обычно распространяется информация, должен быть заблокирован. Но такой канал внутри слова не может быть
134
Глава 5. Слова, слова, слова
заблокирован только для одной порции информации, если он заблокирован для чего-то одного, то по нему не распространяется никакая информация. Если слово ow-ife не может получить своего значения от элемента ife, то оно не может получить от него и форму множественного числа. Нерегулярная форма, ассоциирующаяся с ife, а именно ives, заблокирована в ментальном словаре, не имея никаких шансов распространиться на все слово ow-ife. Стандартное правило на все случаи жизни «Добавь суффикс -s» вступает в силу за неимением альтернативы, и мы получаем ow-ifes. По такой же неосознанной причине в речи появляются словоформы saber-tooths 'саблезубые', обозначающие вид тигра, а не вид зубов; tenderfoots букв, 'нежные ступни' — новички в скаутской организации, представляющие собой не вид ступней, а вид детей, у которых нежные ступни; fatfoots букв, 'плоские ступни' также обозначающие не вид ступней, а жаргонное наименование полицейских; sti ifes 'натюрморты' букв, 'покоящаяся жизнь', которые являются не видом жизни, а видом картины.
С тех пор, как появился портативный магнитофон «Wakman» фирмы «Сони», никто так в точности и не знает, как назвать пару таких магнитофонов: Wakmans или Wakmen. (Альтернатива, предложенная противниками сексизма — Wakperson — оставит нас в подвешенном состоянии, потому что мы столкнемся с выбором между Wakpersons и Wakpeopte.) Искушение сказать Wakmans происходит от того, что это слово не имеет ядра: Wakman букв, 'идущий человек' — это не вид человека, поэтому он не должен получать свое значение от слова man, содержащегося в его составе; и, по логике слова без ядра, он не должен получать от слова man и форму множественного числа. Но трудно остановиться на какой бы то ни было форме множественного числа, поскольку связь между Wakman и man выглядит совершенно не очевидной. Она выглядит не очевидной, потому что это слово не было образовано в соответствии с какой-либо узнаваемой схемой. Оно является примером псевдоанглийского, так часто используемого в Японии на вывесках и в названиях товаров. (Например, один популярный безалкогольный напиток называется Sweat 'Пот', а на футболках можно встретить следующие загадочные надписи: CIRCUIT BEAVER 'бобр электрической цепи', NURSE MENTALITY 'менталитет медсестры', BONERACTIVE WEAR (сочетание слов 'промах' и 'одежда для активного образа жизни').) У Корпорации «Сони» есть официальный ответ на вопрос, как нужно говорить о более, чем одном «Wakman». Опасаясь того, что превратившись в существительное, их торговая марка станет таким же нарицательным словом, как aspirin или keenex, они обходят грамматику, настаивая на варианте Wakman Persona Stereos 'Индивидуальные стерео-магнитофоны Wakman'.
А как насчет fy out? Для знатоков бейсбола оно не напрямую произошло от знакомого слова fy 'летать', скорее, от существительного a fy 'мяч, пущенный по ясно видимой параболической траектории'. То fy out означает: 'сделать аут'. Само существительное a fy 'мяч, пущенный по параболической траектории', конечно, произошло от глагола to fy.
Всё о лексике
135
Структура «слово внутри слова внутри слова» может быть представлена в виде дерева, напоминающего бамбук:
V
N V
fy
Поскольку слово целиком, представленное своим самым верхним символом, является глаголом, но тот элемент, из которого оно образовано, находящийся уровнем ниже — существительное, to fy out, как и ow-ife не должно иметь ядра: если бы его ядром было существительное fy, fy out тоже должно было бы быть существительным, каковым оно не является. Не имея ядра и связанного с ним информационного канала, нерегулярные формы изначально имевшегося глагола to fy, а именно, few и fown заблокированы на самом нижнем уровне и не могут распространиться вверх, охватывая слово целиком. Стандартное правило суффикса -ed бросается выполнять свои функции, поскольку ничего другого не остается, и в результате мы говорим, что Wade Boggs fied out. Таким образом, нерегулярность to fy out убита не особым его значением, а тем, что будучи глаголом, это слово основано на не-глаголе. Следуя той же логике, мы говорим: They ringed the city with artiery, а не They rang the city with artiery 'Они образовали кольцо из артиллерии вокруг города'|8) и Не grandstanded to the crowd, а не Не grandstood to the crowd 'Он играл на публику перед толпой' 19К
Этот принцип срабатывает всегда. Помните астронавта Сэлли Райд?20) Она получила широкую известность благодаря тому, что стала первой американской женщиной, побывавшей в космосе. Но недавно ее опередила Мэй Джемисон. Джемисон не только первая афроамери-канка, побывавшая в космосе, но она еще и появилась на страницах журнала «Люди» («Peope») в 1993 г. в списке пятидесяти самых красивых людей в мире. С точки зрения популярности она has out-Say-Rided Say Ride 'превзошла, букв, обскакала Сэлли Райд', а не has out-Say-Ridden Say Ride. В течение многих лет самой непопулярной тюрьмой штата
' Глагол ring имеет два омонимичных значения — 'окружать' и 'звенеть'; в последнем значении ring имеет нерегулярную форму образования прошедшего времени. — Прим. перев.
' Глагол grandstand происходит от глагола stand 'стоять', который имеет нерегулярную форму образования прошедшего времени. — Прим. перев.
' Ride — фамилия астронавта омонимична неправильному глаголу со значением 'ездить верхом, скакать', который имеет нерегулярные формы прошедшего времени. — Прим. перев.
136
Глава 5. Слова, слова, слова
Нью-Йорк была тюрьма Синг-Синг21'. Но с момента бунта в тюрьме Аттика Коррекшенел Фэкьюлти в 1971 г. Аттика стала еще более непопулярной, чем Синг-Синг; она has out-Sing-Singed Sing Sing 'превзошла, букв, перепела Синг Синг', а не has out-Sing-Sung Sing Sing.
Что касается Mape Leafs (Кленовые Листья)22', то существительное, которое ставится во множественном числе, это не eaf — предмет, из которых состоит листва, но существительное, основанное на имени собственном — Mape Leaf, которое является национальным канадским символом. Имя собственное не идентично существительному. (Например, в то время как перед существительным может стоять артикль, например the, перед именем собственным не может: нельзя назвать кого-то the Donad, если только вы не Ивана Трамп, родной язык которой чешский.) Таким образом, существительное a Mape Leaf букв, 'один из команды Кленовые Листья' (относящееся, скажем к вратарю) должно быть безъядерным, потому что это существительное, основанное на несуществительном. А существительное, которое не получает свойства существительного от одного из своих компонентов, не может получить от него и нерегулярность образования словоформы. Таким образом, оно сдает позиции в пользу формы, образованной по стандартному правилу — Mape Leafs. Это объяснение отвечает и на вопрос, который обеспокоил Дэвида Леттермана во время одного из его последних шоу «Лейт Найт»: почему одна из новых бейсбольных команд основной лиги в Майами называется Forida Marins, а не Forida Martin 'Марлины Флориды' в то время как во множественном числе об этой рыбе говорят martini И действительно, данное объяснение применимо ко всем существительным, основанным на именах собственных:
I'm sick of deaing with a the Mickey Mouses in this administration 'Мне надоели Микки Маусы в этой администрации' [а не Mickey Mice].
Hoywood has been reying on movies based on comic book heroes and their seques, ike the three Supermans and the two Batmans 'Голливуд делает ставку на фильмы, основанные на героях комиксов с продолжениями, таких как три Супермена и два Бэтмена' [а не Supermen и Batmen].
Wxy has the second haf of the twentieth century produced no Thomas Manns? 'Почему во второй половине двадцатого века не появилось Томасов МанновТ [а не Thomas Menn].
We're having Juia Chid and her husband over for dinner tonight. You know, the Chids are great cooks 'Сегодня к нам на ужин придут Джулия Чайлд с мужем. Знаешь, Чайдлы прекрасно готовят' [а не the Chidren].
* * *
Таким образом нерегулярные формы живут на самом нижнем ярусе дерева структуры слова, на котором в него вводятся корни и основы
' Sing-Sing — омонимично неправильному глаголу sing 'петь'. — Прим. перев. ' Слово eaf 'лист' имеет нерегулярную форму множественного числа — eaves. — Прим. перев.
Всё о лексике
137
из ментального словаря. Специалист по развитию детской речи Питер Гордон выигрышно использовал этот факт в бесхитростном эксперименте, показывающем, как, вероятно, «встроена» в детский мозг логика структуры слова.
Гордон сосредоточил внимание на кажущейся странности, впервые замеченной лингвистом Полом Кипарски: сложные слова могут быть образованы с нерегулярными формами множественного числа и не могут—с регулярными. Например, про дом, наводненный мышами (mice) можно сказать mice-infested, но если описать дом, наводненный крысами (rats), как rats-infested, то это прозвучит странно, мы говорим, что он rat-infested, хотя даже по определению одна крыса не может произвести это наводнение. Точно так же, когда велось много разговоров о men-bashing 'приставаниях к мужчинам', никогда не упоминалось gays-bashing 'приставание к гомосексуалистам', только gay-bashing букв, 'приставание к гомосексуалисту'; существуют teethmarks 'следы зубов', но не cawsmarks 'следы когтей'. Когда-то была песенка про purpe-peope-eater 'пурпурного людоеда', но было бы грамматически неправильно петь про purpe-babies-eater 'пурпурного «младенцееда»'. Поскольку допускаемые правилом нерегулярные формы множественного числа и не допускаемые правилом регулярные формы имеют сходные значения, дело, должно быть, в грамматике нерегулярности.
Теория структуры слова легко объясняет этот факт. Из-за своей нестандартности нерегулярные формы множественного числа должны храниться в ментальном словаре, как корни или основы, их нельзя образовать по правилу. Благодаря таким условиям хранения их можно ввести в правило образования сложных слов, которое присоединяет одну существующую основу к другой существующей основе, чтобы произвести новую основу. Но регулярные формы множественного числа — это не основы, хранящиеся в ментальном словаре, а сложные слова, которые образуются с ходу, когда бы ни потребовалось, по правилу словоизменения. Их компоненты слишком поздно соединяются вместе в процессе «от корня — к основе — к слову», чтобы стать доступными для правила образования сложных слов, исходные данные для которого могут браться только из ментального словаря.
Гордон обнаружил, что дети от трех до пяти лет очень точно следуют этому ограничению. Показывая детям куклу, он вначале спрашивал их: «Вот чудище, которое любит есть грязь. Как вы его назовете?» Потом он давал ответ mud-eater 'грязеед' для затравки. Детям нравятся подобные игры, и чем кошмарнее вид еды, тем охотнее они придумывают слова, зачастую к ужасу наблюдающих за этим родителей. Затем шли самые важные части. «Чудище, которое любит есть mice 'мышей'» было названо детьми mice-eater 'мышеед'. Но «чудище, которое любит есть rats 'крыс'» ни разу не было названо rats-eater букв, 'крысыед', только rat-eater 'крысоед'. (Даже те дети, которые в спонтанной речи делали ошибку, говоря mouses, никогда не называли куклу mouses-eater.) Другими словами, дети соблюдали тонкие ограничения, свойственные правилу образования
138
Глава 5. Слова, слова, слова
сложных слов с формами множественного числа. Это позволяет сделать вывод, что правила имеют такую же форму в неосознающем их детском уме, что и в неосознающем их уме взрослого.
Но самое интересное открытие произошло тогда, когда Гордон исследовал, как дети могли усвоить эти ограничения. Он предположил, что возможно дети усвоили их от родителей, прислушиваясь к тому, какие формы множественного числа присутствуют в сложных словах, произносимых родителями: регулярные, нерегулярные или и те и другие. Затем по всей вероятности дети копировали то, что они слышали. Он обнаружил, что такого не могло произойти. В материнском языке просто нет сложных слов, которые бы содержали формы множественного числа. Большинство сложных слов, как например, toothbrush, содержат существительное в единственном числе; такие сложные слова, как mice-infested, хотя и возможны грамматически, используются редко. Дети образовывали слово mice-eater, но не rats-eater, хотя они не имели никаких подтверждений из речи взрослых, что язык работает именно так. Вот еще один образец знания, вопреки «недостаточности исходных данных», откуда следует, что этот очередной аспект грамматики может быть врожденным. Так же как в экспериментах Крейна и Накаямы с куклой Джабба было выявлено, что дети автоматически различают цепочки слов и структуру непосредственно составляющих, эксперименты Гордона с мышеедом показали, что в морфологии дети автоматически различают корни слов, хранящиеся в ментальном словаре и словоформы, созданные по правилу.
* * *
Одним словом, слово — сложная штука. Но тогда, одним словом, что же такое есть слово на самом деле? Мы только что увидели, что «слова» могут быть составлены из частей по правилам морфологии. Но что тогда делает их отличными от синтаксических групп или предложений? Может быть, нам следует зарезервировать слово «слово» для обозначения того, что нужно запоминать автоматически; для соссюровского произвольного знака, отражающего первый из двух принципов работы языка (второй принцип — дискретная комбинаторная система)? Мы озадачены потому, что слово «слово» в обиходном употреблении не является научно точным. Оно может относиться к двум вещам.
То понятие слова, которое я использовал до сих пор в этой главе — это лингвистический объект, который, даже будучи составленным из частей по правилам морфологии, ведет себя как неделимая мельчайшая единица по отношению к правилам синтаксиса — «синтаксический атом», в изначальном значении слова «атом», обозначавшем нечто неделимое. Синтаксические правила могут заглянуть внутрь предложения или синтаксической группы и отделить или вставить в него меньшие элементы (другие предложения или синтаксические группы). Например, правило образования вопроса может заглянуть в предложение This monster eats mice 'Это чудище ест мышей' и переместить элемент, соответствующий слову
Всё о лексике
139
mice в начало, получая следующее: What did this monster eat? 'Что съело это чудище?'. Но синтаксические правила останавливаются на границе между синтаксической группой и словом: даже если слово составлено из частей, правила не могут заглянуть «внутрь» слова и поиграть с этими частями. Например, правило образования вопроса не может заглянуть внутрь слова mice-eater в предложении This monster is a mice-eater 'Это чудище — мышеед' и переместить морфему, соответствующую mice, в начало: то, что получится в результате — What is this monster an -eater? букв. 'Чего это чудище -ед?' — ответ — mice 'мышей' совершенно не поддается пониманию. Аналогично синтаксические правила могут вставить наречие внутрь предложения или синтаксической группы, например: This monster eats mice quicky 'Это чудище быстро ест мышей'. Но они не могут вставить наречие внутрь слова, например: This monster is a mice-quicky-eater 'Это чудище мыше-быстро-ед'. Исходя из этого, мы говорим, что слова, даже если они составлены из частей согласно некоторым правилам, это не то же самое, что синтаксические группы, которые составлены из частей по другим правилам. Таким образом, один точный смысл нашего обиходного термина «слово» относится к тем языковым единицам, которые являются продуктом действия морфологических правил и которые нельзя расщепить с помощью синтаксических правил.
Второй, совершенно отличный от этого смысл «слова» относится к области автоматического запоминания: это отрезок языковой материи, который произвольно соотносится с определенным значением, один элемент из длинного списка, который мы называем ментальным словарем. Ученые-грамматисты Анна Мария Ди Сциулло и Эдвин Уильяме придумали термин isteme — 'листема'23', обозначающий единицу запоминаемого списка и относящийся к этому второму значению слова «слово» (этот термин обыгрывает слово «морфема» — «единица морфологии» и «фонема» — «единица фонологии»). Обратите внимание на то, что значению листемы не нужно совпадать с первым точным смыслом «слова» — «синтаксический атом». Листема может быть сколь угодно большой ветвью дерева, поскольку ее невозможно механически продуцировать по правилу и, следовательно, нужно запоминать. Возьмите идиомы. Невозможно вывести значение идиом kick the bucket 'отбросить копыта' букв, 'пнуть ведро', spi the beans 'растрепать секрет' букв, 'рассыпать бобы', bite the buet 'сдерживаться терпя боль' букв, 'кусать пулю', screw the pooch 'сделать ошибку, заставляющую краснеть' букв, 'совокупиться с собакой', go bananas 'обезуметь' букв, 'заняться бананами', give up the ghost 'испустить дух', hit the fan 'поднять волну' букв, 'ударить по вееру' из значения их компонентов, используя обычные правила ядер и ролевых исполнителей. Kicking the bucket — это не пример пинания, и вёдра тут ни при чем. Значения этих единиц размером в синтаксическую группу должны быть занесены в память в качестве листем, как если бы они были простыми единицами размером в слово, поэтому они действительно «слова»
От слова ist 'список'. — Прим. перев.
140
Глава 5- Слова, слова, слова
во втором смысле этого слова. С позиции грамматического шовинизма Ди Сциулло и Уильяме описывают ментальный словарь (лексикон) так: «Если считать, что лексикон представляет собой лишь набор листем, он будет невероятно скучен по самой своей природе... Лексикон — как тюрьма: в нем содержатся только неподчиняющиеся законам, и единственное, что есть общего у его обитателей — это беззаконность их поведения».
В остальной части этой главы я обращаюсь ко второму смыслу «слова» — листеме. Это будет нечто вроде тюремной реформы: я собираюсь показать, что лексикон, хотя и является местом содержания беззаконных листем, заслуживает уважения и признания. То, что грамматисту кажется актом заточения на основании грубой силы — когда слово, услышанное ребенком от родителя, запоминается для дальнейшего использования — в действительности является славным деянием.
* * *
Одна из выдающихся черт лексикона — это легкость запоминания слов, которая работает на его увеличение. Как вы думаете, сколько слов знает средний человек? Если в этом смысле вы похожи на остальных, кто делает заключение, исходя из количества услышанных или прочитанных слов, вы можете предположить несколько сотен для необразованного человека, несколько тысяч для грамотного и до 15 000 слов для таких одаренных словокузнецов, как Шекспир (именно столько различных слов было насчитано в полном собрании его пьес и сонетов).
Настоящий ответ будет совершенно другим. Люди могут распознать гораздо больше слов, чем они могли бы использовать за ограниченный промежуток во времени или пространстве. Чтобы представить объем словарного запаса отдельного человека (конечно, если считать запомненные листемы, а не продукты действия морфологии, поскольку число последних бесконечно), психологи используют следующий метод. Начнем с самого большого и полного из имеющихся в наличии словарей; чем меньше словарь, тем больше слов из него человек может знать, но это не будет ставиться ему в плюс. Например, «Новый Стандартный Полный Словарь» Фанка и Вагналла (Funk & Wagna. New Standard Unabridged Dictionary) содержит 450000 словарных статей, неплохое количество, но слишком большое, чтобы провести исчерпывающее тестирование. (Если уделять слову тридцать секунд, восемь часов в день, тестирование одного человека займет год.) Вместо этого возьмем один пример, скажем, третью словарную статью сверху в первой колонке на каждой восьмой левой странице. В словарных статьях, как правило, дается много значений, например, «hard: 1) firm 'прочный'; 2) difficut 'трудный'; 3) harsh 'резкий'; 4) toisome 'изнурительный'...» и т.д., но пересчет этих значений потребует произвольного решения, какие из них слить в одно, а какие расщепить. Таким образом, практически нужно только подсчитать, для скольких слов человек усвоил по крайней мере одно значение, а не сколько значений он попутно знает. Тестируемому предлагается выбрать самый близкий из набора
Всё о лексике
141
вариантов синоним для каждого слова из примера. После поправки на угадывание правильная пропорция умножается на объем словаря, и это-то и будет предположительный объем словарного запаса данного человека.
В действительности сначала нужно сделать другую поправку. Словари — потребительский товар, а не научный инструмент, и в рекламных целях их издатели обычно преувеличивают количество словарных статей. («Авторитетный. Полный. Более 1,7 миллиона слов текста и 160 000 определений. Включает 16-страничный полноцветный атлас».) Это достигается включением сложных слов и словоформ с аффиксами, которые не являются настоящими листемами и чье значение можно вывести из значения корней, зная правила морфологии. Например, мой настольный словарь включает как слово sai 'парус' или 'ходить под парусами', так и его производные: saipane 'планер', saier 'парусное судно', soiess 'беспарусный', saiing-boat 'парусная лодка, парусник', saicoth 'парусина'; об их значениях я мог бы догадаться, даже если бы никогда их не слышал раньше.
Самый тонко организованный подсчет словарного запаса был проведен психологами Уильямом Нейджи и Ричардом Андерсоном. Они начали со списка в 227 553 различных слов. Из них 45 453 были простыми корнями и основами. По оценке психологов, из оставшихся 182 100 сложных слов и производных все, кроме 42080, могли быть понятны из контекста тем, кто знал бы их компоненты. Таким образом, в итоге набиралось 44453 + 42 080 = 88 553 слов-листем. Выбрав примеры из этого списка и протестировав их, Нейджи и Андерсон подсчитали, что средний американец-выпускник школы знает 45 000 слов — втрое больше, чем смог использовать Шекспир! На самом деле, это заниженный результат, поскольку из него были исключены имена собственные, числительные, иноязычные слова, акронимы и многие известные сложные слова, которые невозможно разложить на составные части. Не нужно следовать правилам игры скрэббл24' для оценки словарного запаса: все эти слова являются листемами и они должны учитываться в словарном запасе человека. Если бы они были использованы в тесте, то на счету среднего выпускника школы должно было быть что-то около 60000 слов (четырежды Шекспир?), а более продвинутые выпускники, благодаря большей начитанности, наверное, достигли бы вдвое большей цифры — восьмижды Шекспира.
60000 слов: много это или мало? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит подумать о том, как быстро усваиваются эти слова. Усваивание слов начинается с возраста примерно двенадцати месяцев. Отсюда следует, что выпускники школы, которым около семнадцати лет, должны были постоянно усваивать в среднем десять новых слов в день с момента первого дня рождения или около одного слова каждые девяносто минут бодрствования. Используя тот же метод, мы можем подсчитать, что средний шестилетний ребенок употребляет около 13 000 слов (несмотря на то, что эти скучные-скучные стишки из букваря про Дика и Джейн
' Настольная игра, при которой игроки составляют слова из вытянутых из кучки букв. — Прим. перев.
142
Глава 5. Слова, слова, слова
основаны на смехотворно низкой оценке численности словарного запаса). Немного арифметики — и станет ясно, что дети, еще не умеющие читать и ограниченные только речью, которую они слышат вокруг, должны быть словесными пылесосами, вбирающими новое слово каждые два часа бодрствования изо дня в день. Всромним, что мы говорим о листе-мах, каждая из которых связана со смыслом произвольно. Представьте себе, что вам придется запоминать новые среднестатистические данные, или памятную дату, или телефонный номер каждые девяносто минут бодрствования с тех пор, как вы сделали первые шаги. Создается впечатление, что мозг отводит под ментальный словарь особенно просторное хранилище и особенно быстрый механизм расшифровки. И действительно, естественноисторические исследования психолога Сьюзен Кэри показали, что если случайно упомянуть новое слово для обозначения цвета, например, оливковый, в разговоре с трехлетним ребенком, ребенок, скорее всего, будет что-нибудь об этом помнить пять недель спустя.
* * *
Теперь подумайте о том, с чем каждый раз бывает связан процесс запоминания слова. Слово — это всеобъемлющий символ. Оно обязано своей мощью тому, что каждый член языкового сообщества использует слова для обмена ими во время говорения и восприятия речи. Если вы используете какое-то слово, и его значение не слишком непонятно, то я могу наверняка знать, что если я произнесу это слово третьему лицу, то это лицо поймет мое словоупотребление так же, как я понял ваше. Мне не нужно снова произносить это слово вам, чтобы посмотреть на вашу реакцию, или опробовать его на каждом новом третьем лице, чтобы посмотреть на их реакцию, или ждать, что вы употребите его в разговоре с третьим лицом. Это утверждение звучит более тривиально, чем оно есть на самом деле. В конце концов, если я вижу, что медведь рычит перед тем, как напасть, я не могу ожидать, что комар испугается, если на него зарычать; если я постучу по жестянке, и медведь убежит, я не могу ожидать, что медведь станет стучать по жестянке, чтобы испугать охотников. Даже среди особей нашего собственного биологического вида усвоить слово, произнесенное другим человеком — это не значит просто сымитировать поведение другого человека. Действия связаны с определенными акторами и целями не так, как слова. Если девушка учится флиртовать, наблюдая за старшей сестрой, сама она флиртует не с сестрой или с родителями, но только с тем видом людей, на которых, как она видит, направлено поведение сестры. Напротив, слова — это универсальное средство обмена внутри сообщества. Чтобы научиться употреблять слово, только слушая, как его употребляют другие, дети должны без слов понимать, что слово — это не просто характерное поведение человека в ответ на поведение других людей, но общий для людей символ, действующий в двух направлениях, доступный для любого говорящего, которому нужно выразить значение через звучание, и для любого слушающего, которому нужно воспринять звучание и понять значение в рамках того же самого кода.
Всё о лексике
143
Поскольку слово является символом в чистом виде, связь между его звучанием и значением является совершенно произвольной. Как сказал Шекспир (используя только одну десятую процента своего увековеченного в книгах лексикона и гораздо меньшую часть лексикона ментального):
Что в имени? Ведь роза пахнет розой, Хоть розой назови ее, хоть нет.
«Ромео и Джульетта», Акт II, сцена 2. Перевод Б. Пастернака
Из-за этой произвольности нет никакой надежды, что мнемонические ухищрения могут облегчить бремя запоминания, что верно, по крайней мере, для тех слов, которые не составлены из других слов. Дети не должны ожидать, и, наверняка, не ожидают, что слово catte 'скот' будет обозначать нечто похожее на batte 'битва', или singing 'пение' — это нечто похожее на stinging 'уязвление', или coats 'пальто' — на goats 'козы'. Звукоподражание, там, где оно встречается, не может здесь помочь, поскольку оно почти так же условно, как и любое другое звучание слова. В английском свиньи издают звук «оинк», а в японском — «бу-бу». Даже в жестовых языках подражательные возможности рук не учитываются, и их конфигурации расцениваются как произвольные символы. Периодически можно вычленить остатки сходства между жестом и тем, к чему он относится, но, как и в случае со звукоподражанием, у каждого настолько свое представление об этом сходстве, что оно вряд ли помогает при обучении. В американском языке жестов жест, обозначающий «дерево» — это движение руки, имитирующее качание ветви дерева, в китайском языке жестов «дерево» обозначается движением, обрисовывающем ствол дерева.
Психолог Лора Энн Петитто продемонстрировала поразительное подтверждение того, что произвольность связи между знаком и символом глубоко залегает в детском сознании. Незадолго до того, как англоговорящим детям исполняется два года, они усваивают местоимения ты и я. Зачастую они путают их, используя ты применительно к себе. Эта ошибка простительна. Ты и я являются «деиктическими» местоимениями: их референт изменяется в зависимости от говорящего: ты относится к тебе, когда его использую я, но ко мне, когда его используешь ты. Поэтому детям требуется какое-то время, чтобы это улеглось в их сознании. В конце концов, Джессика слышит, как ее мама обращается к ней, Джессике, используя слово ты; почему бы ей ни подумать, что ты обозначает «Джессика»?
Теперь возьмем АЯЖ, где жест, означающий «я» — это указание на грудь говорящего, жест, означающий «ты» — это указание на партнера. Что может быть более очевидно? Можно было бы предположить, что использование «ты» и «я» в АЯЖ будет так же защищено от ошибок, как и умение указывать рукой, которым овладевают все дети, и глухие, и слышащие, прежде, чем отпразднуют свой первый день рождения. Но для глухих детей, как выяснила Петитто, указывание — это не указывание. Дети использовали жест указывания на своего партнера по разговору,
144
Глава 5. Слова, слова, слова
чтобы выразить «я», и делали это точно в таком же возрасте, в котором слышащие дети используют звучащее слово ты, чтобы выразить «я». Для детей жест являлся лингвистическим символом в чистом виде; тот факт, что он на что-то указывал, не воспринимался как относящийся к делу. Такой подход правилен при изучении жестовых языков; в АЯЖ указующее движение руки сродни лишенному самостоятельного значения гласному или согласному звуку, являющемуся компонентом многих других знаков, таких как «конфеты» или «уродливый».
* * *
Есть еще одна причина, по которой мы должны застыть в восхищении перед простым актом усваивания нового слова. Ученый-логик У. В. О. Квин просит нас представить себе лингвиста, изучающего недавно открытое племя. Мимо проносится кролик, и туземец кричит: «Gavagai» (Гавагай!) Что значит «гавагай»? Логически рассуждая, это должно значить «кролик». Это может относиться к какому-то определенному кролику (например, по кличке Флопси). Это может обозначать любое покрытое мехом существо, любое млекопитающее или любого представителя биологического вида зайцев (например, Oryctoagus cunicuus), или любого представителя данной подразновидности (например, шиншилловый кролик). Это слово может обозначать скачущего кролика, скачущее существо, кролика вместе с землей, по которой он скачет, или процесс скакания вообще. Это может означать «существо, оставляющее следы» или «место обитания кроличьих блох». Это может обозначать верхнюю половину кролика, кроличье мясо живьем или обладателя по крайней мере одной кроличьей ноги. Это может обозначать все, что угодно, от кролика до машины марки бьюик. Это может обозначать собрание неразъединен-ных частей кроличьей тушки или: «Ого! Снова кроликообразность!» или: «Крольчает» по аналогии со «Светает».
Та же проблема возникает тогда, когда в роли лингвиста — ребенок, а в роли туземцев — родители. Каким-то образом ребенок должен интуитивно почувствовать правильное значение слова и обойти стороной способное свести с ума количество логически безупречных альтернатив. Это частный случай более общей проблемы, которую Квин называет «посрамление индукции» и которая актуальна для ученых и детей вроде них: как им удается с таким успехом пронаблюдать конечный набор событий и сделать правильные обобщения относительно всех будущих событий такого же рода, отклонив бесконечное количество ложных обобщений, которые тоже согласуются с первоначальными наблюдениями?
Всем же остальным пренебрежение индукцией сходит с рук, не потому, что мы — ученые-логики с широким взглядом на мир, а потому что, на свое счастье, мы с рождения «зашорены», что позволяет нам делать только определенный вид предположений (вероятно, правильных) об устройстве мира и его обитателей. Давайте считать, что ребенок овладевающий словами, обладает сознанием, разделяющим мир на дискретные, несвободные и способные к сцеплению объекты и на действия,
Всё о лексике
145
которые с ними происходят, и что ребенок формирует ментальные категории, которые группируют предметы одного вида. Давайте также считать, что детский мозг ждет от языка наличия в нем слов для обозначения предметов и слов для обозначения действий, а ими в какой-то степени являются существительные и глаголы. Тогда, по счастью, собрание не-разъединенных частей кроличьей тушки, «обскаканная» кроликом земля и «прерывистое кроликование» не покажутся им возможными значениями слова «гавагай».
Но может ли на самом деле существовать предопределенная гармония между сознанием ребенка и его родителя? Многие мыслители от самых туманных мистиков до строжайших логиков объединились исключительно для атаки на здравый смысл, утверждая, что разница между объектом и действием изначально заключена не в самой действительности и даже не в нашем сознании, но накладывается на нас языковыми различиями между существительными и глаголами. А если именно слово изображает предмет и действие, то понятия предмета и действия не могут содействовать усвоению слова.
Я думаю, что здравый смысл торжествует. В том смысле, который действительно важен, предметы и действия реально существуют, и наше сознание устроено так, чтобы выделять их и давать им словесные обозначения. Это важный смысл с точки зрения теории Дарвина. Вокруг джунгли, и тот организм, который приспособлен правильно предсказывать события, оставит после себя больше себе-подобного потомства. Разделение времени и пространства на объекты и действия — это чрезвычайно разумный способ предсказывать что-либо, исходя из того, как устроен мир. Если считать некий отрезок твердой материи предметом (то есть, давать всем его частям единое название на мыслекоде), это предполагает предсказывание того, что все его части будут продолжать занимать какой-то объем пространства и перемещаться как единое целое. И для многого в мире это предсказание будет правильным. Посмотрите в другую сторону — кролик все еще существует; поднимите кролика за шкирку — и кроличьи ноги и уши хоть сейчас готовы нестись вперед.
А как быть с видами предметов, или категориями? Разве не верно, что два индивида не могут быть полностью одинаковыми? Да, не могут, но каждый из них не может и обладать произвольным набором свойств. Те, у кого длинные пушистые уши и хвостики помпонами имеют тенденцию есть морковку, удирать в кусты и плодиться, как... как кролики. Объединение объектов в категории — присваивание им категорийного ярлычка на мыслекоде — позволяет человеку, наблюдающему представителя данной категории с набором видимых свойств, предсказать и другие, не видимые свойства. Если у Флопси длинные пушистые уши, то он «кролик»; если он кролик, то может удирать в кусты и быстро плодить новых кроликов.
Более того, если присвоить объектам несколько ярлычков на мыслекоде, учреждая разномасштабные категории, такие как: «американский кролик», «кролик», «млекопитающее», «животное» и «живое существо»,
146 Глава 5. Слова, слова, слова
то оно окупится. Когда одной категории отдается предпочтение перед другой, то при этом необходимо соблюдать баланс. Будет затрачено меньше усилий, если определить, что Peter Cottontai является животным, чем если определить, что он является американским кроликом (например, любого движения, свойственного животному, будет достаточно, чтобы мы признали в нем животное; а вопрос о том, американский это кролик или нет, останется открытым). Но, зная о том, что Питер — это американский кролик, мы можем предсказать гораздо больше нового о нем, чем могли бы, зная только о том, что он — животное. Если он — американский кролик — он любит морковку и живет в полях или на лесных вырубках, если он просто животное, он может есть что угодно и жить где угодно, насколько нам это известно. Среднемасштабная или «базовоуровневая» категория «кролик» представляет собой компромисс между тем, как это просто — присвоить чему-либо ярлычок, и тем, как много пользы этот ярлычок приносит.
Итак, почему мы отделяем кролика от его скакания по земле? Прежде всего, потому что существуют предсказуемые последствия его кроличьей сущности, которые вступают в силу, скачет ли он, ест ли или спит: стбит зашуметь — и он тут же юркнет в нору. Последствия учинения шума перед тем, у кого львиная сущность, будут предсказуемо другими, ест ли он или спит, и разница будет значимой. Точно так же и скакание по земле имеет определенные последствия, независимо от того, кто это делает; кролик он или лев, скачущий не остается на одном месте долгое время. Что касается сна, то бесшумный подход, как правило, срабатывает, и спящий, кролик он или лев, остаются без движения. Следовательно, для точного прогнозирования нужно иметь в наличии отдельные наборы ментальных ярлычков для видов объектов и видов действий. Благодаря этому не нужно будет отдельно заучивать, что происходит, когда скачет какой-то кролик и скачет какой-то лев, когда спит какой-то кролик и спит какой-то лев, когда скачет какая-то газель и когда эта газель спит и т.д. и т.д.; достаточно что-то знать о кроликах, львах и газелях вообще, а также — о сне и скакании вообще. Если принять объекты за т, а действия — за п, то человеку, знающему это, не нужно выучивать, что даст т х п, ему достаточно знать т + п.
Поэтому даже тот, чьи мысли не выражены в словах, хорошо сумеет разделить постоянно находящуюся в движении реальность на предметы, виды предметов и действия (не говоря уже о таких понятиях, как: место, путь, событие, состояние, виды материи, свойства и др.). И действительно, экспериментальные исследования познавательных возможностей младенцев показали, что у тех имеется понятие о предмете прежде, чем они усваивают сло>ва, обозначающие предметы, как мы и могли бы предположить. Задолго до своего первого дня рождения, когда в речи появляются первые слова, младенцы, как выясняется, следят за тем, что происходит с материальными объектами, которые мы называем объектами. Они выказывают удивление, если части объекта вдруг начинают двигаться сами по себе, или если объект чудесным образом появляетВсё о лексике
147
ся или исчезает, проходит через другой плотный предмет или движется по воздуху без видимых средств поддержки.
Связывание слов с понятиями, конечно, позволяет человеку делиться и тяжело заработанным опытом и глубоким пониманием мира с теми, кто менее опытен или не так наблюдателен. Вычислить, какое слово должно соответствовать какому понятию — это проблема «гавагай», и если дети начинают с понятий, соответствующих видам значений, имеющихся в языке, эта проблема частично решена. Лабораторные исследования подтверждают, что маленькие дети предполагают, что определенным видам понятий соответствуют определенные виды слов, а другие виды понятий вообще не могут быть значением слова. Специалисты по возрастной психологии Эллен Маркмэн и Джин Хатчинсон предложили двух- и трехлетним детям набор картинок и попросили к каждой картинке «найти другую такую же, как эта». Детей заинтриговывают взаимодействующие предметы, и, получив такие инструкции, они обычно выбирают картинки, которые будут образовывать группы ролевых исполнителей, таких как сойка и гнездо или собака и кость. Но когда Маркмэн и Хатчинсон предложили им «найти другой дэкс такой же, как этот дэкс», критерий выбора у детей поменялся. Слово должно обозначать тип вещи, так они, должно быть, думали, и помещали птицу рядом с другим видом птицы, а собаку — с другим видом собаки. Для ребенка слово дэкс просто не может значить «собака или ее косточка», хотя такая комбинация может оказаться интересной.
Конечно, предмет можно назвать более, чем одним словом: Peter Cottontai — это не просто кролик, но и животное, и американский кролик. У детей есть предрасположенность толковать существительные по среднеуровневому виду объектов, например, «кролик», но они должны и преодолеть эту предрасположенность, чтобы усвоить другие типы слов, например, животное. Детям, по-видимому, это удается благодаря синхронизации с одной поразительной чертой языка. Хотя у большинства обычных слов много значений, только немногие значения обладают более, чем одним словом для своего выражения. Иными словами, омонимы — это частое явление, а синонимы — это редкость. (Практически все предполагаемые синонимы обладают какой-то разницей в значении, какой бы незначительной она ни была. Например, костлявый и худощавый отличаются оттенком смысла, связанным со степенью желанности; милиционер и мент отличаются степенью формальности.) Никто не знает наверняка, почему языки так скупы на слова и так расточительны на значения, но, по-видимому, дети этого ожидают (или, возможно, само ожидание приводит к такому результату!), и это помогает им в будущем с проблемой «гавагай». Если ребенок уже знает слово, обозначающее какой-то предмет, то когда потом для обозначения этого предмета используется другое слово, ребенок не идет по легкому и неправильному пути и не относится к нему как к синониму. Вместо этого ребенок начинает примерять к нему другое возможное понятие. Например, Маркман обнаружил, что если показать ребенку пару оловянных щипцов и назвать их биф, ребенок истолкует слово биф как щипцы вообще, демонстрируя
148
Глава 5. Слова, слова, слова
обычную предрасположенность к среднеуровневым объектам, поэтому, когда у ребенка просят «еще бифов», ребенок выбирает пару пластиковых щипцов. Но если показать ребенку оловянную кружку и назвать ее биф, ребенок не истолкует биф как «кружку», потому что большинство детей уже знает слово для обозначения кружки, а именно — «кружка». Ненавидя синонимы, дети предполагают, что биф должно обозначать что-то еще, и материал, из которого сделана кружка, это самое легко доступное понятие. Когда у детей просят еще бифов, они выбирают оловянную ложку или оловянные щипцы. Многие другие простые исследования показали, что дети точно выбирают правильные значения различных видов слов. Как только дети становятся немного знакомы с синтаксисом, они становятся способными использовать его для сортировки разных видов значения. Например, психолог Роджер Браун показал детям картинку, на которой были изображены руки, перемешивающие массу маленьких кубиков в миске. Если у детей спрашивали: Can you see any sibbing? 'Вы видите смешение?' — дети показывали на руки. Если вместо этого их спрашивали: Can you see a sib 'Вы видите смешиватель?', они указывали на миску. А если их спрашивали: Can you see any sib 'Вы видите смешиваемое?', они указывали на то, что находилось в миске. Другие эксперименты пролили свет на тонкость, с которой дети понимают, как классы слов соответствуют структуре предложений, и как они относятся к понятиям и видам.
Так что же в имени? Ответ, как мы увидели — многое. С точки зрения морфологии, имя — это сложно организованная структура, тонко собранная с помощью различных правил и имеющая законную силу даже в самых причудливых проявлениях. А с точки зрения листемы, имя — это чистый символ, один из тысяч ему подобных, быстро усваиваемый благодаря гармонии между умом ребенка, взрослого и устройством окружающего мира.
Глава 6 ЗВУКИ ТИШИНЫ0
Речь и звуки, из которых она складывается
В студенческие годы я работал в лаборатории университета Мак-Джилл, где изучалось восприятие речи на слух. Используя компьютер, я синтезировал цепочки накладывающихся друг на друга тонов и определял, звучат ли они как один смешанный звук или как два чистых. Как-то утром в понедельник случилось странное: тоны вдруг превратились в хор вопящих жевунов2'. Вот так:
(биип-бууп-бууп) (биип-бууп-бууп) (биип бууп-бууп) ХАМПТИ-ДАМПТИ3>-ХАМПТИ-ДАМПТИ-ХАМПТИ-ДАМПТИ-(биип-бууп-бууп) (биип бууп-бууп) ХАМПТИ-ДАМПТИ-ХАМПТИ-ДАМПТИ-ХАМПТИ-ДАМПТИ-ХАМПТИ-ДАМПТИ-(биип бууп-бууп) (биип бууп-бууп) (биип бууп-бууп) ХАМПТИ-ДАМПТИ-(биип бууп-бууп) ХАМПТИ-ДАМПТИ (биип бууп-бууп). Я проверил осциллоскоп — два потока тонов, как и запрограммировано. Должно быть, это эффект восприятия. Сделав небольшое усилие, я мог услышать этот звук или как биипы или как крики жевунов. Когда ко мне зашла знакомая студентка, я рассказал ей о своем открытии, упомянув, что я жду не дождусь, чтобы рассказать об этом профессору Брегману, который заведовал лабораторией. Студентка дала мне хороший совет: не рассказывать никому, кроме, может быть, профессора Позера (который возглавлял психопатологическую программу).
Годы спустя я, наконец, открыл, в чем состояло мое открытие. Психологи Роберт Ремез, Дэвид Пизони и их коллеги, более смелые, чем я, опубликовали в журнале «Сайенс» статью о «речи синусоидной волны» («sine-wave speech»). Они синтезировали три тона с синхронными колебаниями. С физической точки зрения, звук ничем не напоминал речь, но тоны соответствовали тем же очертаниям, что и дорожки магнито-записи предложения Where were you a year ago? 'Где ты был год назад?' Добровольцы описывали услышанное как «фантастические звуки» или «сигналы компьютера». Второй группе добровольцев сказали, что звуки
' «Звуки тишины» («The Sounds of Sience») — название песни, исполняемой американским дуэтом «Саймон и Горфанкель». — Прим. перев.
' Персонажи сказки «Волшебник страны Оз». — Прим. перев.
' Хампти-Дампти — персонаж «Алисы в стране чудес» (в рус. пер. Шалтай-Болтай). — Прим. перев.
150
Глава 6. Звуки тишины
были порождены плохим синтезатором речи. Они смогли разобрать многие слова, а четверть из них смогла точно записать предложение. Мозг может услышать речь в звуках, которые имеют самое отдаленное сходство с речью. И действительно, именно речью синусоидной волны нас дурачит скворец-майна. Сложно устроенный звукопродуцирующий орган птиц, который представляет собой парную систему клапанов на вершине бронхов, способен продуцировать звуки, которые мы воспринимаем как речь.
Наш мозг колеблется между восприятием чего-либо как сигнал компьютера или как слово, потому что фонетическое восприятие напоминает шестое чувство. Когда мы слышим речь, то звуки фактически проникают в одно ухо и выходят из другого; то, что мы в результате этого воспринимаем и есть язык. Наше представление о словах и слогах, сущности звука "Ь" и сущности звука "ее", настолько же отличны от представления о высоте тона и громкости, как текст песни от ее музыки. Иногда, как в речи синусоидной волны, слух и фонетика соревнуются друг с другом в том, как следует истолковать звук, и наше восприятие принимает сторону то одного, то другого. Иногда два эти чувства «истолковывают» один и тот же звук синхронно. Если взять запись слога da н с помощью приборов убрать напоминающую чириканье часть, которая отличает da orga и ka, и проиграть чириканье в одно ухо, а оставшуюся часть — в другое, то люди услышат чириканье в одном ухе и da — в другом. Единый участок звука воспринимается одновременно и как сущность звука d, и как чириканье. А иногда фонетическое восприятие может преодолеть границы слухового канала. Если вы смотрите фильм с английскими субтитрами на языке, который знаете слабо, то через несколько минут можете почувствовать, что действительно понимаете речь. В лаборатории исследователи могут наложить звук речи типа ga на снятое с близкого расстояния очертание губ, произносящих va, ba, ta или da. Зрители буквально слышат тот согласный звук, который, как они видят, произносят губы, — это потрясающая иллюзия с приятным названием «эффект МакГорка», в честь одного из ее первооткрывателей.
На самом деле не нужно никакого электронного колдовства, чтобы создать иллюзию речи. Вся речь — это иллюзия. Мы слышим речь как поток отдельных слов, но в отличие от падения дерева в лесу, где никто не может его услышать, неслышимая граница слова просто беззвучна. В волне звуков речи одно слово набегает на другое без зазоров, и между произносимыми словами нет никаких маленьких промежутков, в отличие от слов на письме. Мы просто воображаем границу слова, когда достигаем конца звукового участка, который соответствует какой-то статье в нашем ментальном словаре. Это становится очевидно, когда мы слушаем речь на иностранном языке: невозможно сказать, где заканчивается одно слово и начинается другое. «Бесшовная» структура речи в явном виде предстает в «оронимах» — линейных последовательностях звуков, которые можно разбить на слова двумя разными способами:
The good can decay many ways 'Добро может угасать по-разному'
The good candy came anyways 'Как бы там ни было, но появились хорошие конфеты'.
Речь и звуки, из которых она складывается 151
The stuffy nose can ead to probems 'Заложенный нос может привести к проблемам'
The stuff he knows can ead to probems 'To, что ему известно, может привести к проблемам'.
Some others I've seen 'Я видел других людей'
Some mothers I've seen 'Я видел других матерей'.
Оронимы часто используются в песнях и детских стишках:
Г scream, You scream, We a scream For ice-cream.
Mairzey doats and dozey doats And itte amsey divey, A kiddey-divey do, Woudn't you?
Fuzzy Wuzzy was a bear, Fuzzy Wuzzy had no hair. Fuzzy Wuzzy wasn't fuzzy, Was he?
In fir tar is, In oak none is. In mud ee is, In cay none is. Goats eat ivy. Mares eat oats.
Некоторые оронимы были случайно обнаружены преподавателями, читавшими курсовые работы и домашние задания студентов:
Jose can you see by the donzery ight? [ Oh say can you see by the dawn's eary ight?]
'Хосе, можешь ли ты видеть при свете розмарин? [О, скажи, можешь ли ты видеть при свете ранней зари?]'
It's a doggy-dog word. [Dog-eat-dog]
'Это мир собачек. [Это мир с волчьими законами.]'
Eugene О'Nei won a Puet Surprise. [Puitzer Prize]
'Юджин О'Нил выиграл куриный сюрприз. [Юджин О'Нил получил Пулицеровскую премию.]' My mother comes from Penci Vanea. [Pennsyvania]
'Моя мама родом из Карандашной Вании. [Моя мама родом из Пенсильвании.]' Не was a notor repubic, [notary pubic]
'Он был печально известной республикой. [Он был нотариусом.]' They payed the Bohemian Rap City. [Bohemian Rhapsody] 'Они играли богемский город в стиле рэп. [Они играли Богемскую рапсодию.]'
Даже последовательность звуков, которые, как нам кажется, мы слышим в слове, является иллюзией. Если разрезать магнитофонную пленку с записью произнесенного слова cat [kaet] 'кошка', то в результате нельзя получить отрывки, которые звучали бы как к, а и t (как единицы, называемые «фонемами», которые приблизительно соответствуют буквам
152
Глава 6. Звуки тишины
алфавита). А если соединить отрывки в обратном порядке, то результатом будет не tack [task], а нечто, не поддающееся пониманию. Как мы увидим далее, информация о каждом компоненте слова распространяется на слово целиком.
Восприятие речи — это еще одно биологическое чудодейство, составляющее языковой инстинкт. В использовании рта и ушей как каналов коммуникации есть очевидные преимущества, и мы не найдем ни одно сообщество обладающих слухом людей, которое предпочло бы жесто-вый язык, хотя он точно так же выразителен. Речь не требует хорошего освещения, видения лица собеседника или полного задействования рук и глаз; слова можно прокричать издалека или прошептать, чтобы сказанное осталось втайне. Но, чтобы воспользоваться преимуществами звуковой передачи информации, речь должна преодолеть ту проблему, что ухо — это узкий информационный канал. Когда в 40-х годах инженеры впервые пытались изобрести читающие машины для слепых, они создали набор шумов, которые соответствовали буквам алфавита. Даже после усиленной тренировки люди не могли различать эти звуки быстрее, чем хорошие операторы азбуки Морзе, — три единицы в секунду. Живая речь почему-то воспринимается на порядок быстрее: от десяти до пятнадцати фонем в секунду при восприятии обычной речи, от двадцати до тридцати в секунду при прослушивании рекламы, идущей в вечерние часы, и до сорока — пятидесяти э секунду при искусственно ускоренной речи. Учитывая то, как работает человеческая система восприятия речи на слух, в это трудно поверить. Когда какой-либо звук, например, щелчок, повторяется со скоростью двадцать раз в секунду или быстрее, мы слышим его уже не как последовательность отдельных звуков, но как тихий шум. Если мы слышим сорок пять фонем в секунду, то фонемы вряд ли могут быть последовательностью отдельных звуков; должно быть, несколько фонем «упаковано» в каждом моменте звучания речи, а наш мозг каким-то образом «распаковывает» их. В результате речь — это самый быстрый способ получить информацию с помощью слуха.
Ни одна изобретенная человеком система не может сравниться с самим человеком в расшифровке речи. И не потому, что в такой системе нет необходимости, или, что в ее разработку не вкладывалось много усилий. Распознаватель речи был бы незаменим для слепых и других инвалидов, для профессионалов, которым нужно внести информацию в компьютер, в то время, когда заняты их руки или глаза, для тех, кто не научился печатать на машинке, для тех, кто пользуется телефонными услугами и для растущего числа машинисток, которые становятся жертвами синдрома повторяющихся движений. Поэтому не удивительно, что инженеры уже более сорока лет бьются над тем, чтобы заставить компьютер распознавать звучащее слово. Но им пришлось встать перед выбором: или, или. Если от системы требуется выслушивать большое количество людей, она может распознавать только очень небольшое количество слов. Например, телефонные компании начинают устанавливать вспомогательные справочные системы, которые могут распознать слово «да», сказанное любым
Речь и звуки, из которых она складывается 153
человеком, или (для более продвинутых систем) названия десяти цифр, произносимых на английском языке, которые, к счастью для инженеров, звучат совершенно по-разному. Но если от системы требуется распознавать большое количество слов, то она должна быть приспособлена к голосу одного и того же говорящего. Ни одна система на сегодняшний день не может продублировать человеческую способность распознавать много слов и многих говорящих. Возможно, наивысшим достижением является система DragonDictate, написанная для персонального компьютера и способная распознавать 30 000 слов. Но у нее есть несколько ограничений. Ее нужно долго приспосабливать к голосу пользователя. С... ней... нужно... разговаривать... так — с паузами в четверть секунды между словами (таким образом, она действует на одной пятой скорости обычной речи). Если нужно использовать слово, которого нет в словаре, например, имя, то придется проговорить его по буквам, пользуясь специальной азбукой «Apha, Bravo, Charie»4'. И тем не менее, приблизительно в пятнадцати процентах случаев программа путает слова — наблюдается более, чем одно перепутанное слово на предложение. Этот замечательный программный продукт не может сравниться даже с посредственной стенографисткой.
Физический и нейронный механизм речи являются решением двух проблем в строении системы человеческой коммуникации. Человек может знать 60 000 слов, но его речевой аппарат не может издать 60 000 различных шумов, по крайней мере тех, которые можно легко различить на слух. Отсюда следует, что язык снова использует принцип дискретной комбинаторной системы. Предложения и синтаксические группы строятся из слов, слова строятся из морфем, а морфемы, в свою очередь — из фонем. Хотя, в отличие от слов и морфем, фонемы не несут порции информации, из которых складывается целое. Значение слова dog невозможно вывести из значения c, значения о, значения g и порядка их следования. Фонемы — это особый вид лингвистических объектов. Их соединение обращено наружу — к речи, а не внутрь — к мыслекоду: фонема соответствует акту издавания звука. Деление на независимые друг от друга дискретные комбинаторные системы, одна из которых комбинирует незначимые звуки в значимые морфемы, а другая комбинирует значимые морфемы в значимые слова, синтаксические группы и предложения, является основной чертой строения человеческого языка, которую лингвист Чарльз Хоккет назвал «дуализмом структуры».
Но у фонологического модуля языкового инстинкта имеются и иные задачи помимо проговаривания морфем по буквам. Языковые правила — это дискретные комбинаторные системы: фонемы четко заскакивают и морфемы, морфемы — в слова, слова — в синтаксические группы. Они не смешиваются, не сливаются и не путают высказывание: Dog bites man 'Собака кусает человека' с Man bites dog 'Человек кусает собаку', а вера
' Если мы обычно проговариваем незнакомое слово по буквам, используя начинающиеся на те же буквы имена, в английском для этого есть специальная азбука, которая начинается так: Apha, Bravo, Charie. — Прим. перев.
154
Глава 6. Звуки тишины
в God 'Бога' отличается от веры в Dog 'Собаку'. Но чтобы переместить эти структуры из головы одного человека в голову другого, эти правила нужно преобразовать в слышимые сигналы. Слышимые сигналы, которые могут быть продуцированы людьми, это не то же самое, что отрывистые гудки на телефоне с кнопочным набором. Речь — это поток дыхания, изгибающийся то в сторону шипения, то в сторону гудения благодаря мягким тканям ротовой полости и горла. Проблемы, встающие перед Матерью-Природой — это преобразование цифровой записи в аналоговую, когда говорящий зашифровывает цепочки дискретных символов в непрерывный поток звуков, и аналоговой записи — в цифровую, когда слушающий расшифровывает непрерывную речь обратно в дискретные символы.
Таким образом, звуки языка сгруппировываются вместе в несколько этапов. Единицы, отобранные из ограниченного набора фонем ставятся в порядке, необходимом для идентификации слов, а получившиеся в итоге цепочки фонем видоизменяются так, чтобы облегчить произношение и понимание, прежде, чем начинается их артикуляция. Я проведу вас по каждому из этих этапов и покажу, как благодаря им возникают следующие связанные с речью явления: стихи и песни, послышавшиеся звуки, акценты, понимающие речь механизмы и сумасшедшее английское правописание.
* * *
Один из простых путей понять, что же такое звуки речи — это проследить движение объема воздуха по речевому аппарату наружу из легких.
Когда мы говорим, мы изменяем своему обычному ритмичному дыханию и делаем быстрые вдохи, а затем равномерно выпускаем воздух, используя реберные мышцы, чтобы противодействовать силе эластической тяги легких. (Если бы мы этого не делали, наша речь звучала бы как жалобное завывание спускаемого надувного шарика.) Синтаксис берет верх над углекислым газом: мы подавляем функции тонко настроенного узла обратной связи, контролирующего частоту дыхания для регулярности забора кислорода, и вместо этого растягиваем время выдоха до длины высказывания, которое желаем сделать. Это может привести к легкой гипервентиляции или гипоксии; вот почему так изнурительна речь на публике и почему так трудно поддерживать разговор с партнером, бегущим трусцой.
Воздух покидает легкие через трахею (воздушную трубку), которая ведет в гортань (центр голосообразования, который виден снаружи — это кадык, или адамово яблоко). Гортань — это клапан, состоящий из отверстия — голосовой щели — закрытой двумя лоскутами сократимой мышечной ткани, называемой голосовыми складками (они также называются «голосовыми связками» из-за ошибки в ранних анатомических исследованиях; они вовсе не являются связками)5'. Голосовые
' В русской терминологии принят только одни термин — «голосовые связки». — Прим. перев.
Речь и звуки, из которых она складывается
155
связки могут плотно смыкать голосовую щель, «запечатывая» легкие. Это необходимо, когда мы хотим увеличить жесткость верхней части тела, являющейся мягким воздушным резервуаром. Поднимитесь со стула без помощи рук — вы почувствуете, как напрягается гортань. Гортань также перекрывается при осуществлении физиологических функций, таких как кашель или дефекация. Хрип штангиста или игрока в теннис — это напоминание о том, что мы используем один и тот же орган, чтобы запечатывать легкие и продуцировать звуки.
Голосовые связки могут также частично прикрывать голосовую щель, чтобы производить шум при прохождении через них воздуха. Так происходит потому, что проходящий под большим давлением воздух раздвигает голосовые связки до полного открытия, после чего они устремляются назад и смыкаются, перекрывая голосовую щель, пока их снова не раздвинет давление воздуха, начиная новый цикл. Дыхание, таким образом, разбивается на циклы изгнания воздуха, которые мы воспринимаем как шум под названием «звонкость». Этот шум можно услышать и почувствовать, если произнести звук sssssssssss, не обладающий звонкостью, и звук zzzzzzzzz, который ею обладает.
Частота открытия и закрытия голосовых связок обуславливает высоту голоса. Меняя степень напряжения и положение голосовых связок, можно контролировать эту частоту и, таким образом, высоту. Это можно ясно наблюдать во время пения или «мурлыкания» мелодии, но мы также можем постоянно изменять высоту голоса на протяжении предложения — этот процесс называется интонацией. Нормальная интонация — это то, благодаря чему естественная речь звучит отлично от речи роботов в старых научно-фантастических фильмах и от речи «конусоголовых» в «Сэтердей найт лайв». Интонации также уделяется особое внимание в сарказмах, при логическом ударении и тогда, когда тон голоса становится эмоциональным — во время гнева или ликования. В «тональных» языках, таких как китайский, поднимающиеся или падающие тоны являются смыслоразличительным признаком для гласных.
Хотя звонкость и создает звуковую волну с доминирующей частотой вибрации, это не то же самое, что камертон или позывные радиостанции «Имердженси Бродкастинг Систем» — чистый тон с единственной частотой. Звонкость — это интенсивный шум со множеством обертонов. Мужской голос — это волна с вибрациями не только при 100 Гц, но и при 200, 300, 400, 500, 600, 700 Гц и так далее вплоть до 4000 Гц и больше. Женский голос вибрирует при 200, 400, 600 Гц и так далее. Интенсивность источника звука имеет решающее значение — это то сырье, из которого остальная часть голосового тракта формирует гласные и согласные.
Если по каким-то причинам мы не можем издавать шум гортанью, подойдет любой интенсивный источник звука. Когда мы шепчем, мы раздвигаем голосовые связки, заставляя поток воздуха хаотически разбиваться об их выступы и создавая турбулентность или шум, который звучит как шипение или радио-помехи. Шипящий шум — это не с определенной периодичностью повторяющаяся волна, состоящая из последовательно156
Глава 6. Звуки тишины
сти обертонов, которую мы встречаем в обладающем периодичностью звуке человеческого голоса, но неровная зазубренная волна, состоящая из мешанины постоянно изменяющихся частот. Тем не менее этой мешанины достаточно остальному голосовому тракту для продуцирования внятного шепота. Некоторые пациенты, перенесшие ларинготомию, учатся чревовещанию, или управляемому рычанию, которое обеспечивает необходимый шум. Другие помещают на шею вибратор. В 1970 г. гитарист Питер Фрэмптон пропустил усиленный звук своей электрогитары через трубку себе в рот, что позволило ему во время выступления выправлять свою гнусавость. Благодаря этому эффекту он записал пару хитов, прежде чем погрузиться в рок-н-рольное забвение.
Затем, прежде чем покинуть голову, интенсивно вибрирующий воздух проходит через анфиладу полостей: горло, или «фаринкс», находящееся позади языка, область рта между языком и нёбом, отверстие между губами и альтернативный путь во внешний мир через нос. Каждая полость имеет определенную длину и форму, которые влияют на проходящий звук посредством явления под названием «резонанс». У звуков разных частот разная длина волны (расстояние между соседними гребнями звуковой волны); у высоких звуков длина волны короче. Звуковая волна, идущая по трубе, отражается назад, достигнув отверстия на другом конце. Если длина трубы кратна длине звуковой волны, то каждая отраженная волна усиливает идущую за ней; если же она не кратна длине волны, то они гасят друг друга. (Это сходно с тем, как можно достичь наилучшего эффекта, раскачивая ребенка на качелях — нужно синхронизировать каждый толчок с самым высоким положением качелей.) Отсюда следует, что труба определенной длины «отфильтровывает» звуковые частоты, усиливая одни и гася другие. Этот эффект можно наблюдать во время наполнения жидкостью бутылки. Шум падающей воды изменяется воздушной прослойкой между входным отверстием и донышком: чем больше воды, тем меньше прослойка, тем выше резонансная частота этой прослойки, и тем более высокий, металлический звук у булькания.
То что мы слышим как различные гласные звуки — это различные комбинации усиления и гашения звука, идущего из гортани. Эти комбинации порождаются изменением положения пяти органов речи в ротовой полости, благодаря чему резонансные полости, по которым проходит звук, изменяют форму и длину. Например, звук, обозначаемый буквами ее [i:] определяют два резонанса, один — от 200 до 350 Гц, порождаемый в основном полостью рта, а другой — от 2100 до 3000 Гц, порождаемый в основном горловой полостью. Диапазон частот, которые отфильтровываются той или иной полостью, не зависит от определенной смеси частот, которые в эту полость попадают; поэтому мы слышим ее как ее вне зависимости от того, произносят ли этот звук достаточно громко, шепчут, пропевают на высокой ноте, пропевают на низкой ноте, произносят рыча или произносят гнусаво.
Язык (tongue) — это наиболее важный орган речи; благодаря ему язык (anguage) поистине является «даром языков» (tongues). На самом
Речь и звуки, из которых она складывается
157
деле, язык является тремя органами речи в одном: корпус языка, его кончик и корень (мускулы, которыми он крепится к челюсти). Произнесите несколько раз подряд гласные в словах bet [е] и butt [л] — e-uh e-uh e-uh. Вы почувствуете, как корпус языка двигается вперед и назад (если вы поместите палец между зубами, то это можно почувствовать пальцем). Когда язык находится в передней части рта, он удлиняет полость позади себя — в горле — и укорачивает ротовую полость перед собой, изменяя резонансы: для гласного в слове bet рот усиливает звуки до приблизительно 600 и 1800 Гц; для гласного в слове butt он усиливает звуки около 600 и 1200 Гц. Теперь произнесите по очереди гласные звуки в словах beet [i:] и bat [аз]. Корпус языка запрыгает вверх и вниз под прямым углом к движению bet-butt, можно даже почувствовать, как, помогая произношению, движется челюсть. Это также изменяет форму горловой и ротовой полости и, соответственно, их резонансы. Мозг воспринимает разные варианты усиления и гашения звука как разные гласные.
Связь между положением языка и разными гласными звуками, которые он образовывает, порождает одну своеобразную особенность английского и многих других языков, носящую название фонетического символизма. Когда язык находится в переднем положении в верхней части рта, он создает там маленькую резонансную полость, которая усиливает некоторые высокие частоты, и получающиеся в результате звуки, например, выражаемые буквами ее [i:] и / [i] (как в слове bit) вызывают у людей ассоциацию с маленькими вещами. Когда язык находится в нижнем положении и оттянут назад, он создает большую резонансную полость, которая усиливает некоторые низкие частоты, и получающиеся гласные звуки, такие как а [а:] в слове father нов словах core [э:] или cot [э] ассоциируются с чем-то большим. Поэтому мыши малы-усенькие (teeny [i:]) и издают писк (squeak [i:]), а слоны огромные (humongous [э:]) и ревут (roar [э:]). В аудио-колонках есть маленькие tweeters [i:] («пищалки») для высоких частот и большие woofers [u:] (басовики) для низких. Носители английского языка правильно догадываются, что в китайском ch'ing [чинг] означает 'легкий', a ch'ung [чанг] 'тяжелый'. (В контрольных исследованиях на большом количестве иностранных слов уровень правильных догадок статистически выше, чем по теории вероятности, хотя и не намного.) Когда я допрашивал нашу местную компьютерную чародейку, что она имела в виду, когда сказала, что собирается произвести действие/тоб с моей рабочей установкой, она провела для меня краткий обзор хакерского жаргона. Когда вы присоединяете новый графический эквалайзер к вашему стерео и бесцельно двигаете вверх и вниз рычажки, чтобы послушать, какой от этого будет эффект, это называется /robbing. Когда вы устанавливаете рычажки в среднее положение, чтобы достичь желаемого качества звука, — это называется twidding. Когда вы делаете последние маленькие поправки, чтобы добиться идеала, это называется tweaking. Гласные звуки в -ob, -id и -еак идеально соответствуют простирающемуся от малого до большого диапазона фонетического символизма.
158
Глава 6. Звуки тишины
И, рискуя уподобиться Энди Руни из передачи «Сиксти минитс»6', я хочу спросить: вы никогда не задавались вопросом, почему мы говорим fidde-fadde 'пустячный', а не fadde-fidde Почему ping-pong 'пинг-понг' и pitter-patter 'топотать', а не pong-ping и patter-pitter Почему dribs and drabs 'обрывки', а не наоборот? Почему кухня не может быть span andspic (правильно — spic and span — 'безупречно чистый'). Откуда берут свое начало riff-raff, mish-mash, fim-fam, chit-chat, tit for tat, knick-knack, zig-zag, singsong, ding-dong, King-Kong, criss-cross, shiy-shay, see-saw, hee-haw, fip-fop, hippity-hop, tick-tock, tic-tac-toe, eeny-meeny-miney-moe, bric-a-brac, cickety-cack, hickory-dickory-dock, kit and kaboode и bibbity-bobbity-boo? Ответ такой: слова с гласными звуками, образованными при переднем и верхнем положении языка, всегда предшествуют словам с гласными, образованными при нижнем положении языка, когда последний оттянут назад. Никто не знает, почему порядок именно таков, но, похоже, это является следствием двух других странных явлений. Первое состоит в том, что слова, связанные с понятиями «me-here-now» («я-здесь-сейчас»), склонны иметь гласные с более высоким и продвинутым вперед местом образования, чем слова, обозначающие удаленность от нашего «я»: те [mi:] 'я' и you [ju:] 'ты', here [1иэ] 'здесь' и there [5еэ] 'там', this [5is] 'этот' и that [5set] 'тот'. Второе явление состоит в том, что слова, связанные с понятиями «я-здесь-сейчас», склонны предшествовать словам, связанным с буквальной или метафорической удаленностью от нашего «я» (или говорящего в обобщенном смысле): here and there 'здесь и там', а не there and here 'там и здесь', this and that 'этот и тот', now and then 'сейчас и потом', father and son 'отец и сын', man and machine 'человек и машина', friend or foe 'друг или враг', the Harvard-Yae game 'матч Гарвард-Иель' — для студентов Гарварда, the Yae-Harvard game 'матч Иель — Гарвард' — для студентов Иельского университета, Serbo-Croatian 'сербско-хорватский' — для сербов, Croat-Serbian 'хорватско-сербский' — для хорватов. Силлогизм намечается, похоже, следующий: «я» = звук с высоким передним местом образования; я — прежде всего, поэтому звук с высоким передним местом образования ставится перед другими. Создается впечатление, что сознание не может решиться пустить порядок слов на самотек: если он не определяется значением, то за дело принимаются звуки, и логическое обоснование основано на способе образования гласных при помощи языка.
Давайте рассмотрим другие органы речи. Обратите внимание на свои губы, произнося по очереди гласные в словах boot [u:] и book [о]. Произнося boot, вы вытягиваете губы вперед и округляете их. Это добавит полость, обладающую своими собственными резонансами, к передней части голосового тракта, усиливая и гася другие наборы частот и таким образом определяя другие типы противопоставления гласных. Благодаря акустическому эффекту губ мы в буквальном смысле слышим улыбку, когда разговариваем по телефону с радостным человеком.
' «60 минут» — ииформаиионно-публицистический еженедельный тележурнал. — Прим. ред.
Речь и звуки, из которых она складывается 159
Помните, как ваша школьная учительница рассказывала вам, что гласные звуки в словах bat [se], bet [e], bit [i], botte [v]u butt [а] являются «краткими», а звуки в словах bait [ei], бее/ [i:], bite [ai], боя? [эи]ы боо/ [u:] являются «долгими»? Тогда вы не понимали, о чем она говорит? Ну и забудьте об этом, ее информация устарела на пять столетий. В древнеанглийском языке существовало смысловое различие звуков по тому, произносились они быстро или их «тянули», что напоминает современное отличие слова bad в значении "bad" 'плохой' и baaaad в значении "good" 'хороший'. Но в пятнадцатом веке английское произношение претерпело катаклизм под названием «Великий сдвиг гласных». Те гласные, которые раньше просто произносились как более долгие, теперь стали «напряженными»: благодаря тому, что корень языка (мускулы, крепящие язык к челюсти) подался вперед, язык стал выгнутым и напряженным, а не плоским и расслабленным, и изгиб языка вверх сузил пространство полости рта над собой, изменяя ее резонансы. Кроме того, некоторые напряженные гласные в современном английском, такие как в словах bite [ai] и brow [аи], стали «дифтонгами» — два звука произносятся в быстрой последовательности так, как если бы они были одним целым: ba-eet, bra-oh7'.
Вы можете ощутить, как действует пятый орган речи, протянув гласные звуки в словах Sam и sat и «смазав» произнесение последнего согласного. В большинстве английских диалектов эти гласные будут разными: звук в слове Sam будет гнусавым, носовым. Это происходит потому, что мягкое нёбо или нёбная занавеска (лоскуток ткани в задней части твердого нёба) поднимается, позволяя воздуху проходить как через рот, так и через нос. Нос — это еще одна резонансная полость, и когда через нее проходит вибрирующий воздух, то отфильтровывается (усиливается или гасится) еще один набор частот. В английском назальность гласных не является смыслоразличительным признаком, но во многих языках, таких как французский, польский или португальский, такое различие присутствует. Про тех носителей английского языка, которые поднимают нёбную занавеску, даже произнося слово sat, говорят, что у них «носовой» голос. Когда вы простужены, и у вас заложен нос, не имеет значения, поднята у вас нёбная занавеска или нет, а ваш голос является противоположностью носовому.
* * *
До сих пор мы обсуждали гласные — звуки, при образовании которых воздух напрямую проходит из гортани наружу. Когда на этом пути появляется какое-либо препятствие, то получается согласный звук. Произнесите ssssss. Кончик вашего языка — шестой орган речи — достигает почти края десен, оставляя маленькую щель. Когда вы заставляете поток
7' Здесь и далее наряду с авторскими транскрипционными обозначениями С. Пинке-ра переводчик приводит транскрипцию в классически принятых обозначениях, которые выверены по словарю «Longman Dictionary of Contemporary Engish». — Прим. перев.
160
Глава 6. Звуки тишины
воздуха проходить через эту щель, этот поток разбивается на несколько турбулентных потоков, создавая шум. В зависимости от размера щели и длины резонансных полостей перед ней, некоторые частоты в этом шуме будут громче остальных, а верхний уровень и диапазон этих частот и определят тот звук, который мы слышим как s. Шум порождается трением проходящего воздуха, поэтому такие звуки называются фрикативными8). Когда стремящийся вперед воздух зажат между спинкой языка и нёбом, мы получаем звук sh [f]; если он зажат между языком и зубами, мы получаем th [в]; если между нижней губой и зубами — то /. Корпус языка или голосовые связки можно также привести в такое положение, чтобы создать турбулентность, определяющую разнообразные «ch» в таких языках, как немецкий, иврит и арабский (Бах, ханука и т.д.).
Теперь произнесите f. Кончик языка встает на пути у воздушного потока, но на этот раз он не только препятствует прохождению воздуха, но совершенно останавливает его. Когда давление нарастает, вы отпускаете кончик языка, позволяя воздуху осуществить прорыв (флейтисты используют это движение, чтобы сделать музыкальное ударение на ноту). Другие «смычные» согласные могут быть образованы губами (р), смычкой между спинкой языка и нёбом (к) и гортанью («глоттальные» согласные в uh-oh). При произнесении смычного звука слышно следующее: вначале ничего, поскольку воздушный поток остановлен смычкой; смычные согласные — это звуки тишины. Затем — короткий выплеск шума в тот момент, когда высвобождается воздух, его частота зависит от величины отверстия и резонансных полостей перед ним. И наконец — плавно меняющийся резонанс — в тот момент, когда затухает звучание, а язык переходит в позицию для образования следующего звука. Как мы увидим, эти броски туда-сюда сильно отравляют жизнь аудиоинженерам.
И наконец, произнесите т. Ваши губы смыкаются совсем как для звука/). Но на этот раз воздух не просто безмолвно отступает назад; можно произносить ттттт, пока не выбьешься из сил. Это происходит потому, что одновременно у вас поднята нёбная занавеска, позволяющая всему воздуху проходить через нос. Звук усиливается резонансными частотами носа и части рта позади смычки. Размыкание губ вызывает скользящий резонанс, похожий по форме на то, что мы слышали при размыкании смычки для звука р, только без безмолвной паузы, шумового выплеска и затухания. Звук п образуется аналогично т, но только смычка создается кончиком языка, того же органа, который образует смычку для d и s. Так же образуется звук ng [п] в sing, с той разницей, что смычка образуется корпусом языка.
Почему мы говорим razze-dazze, а не dazze-razze Почему super-duper, heter-sketer, harum-scarum, hocus-pocus, wiy-niy, huy-guy, roy-poy, hoy moy, herky-jerky, wakie-takie, namby-pamby, mumbo-jumbo, oosey-goosey, wing-ding, wham-bam, hobnob, razza-matazz и rub-a-dub-dub. Я думал,
' От англ. friction 'трение'. В русской терминологии также употребляется другой термин — щелевые. — Прим. перев.
Речь и звуки, из которых она складывается 1б1
что вы никогда об этом не спросите. Согласные различаются по своей «шумности» — степени, в которой они препятствуют прохождению воздуха, начиная с того, чтобы просто вызвать резонанс, и до того, чтобы заставить воздух с шумом преодолеть препятствие и в итоге полностью остановиться. Слово, начинающееся с менее шумного согласного, всегда предшествует слову, начинающемуся с более шумного согласного. Зачем спрашивать, почему?
Теперь, когда завершено путешествие по голосовому тракту, вы имеете представление о том, как образуется и становится слышимым огромное большинство звуков в языках мира. Хитрость заключается в том, что звук речи — это не одно-единственное движение одного органа. Каждый звук речи — это комбинация таких движений, каждое из которых порождает свою собственную модель формирования звуковой волны и происходит более или менее синхронно с остальными — вот одно из объяснений того, почему речь может быть такой быстрой. Как вы, вероятно, заметили, звук может быть назальным или неназальным, и может быть образован корпусом языка, кончиком языка или губами, что дает шесть возможных комбинаций:
НазальныйНе назальный(Нёбная занавеска поднята)(Нёбная занавеска опущена)ГубытРКончик языкапtКорпус языкаngкАналогично, звонкость комбинируется всеми возможными способами с тем или иным органом речи:
Звонкий (Гортань издает шум)Глухой (Гортань не издает шума)Губы Конч]ик языкаdР 1Корггус языкаgкТаким образом звуки речи аккуратно заполняют столбцы, ряды и ярусы многомерной матрицы. Во-первых, один из шести органов речи выбирается в качестве основного для артикуляции: гортань, нёбная занавеска, корпус языка, кончик языка, корень языка или губы. Во-вторых, выбирается способ, которым этот орган осуществляет артикуляцию: щель,
162
Глава 6. Звуки тишины
смычка или гласность. В-третьих, может быть точно установлена конфигурация остальных органов речи: для нёбной занавески — назальность или ее отсутствие, для гортани — глухость или звонкость, для корня языка — напряженность или ненапряженность, для губ — округленность или неокругленность. Каждый вариант конфигурации является символом для набора команд для мышц органов речевого аппарата и такие символы называются признаками. Для артикуляции фонемы эти команды должны быть выполнены в совершенно определенный временной промежуток, это самые сложные гимнастические упражнения, которые нам приходится исполнять.
Для английского языка перебор этих комбинаций определяет 40 фонем, несколько больше среднего уровня для языков мира. В других языках это количество варьируется от 11 (полинезийский) до 141 (хойсан, или язык бушменов). А весь целиком список фонем для языков мира насчитывает тысячи, но все они определяются комбинациями шести органов речи, их положения и формы. Другие звуки, издаваемые ртом, не используются ни в одном языке, например: скрежетание зубами, цокание языком, фыркание и пронзительный крик, подобный крику Дональда Дака. Даже непривычные щелчки в языках хойсан и банту (сходные со звуком тск-тск и ставшие известными благодаря певице Мириам Макеба) не являются самостоятельными фонемами в составе этих языков. Щелчок — это признак способа артикуляции, такой же как смычка или щель, и он комбинируется со всеми остальными признаками, чтобы определить новый ярус столбцов и рядов в фонологической таблице языка. Есть щелчки, образуемые губами, кончиком языка и корпусом языка, каждый из которых может быть назальным или нет, звонким или нет, и т.д., так что в итоге получается 48 щелчковых звуков!
* * *
Фонемный состав — это одна из тех вещей, которые придают языку его характерное звучание. Например, японский язык знаменит тем, что он не различает г и Л Когда я приехал в Японию 4 ноября 1992 г., лингвист Масааки Яманаси подмигнул, приветствуя меня, и сказал: In Japan we have been very interested in Cinton's erection 'У нас в Японии вызывала большой интерес эрекция Клинтона'. (Имелось в виду: выборы Клинтона — Cinton's eection.)
Мы часто узнаем характерное звучание языка даже в том потоке речи, который не содержит реально существующие слова, как, например, у шведского повара в шоу «Маппетс» или в «самурайской» речи Джона Белуши. Лингвист Сара Г. Томасон обнаружила, что люди, заявляющие, будто помнят свои прошлые жизни или неожиданно начинающие говорить на незнакомых до этого языках, действительно выдают некую тарабарщину, смутно напоминающую заявленный язык по характерному звучанию. Например, находясь под гипнозом, одна такая женщина, заявлявшая, что она болгарка, жившая в девятнадцатом веке и разгоРечь и звуки, из которых она складывается 1бЗ
варивавшая со своей матерью о солдатах, опустошавших их местность, выдавала нечто псевдославянское:
Ovishta reshta rovishta. Vishna beretishti? Ushna barishta dashto. Na darishnoshto. Korapshnoshashit darishotoy. Aobashni bedetpa.
И, конечно, когда слова на одном языке произносятся со звучанием,
характерным для другого языка, мы называем это иностранным акцентом,
как в нижеприведенном отрывке из незаконченной сказки Боба Белвисо:
GIACCHE ENNE BINNESTAUCCHE
Uans appona taim uase disse boi. Neimmese Giacche. Naise boi. Live uite ise
mamma. Mainde da cao.
Uane dei, di spaghetti ise oe ronne aute. Dei goine feinte fromme no fudde. Mamma soi orais, «Oreie Giacche, teicche da cao enne traide erra forre bocchese spaghetti enne somme uaine».
Bai enne bai commese omme Giacche. I garra no fudde, i garra no uaine. Meichese
misteicche, enne traidese da cao forre bonce binnese. Giacchassc!
Что определяет характерное звучание языка? Это должно быть нечто большее, чем просто множество фонем. Рассмотрим следующие слова:
ptak thoe Mad
past sram mga
vas fitch dnom
rtut toasp nyip
Все составляющие их фонемы есть в английском языке, но любой, для кого этот язык является родным, определит, что слова thoe, past и fitch не английские, хотя они могли бы ими быть, а остальные слова — не английские и не могли бы ими быть. Должно быть, у носителей языка существует неосознанное понимание того, как могут выстраиваться в этом языке фонемы. Фонемы, выстраиваются в слова не как одномерные цепочки, идущие слева направо. Подобно словам и синтаксическим группам, фонемы группируются внутри единиц, которые группируются внутри больших единиц и так далее, создавая древесную структуру. Группа согласных (С) в начале слога называется приступ (onset); гласный (V) и любые согласные, идущие после него, называются рифма (rime):
Слог Приступ Рифма
/ х
С С V С
P r i m
Правила, по которым создаются слоги, определяют виды слов, имеющие и не имеющие право существовать в языке. В английском приступ
164
Глава 6. Звуки тишины
может состоять из группы согласных, например: fit, thrive и spring, если они следуют определенным ограничениям. (Например, слова vit и sring существовать не могут.) Рифма может состоять из гласного, за которым следует согласный или определенная группа согласных, как в словах toast, ift и sixths. В японском, наоборот, в приступе может содержаться только один согласный, а рифма должна быть исключительно гласной; поэтому strawberry ice-cream передается как sutoroberi aisukurimo, a girfriend — как garufurendo. Итальянский допускает некоторые группы согласных в приступе, но не допускает согласных на конце рифмы. Белвисо использовал это ограничение, чтобы сымитировать характерное итальянское звучание в истории про Giacche: and стало enne, from — fromme, beans — binnese.
Приступы и рифмы не просто определяют, может ли звук существовать в языке, они являются теми частями звучащего слова, которые наиболее бросаются в глаза, и потому именно ими оперируют в стихосложении и игре слов. У рифмующихся слов общая рифма, у слов с аллитерацией общий приступ (или просто начальный гласный). Pig Latin, eggy-peggy, aygo-paygo и другие тайные детские языки имеют тенденцию сращивать слова на границе приступа и рифмы, и то же самое происходит в таких конструкциях на Yingish9*, как: fancy-shmancy и Oedipus-Shmoedipus. В одной из самых популярных песен 1964 г. — «Игра Имен» («The Name Game»: "Noam Noam Bo-Boam, Bonana Fana Fo-Foam, Fee Fi Mo Moam, Noam") Ширли Эллис могла бы сэкономить несколько строк в строфе, объясняющей правила, если бы она просто дала ссылку на понятия приступа и рифмы.
В свою очередь, слоги собираются в ритмические группы под названием стопа (foot):

Слоги и стопы классифицируются как ударные и безударные в соответствии с другими правилами, и схема расположения ударных и безударных ветвей определяет, насколько напряженным будет этот слог при
') Образовано от названий двух языков Yiddish 'идиш' и Engish 'английский'. — Прим. перев.
Речь и звуки, из которых она складывается 1б5
его произнесении. Стопы, так же как и приступы и рифмы, это наиболее заметные составляющие слбва, которыми мы склонны манипулировать в стихосложении и при игре слов. Стихотворный размер определяется теми видами стоп, которые выстраиваются в строку. Последовательность стоп, при которой сначала идет ударный слог, а потом — безударный, называется хореем, например: Mary had a itte amb; последовательность, при которой сначала идут безударные, а потом — ударные, называется ямбом, например: The rain in Spain fas mainy in the pain. Жаргон, популярный среди юных хулиганов, содержит такие формы как: fan-fuckin-tastic, abso-boody-utey, Phia-fuckin-dephia и Kaama-fuckin-zoow Как правило, нецензурные слова появляются перед теми, которые необходимо выделить; когда у Дороти Паркер11* однажды спросили, почему она в последнее время не появляется на симфонических концертах, она ответила: I've been too fucking busy and vice versa 'Я была слишком нецензурное слово занята и наоборот' 12>. Но на упомянутом жаргоне нецензурщина появляется внутри слова, а не предложения, и всегда перед ударной стопой. Этому правилу следуют с фанатичной точностью: если вы скажете Phiade-fuckin-phia, то взрывом смеха вас вынесет за двери бара.
* * *
Фонемный состав в морфемах и словах, хранящихся в памяти, претерпевают ряд аккомодаций прежде чем в итоге получить звуковое выражение, и эти аккомодации продолжают формирование звуковой модели языка. Произнесите слова/ю/ и pad. Теперь добавьте флексию -ing и произнесите их снова: patting, padding. Во многих английских диалектах теперь они будут произноситься одинаково, стерлась первоначально существовавшая разница между t и d. Стерлась она в результате действия фонологического правила под названием «схлопывание»: если смычный согласный, образованный кончиком языка, появляется между двумя гласными, то этот согласный артикулируется так: язык быстро касается края десен вместо того, чтобы задержаться там достаточно долго, чтобы наросло давление воздуха. Правила, подобные «схлопыванию», действуют не только на стыке двух морфем, как pat и -ing, они также действуют и в словах, состоящих из одного корня. Для многих носителей английского языка слова adder и atter произносятся одинаково (кроме как в преувеличенно внятной речи), хотя люди и «чувствуют», что звуки в этих словах разные и эти слова по-разному представлены в ментальном слова' Игра слов состоит в том, что в обычные слова, такие как: fantastic 'фантастический', absoutey 'абсолютно', Phiadephia 'Филадельфия' и Kaamazoo 'Каламазу' вставляются нецензурные fuckin(g) и boody. — Прим. перев.
"' Паркер Дороти (1893-1967) — американская писательница, критик, сатирик; прославилась своими подчас шокирующими афоризмами. — Прим. ред.
' 'Наоборот получится следующее: I've been too busy fucking 'Я была слишком занята половыми сношениями'. — Прим. перев.
166
Глава 6. Звуки тишины
ре. Благодаря тому же явлению, если разговор заходит о коровах, какой-нибудь острослов может упомянуть udder mystery, udder success и т.д. 13>
Интересно то, что фонологические правила действуют последовательно, как если бы слова собирались из фонем на конвейере. Произнесите write и ride. В большинстве диалектов английского гласные в этих словах несколько различаются. По меньшей мере / [ai] в ride длиннее, чем / в write. В некоторых диалектах, как например, в канадском английском диктора Питера Дженнингза, знаменитого хоккеиста Уэйна Грецки и вашего покорного слуги (несколько лет назад этот акцент пародировали на телевидении Боб и Даг Маккензи) эти гласные совершенно различны: ride содержит дифтонг, звук в котором скользит от гласного [d] как в hot до гласного ее [i:]; write содержит дифтонг, звук в котором скользит от гласного более высокого подъема, как в hut [л] до ее. Но, вне зависимости от того, как видоизменяется гласный, он видоизменяется в соответствии с одной и той же схемой: нет слов с долгим/низким /, за которыми шел бы t, так же как и нет короткого/высокого /, за которым шел бы d. Используя ту же логику, которая позволила Лоис Лейн в ее редкие минуты озарения догадаться, что Кларк Кент и Супермен — одно и то же лицо, поскольку никогда не появляются в одном и том же месте в одно и то же время, мы можем заключить, что в ментальном словаре существует единое /', которое видоизменяется по правилу еще до момента произнесения в зависимости от того, появится ли оно в компании t или d. Мы даже можем предположить, что, скорее всего, изначальная форма, хранящаяся в памяти, соответствует гласному в слове ride, а гласный в write — это скорее продукт действия правила, а не наоборот. На это указывает тот факт, что когда после / не появляется ни t, ни d, как в слове rye, и, таким образом, не существует правила, которое затуманивало бы изначальную форму, мы слышим тот же гласный, что и в слове ride.
Теперь произнесите writing и riding. Звуки / и d стали одинаковыми благодаря действию правила «схлопывания». Но два звука / тем не менее различны. Как это возможно, если разницу между звуками / вызывает только разница между t и d, и если эта разница стерта правилом «схлопывания»? Это показывает, что правило, видоизменяющее /', вступило в действие до правила «схлопывания», пока t и d еще были различными. Другими словами, два правила действуют строго по порядку: сначала — изменение гласного, потом — «схлопывание». Предположительно, такой порядок устанавливается потому, что правило «схлопывания» в каком-то смысле облегчает произношение, и поэтому его место — дальше в идущей от мозга до языка цепи процессов, происходящих со словом.
Обратите внимание на другую важную черту правила, изменяющего гласные звуки. Звук / изменяется перед многими различными согласными, не только перед t. Сравните:
' Обыгрываются слова utter 'абсолютный' и udder 'вымя'. Utter success 'абсолютный успех', utter mystery 'абсолютная тайна'. — Прим. перев.
Речь и звуки, из которых она складывается 1б7
prize price
five fife
jibe hype
geiger biker
Значит ли это, что существуют пять различных правил, которые изменяют / — одно для z в противоположность s, другое — для v в противоположность/ и т.д.? Конечно, нет. Согласные, вызывающие видоизменения —- t, s, f, p и к отличаются от парных им d, z, v, b и g по одному и тому же параметру: они глухие, в то время как парные им согласные — звонкие. Значит, нам нужно только одно правило: / должно изменяться каждый раз, когда оно появляется перед глухим согласным. Доказательством того, что в головах у людей действительно существует такое правило (и я не пытаюсь сэкономить чернила, заменяя пять правил одним) служит следующее: если носитель английского языка оказывается в состоянии произнести немецкий звук ch в the Third Reich, то он произнесет ei [ai] как в слове write, а не как в слове ride. Согласный ch не входит в инвентарь английских фонем, поэтому носители английского языка не могли овладеть каким-либо правилом, действующим применительно именно к этому звуку. Но поскольку это глухой согласный, а правило действует применительно к глухим согласным, то носитель английского языка в точности знает, что делать.
Такая избирательность действует не только в английском, но и во всех языках. Фонологические правила редко приводятся в действие какой-то одной фонемой, они приводятся в действие целым классом фонем, обладающих одним или двумя общими признаками (такими как: звонкость, смычность в противоположность фрикативности или артикуляции с помощью того или иного органа). Это предполагает, что правило «смотрит» не на фонемы, выстроенные в цепочку, а сквозь них на те признаки, которые их образуют.
И правила манипулируют именно признаками, а не самими фонемами. Произнесите следующие формы прошедшего времени:
waked jogged sapped sobbed passed fizzed
В словах waked, sapped и passed окончание -ed произносится как t; в jogged, sobbed и fizzed оно произносится как d. Теперь вы, наверное, сами сможете вывести закономерность, стоящую за этим различием: окончание произносится как t после глухих согласных, таких как к, р и s, a d произносится после звонких, таких как#, b и Z- Аккомодация произношения суффикса -ed должна происходить по правилу, диктующему «оглянуться» на последнюю фонему основы и проверить, имеет ли она такой признак, как звонкость. Мы можем подтвердить свои предположения, предлагая людям произнести Mozart out-Bached Bach 'Моцарт «переплюнул» Баха'. Глагол to out-Bach 'переплюнуть' (букв. 'переБахать') содержит звук ch, не существующий в английском. Тем не менее, каждый произнесет -ed
168
Глава 6. Звуки тишины
как t, потому что звук ch глухой, а правило помещает после глухих л Мы даже можем определить, хранится ли суффикс -ed в ментальном словаре как t, и используют ли люди правило, чтобы изменить его в d для некоторых слов, или наоборот. Такие слова, как pay [pei] и row [гэи], не имеют на конце согласного, но каждый произносит их формы прошедшего времени как [peid] и [raud], а не [pie it] и [raut]. Поскольку основа не содержит согласного, приводящего в действие правило, то мы должны слышать суффикс в его чистой, не видоизмененной форме из ментального словаря, каковой является d. Это прекрасно демонстрирует одно из основных открытий современной лингвистики: фонема может храниться в ментальном словаре в форме, отличной от той, в которой она в итоге будет произнесена.
У читателей, имеющих вкус к утонченному теоретизированию, может возникнуть желание проследовать за мной еще по одному параграфу. Обратите внимание на необыкновенные свойства той схемы, по которой работает правило изменения d в t. Во-первых, звук d звонкий и ставится после звонких согласных, в то время, как звук t глухой и ставится после глухих согласных. Во-вторых, кроме звонкости, у t и d нет никаких различий: они образованы одним органом речи — кончиком языка, и этот орган двигается одним и тем же образом для каждого звука, а именно: замыкая ротовую полость на уровне десен, а затем размыкая ее. Отсюда следует, что правило не просто произвольно тасует фонемы, скажем изменяя р в / после гласного высокого подъема или после любого другого, выбранного наугад. Нет, оно осуществляет тонкую операцию над суффиксом -ed, приспосабливая его признак звонкости к признаку звонкости его соседа, но оставляя нетронутыми остальные его признаки. Следовательно, преобразуя sap+ed в [saapt], правило «распространяет» инструкцию по звонкости отр на конце слова sap на суффикс -ed по следующей схеме:

Глухость t в слове sapped соответствует глухости р в слове sapped, потому что это одна и та же глухость, которая ментально представлена
Речь и звуки, из которых она складывается 1б9
как единый признак, распространяющийся на два сегмента. Это довольно обычное в языках мира явление. Такие признаки, как звонкость, качество гласного и тональность могут распространяться на несколько фонем в слове или видоизменять их, как если бы каждый признак обитал на своем собственном горизонтальном ярусе, вместо того, чтобы быть привязанным к одной и только одной фонеме.
Итак, фонологические правила «видят» признаки, а не фонемы, и производят аккомодацию признаков, а не фонем. Вспомните также, что языки склонны создавать свой фонемный состав, перебирая различные комбинации некоего набора признаков. Эти факты показывают, что именно признаки, а не фонемы являются атомами звуков языка, которые хранятся и с которыми производятся манипуляции в мозге. Фонема — это просто пучок признаков. Таким образом, даже имея дело со своими наименьшими единицами — признаками — язык работает с использованием комбинаторной системы.
* * *
Фонологические правила есть в каждом языке, но для чего они нужны? Как вы могли заметить, они часто облегчают произношение. «Охлопывание» / или d между двумя гласными быстрее, чем удерживание языка на месте достаточно долго, чтобы наросло давление воздуха. Распространение глухости с конца слова на его суффикс избавляет говорящего от необходимости «отключать» гортань, произнося конец основы, чтобы снова «включить» ее для произнесения суффикса. На первый взгляд фонологические правила кажутся просто скопищем артикуляторной лености. А отсюда недалеко до того, чтобы заметить фонологические аккомодации в диалекте, отличном от твоего собственного, и заключить, что носитель этого диалекта говорит неряшливо, некорректно. От такого отношения не застрахован ни один берег Атлантики. Джордж Бернард Шоу писал:
У англичан нет уважения к своему языку, и они не учат своих детей говорить на нем. Они не могут правильно писать на нем, потому что у них нет для этого никаких средств, кроме старого иностранного алфавита, в котором только у согласных, и то не у всех, есть какое-то общепризнанное речевое значение. Следовательно, англичанин не может открыть рот, чтобы его немедленно не начал презирать какой-то другой англичанин.
В своей статье «Howta Reckanize American Survian» (искаженное: «Как опознать американца с кашей во рту») Ричард Ледерер пишет:
Любители языка долго сокрушались по поводу печального состояния произношения и артикуляции в Соединенных Штатах. С гневом и яростью люди, наделенные, на свою беду, чутким слухом, содрогаются, слыша такое невнятное бормотание, как guvmint вместо government и assessories вместо accessories. И действительно, куда бы мы ни обратились, на нас обрушивается лавина словесной каши.
Но если бы слух этих несчастных был еще немного чувствительнее, они могли бы заметить, что на самом деле не существует диалекта, в котором бы преобладала речевая неаккуратность. Фонологические правила
170
Глава 6. Звуки тишины
дают одной рукой и отбирают другой. Те же «деревенщины», которых высмеивают за опускание звука g в словах Nothin' doin', четко выговорят гласные в словахрб-Нсе и accident, которые утонченные интеллектуалы сократят до нейтрального «uh». Когда питчер команды «Бруклин Доджерс» Уэйт Хойт (Waite Hoyt) получил удар мячом, кто-то из болельщиков на трибунах закричал: Hurt's hoit!]4 Бостонцы, которые pahk their cah in Hahvahd Yahd15) называют своих дочерей Sheier и Linder6 В 1992 г. был предложен указ, запрещавший брать на работу любого учителя-иммигранта, который «говорит с акцентом». Этот указ был предложен — я не шучу! — в Уэстфилде, штат Массачусетс |7>. Одна женщина, будучи не в состоянии в это поверить, написала в газету «Бостон Глоуб» о том, как ее учитель — уроженец Новой Англии — приводил в качестве примера омонимии слова orphan [э:гэп] и often [ Dfsn]. Другой читатель, которого позабавил этот указ, вспомнил, как вызывал учительский гнев, произнося слово k-o-r-e-a как «cuh-ree-uh», a с-a-r-e-e-r — как «cuh-ree-ur», а не наоборот18*. Предложение было быстро снято.
Существует веская причина того, почему так называемая леность в произношении на самом деле строго ограничена фонологическими правилами и почему, исходя из этого, ни один диалект не позволяет говорящим на нем произвольно срезать углы. Каждый акт речевой небрежности со стороны говорящего требует компенсации в виде умственного усилия со стороны партнера по разговору. Общество ленивых говорунов станет обществом усердно трудящихся слушателей. Если бы говорящие действовали, как им заблагорассудится, то все фонологические правила сводились бы к аккомодации, редуцированию и опусканию. Но если бы слушатели действовали, как им заблагорассудится, фонологии пришлось бы производить противоположную операцию: подчеркивать акустические различия между фонемами, которые возможно спутать, заставляя говорящих преувеличенно отчетливо их произносить. И действительно, многие фонологические правила так и делают. (Например, существует правило, которое вынуждает носителей английского языка округлять губы, произнося sh, но не делать этого для s. Польза от этого, обязательного для всех, дополнительного движения в том, что удлиненная резонансная полость, образованная вытянутыми вперед губами, усиливает низкочастотный шум, отличающий sh ots, позволяя слушающему легче
' Игра слов основана на том, что при правильном произношении слова должны звучать с точностью до наоборот: Hoyt's hurt! 'Хойту больно!'. — Прим. перев.
15' Пародируется произношение, при котором опускается звук г. Правильно: park their car in Harvard Yard 'паркуют машины во дворе Гарварда'. — Прим. перев.
' Правильно: Sheia и Linda, но в произношении бостонцев последний звук звучит четко, а в стандартном произношении — неясно. — Прим. перев.
17'Описываемый акцент характерен для группы штатов региона Новая Англия на восточном побережье США. К этой группе штатов относится и Род Айленд, где расположен Бостон, и граничащий с Род Айлендом Массачусетс. — Прим. перев.
'То, как произносил эти слова читатель статьи, соответствует устоявшейся традиции. — Прим. перев.
Речь и звуки, из которых она складывается
171
идентифицировать sh.) Хотя каждый говорящий и становится слушателем через короткий промежуток времени, человеческое лицемерие сочтет неразумным зависеть от предусмотрительности и предупредительности говорящего. Вместо этого единый, зачастую произвольный набор фонологических правил, одни из которых усиливают, другие — редуцируют звуки, усваиваются каждым членом языкового сообщества в детстве при овладении тем или иным местным диалектом.
Фонологические правила помогают слушающим и тогда, когда им не нужно подчеркивать какую-либо акустическую разницу. Поскольку эти правила делают модели речи предсказуемыми, они сообщают языку избыточность. Подсчитано, что английский текст в два-четыре раза длиннее, чем он должен был бы быть, исходя из содержащейся в нем информации. Например, на моем компьютерном диске эта книга занимает около 900 000 знаков, но программа сжатия файла может воспользоваться избыточностью в последовательностях букв и сжать эту книгу до 400000 знаков; те компьютерные файлы, которые не содержат английского текста, не могут даже отчасти рассчитывать на такое сжатие. Ученый-логик Квай так объясняет причины, по которым во многих системах заложена избыточность: Это диктуемый здравомыслием избыток при имеющемся необходимом минимуме. Именно поэтому хороший мост не рассыпаетсл на куски, когда ему приходится выдерживать нагрузку больше предусмотренной. Это страховка от провалов. Именно поэтому мы используем столько слов, чтобы отправить почту в тот или иной город и страну, несмотря на почтовый код. Одна неразборчиво написанная цифра в коде может все испортить... Легенда рассказывает как королевство погибло потому, что в кузнице не было гвоздя, чтобы подковать коня. Избыточность — эта страж, предохраняющий от такой чрезвычайной ситуации.
Благодаря избыточности в языке вх мхжхтх пхнхть, чтх х пхшх, дхжх хслх х зхмхнх вех глхенхх нх «х» (ел в н знт, гд етт глен, т бдт нмнг трдн)19*. При понимании речи избыточность, обеспечиваемая фонологическими правилами, может компенсировать двусмысленность, вызванную звуковой волной. Например, слушающий может быть уверен, что «thisrip» это this rip, а не the srip, поскольку в английском сочетание согласных sr невозможно.
* * *
Так почему же нация, которая может запустить человека на Луну, не может сконструировать компьютер, который будет воспринимать диктовку? В соответствии с тем, что я до сих пор объяснял, каждая фонема должна иметь свидетельствующее о ней акустическое выражение: набор резонансов для гласных, вызывающая шум преграда для фрикативных, и последовательность «тишина — взрыв — переход» для смычных. Последовательности фонем обрабатываются предсказуемым образом идущими
' «Вы можете понять, что я пишу, даже если я заменю все гласные на „х" (если вы не знаете, где стоят гласные, это будет немного труднее)». — Прим. перев.
172
Глава 6. Звуки тишины
по порядку фонологическими правилами, результаты действия которых были бы, очевидно, сведены на нет, если бы правила применялись в обратном порядке.
Причина, по которой понимание речи вызывает такие трудности, в том, что на пути между мозгом и губами много раз можно поскользнуться. Нет двух совершенно одинаковых человеческих голосов, различаться будут и формы голосового тракта, формирующего звуки, и индивидуальная манера артикуляции. Фонемы также звучат очень по-разному, в зависимости от того, насколько они напряженные и как быстро их произносят; в быстрой речи многие просто проглатываются.
Но главная причина того, почему электронная стенографистка не ждет вашего вызова за дверью, связана с общим явлением, возникающим при управлении мускулатурой, и называемым коартикуляцией. Поставьте перед собой блюдце и на расстоянии около полуметра от нее — кофейную чашку. Теперь быстро дотроньтесь до блюдца и схватите чашку. Вы наверняка дотронулись до края блюдца, ближнего к чашке, а не ровно посредине. Ваши пальцы наверняка пришли в позицию, удобную для хватания, вто время, как рука двигалась по направлению к чашке, но прежде, чем достигла цели. Такой плавный переход от одного жеста к другому и накладывание жестов повсеместно встречаются при осуществлении моторных функций. Это экономит силы, необходимые для движения частей тела и уменьшает нагрузку на суставы. Язык и гортань не являются исключением. Когда мы намереваемся артикулировать фонему, наш язык не может немедленно занять требуемую позицию: это увесистый кусок мяса, которому нужно время, чтобы переместиться. Поэтому пока мы его перемещаем, наш мозг планирует траекторию, уже представляя себе следующее положение, совсем как в случае с блюдцем и чашкой. Изо всех возможных позиций в полости рта, которые могут определить фонему, мы помещаем язык в ту, при которой наибыстрейшим образом может быть артикулирована следующая фонема. Если фонемой, которую мы сейчас произносим, не задано, где в точности должен находиться орган речи, мы предугадываем, где он должен находиться для произнесения следующей фонемы, и помещаем его туда заранее. Большинство из нас находится в полном неведении об этих аккомодациях, пока к ним не привлекут внимания. Произнесите Cape Cod [keip kt>d]. До сих пор вы наверняка не замечали, что корпус языка занимает разные позиции для произнесения этих двух звуков к. В слове horseshoe [ho:/-/u:] первое s становится sh, при произнесении NPR п становится т, в словах month и width место образования звуков п и d — возле зубов, а не у края десен, как обычно.
Поскольку звуковые волны мгновенно реагируют на форму полостей, по которым они проходят, то коартикуляция сеет смуту среди звуков речи. Индивидуальная звуковая реализация той или иной фонемы «подкрашена» теми фонемами, которые идут перед ней и после нее, иногда до такой степени, что эта звуковая реализация не имеет ничего общего с фонемой благодаря компании других фонем. Вот почему невозможно отрезать кусок пленки с записью звучащего слова cat и надеяться найти в нем отРечь и звуки, из которых она складывается
173
носящуюся к началу часть, которая содержала бы один звук к. Чем ближе и ближе к началу будут эти отрезки, их звучание будет варьироваться от чего-то, напоминающего ка, до чириканья или свиста. Такое «смазывание» фонем в речи могло бы в принципе иметь преимущество для оптимально сконструированного опознавателя речи. Согласные и гласные реализуются в речи синхронно, значительно увеличивая количество фонем, произносимых в секунду, как было замечено в начале этой главы, и существует много избыточных звуковых подсказок о том, что за фонема имеется в виду. Но этим преимуществом может воспользоваться только высоко технологичный распознаватель речи, тот, что имеет некоторое представление о принципах смешения звуков речевым аппаратом.
Конечно, человеческий мозг — это высоко технологичный распознаватель речи, однако, никто не знает, как ему удается быть таковым. Поэтому психологи, изучающие восприятие речи, и инженеры, конструирующие механизмы для распознавания речи, пристально наблюдают за работой друг друга. Возможно, распознавание речи — настолько сложный процесс, что существует всего несколько способов того, как оно в принципе может быть реализовано. Если так, то способ, которым пользуется мозг, может подсказать, как наилучшим образом сконструировать машину для распознавания речи, а способ, каким это удастся сделать машине, может предложить гипотезу о том, как это удается мозгу.
* * *
Уже на ранних этапах истории исследований речи стало ясно, что слушающие способны с выгодой для себя использовать свои представления о речевых намерениях говорящего. Последние сужают круг вариантов, возможных при акустическом анализе речевых сигналов. Мы уже заметили, что фонологические правила обеспечивают один вид избыточности, который можно использовать, но люди в состоянии пойти еще дальше. Психолог Джордж Миллер проиграл записи предложений, произносимых на фоне шума, и попросил людей в точности повторить, что они слышали. Некоторые предложения соответствовали правилам английского синтаксиса и имели смысл:
Furry widcats fight furious battes 'Пушистые дикие кошки ведут яростные бои'.
Respectabe jeweers give accurate appraisas 'Уважаемые ювелиры высказывают сдержанное одобрение'.
Lighted sigarrets create smoky fumes 'Облегченные сигареты создают клубы дыма'.
Gaant gentemen save distressed damses 'Галантные кавалеры спасают опечаленных дам'.
Soapy detergents dissove greasy stains 'Мыльные моющие средства растворяют жирные пятна'.
Другие предложения были получены «перемешиванием» слов из разных синтаксических групп, что дало бесцветно-зелено-мысленные предложения, грамматически правильные, но бессмысленные:
174
Глава 6. Звуки тишины
Furry jeweers create distressed stains 'Пушистые ювелиры создают опечаленные пятна'.
Respectabe cigaretts save greasy battes 'Уважаемые сигареты спасают жирные бои'.
Lighted gentemen dissove furious appraisas 'Облегченные кавалеры растворяют яростные одобрения'.
Gaant detergents fight accurate fumes 'Галантные моющие средства ведут сдержанные клубы дыма'.
Soapy widcats give smoky damses 'Мыльные дикие кошки спасают дымных
дам'.
Третий вид предложений был получен «перемешиванием» непосредственно составляющих в структуре при сохранении в предложении одних и тех же слов:
Furry fight furious widcat battes 'Пушистые ведут яростные дикие кошки бои'.
Jeweers respectabe appraisas accurate give 'Ювелиры уважаемые одобрения сдержанно высказывают'.
И наконец, некоторые предложения были просто словесным винегретом, как например:
Furry create distressed jeweers stains 'Пушистые создают опечаленные ювелиры пятна'.
Cigaretts respectabe battes greasy save 'Сигареты уважаемые бои жирные спасают'.
Люди лучше всего справились с имеющими смысл грамматически правильными предложениями, хуже — с грамматически правильной бессмыслицей и грамматически неправильным смыслом, а хуже всего — с грамматически неправильной бессмыслицей. Несколько лет спустя психолог Ричард Уоррен записал на пленку предложения типа: The state governors met with their respective egisatures convening in the capita city 'Губернаторы штатов встретились с представителями соответствующих законодательных органов, заседающими в столице', изъял s из слова egisatures и заменил его покашливанием. Слушающие сказали, что ни одного звука не было пропущено.
Вы можете подумать, что звуковая волна находится на нижнем уровне иерархии «звуки — фонемы — слова — синтаксические группы — значения предложений — знание вообще». Но то, что было продемонстрировано выше, явно подразумевает, что восприятие человеком речи осуществляется сверху вниз скорее, чем снизу вверх. Возможно, мы постоянно пытаемся догадаться, что собирается сказать говорящий, используя каждую находящуюся в нашем распоряжении крупицу осознанного и неосознанного знания, начиная со знания о том, как коартикуляция «смазывает» звуки, до знания правил английской фонологии, английского синтаксиса, знаний о производителях и объектах действия, и о том, что в данный момент на уме у собеседника. Если наши предположения достаточно точны, то акустический анализ может быть очень поверхностРечь и звуки, из которых она складывается 175
ным: то, чего не достает звуковой волне, заполнит контекст. Например, если вы слушаете дискуссию о разрушении экологических сред обитания, вы можете заранее настроиться на слова, относящиеся к исчезающим животным и растениям, и тогда, когда вы слышите звуки, в которых невозможно разобрать фонемы, например: eesees[i:si:z], вы сможете правильно воспринять это слово как spec/es[spi:J:z] 'биологический вид', если только вы не Эмили Лителла — тугой на ухо персонаж «Сэтердей найт лайв», яростно выступавшая против кампании по защите поставленных под угрозу feces [fi:si:z] 'каловые массы'. (И действительно, юмор, связанный с Гильдой Рэднер, которая также отчаянно боролась против спасения «советской бижутерии», «остановки скрипок» на улице и сохранения естественных «скаковых лошадей», вызван не проблемами на нижнем уровне обработки звука, но тупостью на верхнем уровне, там, где нужно было бы не допустить саму возможность таких интерпретаций) 20
Теория восприятия речи «сверху вниз» производит на некоторых людей сильное эмоциональное впечатление. Она подтверждает философию релятивистов о том, что мы слышим то, что надеемся услышать, что наше знание определяет наше восприятие и, наконец, что мы не находимся в прямом контакте с объективной реальностью. В каком-то смысле восприятие, упрямо идущее сверху вниз, может стать едва управляемой галлюцинацией, в этом-то и проблема. Человек, воспринимающий речь и вынужденный полагаться на свои ожидания, находится в очень невыигрышном положении в том мире, который непредсказуем даже при самых благоприятных обстоятельствах. Есть основания полагать, что восприятие человеческой речи в сильной степени определяется на акустическом уровне. Если у вас есть готовый к сотрудничеству друг, вы можете проделать следующий эксперимент: выберите наугад из словаря десять слов, позвоните другу и четко произнесите эти слова. Весьма вероятно, что друг легко сможет их воспроизвести, полагаясь только на данные звуковой волны и на свое знание английского словаря и фонологии. Ваш друг не мог использовать никаких относящихся к высокому уровню предположений относительно структуры высказывания, контекста, или связанной с ним истории, поскольку у множества слов, выбранного наугад, их нет. Хотя при плохой слышимости или на фоне помех мы и можем сослаться на теоретическое знание, относящееся к высокому уровню (но даже и здесь не совсем ясно, действительно ли знание воздействует на восприятие, или оно позволяет нам сделать адекватную догадку постфактум), наш мозг кажется устроенным так, чтобы до последней капли выжимать фонетическую информацию из самой звуковой волны. Наше шестое чувство может воспринимать речь как язык, а не как просто звук, но это — чувство — то, что связывает нас с миром, а не просто форма внушаемости.
' Игра слов связана с тем, что Тильда Рэднер воспринимает слова Soviet Jewry 'советские евреи' — как Soviet jewery 'советская бижутерия', stopping vioence 'прекращение насилия' — как stopping vioins 'остановка скрипок', resources 'ресурсы' — как racehorses 'скаковые лошади'. — Прим. перев.
176
Глава 6. Звуки тишины
Другой пример того, что восприятие речи не есть точное воплощение наших ожиданий, дает нам иллюзия, которую журналист Джон Кэрролл назвал «мондегрин» после того, как неправильно воспринял строку из народной баллады «The Bonny Ear O'Moray»:
Oh, ye highands and ye owands, Oh, where hae ye been? They have sain the Ear of Moray And aid him on the green.
О, вы, горы, и вы, долины,
Где же вы были?
Убит граф Морей
И положен на зеленую траву.
Кэрролл всегда думал, что строки звучали так: They have sain the Ear of Moray, And Lady Mondegreen 'Убит граф Морей и леди Мондегрин'. «Мондегрины» чрезвычайно распространены (они являются крайними вариантами вышеупомянутых Puet Surprise и Penci Vanea), вот несколько примеров:
A gir with coitis goes by. [A gir with kaeidoscopic eyes.]
'Вот идет девушка, больная колитом. [Девушка с калейдоскопическими
глазами.]'
(Из песни Битлз «Lucy in the Sky with Diamonds».)
Our father wishart in heaven; Harod be they name... Lead us not into Penn Station. [Our father which art in Heaven; haowed be thy name... Lead us not into temptation.]
'Отче наш и иже с ним на небеси, Харольд будет их имя... Не приведи нас на станцию Пени. [Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое... Не введи нас во искушение.]'
(Из молитвы «Отче наш»)
Не is tramping out the vintage where the grapes are wrapped and stored. [... grapes of wrath are stored.]
'Он выжимает сок из винограда там, где гроздья упаковываются и хранятся. [... хранятся гроздья гнева.]'
(Из «The Batte Hymn of the Repubic»)
Gady the cross-eyed bear. [Gady the cross I'd bear.] 'Радостно косоглазый медведь. [С радостью я понесу крест.]'
I' never be your pizza burning'. [... your beast of burden]
'Я никогда не буду твоей подгоревшей пиццей. [... твоей тяжелой ношей]'
(Из песни группы «Роллинг Стоунз»)
It's a happy enchiada, and you think you're gonna drown. [It's a haf an inch of water...]
'Это радостная дюна, и ты думаешь, что утонешь в ней. [Здесь полдюйма воды...]'
(Из песни Джона Прайна «That's the Way the Word Goes Round»)
Речь и звуки, из которых она складывается
111
«Мондегрины» интересны тем, что послышавшиеся слова, как правило, менее уместны в контексте, чем реальные. Они никоим образом не выражают ожиданий здравомыслящих слушателей относительно того, что собирается сказать, или что имеет в виду говорящий. (Одному студенту, постоянно слышались слова «I'm Your Penis» 'Я твой пенис' вместо «I'm Your Venus» 'Я твоя Венера' в названии знаменитой песни группы «Блю Чиэр», и он удивлялся, как такое можно было пропустить на радио.) «Мондегрины» соответствуют английской фонологии, английскому синтаксису (иногда) и английской лексике (хотя и не всегда, как, например, в случае с самим словом «мондегрин»). Очевидно, слушатели замыкаются на каком-то наборе слов, которые соответствуют звуку и появление которых рядом друг с другом в качестве английских слов и синтаксических групп более или менее возможно; но бал правят не уместность в контексте и не общие ожидания слушателя.
Об этом же свидетельствует и история искусственных распознавателей речи. В 1970-х гг. группа исследователей искусственного интеллекта при университете Карнеги-Меллон, возглавляемая Раджем Редци, создала компьютерную программу под названием HEARSAY, которая использовала голосовые команды, чтобы перемещать шахматные фигуры. Находясь под влиянием теории восприятия речи «сверху — вниз», они создали эту программу как «содружество» «экспертных» субпрограмм, действующих сообща с целью дать наиболее вероятную интерпретацию сигнала. Там были субпрограммы, специализирующиеся на акустическом анализе, на фонологии, на синтаксисе, на лексике, на правилах перемещения шахматных фигур, даже на шахматной стратегии применительно к развитию игры. Рассказывают, что на демонстрацию программы явился генерал из министерства обороны, спонсировавшего исследования. Пока ученые обливались холодным потом, генерала усадили напротив шахматной доски и микрофона, соединенного с компьютером. Генерал откашлялся. Программа напечатала: «Пешка — король 4».
Недавно созданная программа DragonDictate, упомянутая ранее в этой главе, делает больший упор на акустический, фонологический и лексический анализ, и, похоже, что этим объясняется ее больший успех. В программе имеется словарь, где слова представлены так же как последовательности фонем. Чтобы помочь предвидеть результаты действия фонологических правил и коартикуляции, в программе задано, как звучит каждая английская фонема в окружении любых возможных предшествующих и последующих фонем. Для каждого слова эти сопутствующие фонемы объединены в цепочку и при каждом переходе от одной звучащей единицы к другой заложена вероятностная характеристика. Цепочка выполняет функции среднестатистической модели говорящего человека, и когда эту систему использует реальный говорящий, вероятностные характеристики в цепочке варьируются таким образом, чтобы приспособиться к манере речи данного человека. Самому слову также присваивается процент вероятности, зависящий от его частотности в языке и от привычек говорящего. В некоторых версиях
178
Глава 6. Звуки тишины
программы значение вероятности для слова варьируется в зависимости от того, какое слово ему предшествует; это единственный вид информации «сверху—вниз», используемый программой. Все вышеупомянутое позволяет программе вычислить, какое слово с наибольшей вероятностью произнес говорящий, исходя из имеющихся звуковых данных. Но даже при этом DragonDictate больше полагается на ожидания, чем нормально слышащий человек. Когда я присутствовал при демонстрации программы, ее пришлось упрашивать отличить слово word [w3:d] 'слово' от worm [w3:m] 'червь', хотя они оба и произносились яснее ясного, потому что программа продолжала делать ставку на вероятность и угадывала в этих звукосочетаниях высокочастотное слово were [уз:] 'были'.
* * *
Теперь, когда вы знаете, как продуцируются единицы речи, как они представлены в ментальном словаре, как они перестраиваются и обрабатываются прежде, чем появиться из наших губ, в конце этой главы вас ждет награда: вы узнаете, почему английское правописание не столь ненормально, как кажется на первый взгляд.
Конечно, на английское правописание можно пожаловаться за то, что оно якобы отражает звуки слов, но не делает этого в действительности. В жанре шутливых стихов этот факт обыгрывается с незапамятных времен, примером чему служат следующие вирши:
Beware of heard, a dreadfu word That ooks ike beard and sounds ike bird, And dead: it's said ike bed, not bead -For goodness sake don't ca it «deed»! Watch out for meat and great and threat (They rhyme with suite and straight and debt).
Бойтесь слова услышал — ужасного слова,
Похожего на бороду и звучащего как птица;
И слова мертвец, оно звучит как постель, а не бусина,
Ради Бога не говорите о нем, как о «подвиге»*.
Остерегайтесь слов мясо, великий, угроза
Они рифмуются с апартаментами, прямым, и долгом.
Джордж Бернард Шоу вел решительную борьбу за реформу английского алфавита, системы, по его словам, настолько нелогичной, что в соответствии с ней слово fish [fij] могло бы писаться как «ghoti» — gh как в слове tough [uf], о как в слове women [wiman], ti как в слове nation [nei/эп]. (Таким же образом minute могло бы писаться «mnomnoupte», a mistake — «mnopspteiche».) Шоу завещал денежное вознаграждение тому, кто изобретет замену английского алфавита, где каждый звук разговорного языка будет опознаваем благодаря единственному символу. Он писал:
Чтобы осознать годовую положительную разницу от использования 42-буквенного фонетического алфавита... нужно умножить количество минут в году на количество людей в мире, которые постоянно пишут английские слова, отливают шрифты, производят пишущие и печатающие механизмы,
Речь и звуки, из которых она складывается
179
и к этому моменту общая сумма будет настолько астрономической, что вы осознаете, что стоимость написания даже одного звука двумя буквами обошлась нам в столетия ненужного труда. Новый английский алфавит в 42 буквы окупится в миллионы раз не только в течение часов, но в течение минут. Когда это будет уяснено, вся ненужная болтовня, касающаяся слов enough, cough, augh и упрощенного правописания будет заброшена, и экономисты и статисты вместе сядут за работу в орфографической Голконде.
Защищая английское правописание, я буду испытывать противоречивые чувства. Поскольку, хотя язык и является инстинктом, письмо им не является. Оно изобреталось всего несколько раз на протяжении истории, а алфавитное письмо, где один знак соответствует одному звуку, кажется, было изобретено всего однажды. В большинстве человеческих сообществ письменный язык отсутствовал, а там, где он имелся, он был унаследован или заимствован у сообщества изобретателей. Научить ребенка читать и писать — это кропотливый труд, и умение писать не предполагает тех качественных скачков вперед от учебного материала, которые мы наблюдали в случаях с Саймоном, Майелой, Джаббой и мышеедом из экспериментов в главах 3 и 5. И обучение не обязательно приводит к успеху. Неграмотность — результат недостаточного обучения — обычное явление во всем мире, но даже при достаточном обучении у 5-10% населения имеется дислексия, что порождает трудности с обучением чтению и создает серьезную проблему даже в индустриально развитых странах.
Но хотя письмо — это искусственное изобретение, связующее зрение и язык, оно должно быть внедрено в языковую систему в специально отведенных местах, что придает ему крупицу логики. Во всех известных системах письма символы выражают только три вида языковых структур: морфемы, слоги и фонемы. Месопотамская клинопись, египетские иероглифы, китайские логограммы и японское письмо кандзи21' зашифровывают морфемы. Письмо чероки, древне-кипрское и японское письмо кана22* основаны на слогах. Все современные фонематические алфавиты, как выяснилось, происходят от системы, изобретенной жителями земли Ханаан около 1700 г. до н.э. Ни в одной системе письма нет символов для реальных звуковых единиц, которые могут быть идентифицированы на осциллоскопе или в спектрограмме, — фонем, произносимых в определенном контексте, или рассеченного пополам слога.
Почему же ни одна система письма так и не воплотила идеал Шоу — один символ для одного звука? Как однажды где-то сказал сам Шоу: «В жизни существуют две трагедии: одна — не получить то, чего жаждет сердце, а вторая — получить это». Мысленно вернитесь к принципам работы фонологии и коартикуляции. Идеальный в представлении Шоу алфавит предполагал бы появление различных гласных в словах write и ride, различных согласных в write и writing и различного написания суффикса прошедшего времени в словах sapped, sobbed и sorted. Cape Cod
' Иероглифическое письмо. — Прим. ред. 22' Слоговое письмо. — Прим. ред.
180
Глава 6. Звуки тишины
потерял бы свою зрительную аллитерацию. Слово horse писалось бы иначе, чем horseshoe, a Nationa Pubic Radio имело бы загадочную аббревиатуру MPR. Нам понадобились бы совершенно новые буквы для п в слове month и для d в слове width. Я бы писал слово often отлично от orphan, а мои коллеги в Новой Англии — одинаково, в то же время их написание слова career соответствовало бы моему написанию слова Korea и наоборот.
Очевидно, алфавиты не соответствуют и не должны соответствовать звукам, в лучшем случае они соответствуют фонемам, указанным в ментальном словаре. Реальные звуки будут разными в разных контекстах, поэтому чисто фонетическое написание только скрыло бы их глубинное сходство. Те звуки, что появляются на поверхностном уровне, можно предсказать благодаря фонологическим правилам, поэтому нет необходимости рыскать по странице с символами реальных звуков; читателю нужен только абстрактный образ слова, и он сможет при необходимости сам воссоздать звук. И действительно, для 84 % английских слов правописание полностью предсказуемо, исходя из стандартных правил. Более того, поскольку диалекты, разделенные временем и пространством, зачастую различаются больше всего в области фонологических правил, которые преобразуют единицы ментального словаря в произношение, правописание, соответствующее этим глубинным единицам, а не звукам, должно быть общим для многих диалектов. Слова с действительно странным правописанием (такие как: of, peope, women, have, said, do, done и give), как правило, одни из самых употребляемых в языке, поэтому у всех есть широкие возможности их запомнить.
Даже наименее предсказуемые аспекты правописания выдают скрытые языковые закономерности. Рассмотрим следующие пары слов, где одни и те же буквы получают разное произношение:
eectric[r'ektrik]eectricity[i'Iek'tris3ti]decare[di'kea]decaration['deka'reijan]photograph['fbutagrcr.f]photofraphy[fa'tngrefi]musce['iriAsa]muscuar['iriAskjuta]grade[greid]graduat'gr3d3U3]condemn[kan'dem]condemnation['kDndam'nei/an]historyf'histsri]historica[hi'stnnka]courage['kAnd3]courageous[k9'reid33s]revise[n'vaiz]revision[n'vi39n]romantic[rau'mantik]romanticize[rau'mantisaiz]adore[a'do:]adoration['ada'rei/an]industry['ndastri]industria[in'dAstria]bomb[bom]bombard[bom'bad]fact[fekt]factuaI'faktfua]nationf'neijbn]nationa['пэ/эпэ1]inspire[in'spaia]inspiration['mspi'rei/an]Речь и звуки, из которых она складывается
181
critica['kritika]criticize['kntisaiz]sign[sain]signature[signatja]mode[maud]moduar['irrodjua]maign[ma'ain]maignant[ma'ignant]resident['rezidant]residentia[Yezi'denjb]И вновь одинаковое правописание, несмотря на разницу в произношении, имеет определенную цель: оно указывает на то, что два слова имеют одну и ту же корневую морфему. Это свидетельствует о том, что английское правописание не полностью фонематическое; иногда буквы зашифровывают фонемы, но иногда последовательность букв точно указывает на морфему. И морфемное письмо гораздо полезнее, чем можно было бы предположить. В конце концов смысл чтения в том, чтобы понять текст, а не произнести его. Основанное на морфемах правописание может помочь читателю различить омофоны, такие как mete 'отмерять' и meet 'встречать'. Оно также может подсказать читателю, что внутри одного слова содержится другое (а не просто фонологически идентичная обманка). Например, правописание говорит нам, что слово overcome [эиуэ'клт] 'преодолеть' содержит соте 'приходить', поэтому мы знаем, что его формой прошедшего времени должно быть overcame, в то время как succumb [вэ'клт] 'уступить' содержит просто звук [клт], а не морфему соте, поэтому его форма прошедшего времени — не succame, a succumbed. Аналогично, когда что-либо recedes 'отступает', мы получаем recession 'отступление', но когда кто-либо re-seeds 'повторно засевает' лужайку, мы получаем re-seeding 'повторное засевание'.
Кое в чем система письма, основанная на морфемах, сослужила китайцам хорошую службу, несмотря на тот присущий ей недостаток, что читатель теряется, встречая новое или редкое слово. Носители диалектов, которые не понимают друг друга, могут читать одни и те же тексты (даже если слова из этих текстов они произносят на своих диалектах совершенно по-разному), а многие документы, написанные тысячи лет назад, может прочитать и современный человек. Марк Твен ссылался на такую же инертность в нашей романской системе правописания, когда говорил: «Они пишут Vinci, а произносят Vinchy (Винчи); иностранцы всегда пишут лучше, чем они произносят».
Конечно, английское правописание могло бы быть и лучше, чем оно есть. Но оно уже гораздо лучше, чем большинство людей о нем думает, поскольку системы письма не ставят своей задачей отразить реальные звуки, возникающие при разговоре, которые мы не слышим, но абстрактные языковые единицы, лежащие в их основе, именно те, что нам слышны.
Глава 7 ГОВОРЯЩИЕ ГОЛОВЫ0
Как мы понимаем язык и используем его в речи
На протяжении столетий людей ужасала возможность того, что созданные ими вычислительные машины могут перехитрить их, в чем-то превзойти или лишить рабочих мест. Этот страх часто обыгрывался в литературе, начиная со средневековой еврейской легенды о Големе, глиняном истукане, ожившем, когда ему в рот вложили надпись с именем Бога, до HAL — взбунтовавшегося компьютера из «Космической одиссеи 2001». Но когда в 1950-х гг. возникла такая отрасль прикладной науки, как «искусственный интеллект» («Artificia inteigence» — AI), создалось впечатление, что научная фантастика грозит обернуться пугающей реальностью. Когда компьютер высчитывает число «пи» до миллионного знака после запятой или начисляет зарплату сотрудникам фирмы, то нетрудно признать его право на существование, но вдруг обнаружилось, что компьютеры еще и доказывают логические теоремы и играют в шахматы на высоком уровне. В последующие годы появились компьютеры, которые могли обыграть любого, за исключением гроссмейстера, и программы, превосходившие многих экспертов, когда речь шла о рекомендациях — какие подобрать лекарства при бактериальных инфекциях или куда инвестировать пенсионные фонды. А раз компьютеры решали такие требующие умственного напряжения задачи, казалось, дело лишь во времени — и СЗРО2' или Терминатора можно будет заказать по каталогу. Единственное, что оставалось, это запрограммировать компьютеры на выполнение простых заданий. Согласно легенде, в 1970-х гг. Марвин Минский, один из создателей AI, дал своему аспиранту такое задание на лето — написать «зрительную программу».
Но домашние роботы все еще оставались в области фантастики. Главный урок, извлеченный разработчиками AI после тридцати пяти лет работы состоял в том, что сложные проблемы просты, а простые сложны. То, что доступно разуму четырехлетнего ребенка и для нас является само собой разумеющимся — узнать знакомое лицо, поднять карандаш, пересечь комнату, ответить на вопрос — в действительности является
' Название главы совпадает с названием американской вокально-инструментальной группы «Taking Heads», особенно популярной в 1970-1980-х гг. — Прим. ред. ' СЪРО — робот из кинофильма «Звездные войны». — Прим. перев.
Как мы понимаем язык и используем его в речи 183
решением одних из самых сложных технологических проблем. Пусть вас не вводят в заблуждение роботы на конвейере в рекламных роликах автомобилей: все, чем они занимаются — это сварка и распыление краски — а такие задачи не требуют обязательного присутствия неуклюжего мистера Магу3', который бы за чем-то наблюдал, что-то держал или что-то куда-то клал. Если вы хотите поставить в тупик систему искусственного интеллекта, задайте ей следующие вопросы: «Что больше — Чикаго или хлебница?», «Носят ли зебры нижнее белье?», «Может ли пол подняться и покусать вас?», «Если Сьюзен идет в магазин, идет ли ее голова вместе с ней?». Большинство страхов перед автоматическими системами основано не на том, что действительно должно вызывать опасения. Это аналитикам финансового рынка, инженерам нефтехимической отрасли и членам судейской коллегии стоит опасаться, что с появлением нового поколения разумных машин они потеряют работу и будут вытеснены последними. Садовники, портье и повара могут в ближайшие десятилетия быть уверены, что останутся на своих местах.
Понимание предложения — это одна из вышеупомянутых тяжелых легких проблем. Чтобы общаться с компьютерами нам все еще приходится учить их языки, сами они недостаточно умны, чтобы выучить наши. Вообще, это слишком легко — думать, что компьютеры понимают больше, чем они на самом деле способны понять.
Недавно был учрежден ежегодный конкурс, какая компьютерная программа лучше всего введет в заблуждение пользователя, заставив думать, что он общается с человеком. Целью этого конкурса на премию Лобнера (Loebner Prize) было воплотить предположение, сделанное Аланом Тьюрингом в знаменитой работе 1950 г. Он предложил использовать для ответа на философский вопрос «Может ли машина мыслить?» имитационную игру, где арбитр разговаривает с человеком через один терминал и с компьютером, запрограммированным на имитацию человека — через другой. Если арбитр не может отличить, кто где, то, по мысли Тьюринга, нет оснований отрицать, что компьютер может думать. Если отбросить философию, то для конкурсной комиссии было очевидно, что ни одна программа не сможет и близко подойти к выигрыванию премии в 100 000 долларов, поэтому ее размер был уменьшен до 1 500 долларов, что было честнее по отношению к машине. Каждый из арбитров должен был придерживаться одной темы беседы, выбранной программистом или конкурирующим с компьютером человеком, кем бы он ни был, и арбитру не позволялось использовать никаких «хитростей или уловок», например, повторять вопрос десять раз или спрашивать, носят ли зебры нижнее белье; беседа должна была быть «естественной». После примерно семи минут общения с каждой из нескольких программ и их соперников-людей, арбитры указали на то, что все люди более «человекоподобны», чем
' Мистер Магу, или Куинси Магу — неловкий и вспыльчивый персонаж серии мультфильмов. — Прим. ред.
184
Глава 7. Говорящие головы
любой из компьютеров. Тем не менее, около половины арбитров спутали выигравшую программу с человеком.
Это достижение является менее впечатляющим, чем кажется. Правила связали арбитрам руки: «неестественные хитрости и уловки» — это иное название любой попытки установить, разговариваешь ты с человеком или с машиной, что и является смыслом конкурса! Кроме того, программист-победитель тонко использовал возможность выбирать тему беседы для своей программы. Он выбрал «эксцентричную беседу», которая является сомнительным примером «темы» и сама по себе может быть полна непоследовательностей:
Арбитр: Как долго тянется этот день! Но теперь, мне кажется, я готов немного поразвлечься. Погода сегодня не очень хорошая. Знаешь ли ты какие-нибудь шутки, которые могли бы разогнать облака?
Компьютер: Все говорят о погоде, но, похоже, никто ничего с ней не делает. Почему тебе обязательно нужно было мне сказать, что теперь ты готов немного поразвлечься? О-о-о-ох...
Арбитр: Ты хочешь запутать меня, да? Я просто объяснил, что готов поразвлечься!
Компьютер: Не лучше ли сказать, если бы это была неправда, что я пытаемся4' запутать тебя, да? Я просто объяснил, что готов поразвлечься! Я, следовательно, я вычисляю... Почему ты думаешь, что я пытаюсь запутать тебя, не правда ли?
Арбитр: Не могу сказать, что понимаю вопрос... Но эксцентричность поэта — это одно, а эксцентричность большинства из нас — другое.
Компьютер: Откуда ты знаешь, что не можешь сказать, что понял вопрос... Но эксцентричность поэта — это одно, а эксцентричность большинства из нас — другое.
По сути программист просто усовершенствовал технологию, изобретенную в 1965 г. ученым-компьютерщиком Джозефом Вейценбаумом. Вейценбаум написал туповатую программу, названную ELIZA в честь героини Бернарда Шоу; эта программа искала несколько ключевых слов во вводимой строке, извлекала фиксированный ответ из списка и вставляла фрагменты вводимой строки в ответ (с некоторыми небольшими изменениями, например «ты» вместо «я»). Таким образом в примитивной форме имитировалась беседа. Один вариант программы под названием Doctor копировал поведение психотерапевта — приверженца философии Карла Роджерса, считавшего, что терапевт должен повторять пациенту его же собственные утверждения для их осмысливания. Эта версия программы позже продавалась как компьютерная игра в магазинах «Рейдио Шэк»5', а другая версия поступает в комплекте с моим текстовым редактором GNU Emacs. (В документации сказано: «Если при использовании
' Грамматические и синтаксические ошибки в речи компьютера присутствуют и в оригинальном тексте. — Прим. перев.
'Сеть магазинов, специализирующихся на продаже бытовых товаров радиоэлектроники и компьютеров. — Прим. ред.
Как мы понимаем язык и используем его в речи 185
Emacs что-то не получается, и ни один из указанных выше приемов не решает проблему, Emacs все же может вам помочь. Наберите: „М-х doctor RET"».) Вот типичный диалог:
Пользователь: В последнее время я чувствую себя порядком подавленным.
Компьютер: Вы часто чувствуете себя подавленным?
Пользователь: Да, почти все время.
Компьютер: Почему вы говорите «да, почти все время»?
Пользователь: Вот сейчас я чувствую, что готов заплакать.
Компьютер: Вы пришли ко мне потому, что сейчас чувствуете, что готовы заплакать?
К ужасу Вейценбаума, однажды он увидел, как его секретарша припала к терминалу и изливает душу программе.
У большинства ученых-компьютерщиков конкурс на премию Лобне-ра вызывает раздражение. Они считают его не имеющим научной ценности рекламным трюком, задача которого — обвести вокруг пальца непрофессионала, а не научить компьютер речи. (Разработчикам искусственного интеллекта и другим профессионалам, разбирающимся в проблемах языка, не разрешили быть арбитрами, но ни один из них и не рвался участвовать в конкурсе, заявки поступали от любителей.) Этот конкурс примерно так же продуктивен, как будет продуктивна реклама биологических исследований, если на премию выдвинуть создателя искусственного цветка из шелка, самого похожего на естественный; или как будет продуктивна работа над космической программой, где высадка на Луну осуществится на съемочной площадке Голливуда. Была проведена интенсивная работа по созданию компьютерных систем, понимающих язык, но ни у одного серьезного инженера не хватит дерзости утверждать, что система, дублирующая языковые способности человека, появится в недалеком будущем.
В действительности, с точки зрения ученого, люди не имеют права так хорошо понимать предложения, как они это делают. Они не просто решают до абсурда сложную задачу, но еще и делают это быстро. Понимание, как правило, происходит в режиме «реального времени». Слушающий действует синхронно с говорящим, а не ждет конца отрезка речи, чтобы истолковать его через соразмерный промежуток времени, подобно критику, пишущему рецензию на книгу. А временной промежуток между тем, что произнес говорящий, и тем, что воспринял слушающий, чрезвычайно короток: один или два слога за половину секунды. Некоторые люди могут понимать и повторять предложения, следуя за речью говорящего с отставанием на четверть секунды!
Понимание процесса понимания имеет и иное практическое применение, помимо создания машин-собеседников. Понимание предложений людьми происходит быстро и эффективно, но не идеально. Оно работает, когда воспринимаемый поток речи или текст определенным образом структурирован. В противном случае процесс может забуксовать, пойти
186
Глава 7. Говорящие головы
в обратном направлении, и возникнет неправильное понимание. Исследуя понимание языка в этой главе, мы выясним, какие виды предложений могут путаться в сознании человека, воспринимающего речь. Один из практических источников информации — это набор рекомендаций для написания ясной прозы, научное руководство по стилистике, например то, что написано Джозефом Уильямсом в 1990 г., — «Стиль: как добиться ясности и изящества», в нем содержатся многие лингвистические находки, которые мы будем рассматривать.
Другое практическое применение связано с областью права. Судьи часто сталкиваются с тем, что им приходится гадать, как среднестатистический человек воспримет двусмысленный отрывок текста, например, при изучении клиентом контракта, заслушивании инструкций присяжными и чтении представителем общественности потенциально клеветнической характеристики. Многие из человеческих привычек толкования текста были определены благодаря лабораторным исследованиям, а лингвист и юрист Лоренс Солэн объяснил связь между языком и правом в своей интересной книге 1993 г. «Язык судей», к которой мы еще обратимся.
* * *
Как происходит понимание предложения? Первый этап — это синтаксический разбор. Он не имеет отношения к тем упражнениям, которые вы, стиснув зубы, делали в начальной школе, и о которых у Дейва Барри, ведущего газетной рубрики «Спроси у Господина Языка», осталось такое воспоминание:
Вопрос: Пожалуйста, объясните, как составить схему предложения.
Ответ: Прежде всего расположите предложение на чистой ровной поверхности, например, на гладильной доске. Затем, используя остро отточенный карандаш или скальпель, вычлените «сказуемое», которое показывает, где произошло действие, и обычно расположено прямо за жабрами. Например, в предложении «ЛаМонт никогда не привести в порядок лесникам» действие, очевидно, происходит в лесу. Таким образом, ваша схема будет напоминать по форме деревце, с ветвями, выпирающими из него, чтобы указать на расположение различных частиц речи, таких как ваши герундии, провербы, второстепенности и т.д.
Но понимание действительно включает сходный с этим процесс нахождения подлежащего, сказуемого, дополнения и т.д., который происходит бессознательно. Если только вы не Вуди Аллен, в ускоренном темпе читающий «Войну и Мир», вам нужно сгруппировать слова в синтаксические группы, определить, что является группой подлежащего при каком сказуемом, и так далее. Например, чтобы понять предложение The cat in the hat came back 'Кошка в шляпе вернулась' нужно объединить в одну группу слова the cat in the hat 'кошка в шляпе', чтобы понять, что это кошка вернулась, а не шляпа. Чтобы отличить предложение Dog bites man 'Собака кусает человека' от Man bites dog 'Человек кусает собаку' нужно найти подлежащее и объект. А чтобы различить предложения Man bites dog 'Человек кусает собаку', Man is bitten by dog 'Человек искусан
Как мы понимаем язык и используем его в речи 187
собакой' и Man suffers dog bite 'Человек перенес укус собаки', нужно обратиться к словарным статьям упомянутых глаголов в ментальном словаре, чтобы определить, что происходит с подлежащим человек.
Сама грамматика является просто кодом или протоколом, статичной базой данных, определяющей, какие виды звуков соответствуют каким видам значения в определенном языке. Это не рецепт и не программа для говорения и понимания. Говорение и понимание основаны на одной и той же базе данных (язык, на котором мы говорим, это тот же язык, который мы понимаем), но им также необходимы процедуры, которые бы четко, шаг за шагом, обозначили, что необходимо делать сознанию, когда становятся слышимыми слова, или когда сам собираешься начать говорить. Ментальная программа, анализирующая структуру предложения во время восприятия речи, называется «синтаксическим анализатором» («parser»).
Наилучший способ понять, как работает процесс понимания, это проследить за синтаксическим разбором простого предложения, порожденного какой-нибудь простенькой грамматикой, например той, что упоминалась в главе 4, и которую я повторяю здесь:
S -» NP VP
«Предложение может состоять из именной группы и глагольной группы».
NP -* (det) N (РР)
«Именная группа может состоять из присутствующего факультативно детерминатора, имени существительного и присутствующей факультативно
предложной группы».
VP-> VNP(PP)
«Глагольная группа может состоять из глагола, именной группы и факультативно присутствующей предложной группы».
РР-> PNP
«Предложная группа может состоять из предлога и именной группы».
N -> boy 'мальчик', gir 'девочка', dog 'собака', cat 'кошка', ice-cream 'мороженое', candy 'конфета', hot dogs 'сосиски'
«К именам существительным в ментальном словаре относятся слова: мальчик, девочка, ...»
V -> eats 'ест', ikes 'любит', bites 'кусает'
«К глаголам в ментальном словаре относятся слова: eats 'ест', ikes 'любит', bites 'кусает'».
Р -> with 'с', in 'в', near 'около'
«К предлогам относятся слова: with 'с', in 'в', near 'около'».
det -> а 'какой-то', the 'этот', one 'один какой-то'
«К детерминаторам относятся слова: а 'какой-то', the 'этот', one 'один какой-то'».
188
Глава 7. Говорящие головы
Возьмем предложение The dog ikes ice-cream 'Эта собака любит мороженое'. Первое слово, с которым сталкивается ментальный синтаксический анализатор — это the. Синтаксический анализатор наводит о нем справки в ментальном словаре; это то же самое, что обнаружить данное слово в правой части правила и выяснить его категорию, указанную в левой части. Это детерминатор (determiner, det). Следовательно синтаксический анализатор может вырастить первую веточку предложения на дереве. (Правда, дерево, растущее сверху вниз от листьев к корням невозможно в ботанике.)
det
the...
Детерминаторы, как и все слова, должны быть частью какой-либо большей синтаксической группы. Синтаксический анализатор может вычислить, какая именно синтаксическая группа имеется в виду, проверив, в правой части какого правила имеется «det». Это будет правило, определяющее именную группу, NP. Дерево может быть продолжено:

Эта обособленная структура должна быть удержана в некой определенной памяти. Синтаксический анализатор запоминает, что находящееся в нашем распоряжении слово the является частью именной группы, которая скоро должна быть укомплектована словами, которые заполнили бы остальные слоты, в данном случае — по меньшей мере одним существительным.
Тем временем дерево продолжает расти, поскольку именные группы не могут оставаться ни к чему не присоединенными. Проверив, правая сторона каких правил содержит символ NP, синтаксический анализатор имеет несколько вариантов на выбор. Только что построенная именная группа может быть частью предложения, частью глагольной группы или частью предложной группы. Эту задачу выбора можно решить, исходя из главного: все синтаксические группы должны быть в итоге включены в предложение (S), а предложение должно начинаться с именной группы, поэтому, чтобы продолжить дерево, логично использовать правило построения предложения:
Как мы поншшем язык и используем его в речи 189

Обратите внимание, что теперь синтаксический анализатор удерживает в памяти две неукомплектованных ветви: именная группа, для укомплектования которой требуется имя существительное, и предложение, для укомплектования которого требуется глагольная группа.
Обособленная именная ветвь аналогична предсказанию того, что следующее слово должно быть именем существительным. И когда дело доходит до следующего слова dog 'собака', просмотр правил подтверждает такое предсказание: слово dog — это часть правила для имени существительного. Это позволяет слову dog быть включенным в дерево, укомплектовывая именную конструкцию:

Синтаксическому анализатору больше не нужно помнить, что следует укомплектовать NP, все, что нужно держать в памяти, — это неукомплектованное S.
На данном этапе можно в какой-то степени предположить значение предложения. Вспомните о том, что одно существительное в именной группе является ядром — вершиной (то, о чем говорит вся группа), а остальные синтаксические группы в составе именной могут определять это существительное. Найдя определения слов dod и the в их словарных статьях, синтаксический анализатор может отметить, что именная группа говорит о какой-то ранее упоминавшейся собаке.
Следующее слово ikes 'любит' оказывается глаголом. Глаголу не откуда было взяться, кроме как из глагольной группы, VP, существование которой, к счастью, уже было предсказано, поэтому два этих элемента можно соединить друг с другом. Глагольная группа содержит больше, чем один глагол, она содержит также и именную группу (свое допол190
Глава 7. Рэворящие гоиговы
нение). Таким образом, синтаксический анализатор предсказывает, что следующее, с чем мы будем иметь дело — это именная группа:

the dog ikes...
Следующее на очереди — ice-cream 'мороженое' — существительное, которое может быть частью именной группы — в точности как предсказывает обособленная ветвь NP. Последние кусочки головоломки идеально укладываются на свое место:

ice-cream
Слово ice-cream 'мороженое' укомплектовало именную группу, поэтому ее нет необходимости больше держать в памяти; NP укомплектовала глагольную группу, поэтому и о ней тоже можно забыть, a VP укомплектовала предложение. Когда память освобождается от всех неукомплектованных обособленных ветвей, мы чувствуем в сознании «щелчок», который свидетельствует о том, что мы только что услышали полностью укомплектованное грамматически правильное предложение.
Одновременно с выращиванием ветвей дерева синтаксический анализатор также выстраивал значение предложения, используя определения в ментальном словаре и принципы их сочетаемости. Глагол является вершиной своей глагольной группы, поэтому VP говорит о любви к чему-либо. NP ice-cream 'мороженое' в составе VP является дополнением глагола. Словарная статья для слова ikes 'любит' говорит о том, что дополнением к этому глаголу будет нечто, вызывающее любовь; отсюда следует, что VP сообщает о любви к мороженому. NP слева от спрягаемого глагола — это
Как мы понимаем язык и исполмуем его в речи 191
подлежащее; словарная статья для ikes говорит о том, что подлежащим при этом глаголе будет то, что может испытывать любовь. Совмещая семантику подлежащего с семантикой VP, синтаксический анализатор определил, что в предложении утверждается факт любви вышеупомянутого представителя семейства псовых к замороженным сладостям.
* * *
Почему же так сложно запрограммировать компьютер на выполнение такой же операции? Почему и для людей она тоже внезапно становится трудной при чтении бюрократических документов и других образцов плохого стиля? Пройдя по предложению в роли синтаксического анализатора, мы столкнулись с двумя трудностями на пути к получению результата. Первая — это память: нам нужно было удерживать в памяти неукомплектованные группы, которые требовали для комплектации определенные виды слов. Вторая — это принятие решения: когда синтаксическая группа находилась с правой стороны двух различных правил, нам нужно было принять решение, какое из них использовать, чтобы вырастить следующую ветвь дерева. В соответствии с первым правилом искусственного интеллекта о легкости сложных проблем и сложности легких выходит, что часть, относящаяся к памяти, легка для компьютеров и тяжела для людей, а часть, относящаяся к принятию решений, легка для людей (по крайней мере, если предложение было правильно построено) и тяжела для компьютеров.
Синтаксический анализатор предложения требует наличия многих видов памяти, но та, необходимость в которой очевиднее всего, — это память на неукомплектованные конструкции, запоминание того, что подвергается синтаксическому разбору. Компьютеры должны отвести для этой цели набор ячеек в своей памяти, так называемый «стеллаж»; ведь именно это и позволяет синтаксическому анализатору использовать грамматику структуры непосредственно составляющих, а не быть простым генератором цепочек слов. Люди также должны выделять некоторый объем своей оперативной памяти под неукомплектованные синтаксические группы. Но оперативная память — это и есть основное «узкое место» в процессе переработки человеком информации. Только несколько единиц — как правило — семь, плюс-минус две — могут одновременно удерживаться в сознании; и к тому же они немедленно начинают «растворяться», или их начинают вытеснять другие. На примере следующих предложений, вы можете увидеть, к чему приводит слишком долгое удерживание в памяти неукомплектованной группы:
Не gave the gir that he met in New York whie visiting his parents for ten days around Christmas and New Year's the candy.
'Он подарил девушке, с которой он встретился в Нью-Йорке, гостя у своих родителей десять дней на рождественские и новогодние праздники, конфеты'.
192
Глава 7. Говорящие головы
Не sent the poisoned candy that he had received in the mai from one of his business rivas connected with the Mafia to the poice.
'Он отправил отравленную конфету, полученную по почте от одного из своих связанных с мафией конкурентов, полиции'.
She saw the matter that had caused her so much anxiety in former years when she was
empoyed as an efficiency expert by the company through. 'Она подвергла вопрос, причинивший ей столько беспокойства в прошлые
годы, когда она была экспертом по оценке эффективности на своей
фирме, анализу'.
That many teachers are being aid off in a shortsighted attempt to baance this year's budget at the same time that the governor's cronies and bureaucratic hacks are ining their pockets is appaing.
'To, что многих учителей увольняют из-за недальновидных попыток сбалансировать бюджет текущего года, в то время, как дружки губернатора и бюрократы набивают карман, возмутительно'.
Эти заставляющие память растягиваться предложения называются в пособиях по стилистике «предложениями с отягощенным началом». В языках, где о значении слов сообщают падежи, тяжелая составляющая может быть просто перенесена в конец предложения, чтобы слушатель мог переварить начало, не имея необходимости удерживать тяжелую составляющую в памяти. Английский язык деспотичен по отношению к порядку слов, но даже он предоставляет альтернативные варианты, в которых порядок составляющих будет изменен. Если внимательно подойти к составлению текста, то эти альтернативы можно использовать, чтобы отодвинуть самую тяжелую составляющую в конец, облегчая задачу для слушателя. Обратите внимание, насколько легче воспринимать эти предложения:
Не gave the candy to the gir that he met in New York whie visiting his parents for ten days around Christmas and New Year's.
'Он подарил конфеты девушке, с которой он встретился в Нью-Йорке, гостя у своих родителей десять дней на рождественские и новогодние праздники'.
Не sent to the poice the poisoned candy that he had received in the mai from one of his business rivas connected with the Mafia.
'Он отправил полиции отравленную конфету, полученную по почте от одного из своих конкурентов, связанных с мафией'.
She saw the matter through that had caused her so much anxiety in former years when she was empoyed as an efficiency expert by the company.
'Она подвергла анализу вопрос, причинивший ей столько беспокойства в прошлые годы, когда она была экспертом по оценке эффективности на своей фирме'.
// is appaing that teachers are being aid off in a shortsighted attempt to baance this year's budget at the same time that the governor's cronies and bureaucratic hacks are ining their pockets.
Как мы понимаем язык и используем его в речи 193
'Возмутительно, что многих учителей увольняют из-за недальновидных попыток сбалансировать бюджет текущего года, в то время, как дружки губернатора и бюрократы набивают карман'.
Многие лингвисты полагают, что языки допускают перестановку составляющих или предоставляют выбор из более или менее синонимичных высказываний для того, чтобы облегчить нагрузку на память слушателя.
До тех пор, пока слова в предложении могут быть немедленно объединены в укомплектованные группы, предложение может быть довольно сложным, но тем не менее понятным:
Remarcabe is the rapidity of the motion of the wing of the hummingbird. 'Замечательна скорость движения крыла колибри'.
This is the cow with the crumped horn that tossed the dog that worried the cat that kied the rat that ate the mat that ay in the house that Jack buit.
'Вот корова со сломанным рогом, что бодала собаку, что гонялась за кошкой, что убила ту крысу, что съела весь солод, лежавший в подвале в доме, который построил Джек'.
Then came the Hoy One, bessed be He, and destroyed the ange of death that sew the butcher that kied the ox that drank the water that quenched the fire that burned the stick that beat the dog that bit the cat my father bought for two zuzjm.
'Затем явился Святой, будь Он благословен, и уничтожил ангела смерти, поразившего мясника, что зарезал быка, выпившего воду, что погасила огонь, спаливший палку, которой побили собаку, укусившую кошку, что мой отец купил за два зузима'.
Такие предложения называются «с ветвлением в правую сторону» из-за строения своего синтаксического дерева. Обратите внимание на то, что при продвижении слева направо только одна ветвь в один момент нремени остается неукомплектованной:

Remarkabe is the rapidity of the motion of the wing of the hummingbird
194
Глава 7. Говорящие головы
Предложения также могут иметь ветвление в левую сторону. Деревья с ветвлением в левую сторону больше всего распространены в языках с конечной позицией ядерного элемента, например, в японском, но также встречается и в некоторых английских конструкциях. Как и прежде, синтаксическому анализатору не нужно удерживать в памяти больше одной неукомплектованной ветви единовременно:

The hummingbird's wing's motion's rapidity is remarkabe
букв. 'Колибриного крыла движения скорость замечательна'.
Есть и третий вид строения дерева, но он воспринимается гораздо тяжелее. Возьмите предложение:
The rapidity that the motion has is remarkabe 'Скорость, которую имеет движение, замечательна'.
Придаточное предложение that the motion has 'которую имеет движение' было вставлено в именную группу, содержащую The rapidity 'Скорость'. То, что получилось в итоге, звучит немного неестественно, но легко поддается пониманию. Можно сказать и так:
The motion that the wing has is remarkabe 'Движение, которым обладает крыло, замечательно'.
Но если вставить группу motion that the wing has 'движение, которым обладает крыло' в группу rapidity that the motion has 'скорость, которую имеет движение', то результат будет на удивление трудно понять:
The rapidity that the motion that the wing has has is remarkabe 'Скорость, которую имеет движение, которым обладает крыло, замечательна'.
Если же вставить третью группу, например, the wing that the hummingbird has 'крыло, имеющееся у колибри', это приведет к появлению «предложения-капусты» с тройным вставлением, что выльется в невозможность его понять6*:
' Благодаря наличию в русском языке падежей, «предложения-капусты», какими бы громоздкими они ни были, все же поддаются пониманию. — Прим. перев.
Как мы понимаем язык и исполг>зуем его в речи 195

The rapidity that the motion that the wing that the hummingbird has has has is remarkabe
'Скорость, которую имеет движение, которым обладает крыло, которое имеет колибри, замечательна'.
Когда синтаксический анализатор в голове у человека сталкивается с тремя has, идущими сразу друг за другом, он начинает буксовать, не зная, что с ними делать. Но проблема не в том, что составляющие, которые надо удерживать в памяти, слишком большие; даже короткие предложения не поддаются пониманию, если они содержат многочисленные вставления:
The dog the stick the fire burned beat bit the cat.
'Собака, побитая палкой, сожженной огнем, укусила кошку'.
The mat that the rat that the cat kied ate ay in the house.
'Солод, что съеден крысой, убитой кошкой, хранился в подвале'.
If if if it rains it pours I get depressed 1 shoud get hep.
'Мне нужна будет помощь из-за того, что возникла депрессия, что началась из-за дождя, что лил как из ведра'.
That that that he eft is apparent is cear is obvious.
'Очевидно, что это ясно, что налицо тот факт, что он ушел'.
Почему человек терпит абсолютное фиаско, пытаясь истолковать предложения с «капустной» или «матрешечной» структурой? Это одна из наиболее интригующих головоломок, связанных с устройством ментального синтаксического анализатора и ментальной грамматики. Вначале можно даже усомниться в том, что эти предложения грамматически правильны. Может быть, мы перепутали правила, а настоящие правила никак не позволили бы этим словам сочетаться? Может быть, помянутый недобрым словом генератор цепочек слов из 4-й главы, отказывающийся помнить неукомплектованные составляющие, все же правильно имитирует человека? Никоим образом: эти предложения прекрасно вьщерживают
196
Глава 7. Говорящие головы
проверку. Именная группа может содержать определяющее ее придаточное предложение; если можно сказать the rat 'та крыса', то можно сказать и the rat that S 'та крыса, что S', где S — это предложение, в котором отсутствует объект, определяющий the rat. А предложение the cat kied X 'кошка убила X' может содержать именную группу, такую как его подлежащее — the cat. Поэтому, когда мы говорим The rat that the cat kied 'Крыса, которую убила кошка', мы определяем именную группу через то, что в свою очередь содержит именную группу. При наличии хотя бы только двух возможностей это сделать и могут появиться «капустные» предложения: стоит только определить именную группу внутри придаточного предложения другим определяющим придаточным предложением. Единственное, чем можно было бы предотвратить появление «капустных» предложений — это заявить, что ментальная грамматика предусматривает существование двух разных типов именных групп: одни из них могут быть определяемыми, а другие могут присутствовать в составе определяющего. Но так быть не может: в этом случае и тому и другому виду именных групп пришлось бы позволить иметь в своем составе тысячи одних и тех же существительных, а артиклям, прилагательным и притяжательным формам — занимать идентичные позиции и т.д. Количество словарных единиц не должно множиться без необходимости, а подобная работенка приведет именно к такому результату. Поместить в ментальной грамматике различные виды групп только для того, чтобы объяснить, почему «капустные» предложения не поддаются пониманию, значило бы сделать грамматику существенно сложнее и дать ребенку для заучивания существенно большее количество правил в период усвоения языка. Проблема должна крыться в чем-то другом.
«Капустные» предложения показывают, что грамматика и грамматический синтаксический анализатор — это разные вещи. Человек может на подсознательном уровне «знать» те конструкции, которые он или она никогда не поймут, точно так же, как Алиса знала, что умеет складывать числа, несмотря на вердикт Черной Королевы:
— Сложению тебя обучали? — спросила Белая Королева. — Сколько будет один плюс один плюс один плюс один плюс один плюс один плюс один плюс один плюс один плюс один?
— Я не знаю, — ответила Алиса, — Я сбилась со счета.
— Сложения не знает, — сказала Черная Королева7'.
Почему же синтаксический анализатор в голове у человека, похоже, сбивается со счета? Разве в оперативной памяти не достаточно места, чтобы удерживать одну или две неукомплектованных группы одновременно? Проблема должна быть более тонкой. Некоторые «капустные» предложения с трехслойной структурой несколько сложны из-за нагрузки на память, но их смысл далеко не так замутнен, как у предложений с has has has:
7* Кэррал Льюис. Алиса в Зазеркалье / Пер. Н. М.Демуровой. М.: Наука, 1991. С 211. — Прим. черев.
Как мы понимаем язык и используем его в речи 197
The cheese that some rats I saw were trying to eat turned out to be rancid 'Сыр, который, как я заметил, пытались съесть некоторые крысы, оказался тухлым'.
The poicies that the students I know object to most strenuousy are those pertaining to smoking 'Те ограничения, против которых студенты, которых я знаю, возражают упорнее всего, связаны с курением'.
The guy who is sitting between the tabe that I ike and the empty chair just winked 'Тот парень, который сидит между столом, который мне нравится, и свободным стулом, только что моргнул'.
The woman who the janitor we just hired hit on is very pretty 'Женщина, за которой ухаживает работник, которого мы только что наняли, очень красива'.
Не объем требуемой памяти ставит в тупик грамматический анализатор в голове у человека, но ее тип: удерживание в памяти той или иной составляющей и намерение вернуться к ней снова одновременно с анализом другой составляющей точно такого же типа. Примеры таких «рекурсивных» структур включают, например, относительное придаточное предложение внутри относительного придаточного того же типа и придаточное предложение условия (//... then) внутри другого придаточного условия. Создается впечатление, что синтаксический анализатор в голове у человека, следит за тем, где в предложении появляется та или иная составляющая, но не расставляет неукомплектованные в данный момент составляющие, в том порядке, в котором они должны быть укомплектованы, а присваивает номер слоту рядом с каждым типом составляющей уже в контрольном списке. Если какой-либо тип составляющей приходится запоминать более одного раза, когда и первая составляющая (the cat that...), и одного с ней типа составляющая, внутри которой она находится — (the rat that...) могут быть укомплектованы по порядку, в контрольном списке уже не остается места, куда могли бы уместиться оба номера, и составляющие не могут быть укомплектованы должным образом.
* * *
В отличие от памяти, с которой плохо обстоят дела у людей и хорошо — у компьютеров, принятие решений — это та область, в которой люди сильны, а компьютеры слабы. Грамматика в предложении, которое я придумал, была простенькой — «игрушечной», а само предложение, по которому мы прошли шаг за шагом — «детским», таким, что для каждого слова в нем имелась только одна словарная статья (а само слово присутствовало в правой части только одного правила). Но стоит лишь открыть словарь — и вы увидите, у скольких имен существительных имеется вторая словарная статья, где эти слова рассматриваются как глаголы и наоборот. Например, слово dog 'собака' имеет вторую — глагольную — словарную статью, что видно из предложения Scandas dogged the administration a year 'Скандалы сотрясали администрацию весь год'. Аналогично, в реальной жизни hot Л^'булочка с горячей сосиской' — это не только существительное, но и глагол, означающий 'выпендриваться'. И каждый
198
Глава 7. Говорящие головы
из глаголов в моей игрушечной грамматике также должен иметь вторую словарную статью со значением существительного, потому что носители английского языка могут говорить о дешевой eats 'жратве', чьих-либо ikes и disikes 'любимых и нелюбимых вещах' и о том, чтобы перехватить несколько bites 'кусочков'. Даже слово-детерминатор one 'один', как в словосочетании one dog 'одна собака' может жить и жизнью существительного, как в словосочетании Nixon's the one 'Никсон — это тот [кто...]'. Эти локальные двусмысленности приводят грамматический анализатор в замешательство количеством ответвлений на каждом этапе продвижения вперед. Например, встречаясь со словом one в начале предложения, он не может просто построить
det
one но также должен держать в памяти
N
one
Точно так же ему придется быстро выстроить две конкурирующие ветви, когда он столкнется со словом dog — одну на случай, если оно окажется существительным, другую — если глаголом. При встрече с one dog придется проверить четыре возможности: детерминатор-существи-тельное, детерминатор-глагол, существительно-существительное и существительное-глагол. Конечно, вариант детерминатор-глагол может быть отклонен, поскольку его не допускает ни одно грамматическое правило, но все же его нужно проверить.
Положение усложняется, когда слова объединяются в синтаксические группы, потому что последние могут входить в состав ббльших синтаксических групп самыми разными способами. Даже в нашей игрушечной грамматике предложная группа (РР) может входить в состав как именной так и глагольной групп — как в двусмысленном высказывании discuss sex with Dick Cavett 'обсуждать секс с Диком Кэветом', автор которого предполагал, что РР with Dick Cavett 'с Диком Кэветом' будет входить в состав глагольной группы (обсуждать это с ним), но читатели могли истолковать ее как входящую в состав именной группы (секс с ним). Такие двусмысленности являются правилом, а не исключением; в каждой точке предложения могут встретиться десятки сотен вариантов, которые подлежат проверке. Например, обработав синтаксическую группу The pastic penci marks... синтаксический анализатор встает перед четырьмя возможными вариантами: это могла быть именная группа из четырех слов, наКак мы понимаем язык и используем его в речи 199
пример: The pastic penci marks were ugy 'Пометки, сделанные пластиковым карандашом, были уродливы' или именная группа из трех слов и глагол: The pastic penci marks easiy 'Делать пометки пластиковым карандашом легко'8' Вдействительности, даже первые два слова The pastic... временно могут ввести в заблуждение; сравните: The pastic rose fe 'Пластиковая роза упала' и The pastic rose and fe 'Пластик поднялся и упал'.
Если бы приходилось только отслеживать все возможные варианты, появляющиеся в каждой точке, компьютер не испытывал бы особых сложностей. Он мог бы несколько минут пробуксовать на простом предложении или израсходовать так много оперативной памяти, что бумага с распечаткой результата протянулась бы до середины комнаты, но в итоге большинство вариантов, возможных в каждой точке, где принимается решение, вступили бы в противоречие с дальнейшей информацией, содержавшейся в предложении. А если так, то в конце предложения должны были бы обозначиться единственное дерево и связанные с ним значения, как это происходило в примере из игрушечной грамматики. Когда локальные двусмысленности не могут быть нейтрализованы, и для одного предложения продолжают быть актуальными два дерева, то мы встречаемся с предложением, которое люди находят двусмысленным, например:
Ingres enjoyed painting his modes nude 'Энгр с удовольствием рисовал натурщиц в обнаженном виде'.
My son has grown another foot 'Мой сын вырос еще на фут' или 'Мой сын отрастил еще одну ступню'.
Visiting reatives can be boring 'Посещение родственников может быть утомительным'.
Vegetarians don't know how good meat tastes 'Вегетарианцы не знают, какой вкус у хорошего мяса' или 'Вегетарианцы не знают, насколько хорош вкус мяса'.
/ saw the man with the binocuars 'Я увидел человека в бинокль' или 'Я увидел человека с биноклем'.
Но вот в чем проблема. Компьютеры производящие грамматический разбор, настолько въедливы, что им самим это не идет на пользу. Они обнаруживают такие двусмысленности, которые вполне допустимы в рамках английской грамматики, но которые никогда не заметил бы человек, находящийся в здравом уме. Знаменитым примером тому служит один из первых компьютеров, производивших синтаксический разбор, разработанный в Гарварде в 60-е годы. Предложение Time fies ike an arrow, конечно же, недвусмысленно, если только существуют недвусмысленные предложения (и если оставить в стороне разницу между буквальным и переносным значением, которые не имеют ничего общего с синтаксисом). Но к удивлению программистов остроглазый компьютер обнаружил в этом предложении пять различных деревьев!
' Указанное количество существительных является правильным только для английских примеров, количество существительных в синтаксических группах перевода им не соответствует. — Прим. перев.
200
Глава 7. Говорящие головы
'Время движется так же быстро, как движется стрела' (то, как и требовалось это прочитать)
'Измеряйте скорость мух так же, как вы измеряете скорость стрелы'.
'Измеряйте скорость мух так же, как стрела измеряет скорость мух'.
'Измеряйте скорость мух, похожих на стрелу'.
'Мухи определенного вида — мухи времени — любят стрелу9'.
Среди ученых-компьютерщиков это открытие было обобщено в афоризме: Time fies ike an arrow, fruit fies ike a banana (fruit 'фрукт, фруктовый', banana 'банан'). Или задумайтесь о строчке из песни: Mary had a itte amb 'У Мэри был ягненок'. Недвусмысленно? Вообразите, что вторая строчка такова: With mint sauce 'С мятным соусом' или: And the doctors were surprised 'И врачи были удивлены' или: The tramp! 'Проститутка!' '^.Структура может существовать даже в кажущемся бессмысленным наборе слов. Например, приведенная ниже вычурная цепочка слов, придуманная моей студенткой Энни Сенгас — грамматически правильное предложение:
Buffao buffao Buffao buffao buffao buffao Buffao buffao
Американский бизон носит название buffao. Бизон родом из Buffao, штат Нью-Йорк, может быть назван Buffao buffao. Вспомните также, что есть и глагол to buffao, означающий 'разгромить, победить'. Вообразите, что бизоны из штата Нью-Йорк побеждают друг друга: (The) Buffao buffao (that) Buffao buffao (often) buffao (in turn) buffao (other) Buffao buffao -(Tom) Buffao buffao (который) Buffao buffao (часто) buffao (в свою очередь) buffao (другого) Buffao buffao). Психолингвист и философ Джерри Фодор заметил, что речевка футбольной команды Иельского университета:
Budogs Budogs Budogs Fight Fight Fight! это грамматически правильное предложение, хотя и с тройным вставлением в середине.
Как же людям удается правильно проанализировать предложения, не отвлекаясь на грамматически допустимые, но неестественные альтернативы? Существуют два возможных объяснения. Первое: наш мозг устро9' Перевод предполагавшегося толкования — Время летит, как стрела. Иные толкования стали возможны благодаря тому, что в английском слово time является как существительным — 'время', так и глаголом — 'измерять (о времени)' а форма инфинитива для глагола time совпадает с формой повелительного наклонения. Соответственно ime может быть истолковано как 'измеряйте скорость'. Слово fy может быть как глаголом — 'летать', так и существительным — 'муха', а форма 3-го лица ед. ч. настоящего времени для глагола (fies 'летит') совпадает с формой множественного числа для существительного (fies 'мухи'). Соответственно ime fies может быть истолковано как 'время летит' и как 'измеряйте скорость мух'. Существительное time также может выступать как часть сложных слов (compounds), что и дало time Jies 'мухи времени'. Слово ike является одновременно и союзом 'как' и глаголом 'любить'. Соответственно time fies ike... может быть истолковано и как 'мухи времени любят...'. — Прим. перев.
10* Игра слов основана на том, что глагол have — had в английском помимо основного значения 'иметь' может обозначать: 'поедать что-либо', 'рожать', 'иметь сексуальные отношения'. Соответственно строчка из песенки может быть истолкована как: 'Мэри съела ягненка', 'Мэри родила ягненка' и 'Мэри совокупилась с ягненком'. — Прим. перев.
Как мы понимаем язык и используем его в речи 201
ен по образцу компьютерного синтаксического анализатора, который обрабатывает десятки не имеющих будущего фрагментов дерева на заднем плане, и те фрагменты, которые кажутся неприемлемыми, каким-то образом отфильтровываются прежде, чем они достигнут сознания. Второе объяснение: синтаксический анализатор в голове у человека на каждой ступени анализа каким-то образом взвешивает, какая альтернатива является наиболее вероятной, и потом пропахивает дорогу вперед, насколько это возможно, для этого единственного толкования. Ученые-компьютерщики называют такие возможности «вторичный поиск» и «первичный поиск». Похоже, что на уровне отдельных слов мозг сначала проводит вторичный поиск, принимая во внимание, хотя и не надолго, несколько возможных словарных статей для двусмысленного слова, даже тех, которые вряд ли могут оказаться правильными. Во время одного хитроумного эксперимента психолингвист Дэвид Суинни давал людям прослушать через наушники отрывки следующего типа:
Rumor had it that, for years, the government buiding had been pagued with
probems. The man was not surprised when he found severa spiders, roaches,
and other bugs in the corner of his room. Многие годы шла молва, будто здание правительства просто наводнено
проблемами. Человек не был удивлен, когда обнаружил, что в углу его
кабинета были пауки, тараканы и другие жучки.
Заметили ли вы, что предложение содержит двусмысленное слово bug 'жучок', которое может означать, как insect 'насекомое', так и surveiance device 'аппарат для слежки'? Скорее всего, нет; второе значение более затуманено и не имеет смысла в данном контексте. Но психолингвистов интересуют ментальные процессы, которые длятся лишь миллисекунды и требуют при работе с ними более тонкой технологии, чем простое задавание вопросов. Как только слово «жучок» звучало на пленке, компьютер высвечивал на экране некоторое слово, и человеку нужно было нажать кнопку, как только он это слово узнавал. (Другая кнопка была для слов, реально не существующих, например, bick.) Хорошо известно, что когда человек слышит какое-либо слово, то ему легче узнать другое слово, если оно имеет отношение к первому, как если бы ментальный словарь был организован по принципу словаря тематического — когда находишь одно слово, другие, близкие по значению, находятся быстрее. Как и ожидалось, люди быстрее нажимали кнопку, узнавая слово «муравей», которое близко по значению к «жучку», чем слово «шить», которое с ним никак не связано. Как это ни странно, люди с почти такой же быстротой узнавали слово «шпион», которое, конечно, связано с жучком, но только в другом его значении, не имеющем смысла в контексте. Это предполагает то, что мозг с ходу выдает обе словарные статьи для слова «жучок», несмотря на то, что одну из них было бы разумно заранее отклонить. Неподходящее значение не задерживается в сознании надолго: когда контрольное слово появлялось на экране через три слога после «жучка», а не сразу после него, быстро узнавалось только слово «муравей», «шпион» больше не опережал «шить» по быстроте узнавания. Возможно именно поэтому
202
Глава 7. Говорящие головы
люди отрицают, что они хоть как-то принимают во внимание неподходящее значение. Психологи Марк Зейденберг и Майкл Танненхаус продемонстрировали тот же эффект в отношении слов, которые были двусмысленны благодаря своей принадлежности одновременно к разным частям речи, как, например, слово tires 'шины' или глагол 'устать' в 3-м лице единственного числа, с которым мы встречались в двусмысленном заголовке Stud Tires Out 'Жеребец выбился из сил' или 'Шины жеребца оказались снаружи'. Вне зависимости от того, появлялось ли слово в значении существительного: The tires... или в значении глагола: Не tires..., это слово вызывало ассоциации как со словом whees 'колеса', которое имеет отношение к именному значению, так и со словом fatigue 'усталость', которое имеет отношение к глагольному значению. Таким образом, поиск в ментальном словаре происходит быстро и тщательно, но не слишком осмысленно, поскольку извлекаются не имеющие смысла словарные статьи, которые должны быть позднее отсеяны.
На уровне синтаксических групп и предложений (хотя они и охватывают много слов) люди наверняка не рассматривают все возможные варианты деревьев данного предложения. Мы знаем это благодаря двум фактам. Во-первых, многие явные двусмысленности просто никогда не распознаются как таковые. Чем еще можно объяснить двусмысленности в газетных отрывках, ускользнувшие от редакторов и наверняка ужаснувшие их потом? Я не могу отказать себе в удовольствии привести еще немного цитат:
The judge sentenced the kier to die in the eectric chair for the second time 'Судья приговорил преступника к смерти на электрическом стуле во второй раз'.
Dr. Tackett Gives Tak on Moon 'Доктор Тэкет прочитает лекцию о Луне' или 'Доктор Тэкет прочитает лекцию на Луне'.
No one was injured in the bast, which was attributed to the buidup of gas by one town officia 'Никто не пострадал во взрыве, который одно из официальных лиц приписывает скоплению газа' или 'Никто не пострадал во взрыве, который приписывается восхвалению газа одним из официальных лиц'.
The summary of information contains totas of the number of students broken down by sex, marita status and age 'Краткая информационная сводка содержит общее число студентов, разбитое на категории по полу, семейному положению и возрасту' или 'Краткая информационная сводка содержит общее число студентов, разбитых сексом, семейным положением и возрастом'.
Однажды я прочитал аннотацию на обложке книги, где говорилось, что автор живет со своим мужем, архитектором и музыкантом-любителем, в Чешире. Какое-то мгновение я думал, что это была шведская семья из четырех человек.
Иногда люди не только не замечают другие присутствующие в предложении древесные структуры, но и упорно не хотят замечать единственно возможную. Возьмите следующие предложения:
The horse raced past the barn fe.
The man who hunts ducks out on weekends.
The cotton cothing is usuay made of grows in Mississippi.
Как мы понимаем язык и используем его в речи 203
The prime number few.
Fat peope eat accumuates.
The tycoon sod the offshore oi tracts for a ot of money wanted to ki JR.
Большинство людей спокойно продвигаются по предложению до определенной точки, потом попадают в тупик и отчаянно оглядываются назад на предшествующие слова, пытаясь вычислить, где они сбились с пути. Зачастую их попытки проваливаются, и люди начинают считать, что на конце эти предложения имеют лишнее слово, или что половинки двух предложений были механически сведены вместе. В действительности, каждое из этих предложений грамматически правильно:
The horse that waked by the fence proceeded steadiy, but the horse raced past the barn fe 'Лошадь, которая шла вдоль забора, продолжала идти, но лошадь, которая скакала вдоль амбара упала'.
The man who fishes goes into work seven days a week, but the man who hunts ducks out on weekends 'Человек, занимающийся рыбной ловлей, работает семь дней в неделю, а человек, занимающийся охотой, прогуливает по выходным'.
The cotton that sheets are usuay made of grows in Egypt, but the cotton cothing is usuay made of grows in Mississippi 'Хлопок, из которого делают постельное белье, растет в Египте, а хлопок, из которого делают одежду, растет в Миссиссиппи'.
The mediocre are numerous, but the prime number few 'Посредственностей много, а избранных всего несколько'.
Carbohydrates that peope eat are quicky broken down, but fat peope eat accumuates 'Углеводы, потребляемые людьми, быстро расщепляются, а жир, потребляемый людьми, накапливается'.
/. R. Ewing had swinded one tycoon too many into buying useess properties. The tycoon sod the offshore oi tracts for a ot of money wanted to ki J. R. 'Долгое время Дж. Р. Эвинг обманным путем заставлял одного магната покупать ненужную собственность. Магнат, продавший офшорные нефтяные месторождения за большую сумму, пытался убить Дж. Р'.
Такие предложения называются «обманками» («garden path sentences») потому что их первые слова направляют слушателя не в том направлении к неверному анализу. «Обманки» показывают, что люди, в отличие от компьютеров, не выстраивают все возможные деревья по мере анализа предложения; если бы они это делали, то правильная структура была бы среди них. Скорее всего, люди обычно используют стратегию первичного поиска, выбирая тот вид анализа, который кажется работающим правильно, и следуя в его русле, пока это возможно. Если какие-то из встретившихся слов нельзя присоединить к дереву, то человек возвращается в исходную точку и начинает выстраивать другое дерево. (Иногда люди, особенно обладающие хорошей памятью, могут одновременно иметь в виду второе дерево, но огромное множество всех возможных деревьев никогда не задействуется.) Стратегия первичного поиска делает ставку на то, что дерево, на котором можно было размещать слова до сих пор, будет позволять размещать их и в дальнейшем;
204
Глава 7. Говорящие головы
таким образом, при этой стратегии экономится объем памяти благодаря сохранению в ней только одного дерева. Однако расплатой за это может стать необходимость начать все сначала, если ставка сделана не на ту лошадь, которая скакала вдоль амбара.
Между прочим, обманки — одна из самых ярких черт плохого стиля. Предложения создаются без четких указателей на каждом разветвлении, позволяющих читателю уверенно продвигаться до самого конца. Вместо этого читатель постоянно оказывается в тупике и вынужден отступать назад. Вот несколько примеров, которые я выбрал из газет и журналов:
Deays Dog Deaf-Mute Murder Tria 'Отложен процесс по делу об убийстве собаки глухонемым' или 'Отложен глухонемой процесс об убийстве собаки'.
British Banks Sodier On 'Британские банки продолжают работу' или 'Солдат британских банков на экране'.
/ thought that the Vietnam war woud end for at east an appreciabe chunk of time this kind of refex anticommunist hysteria 'Я думал, что война во Вьетнаме остановит, по крайней мере, на значительный промежуток времени этот вид рефлексивной антикоммунистической истерии' или 'Я думал, что война во Вьетнаме остановится, по крайней мере, на значительный промежуток времени, этого вида рефлексивной антикоммунистической истерии'.
The musicians are master mimics of the formuas they dress up with irony 'Музыканты — главные мимы формул. Они одеваются в парадоксы' или 'Музыканты — главные выразители тех формул, которым они сообщают парадоксальность'.
That Johnny Most didn't need to apoogize to Chick Kearn, Bi King, or anyone ese when it came to describing the action [Johnny Most when he was in his prime] 'Тот факт, что Джонни Моусту не пришлось извиняться перед Чиком Керном, Билли Кингом или кем-нибудь другим, когда дело дошло до описания действия' или 'Этому Джонни Моусту не пришлось извиняться перед Чиком Керном, Билли Кингом или кем-нибудь другим, когда дело дошло до описания действия'.
Famiy Leave Law a Landmark Not Ony for Newborn's Parents 'Закон о декретном отпуске распространяется не только на родителей новорожденного' или 'Семья выходит из лона закона: вниманию не только родителей новорожденного'
The movie is Тот Wofe's dreary vision of a past that never was set against a comic view of the modern hype-bound word 'Этот фильм — об увиденном Томом Вульфом в черных тонах прошлом, которое еще никогда не противопоставлялось комическому восприятию современного мира саморекламы' или 'Этот фильм — об увиденном Томом Вульфом в черных тонах прошлом, которое еще никогда не компенсировало комическое восприятие современного мира саморекламы'.
Condom Improving Sensation to be Sod 'Сенсационная технология усовершенствования презервативов будет продана' или 'Технология усовершенствования презервативов — это сенсация, которая подлежит продаже'.
По контрасту с этим великие писатели, такие как Шоу, могли направить читателя по прямой от первого слова в предложении до последнего, даже если между ними пролегало ПО слов.
Как мы понимаем язык и используем его в речи 205
* * *
Тот, кто производит синтаксический разбор способом первичного поиска, должен использовать какой-то критерий, чтобы выбрать одно-два дерева и придерживаться одного из них; в идеале это будет дерево, наиболее приближенное к правильному варианту. Один вариант того, как это сделать — это использовать весь объем человеческого интеллекта, и анализировать предложение «сверху вниз». В соответствии с этим вариантом люди не задаются целью выстроить все ветви дерева, если они заранее могут предсказать, что эти ветви не будут иметь смысла в данном контексте. Среди психолингвистов шли большие дискуссии о том, разумно ли предполагать, что именно так работает синтаксический анализатор в голове у человека. В том смысле, что разум слушателя может правильно предсказать речевые намерения говорящего, анализ «сверху вниз» может направить синтаксический анализатор к правильному пониманию предложения. Но объем человеческого интеллекта слишком велик, и задействование его всего одновременно может слишком замедлить синтаксический разбор, происходящий синхронно с проносящимся мимо вихрем слов. Джерри Фодор, цитируя Гамлета, предполагает, что если бы знаниям и контексту приходилось задавать направление грамматическому разбору, то «на естественное озарение нашла бы тень мысли». Он предположил, что грамматический анализатор — это автономный модуль, который обращается за информацией только к ментальной грамматике и ментальному словарю, а не ментальной энциклопедии.
Окончательно этот вопрос должен быть решен экспериментальным путем. Представляется вероятным, чтобы синтаксический анализатор в голове у человека использовал хоть какие-то знания об окружающем мире. В эксперименте психологов Джона Трусвелла, Майкла Танненхауса и Сьюзен Гарней людям предлагалось закусить некую планку, чтобы они не имели возможности двигать головой, и прочесть предложения на экране компьютера, при этом шла запись движения их глаз. В предложениях были потенциальные обманки. Прочтите, например, такое предложение:
The defendant examined by the awyer turned out to be unreiabe 'Подзащитный, выяснил адвокат, не вызывает доверия'.
На мгновение вас могло сбить с толку слово by, потому что до этой точки в предложении могло скорее говориться о том, что что-то выяснил сам подзащитный, а не то, что что-то выяснили о нем. И действительно, взгляд испытуемых задерживался на слове by и был готов вернуться к началу предложения, чтобы его переосмыслить (по сравнению с контрольными недвусмысленными предложениями). А теперь прочтите следующее предложение:
The evidence examined by the awyer turned out to be unreiabe 'Показания, выяснил адвокат, не вызывают доверия'.
Если обманок помогает избежать здравый смысл, то с этим предложением дела должны обстоять гораздо проще. Показания, в отличие
206
Глава 7. Говорящие головы
от подзащитных, не могут сами ничего выяснять, поэтому потенциально можно избежать появления неверного дерева, где показания стали бы что-либо выяснять. И люди действительно обходятся без него: глаза испытуемых пробегали по предложению лишь с небольшими задержками и возвратами назад. Конечно, задействованное знание достаточно примитивно (подзащитные могут что-то выяснить, а показания — нет), а соответствующее ему дерево было очень легко найти по сравнению с десятками деревьев, которые может найти компьютер. Поэтому никто не знает, какой именно объем общих знаний человека задействуется в процессе понимания предложений в режиме реального времени; это широкое поле для исследований.
Сами слова тоже могут указать, как нужно производить анализ. Вспомните о том, что каждый глагол предъявляет требования к составляющим глагольной группы (например, вы не можете просто devour, вы должны devour something 'пожирать что-либо'; вы не можете dine something, вы можете просто dine 'ужинать'). Самая распространенная словарная статья для глагола как будто подталкивает синтаксический анализатор к поиску ролевых исполнителей, которые требуются глаголу. Трусвелл и Таннен-хаус изучали движение глаз добровольных участников эксперимента в то время, как те читали:
The student forgot the soution was in the back of the book 'Студент забыл о решении в конце учебника'.
Дойдя до слова was взгляд участников эксперимента задерживался на нем, а потом прыгал обратно, поскольку люди неправильно истолковывали предложение, как говорившее о студенте, забывшем решение, точка. Очевидно, слово forget 'забывать' в голове у людей говорило синтаксическому анализатору: «Немедленно найди мне дополнение!» Другое предложение было таким:
The student hoped the soution was in the back of the book 'Студент надеялся, (что) решение в конце учебника'.
На сей раз проблем не было, потому что слово hope 'надеяться' вместо этого говорило: «Найди мне придаточное предложение!», и предложение было тут как тут.
Слова могут также помочь грамматическому анализатору, подсказывая, какие именно другие слова, как правило, появляются вместе с ними в составе определенной синтаксической группы. Хотя вероятностные переходы от слова к слову недостаточны для понимания предложения (глава 4), они могут оказаться полезны: когда синтаксический анализатор снабжен хорошей статистикой, то выбирая между двух возможных деревьев, допускаемых грамматикой, он может остановиться на той структуре, которая наверняка и имелась в виду. Синтаксический анализатор, похоже, проявляет чувствительность к вероятности образования пары слов: многие обманки особенно легко направляют по ложному следу, поскольку в них имеются такие распространенные пары слов, как cotton cothing 'одежда из хлопка', fat peope 'толстые люди' и prime number 'простое число'. Выигрывает мозг от языковой статистики или нет, но компьютеры
Как мы понимаем язык и используем его в речи 207
выигрывают точно. В лабораториях AT&T и IBM компьютеры заносят в таблицы миллионы слов текста из таких источников как «Уолл-стрит джорнал»"* и «Ассошиэйтед пресс». Инженеры надеются, что если они снабдят свои синтаксические анализаторы сведениями о частотности сочетаемости слов и групп слов друг с другом, то синтаксические анализаторы смогут разумно избежать двусмысленностей.
Наконец, люди прокладывают себе путь через предложение, ориентируясь на деревья определенной формы — своего рода фигурная стрижка кустов в ментальном исполнении. Один из принципов, которым при этом руководствуются — это инерция: людям нравится нагружать новыми словами ветви, свободные в данный момент времени, вместо того, чтобы закрыть одну и перепрыгнуть к другой, ненагруженной, на более ранней ветви. Эта стратегия «позднего закрытия» может объяснить, почему мы попадаемся на обманку в предложении:
Fip said that Squeaky wi do the work yesterday 'Флип сказал, что Сквики сделает работу, вчера'.
Это предложение грамматически правильно и имеет смысл, но нужно посмотреть на него дважды или трижды, чтобы это осознать. Нас вводит в заблуждение то, что когда мы доходим до наречия yesterday 'вчера', мы пытаемся разместить его внутри открытой в настоящий момент VP do the work 'сделает работу', вместо того, чтобы закрыть эту VP и разместить данное наречие выше, где оно будет в составе той же синтаксической группы, что и Fip said 'Флип сказал'. (Кстати, обратите внимание на то, что наше знание реалий, например таких, что значение показателя будущего времени wi несовместимо со значением yesterday 'вчера', не удержало нас от того, чтобы попасться на обманку. Это предполагает, что весь объем общих знаний ограничен в своих возможностях привести нас к правильному пониманию предложения.) Вот еще один пример, на этот раз ответственность за него несет психолингвист. Энни Сенгас не придумывала этот пример специально, просто однажды она произнесла: The woman sitting next to Steven Pinker's pants are ike mine. (Энни имела в виду, что брюки женщины, сидящей рядом со мной, были такими же, как у нее.) 12>
Второй принцип — это экономия: люди стараются присоединить составляющую к дереву, используя как можно меньше ветвей. Этим объясняется то, почему мы попадаемся на обманку в предложении:
Sherock Homes didn't suspect the very beautifu young countess was a fraud 'Шерлок Холмс не подозревал, что прекрасная молодая графиня — мошенница'13'.
"' Влиятельная ежедневная газета деловых кругов США. — Прим. ред.
12' Первая часть предложения — The woman sitting next to Steven Pinker's pants... — может направить по ложному следу: 'Женщина, сидящая рядом с брюками Стивена Пинкера...' — Прим. перев.
' Первая часть предложения — Sherock Homes didn't suspect the very beautifu young countess... может направить по ложному следу: 'Шерлок Холмс не подозревал прекрасную молодую графиню...' — Прим. перев.
208
Глава 7. Говорящие головы
Требуется только одна ветвь для того, чтобы ввести слово countess 'графиня' в VP, где ее будет подозревать Шерлок, и две ветви — чтобы ввести ее в S, которое само введено в состав VP, чтобы Шерлок подозревал графиню в мошенничестве:

Похоже, что ментальный синтаксический анализатор стремится минимизировать процесс введения составляющих, хотя в дальнейшем предложение покажет, что это неправильно.
Поскольку предложения двусмысленны, но законы и контракты должны быть изложены в предложениях, принципы синтаксического разбора могут сильно повлиять на человеческие судьбы. Лоренс Солэн в своей последней книге комментирует много примеров. Рассмотрим следующие отрывки: первый из договора страхования, второй — из устава, третий — из инструкции присяжным:
Данная страховка, обеспеченная настоящим полисом, относится к использованию чужого транспортного средства застрахованным лицом и любым лицом, ответственным за использование транспортного средства от имени застрахованного лица, в случае, если это транспортное средство используется с разрешения владельца.
Каждый, кто продает любое подконтрольное вещество, указанное в разделе (д), понесет наказание... (д) Любой материал, состав, смесь или препарат, содержащие любое количество следующих веществ, представляющих потенциальную угрозу, связанную со стимулирующим воздействием на центральную нервную систему: амфитамин, метамфитамин...
Присяжные не должны руководствоваться исключительно чувством, предположением, симпатией, страстью, предрассудками, общественным мнением или общественным настроением.
В первом случае женщина, разъяренная тем, что в ресторане ее оставил партнер, уехала на машине, которая, как она считала, была его кадиллаком. Машина, которая затем была разбита, оказалась принадлежащей кому-то другому, и женщина обратилась за возмещением ущерба в страховую компанию. Выплатили ли ей страховку? Апелляционный суд Калифорнии сказал «да». Суд отметил, что в полисе содержалась двусмысленность, поскольку требование с разрешения владельца, которое
Как мы понимаем язык и используем его в речи 209
безусловно не было выполнено, можно было истолковать, как относящееся исключительно к словам любым лицом, ответственным за использование транспортного средства от имени застрахованного лица скорее, чем к словам застрахованным лицом (подразумевается — этой женщиной) и любым лицом, ответственным за использование транспортного средства от имени застрахованного лица.
Во втором случае наркоделец пытался обмануть клиента (к несчастью для себя — тайного агента полиции), продав ему пакетик нейтрального порошкового вещества с мельчайшей примесью метамфитамина. Вещество представляло «потенциальную угрозу», а количество вещества — нет. Был ли нарушен закон? Апелляционный суд сказал, что да.
В третьем случае подзащитный обвинялся в изнасиловании и убийстве пятнадцатилетней девушки, и присяжные вынесли смертный приговор. Конституционный закон Соединенных Штатов запрещает любую инструкцию, которая бы отказывала подзащитному в том, чтобы присяжные руководстоовались любым «фактором симпатии», открывшимся в ходе следствия, который в данном случае состоял в психологических проблемах и происхождении из неблагополучной семьи. Действительно ли данная инструкция вопреки конституции лишала обвиняемого права на симпатию, или только на менее значительную исключительно симпатию! Верховный Суд Соединенных Штатов проголосовал пять к четырем, что обвиняемому было отказано только в исключительно симпатии, отказ соответствовал конституции.
Солэн указывает, что суды часто решают такие случаи, полагаясь на «каноны толкования», приведенные в юридической литературе и соответствующие принципам синтаксического разбора, которые я обсуждал в предыдущем разделе. Например, Правило Последнего Предшествующего, которое суды использовали принимая решение в двух первых случаях, это просто правило «минимального приписывания» — стратегия, которую мы только что наблюдали в предложении о Шерлоке Холмсе. Таким образом, принципы ментального синтаксического разбора имеют буквально жизненно важные последствия. Но те психолингвисты, которые волнуются, что их следующий эксперимент может отправить кого-нибудь в газовую камеру, могут вздохнуть свободно. Солэн замечает, что судьи — не слишком хорошие лингвисты: к добру или к худу они стараются всячески обойти самое естественное толкование, если оно противоречит тому решению, которое они считают правильным.
* * *
Я веду разговор о деревьях, но предложение — это не просто дерево. С начала 60-х годов, когда Хомский предложил трансформации, конвертирующие глубинные структуры в поверхностные, психологи использовали лабораторные технологии, чтобы попытаться обнаружить какой-нибудь «отпечаток пальцев», оставленный трансформацией. После неоднократно имевшего место преждевременного ликования эти попытки
210
Глава 7. Говорящие головы
были заброшены, и на несколько десятилетий учебники по психологии дали отставку трансформации за то что она не имеет «реального психологического обоснования». Но лабораторные технологии стали более совершенными, и обнаружение того, что напоминает трансформационную операцию в сознании людей — это одно из самых интересных недавних открытий в психологии языка. Возьмем предложение:
The poiceman saw the boy that the crowd at the party accused (trace) of the crime 'Полицейский увидел мальчика, которого собравшиеся на вечеринку обвинили (след) в преступлении'.
Кто был обвинен в преступлении? Конечно, мальчик, хотя слова the boy 'мальчика' не следуют после accused 'обвинили'. По Хомско-му это происходит из-за того, что синтаксическая группа, относящаяся к the boy, действительно следует после accused 'обвинили' в глубинной структуре; она была смещена назад, на позицию слова that 'которого', трансформацией, оставившей после себя безмолвный «след». Тот, кто пытается понять это предложение, должен отменить действие, произведенное трансформацией, и мысленно поместить копию синтаксической группы назад на место следа. Чтобы это сделать, нужно сперва, находясь в начале предложения, заметить, что существует перемещенная синтаксическая группа — the boy — которую нужно вернуть на место. Эту синтаксическую группу нужно удерживать в оперативной памяти, пока не обнаружится пробел — позиция, где должна присутствовать, но не присутствует составляющая. В данном предложении существует пробел после слова accused, поскольку accused требует дополнения, а его нет. Можно сделать заключение, что пробел содержит след, а затем извлечь синтаксическую группу the boy из оперативной памяти и связать ее со следом. Только после этого человек может вычислить, какую роль the boy играл в происходящем: в данном случае его обвиняли.
Замечательно то, что каждый из этих ментальных процессов можно измерить. На протяжении словесного интервала между перемещенной составляющей и следом (подчеркнутая область) люди должны удерживать составляющую в памяти. Это усилие должно проявляться в менее хорошем исполнении любого синхронно выполняемого задания, связанного с мыслительной активностью. И действительно, в то время, пока люди выполняют это задание, они замечают сигналы извне (например, вспышку, мелькнувшую на экране) медленнее, и им труднее удержать в памяти набор других слов. Даже их ЭЭГ (электроэнцефалограммы или записи электронной активности мозга) показывает результаты напряжения.
Затем, на этапе, когда след обнаружен и память можно разгрузить, «выгруженная» оттуда синтаксическая группа появляется на ментальной сцене, что можно обнаружить несколькими способами. Если экспериментатор высвечивает какое-то слово из перемещенной синтаксической группы (например, boy) на этой стадии, люди узнают его быстрее. Они также быстрее узнают слова, имеющие отношение к перемещенной синтаксической группе — например, gir 'девочка'. Этот эффект настолько
Как мы понимаем язык и используем его в речи 211
ощутим, что его можно наблюдать на записи мозговых волн; если толкование следа оказывается неадекватным, как, например, в предложении:
Which food did the chidren read (trace) in cass? 'Какую еду дети читали (след) в классе?'
то ЭЭГ показывает замешательство в точке, соответствующей следу.
Установление связи составляющих со следами — это захватывающая вычислительная операция. Удерживая составляющую в памяти, синтаксический анализатор должен постоянно отыскивать след — невидимое и неслышимое ничто. Невозможно предсказать, насколько далеко в предложении появится след, а иногда он появляется довольно далеко:
The gir wondered who John beieved thai Mary caimed thai the baby saw (trace). 'Девочке было интересно, кого, как считал Джон на основании слов Мэри, ребенок тогда увидел (след)'.
И пока след не обнаружен, семантическая роль синтаксической группы — это нераскрытая карта, особенно теперь, когда отличие who 'кто' от whom 'кто' (в косвенных падежах) фонографом уже не отмечается.
/ wonder who (trace) introduced John to Marsha.
'Интересно, кто (след) представил Джона Марше', [who = тот, кто представил]
/ wonder who Bruce introduced (trace) to Marsha.
'Интересно, кого Брюс представил (след) Марше', [who = тот, кого представили]
/ wonder who Bruce introduced John to (trace).
'Интересно, кому Брюс представил Джона (след)', [who = тот, кому представили]
Проблема настолько серьезна, что хорошие стилисты и даже сама грамматика языка предпринимают шаги к тому, чтобы ее облегчить. Один из принципов хорошего стиля — это минимизировать объем той части предложения, на протяжении которой перемещенная составляющая должна удерживаться в памяти (подчеркнутые части). Для этой цели в английском хороша пассивная конструкция (несмотря на настоятельные рекомендации избегать ее, которые дают компьютерные «проверки стиля»). В следующей паре предложений пассивный вариант легче, поскольку занимающая память часть перед следом короче:
Reverse the camp that the stainess stee hex-head bot extending upward from the
seatpost yoke hods (trace) in pace. 'Отведите назад зажим, который шестигранный болт из нержавеющей стали,
поднимающийся вверх от хомута, удерживает (след) на месте'.
Reverse the camp that (trace) is hed in pace by the stainess stee hex-head bot extending upward from the seatpost yoke.
'Отведите назад зажим, который (след) удерживается на месте шестигранным болтом из нержавеющей стали, поднимающимся вверх от хомута'.
212
Глава 7. Говорящие головы
И повсеместно грамматики ограничивают ту область дерева, по которой может перемещаться составляющая. Например, можно сказать:
That's the guy that you heard the rumor about (trace).
'Вот тот парень, о котором вы слышали (след)'.
Но следующее предложение звучит достаточно странно:
That's the guy that you heard the rumor that Mary ikes (trace).
'Вот тот парень, о котором вы слышали молву, что Мэри любит (след)'.
У языков имеются «связывающие» ограничения, превращающие некоторые синтаксические группы, подобные сложным именным группам, например: the rumor that Mary ices him в «острова», с которых не может скрыться ни одно слово. Это преимущество для слушателей, поскольку синтаксический анализатор знает, что говорящий ничего не мог вывести из состава этой синтаксической группы, и ему не нужно отслеживать след. Но преимущество для слушающего означает нагрузку на говорящего: в такие предложения нужно включать неуклюжее дополнительное местоимение: That's the guy that you heard the rumor that Mary ikes him 'Вот тот парень, о котором вы слышали молву, что Мэри его любит'.
* * *
Синтаксический разбор, несмотря на всю его важность, это только первый шаг в понимании предложения. Вообразите синтаксический разбор следующего диалога, взятого из реальной жизни:
П: У всей этой истории с большим жюри есть свое э, э, э — в виду этого они могут, э. Допустим, у нас будет процедура с большим жюри. Решит ли, решит ли, решит ли это проблему с Эрвином? Продвинет ли это что-нибудь вперед?
Д: Может быть.
П: Но в этом отношении, хотя, у нас есть — давайте, я просто, э, буду придерживаться того, что, что — Это будет происходить при большом жюри, это будет нам гораздо выгоднее в том смысле, что мы можем сказать так: «Послушайте, это большое жюри, где, э, обвинитель —» Как насчет особого обвинителя? Мы можем взять Петерсона или кого-нибудь другого. Понимаете, он наверное подозрева... Мы вызовем другого обвинителя?
Д: Я бы хотел, чтобы Петерсон был на нашей стороне и давал нам [смех] честные советы.
П: Честные. Да, Петерсон честный. Его кто-нибудь собирается допрашивать, будут?
Д: Нет, но ему придется отбиваться, когда начнутся эти слушания по Уотер-гейту.
П: Да, но он может упереться и сказать, что он, что ему велели быть в составе большого жюри и все такое и в этом духе. Соберите всех в Белом Доме. Я хочу, чтобы они пришли, я хочу э, э, чтобы они вошли в большое жюри.
Д: Это может помочь — Такое может случиться даже без нашей команды, когда, э, когда эти э—
П: Вэско?
Как мы понимаем язык и используем его в речи 213
Д: Нет. Ну, это одна из возможностей. Но еще, когда эти люди вернутся сюда перед большим жюри, они притащат сюда всех этих преступников-подзащитных перед заседанием большого жюри и что-нибудь вкачают.
П: Вкачают? Зачем? Кто? Вы собираетесь — Как?
Д: Э, кабинет Федерального прокурора сделает.
П: Зачем?
Д: Чтобы поговорить обо всем, о чем они еще захотят поговорить.
П: А... А что они от этого выиграют?
Д: Ничего.
П: Ну и к черту их.
Д: Они, они будут устраивать обструкцию, э, как и сейчас. Кроме Ханта. Вот почему в его угрозе есть определенная цель.
X: Это шанс для Ханта.
П: Вот поэтому, вот поэтому,
X: Господи, если бы он только мог с этим протянуть —
П: Вот поэтому для того, для того, чтобы обойтись без проблем сейчас, у нас нет выбора в отношении Ханта, кроме как сто двадцать или около того, верно?
Д: Верно.
П: Вы согласны, что здесь просто тянут время; лучше управиться со всем к черту, но быстро, да?
Д: Мне кажется, в любом случае ему надо намекнуть, чтобы, чтобы —
П: [ругательство удалено] сделать это так, так, что, э — А кто будет с ним разговаривать? Колсон? Он его, вроде бы, знает.
Д: Но у Колсона нет денег. Вот в чем дело. Это была наша, одна из настоящих проблем. Они не смогли достать никаких денег. Миллион долларов наличными или что-то в этом роде были очень серьезной проблемой, как мы раньше уже говорили. На самом деле, Митчелл поговорил с Паппасом, и я позвал его вчера — Джон попросил меня позвать его вчера вечером после нашего разговора и после того, как вы встретились с Джоном, чтобы посмотреть, как обстоят дела. А я, я сказал: «Ты разговаривал с Паппасом?» Он был дома, и Марта сняла трубку, поэтому мы говорили особым языком. «Ты разговаривал с греком?» И он сказал, э: «Да». Я спросил: «Грек принесет подарки?» Он сказал: «Я позвоню тебе завтра по этому поводу».
П: Ну и, э, что вам нужно в связи с этим, э, когда, э? Послушайте [неразборчиво] Я, э, не знаю, какая ситуация с деньгами.
Этот диалог имел место 17 марта 1973 г. между президентом Ричардом Никсоном (П), его советником Джоном У. Дином 3-м (Д) и главой администрации X. Р. Холдеманом (X). Ховард Хант, работавший на президента во время его второй предвыборной кампании в июне 1972 г. организовал насильственное вторжение в штаб Демократической партии, находившийся в здании Уотергейт, где его люди установили жучки на телефонах председателя партии и других сотрудников. Должно было быть проведено несколько расследований, чтобы выяснить, кто в Белом Доме дал указ провести операцию: Холдеман или Федеральный прокурор Джон Митчелл. Участники диалога обсуждали, заплатить ли 120000 «связывающих язык» долларов Хаиту прежде, чем он даст показания большому жюри.
214
Глава 7. Говорящие головы
Этот диалог имеется у нас в дословном виде, поскольку в 1970 г. Никсон, заявляя, что действует от имени будущих историков, установил жучки в своем собственном кабинете и начал тайно записывать все свои разговоры. В феврале 1974 г. Комитет по юридическим вопросам Палаты представителей предоставил записи суду, чтобы с их помощью было определено, должен ли Никсон подвергнуться импичменту. Данный отрывок — из расшифровки этих записей. Во многом на основании этого отрывка комитет рекомендовал импичмент. Никсон ушел в отставку в августе 1974 г.
Записи, относящиеся к Уотергейту — одни из самых больших и известных расшифровок реальной речи, которые когда-либо были опубликованы. Когда они появились в печати, американцы были потрясены, хотя причины этого потрясения были разными. Некоторых, очень небольшое количество людей, потрясло, что Никсон принимал участие в тайных махинациях с целью обмануть правосудие. Другие были в шоке от того, что лидер свободного мира ругается как извозчик. Но все без исключения были поражены тем, как выглядит обычная речь, когда она записана дословно. Смысл разговора вне контекста совершенно не понятен.
Часть проблемы связана с расшифровкой записи: потеряны интонация и временные промежутки, отделяющие друг от друга синтаксические группы, а расшифровка записи с какой-либо другой пленки, кроме пленки самого высокого качества, ненадежна. И действительно, при независимой расшифровке этой низкого качества записи в Белом Доме некоторые загадочные моменты обретают смысл. Например, / want the, uh, uh, to go расшифровывается как / want them, uh, uh, to go.
Но даже при идеальной расшифровке запись беседы трудно понять. Люди часто говорят отрывками, прерывая самих себя на середине предложения, чтобы переформулировать мысль или сменить тему. Зачастую непонятно, о ком или о чем говорят, потому что говорящие употребляют местоимения (ему, им, этот, то, мы, они, это обо всем), общие слова (эта история, в этом отношении, такое, эти люди, все было сделано) и эли-псисы (кабинет Федерального прокурора сделает, вот поэтому). Намерения не выражаются напрямую. В данном отрывке то, будет ли человек к концу года президентом Соединенных Штатов или обвиненным преступником, буквально зависело от смысла сделать это так, что и от того, была ли фраза Что вам нужно для того, чтобы? запросом об информации или скрытым предложением чего-либо.
Но непонятность расшифровки речи потрясла не всех. О ней прекрасно известно журналистам; усиленно редактировать цитаты и интервью перед публикацией — это обычное дело. В течение многих лет темпераментный питчер бостонской команды «Ред Соке» Роджер Клеменс отчаянно сетовал на то, что его неправильно цитируют в прессе. Газета «Бостон Херольд» ответила на это шуткой, о жестокости которой не могла не знать: в одной из статей комментарии Клеменса, сделанные после игры, были приведены дословно.
Редактирование журналистами записей бесед приобрело законную силу в 1983 г., когда писательница Дженет Малколм опубликовала в журКак мы понимаем язык и используем его в речи 215
нале «Нью-Йоркер» серию нелестных статей о психоаналитике Джеффри Мэссоне. Мэссон написал книгу, обвиняющую Фрейда в нечестности и трусости за отказ последнего от своего утверждения о том, что невроз вызван пережитым в детстве сексуальным насилием. За это Мэссон был уволен с должности хранителя архивов Фрейда в Лондоне. По словам Малколм, в данных ей интервью Мэссон описывал себя как «жиголо в области интеллекта», «величайшего психоаналитика когда-либо жившего после Фрейда» и говорил о своих планах превратить дом Анны Фрейд после ее смерти в «место для секса, женщин и развлечений». Мэссон предъявил Малколм и «Нью-Йоркер» иск на 10 миллионов долларов, утверждая, что он никогда такого не говорил, а остальные цитаты были искажены, чтобы выставить его на посмешище. Хотя Малколм не могла привести свидетельства истинности цитат ни с пленки, ни из своих записей, она отрицала то, что они были просто придуманы, а ее адвокаты настаивали на том, что даже если цитаты и были придуманы, они были «разумным толкованием» того, что говорил Мэссон. Они утверждали, что поправка цитат — это обычная журналистская практика, а не пример публикации заведомо ложных сведений или опрометчивого пренебрежения фактом их ложности, что является частью понятия «клевета».
Несколько судов отказались от этого дела на основании первой поправки к Конституции14*, но в июне 1991 г. Верховный суд единогласно постановил вновь принять это дело к рассмотрению. В заключении суда, принятом после тщательного рассмотрения дела, большинством были определены основные положения, регламентирующие то, как журналистам следует обращаться с цитатами. (Требование публиковать цитаты дословно даже не рассматривалось.) Судья Кеннеди, выступавший от имени большинства, сказал, что «обдуманное изменение слов, произнесенных истцом это не одно и то же, что предоставление ложных сведений» и что «Если какой-либо автор изменяет произнесенные кем-то слова, но это не влияет существенно на смысл, то репутация произнесшего слова не страдает. Мы отказываем в проведении какой-либо специальной проверки цитат на ложность, включая проверку, которая не рассматривала бы грамматические и синтаксические исправления». Если бы Верховный суд задал вопрос мне, то я бы принял сторону судей Уайта и Скалии, призывавших не учитывать такие исправления. Как и многие лингвисты, я сомневаюсь, что можно исказить чьи-либо слова (включая большую часть грамматики и синтаксиса), не изменив существенно смысл.
Такие случаи демонстрируют, что реальная речь бесконечно далека от The dog ikes ice-cream 'Эта собака любит мороженое' и что в понимании предложения заключено гораздо больше, чем простой грамматический разбор. Процесс понимания использует информацию о смысле, почерпнутую из дерева в качестве лишь одного из параметров в сложной цепи заключений о намерениях говорящего. Почему так происходит? Почему
' Ратифицированная 15 декабря 1791 г. первая поправка к Конституции США гарантировала гражданские свободы. — Прим. ред.
216 Глава 7. Говорящие головы
в процессе речи даже честные люди редко произносят правду, одну только правду и ничего, кроме правды?
Первая причина — это эфирное время. Разговор застрянет на месте, если кто-либо будет говорить о Специальном отборочном комитете сената Соединенных Штатов в Деле о вторжении в здание Уотергейт и сопутствовавшем саботаже, каждый раз произнося полное название. Достаточно такого эквивалента, как the Ervin thing 'эта проблема с Эр-вином' или просто it 'это'. По той же причине будет просто потерей времени выписывать следующую логическую цепочку:
Хант знает, кто дал ему задание организовать вторжение в Уотергейт.
Человек, давший ему задание, может быть частью нашей администрации.
Если это человек из нашей администрации, и о нем станет известно широкой публике, то пострадает вся администрация.
У Ханта есть стимул сообщить, кто дал ему задание, поскольку это может сократить срок его заключения.
Некоторые люди идут на риск, если им дать достаточно денег.
Поэтому Хант может скрыть личность давшего ему задание, получив достаточно денег.
Есть основание считать, что около 120000 долларов будут для Ханта достаточным стимулом скрыть личность человека, давшего ему задание.
Хант может взять деньги сейчас, но в его интересах продолжать шантажировать нас в дальнейшем.
Тем не менее, для нас может быть достаточным заставить его молчать некоторое время, поскольку пресса и общественность, наверное, потеряют интерес к Уотергейту в ближайшие месяцы, и если Хант откроет правду позднее, последствия для нашей администрации не будут такими негативными.
Поэтому в наших интересах заплатить Ханту достаточно большую сумму, чтобы он молчал до тех пор, пока не утихнет общественный интерес к Уотергейту.
Гораздо эффективнее сказать: «Чтобы обойтись без проблем сейчас, у нас нет выбора в отношении Ханта, кроме как сто двадцать или около того».
В то же время эффективность зависит от того, обладают ли участники диалога одними и теми же базовыми знаниями о некоторых событиях и о психологии человеческого поведения. Они должны использовать эти знания для перекрестных ссылок на имена, местоимения и описания, с которыми связан один и тот же набор действующих лиц и для выстраивания логических мостов от одного предложения к другому. Если базовые знания не являются общими для участников диалога, например, если собеседник принадлежит к совершенно другой культуре, или он шизофреник, или машина, то самый лучший синтаксический разбор в мире
Как мы понимаем язык и используем его в речи 217
не сможет передать значение предложения. Некоторые ученые-компьютерщики попытались включить в свои программы маленькие «сценарии», действие в которых происходит в таких типичных местах, как ресторан или празднование дня рождения, чтобы помочь программе заполнить недостающие части того текста, который она пытается понять. Другая группа ученых пытается научить компьютер основам человеческого здравого смысла, который по их оценкам подразумевает знание около десяти миллионов фактов. Чтобы проникнуться тем, насколько неподъемная это задача, подумайте, сколько знаний о человеческом поведении должно быть задействовано для понимания слова он в следующем простом диалоге:
Женщина: Я ухожу от тебя.
Мужчина: Кто он?
Таким образом, понимание требует интеграцию фрагментов, извлеченных из предложения, в обширную ментальную базу данных. Чтобы это было результативно, говорящий не может просто помещать один факт за другим в голову слушающего. Знание — это не просто перечень фактов, как в рубрике новостей, а сложно организованная система. Когда факты выстраиваются последовательно, как, например, в диалоге или тексте, язык должен быть структурирован так, чтобы слушающий мог разместить каждый факт в рамках уже существующей схемы. Отсюда следует, что информация о чем-то давно известном, данном, понятом, относящемся к предмету обсуждения (тема) должна появляться в начале предложения, как правило соответствуя подлежащему, а информация о чем-то новом, том, на чем сосредоточено внимание, чему дается оценка, должна идти в конце15). Размещение темы в начале предложения — это еще одна функция злополучного пассивного залога. В своей книге по стилистике Уильяме замечает, что обычный совет «Избегайте пассивного залога» может быть проигнорирован, когда ролевая позиция темы связана с глагольным дополнением глубинной структуры. Например, прочтите такой состоящий из двух предложений отрывок текста:
Учеными, изучающими природу черных дыр в космосе, были упомянуты некоторые удивительные обстоятельства, связанные с природой вселенной. Превращение мертвой звезды в точку, не больше, может быть, детского стеклянного шарика, создает черную дыру.
Кажется, что второе предложение не вытекает из первого логически. Гораздо лучше поставить его в пассивном залоге:
Учеными, изучающими природу черных дыр в космосе, были упомянуты некоторые удивительные обстоятельства, связанные с природой вселенной. Черная дыра создается превращением мертвой звезды в точку, не больше, может быть, детского стеклянного шарика.
Теперь второе предложение прекрасно подходит к первому, поскольку его подлежащее — черная дыра — это тема, а сказуемое добавляет
' В русской лингвистике информация о чем-то уже известном называется темой высказывания, а информация о чем-то новом — ремой. В дальнейшем будут употребляться эти термины. — Прим. перев.
218
Глава 7. Говорящие головы
к этому новую информацию. В развернутой беседе или эссе хороший стилист, будет делать рему одного предложения, темой другого, выстраивая суждения в последовательную цепочку.
При изучении того, как предложения вплетаются в дискурс и истолковываются в. контексте (такое изучение иногда называют «прагматикой»), было сделано интересное открытие, на которое впервые указал философ Пол Грайс и которое недавно усовершенствовали антрополог Дэн Спербер и лингвист Дейрдр Уилсон. Акт коммуникации полагается на ожидание сотрудничества как со стороны слушающего, так и со стороны говорящего. Сообщив что-либо драгоценным ушам слушающего, говорящий в неявной форме гарантирует, что сообщенная информация адекватна: она не повторяет то, что уже известно, и в достаточной степени соответствует тому, из чего, по мысли слушателя, можно сделать новые выводы, прилагая лишь небольшие дополнительные умственные усилия. Отсюда следует, что слушающий подсознательно ожидает от говорящего информативности, правдивости, адекватности, ясности, недвусмысленности, краткости и упорядоченности. Такие ожидания помогают отсеять неправильные прочтения двусмысленного предложения, составить единое целое из разрозненных высказываний, не заметить оговорки, догадаться, к чему относятся местоимения и описания и заполнить недостающие моменты в разговоре. (Когда адресат сообщения не проявляет готовности к сотрудничеству, вся отсутствующая информация должна быть выражена в явной форме, вот почему мы имеем изощренный язык юридических договоров с их перлами типа: «лицо, выступающее от имени первой стороны» и «все права в соответствии с данным авторским правом и все обновления таким образом являются предметом условий настоящего соглашения».)
Одно интересное открытие состоит в том, что правила адекватной коммуникации часто проявляются при нарушении таковых. Говорящие намеренно игнорируют их в буквальном содержании своей речи так, чтобы слушающий сам мог вставить предположения, восстановившие бы в коммуникации адекватность. Такие предположения могут быть по-настоящему информативны. Знакомый пример — это следующий вид рекомендательного письма:
Уважаемый профессор Линкер, Я с радостью могу рекомендовать Вам Ирвинга Смита. Г-н Смит —
образцовый студент. Он прекрасно одевается и исключительно пунктуален.
Я знаком с г-ном Смитом уже три года и считаю, что с ним очень приятно
иметь дело. Его жена очаровательна.
С уважением
Джон Джонс
Профессор
Хотя в письме не содержится ничего, кроме положительных фактических замечаний, оно гарантирует, что г-н Смит не получит ту должность, на которую рассчитывает. Письмо не содержит никакой информации, адекватной ожиданиям читателя, и этим самым нарушает правило инКак мы понимаем язык и используем его в речи 219
формативности. Читатель исходит из того, что весь акт коммуникации целиком предполагает адекватность, и если содержание письма адекватным не является, то читатель сам привносит ту информацию, которая сделает коммуникацию адекватной: автор письма не может сообщить ничего положительного. Но зачем же последнему весь этот политес вместо того, чтобы просто сказать: «Держитесь от Смита подальше, он туп как пробка»? Благодаря другой информации, которой читатель также может дополнить акт коммуникации: автор — это человек, который не станет походя обижать тех, кто ему доверился.
Это естественно, что люди используют ожидания, необходимые для успешной коммуникации, как способ спрятать свои реальные намерения в нескольких слоях скрытого смысла. Человеческая коммуникация — это не два аппарата факсимильной связи, соединенных проводом, это изменчивое отражение поведения строящих тайные планы и обладающих даром предвосхищения социальных животных. Когда мы доносим слова до слуха людей, мы приходим с ними во взаимодействие и открываем наши собственные намерения, благородны они или нет, так же явно, как если бы между нами и этими людьми был физический контакт. Нигде это нельзя наблюдать в более явном виде, чем в тех замысловатых отклонениях от обычного языка, которые встречаются в каждом обществе и называются вежливостью. Если высказывание: «Хотелось бы узнать, не сможете ли вы отвезти меня в аэропорт?» рассматривать буквально, то оно будет выглядеть многословной цепочкой непоследовательностей. Зачем извещать меня о том, что занимает ваши мысли? Почему вы решили, что это в моей компетенции отвезти вас в аэропорт и при каких предполагаемых обстоятельствах это будет сделано? Конечно, настоящее намерение — «Отвезите меня в аэропорт» — читается легко, но поскольку оно так и не было открыто заявлено, у меня есть путь к отступлению. Никто из нас не живет в таких угрожающих условиях, что отданный кем-то приказ предполагает обязательное повиновение. Намеренные нарушения неписаных норм коммуникации являются поводом к более веселым формам небуквальной речи, таким как ирония, юмор, метафора, сарказм, парирование, уговаривание, риторика, языковое воздействие и поэтичность.
Метафора и юмор — это удобные способы обобщить, какие два ментальных процесса принимают участие в понимании предложения. Большинство обиходных выражений, связанных с языком, используют метафору «канала», которая охватывает процессы синтаксического разбора. В рамках этой метафоры понятия — это предметы, предложения — это емкости, а коммуникация — это акт отправки чего-либо. Мы «собираем» понятия, чтобы «заключить» их «в» слова, а если наше высказывание не «пустое» или «полое», то мы можем «донести» эти понятия «до» слушателя, который может «разобрать» их, чтобы вычленить их «содержание». Но, как мы уже убедились, эта метафора наводит на ложный след. Весь процесс понимания лучше характеризует шутка о двух психоаналитиках, которые встретились на улице. Один сказал: «Доброе утро!» Второй подумал: «Интересно, что же он имеет в виду?»
Глава 8 ВАВИЛОНСКОЕ СТОЛПОТВОРЕНИЕ
Почему существует так много языков, как и откуда они появились
На всей земле был один язык и одно наречие. Двинувшись с востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести. И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде, нежели рассеемся по лицу всей земли. И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, чтб задумали делать. Сойдем же и смешаем там язык их, так, чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город. Посему дано ему имя Вавилон; ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле. (Бытие 11:1-9)
В год 1957 от Рождества Христова лингвист Мартин Джус сделал обзор трех последних десятилетий языковых исследований и пришел к выводу, что на самом деле Бог продвинулся гораздо дальше в деле смешения языков, на которых разговаривают потомки Ноя. Хотя ветхозаветный Бог, как известно, ограничился взаимонепониманием, Джуз заявил, что «языки могут бесконечно отличаться друг от друга непредсказуемым образом». В том же году публикация книги «Синтаксические структуры» положила начало хомскианской революции, а последовавшие три десятилетия вернули нас буквально к тому же, о чем говорилось в Библии. Исходя из теории Хомского, прилетевший на Землю марсианский ученый наверняка пришел бы к заключению, что несмотря на непонятную друг для друга лексику, земляне говорят на едином языке.
Даже по меркам теологических дебатов, две эти точки зрения разительно непохожи. Что же лежит в основании каждой из них? Те 4000-6000 тысяч языков, что имеются на планете, выглядят в высшей степени непохожими на английский и друг на друга. Ниже приведены самые показательные параметры, по которым языки могут отличаться от того, к чему мы привыкли в английском:
1. Английский — это «изолирующий» язык, в котором предложения строятся путем перестановки неизменяющихся единиц размером в слово, как например: Dog bites man 'Собака кусает человека' и Man
Почему существует так много языков
221
bites dog 'Человек кусает собаку'. Другие языки передают информацию о носителе действия и объекте действия, видоизменяя существительные, снабжая их падежными аффиксами, а глаголы — теми аффиксами, что согласуются с ролевыми исполнителями в роде, числе и лице. Как пример можно рассматривать латынь, «флективный» язык, где каждый аффикс содержит несколько частей информации, другой пример — кивунджо, «агглютинативный» язык, где каждый аффикс передает одну часть информации, а все множество аффиксов выстраивается в ряд, как в глаголе, состоящем из восьми частей (см. в главе 5).
2. Английский — это язык с «фиксированным порядком слов», где у каждой синтаксической группы есть закрепленная за ней позиция. Языки со «свободным порядком слов» позволяют варьировать порядок расположения синтаксических групп. В крайних своих проявлениях, таких языках, как варлпири — язык австралийских аборигенов — слова, принадлежащие к разным синтаксическим группам, могут беспорядочно перемешиваться: This man speared a kangaroo 'Этот человек пронзил копьем кенгуру', Man this kangaroo speared, Man kangaroo speared this, возможна и любая другая из оставшихся четырех комбинаций, и все они будут полностью синонимичными.
3. Английский — это язык «аккузативного» строя, в котором подлежащее при непереходном глаголе, как например, she 'она' в She ran 'Она побежала' имеет ту же форму, что и подлежащее при переходном глаголе, как she в She kissed Larry 'Она поцеловала Ларри', и отличается от дополнения при переходном глаголе, например от her 'ее' в Larry kissed her 'Ларри поцеловал ее'. В языках «эргативного» строя, таких как язык басков и многие австралийские языки, для этих трех ролей существует другая схема. Подлежащее при непереходном глаголе идентично дополнению при переходном глаголе, а отличается от них подлежащее при переходном глаголе. Как если бы нам приходилось говорить Ran her 'Побежала ее', имея в виду 'Она побежала'.
4. Английский — это язык «с выдвижением подлежащего», где во всех предложениях должно быть подлежащее, даже в тех, где это подлежащее ни с чем не соотносится, как в предложениях: It is raining (букв. 'Дождит', и There is a unicorn in the garden 'В саду — единорог'. Подлежащее выражено неопределенным местоимением There). В языках «с выдвижением темы», таких, как японский, в предложениях имеется специальная позиция, которая заполняется текущей темой разговора, например: This pace, panting wheat is good 'Это место, хорошо сажать пшеницу' или Caifornia, cimate is good 'Калифорния, климат хороший'.
5. Английский — это язык «SVO» — с порядком слов «подлежащее-глагол-дополнение» («Subject-verb-object»: Dog bites man 'Собака кусает человека'). В японском порядок слов — это подлежащее-дополнение-глагол (SOV: Dog man bites 'Собака человека кусает'); в современном
222
Глава 8. Вавилонское столпотворение
ирландском (гаэльском) порядок слов такой: глагол-подлежащее-дополнение (VSO: Bites dog man 'Кусает собака человека'). 6. В английском существительное может назвать любую вещь в любой конструкции: a banana, two bananas, any banana, a the bananas 'банан, два банана, любой банан, все бананы'. В языках с «классификаторами» существительные распадаются на родовые классы, такие как: люди, животные, неодушевленные, одномерные, двумерные, групповые, инструменты, еда и т.д. Во многих конструкциях должно быть использовано название класса, а не само существительное, например, о трех молотках нужно сказать: три инструмента, то есть молоток.
И, конечно, если рассматривать грамматику какого-то определенного языка, то обнаружатся десятки сотен «странностей».
С другой стороны во всем этом гомоне можно услышать поразительные универсалии. В 1963 г. лингвист Джозеф Гринберг исследовал в качестве примера тридцать языков, которые разбросаны по пяти континентам, включая такие языки, как сербский, итальянский, баскский, финский, суахили, нубийский, массаи, берберский, турецкий, иврит, хинди, японский, бирманский, малайский, маори, майан и кечуа (потомок языка инков). Гринберг не принадлежал к школе Хомского, он просто хотел посмотреть, не обнаружатся ли в этих языках какие-нибудь интересные грамматические свойства. В своем первом исследовании, которое было сфокусировано на порядке слов и морфем, он обнаружил не меньше сорока пяти универсалий.
С тех пор было проведено много других исследований, охватывавших множество языков изо всех частей света, и при этом были засвидетельствованы буквально сотни универсалий. Некоторые из них абсолютны. Например, ни один язык не образует вопросительную форму, ставя слова в предложении в обратном порядке, например, так: Построил Джек который дом тот это? Некоторые универсалии статистически устойчивые: подлежащие, как правило, предшествуют дополнениям почти во всех языках, а дополнение примыкает к глаголу. Таким образом большинство языков имеет порядок слов SVO или SOV, в меньшем количестве языков порядок слов — VSO; VOS и OVS встречаются редко (менее, чем 1 %), a OSV вероятно, не существует (есть несколько кандидатов, но не все лингвисты согласны с тем, что порядок слов в этих языках именно OSV). Самое большое число универсалий связано с импликациями: если в языке есть X, то в нем будет и Y. С примером типичной универсалии импликации мы встретились в главе 4: если основной порядок слов в языке — SOV, то обычно этот язык имеет послелоги, а вопросительные слова стоят в конце предложения. Если порядок слов — SVO, то вопросительные слова будут стоять в начале предложения, и язык имеет предлоги. Универсальные импликации встречаются во всех аспектах языка — от фонологии (например, если в языке есть назальные гласные, то будут и неназальные), до значения слов (если в языке есть слово «пурпурный», то будет и «красный»; если в языке есть слово «нога», то будет и слово «рука»).
Почему существует так много языков
223
Если списки универсалий показывают, что в языках невозможны свободные вариации, подразумевает ли это, что на языки накладывает ограничения структура мышления? Зависимость не такая явная. Во-первых, нужно опровергнуть два нижеследующих альтернативных объяснения таким ограничениям.
Одно объяснение состоит в том, что язык возник лишь однажды, и все существующие языки являются потомками этого протоязыка, сохраняя некоторые его черты. Эти черты будут сходными в языках по той же причине, по которой порядок букв одинаков в иврите, греческом, латинском алфавитах и кириллице. В алфавитном порядке нет ничего особенного — он был изобретен ханаанеянами, и от него ведут свое происхождение все западные алфавиты. Ни один лингвист не примет это как объяснение языковых универсалий. С одной стороны в процессе передачи языка из поколения в поколение могут произойти радикальные прорывы, самым радикальным из которых является креолизация, но универсалии присутствуют во всех языках, включая креольские. Более того, простая логика подсказывает, что универсальная взаимозависимость, как например: «Если в языке порядок слов — SVO, то в нем будут предлоги, если порядок слов SOV, то послелоги» не может передаваться от родителей к детям так же, как передаются слова. Взаимозависимость по самой своей сути — это не характерная черта английского языка — дети могут усвоить, что английский — это язык с порядком слов SVO и что в нем есть предлоги, но ничто не подсказывает им, что если в языке порядок слов SVO, то в нем должны быть предлоги. Универсальная взаимозависимость — факт, касающийся всех языков, очевидный только с выгодной позиции специалиста по сравнительному языкознанию. Если в ходе истории язык меняет порядок слов с SOV на SVO, а послелоги становятся предлогами, должно существовать какое-то объяснение, почему два эти изменения происходят синхронно.
И если бы универсалии просто передавались из поколения в поколение, мы могли бы ожидать, что основные различия между типами языков будут соответствовать ветвям языкового генеалогического древа, аналогично тому, как разница между двумя культурами обычно соотносима с тем, насколько давно произошло разделение этих культур. По мере отделения ветвей от первоначального языка человечества некоторые из них могли становиться SOV, а другие — SVO; внутри каждой из этих ветвей одни языки могли принадлежать к агглютинативному, другие — к изолирующему типу. Но реально картина иная. Мало того, что прошли тысячи лет, история и типология часто вообще плохо соотносятся. Языки могут менять свой грамматический тип довольно динамично, а также снова и снова проходить по циклу из нескольких типов — изменение языка не происходит поступательно (его лексический состав — это особая статья). Например, английский из строго флективного языка с выдвижением темы, со свободным порядком слов, каким продолжает оставаться по сей день родственный ему немецкий язык, менее чем за тысячелетие превратился в язык с выдвижением подлежащего, с фиксированным порядком слов и малым числом флексий. Во многих языковых семьях
224
Глава 8. Вавилонское столпотворение
наличествует почти полный диапазон имеющейся в мире вариативности, наблюдаемой в тех или иных аспектах грамматики. Отсутствие строгой корреляции между грамматическими свойствами языков и их местом на генеалогическом древе языков предполагает, что языковые универса