Назад

Купить и читать книгу за 109 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Ночной консьерж

   У Кристины Ларсен никогда не было взаимопонимания с отцом. Он – шведский миллиардер, владелец одной из крупнейших компаний в Европе, она – анархистка, презирающая бизнес отца. Все меняется, когда Свен Ларсен бесследно исчезает при загадочных обстоятельствах. Интерпол и спецслужбы бессильны, и Кристина самостоятельно начинает поиски. Выясняется, что некий Ночной Консьерж организовал Свену Ларсену визит в столицу России. Девушке придется вести настоящую охоту на незнакомца, чтобы разгадать семейные тайны и спасти отца…
   Йен Фишер – новое имя в мировой литературе. Писатель со скандинавскими корнями, он знает Москву не понаслышке. Некоторое время Йен Фишер под другим именем занимался в Москве подпольным туристическим бизнесом: организовывал состоятельным иностранцам туры с запрещенными развлечениями. Отсюда – такое количество ошеломляющих деталей в его романе, который открывает авторскую серию «SIRENA».


Йен Фишер Ночной консьерж

   © Й. Фишер, 2013
   © ООО «Издательство АСТ», 2013

Пролог

   Я на переднем сиденье, указываю водителю маршрут. Кто сказал, что Питер – имперский город? Кому почудилось, что он полон царственного величия, помпезности и блеска? Чужой исторический бред больно колотит современность по пяткам. Спросите любого «копеечного» извозчика, что курсирует между Васильевским островом и Лиговским проспектом, и он скажет вам, что Питер – город обветшалый и мрачный. Этот город населен призраками. Он изнурен мусором, ветрами и сыростью. Подавлен дождевыми потоками. Изнасилован коррумпированными чиновниками и брошен как кость жертвам культурной пропаганды. С бараками, маскирующимися под дворцы и сточными канавами под видом рек. Это – реальность, потому что она осязаема.
   А теперь мне в угоду туристическим проспектам приходится тщательно скрывать эту реальность от Мансура. Моя работа состоит в том, чтобы Мансур увидел Питер имперским, величавым, помпезным. Городом, полным прирученных огней и ухоженного антиквариата. Второе правило консьержа: «Иллюзии клиента всегда воплощаются в правду жизни!» Реальность не имеет значения. Мой клиент увидит то, что ожидает увидеть. Это моя работа.
   Где же первое правило консьержа? Не спешите. Оно есть.
   Мансур задирает голову, чтобы на секунду ослепнуть от витражей на Миллионной. В его узких «хамелеонах» отражаются подсвеченные фасады дворцовой наружности, величавые колонны, атланты, которых мне, по правде, всегда было жаль: такая красота без малейшей возможности разменять ее на порок и удовольствия. Когда я поднимаю глаза на эти сплетения гранитных мускулов, то вижу не прекрасные скульптуры. Мне мерещится костяная рукоять клинка, торчащая между ребер Мансура с левой стороны. Кровь стекает по ней и капает на тротуар, будто слезы поникших головами атлантов. Приходится крутить головой, чтобы прогнать назойливое видение.
   Сегодня утром я видел ярость в глазах шейха. К нему подошел помощник и доложил, что человек, ради встречи с которым Мансур оказался в Питере, не прилетел и не прислал извинения. Вообще ничего не сообщил. Я не знал, что шейхов можно игнорировать. Я никогда не видел такой безмолвной ярости. Мансур до сих пор на взводе. Его помощник Али украдкой предупредил меня, что шейх может начать чудить. К этому нужно быть готовым. Ко всему нужно быть готовым. Зря сказал. Я всегда готов ко всему со своими клиентами.
   Нам еще повезло, что день выдался солнечным. Кто-то из местных краеведов подсчитал, что в Питере на год приходится не более сорока двух солнечных дней. Взволнованные горожане принялись через газеты доводить до сведения работодателей простую и гуманную истину: если в солнечный день кто-то из петербуржцев не вышел на работу, то бог ему судья и не нужно смотреть в трудовое законодательство. Думаю, поэтому такое количество бездельников слоняется в разгар рабочего дня по Невскому проспекту.
   Мансур раздраженно поглядывает на них через затемненное стекло «роллс-ройса», только один раз тихо бросив сквозь зубы: «So tired, so unhappy». Он говорит это, пока мы пролетаем пробку на углу Невского и Литейного, по разделительной полосе с мигалками, в сопровождении милицейского эскорта. Торопимся на Финляндский вокзал. Мансуру важно встать на точку. Точка в нашем сегодняшнем «Брифе» – место, где Ленин девяносто лет назад обратился к солдатам и матросам с броневика. Мы утвердили этот пункт еще месяц назад. Всемогущий «Бриф» – подробный план моего общения с клиентом. Он предусматривает все его потребности, до мельчайших деталей быта: цвет обоев в апартаментах, где клиент будет жить, сила напора воды из крана в его уборной, марки автомобилей, на которых клиент будет передвигаться, марки и год разлива вин, которые он будет распивать в обществе дам, чьи точные параметры непременно указаны в «Брифе». Мы не можем позволить импровизаций.
   На площади у Финляндского вокзала ветрено и людно. Воздух сырой, пахнущий глиной. В отличие от зевак с Невского, здесь прохожие деловито спешат к электричкам, скользя усталыми взглядами по асфальту. Я указываю Мансуру на скамейку под старым опавшим вязом. Вот место, где со стопроцентной исторической достоверностью располагался броневик Ленина. Конечно, это моя выдумка, откуда я могу знать про точку? Но кто будет спорить? Живых свидетелей не осталось.
   Шейх задумчиво осматривается, садится на скамейку, перебирает аметистовые четки, которые всегда носит на левой руке, и вдруг с ловкостью двадцатилетнего юноши вскакивает на скамейку ногами. Это неожиданно даже для его охраны. Я вижу, как вздуваются мускулы под мешковатыми пиджаками, как ноги напрягаются, будто сжатые пружины. Сейчас они похожи на атлантов, эти кофейные зверьки. Мансур, не обращая ни на кого внимания, начинает громко кричать на языке дервишей и падишахов. Его крик напоминает ястребиный клекот. Он вскидывает руки к небу, будто собирается пронзить его молниями, и продолжает кричать. Птичья мелюзга взметается к кронам деревьев. Мамаши, до этого неторопливо раскачивавшиеся в такт коляскам, торопятся прочь. Старушки на соседних лавочках крестятся и прислушиваются, будто ощутив сквозь дыру во времени восхитительный сквозняк своей юности.
   Мансур скачет по скамейке, как запертый в клетке орангутанг, и продолжает выплевывать гортанные звуки. Он агрессивно жестикулирует, но ни к кому конкретно не обращается. Если бы не выправка постояльца пятизвездочных пентхаусов, его можно принять за городского сумасшедшего. Питер славится такими. Безобидные чудаки, они в некотором роде его достопримечательность. Но фарфоровые зубы шейха воинственно сверкают каждый раз, когда он извергает очередной комок согласных. Серый галстук от Армани трепещет на ветру, подобно стягу новой армады, бросившей вызов миру. Зрелище становится угрожающим. От Мансура исходит воинственный пыл, и все, кто находится в этот момент на площади Финляндского вокзала, не могут не ощущать его. Прохожие останавливаются и с тревогой смотрят на странного человека. Я тоже напрягаюсь и озираюсь по сторонам. Чувствую, эта эскапада может закончиться для всех непредсказуемо. Немного успокаивает «роллс-ройс» с мигалками и наряд милиции.
   Мансур замолкает так же внезапно, как до этого начинал свое представление. Спрыгивает со скамьи, отряхивает брюки и коротко командует свите:
   – В машину!
   Я иду к машине. Сегодня я тоже – часть его свиты.

   Мансур – шейх из маленькой, исполненной нефти восточной страны. Высокий, седой, с темными, будто замутненными илом глазами, в которых никогда ничего невозможно прочесть. Острый нос, острый кадык – этот острый парень весь будто состоит из углов, о которые можно порезаться. Он одевается в европейские костюмы и носит на пальцах несколько драгоценных камней. О количестве денег на его счетах я стараюсь не думать, чтобы не понижать самооценку. Пока что мне комфортно живется с простой мыслью: этот пресыщенный, избалованный, видевший и пробовавший все на свете человек – мой клиент. Он предпочитает мои услуги всем прочим. Ему кажется, что они удовлетворяют его гипертрофированно взыскательный вкус. Такие люди, как Мансур, никогда не потребляют общедоступные вещи. Он не наденет костюм от Армани, у него есть свой портной, свой сапожник, свой повар, свой доктор. И свой консьерж в России.
   Когда Мансур собрался приехать сюда, его личный помощник Али связался со мной и выслал пожелания его светлости. Несколько десятков тезисов, которые я обязан осознать и расшифровать: «обед в императорском дворце», меню (список блюд), «эскорт 20» (число здесь обозначает количество), «памятники революции», и так на семнадцати страницах. Исходя из этого коммюнике, я сверстал подробный «Бриф» с фотографиями дворцов и девушек, который Али переслал обратно, одобренный и завизированный. Мансур думает, что доверяет мне. Только благодаря моему профессионализму императорский дворец выглядит именно таким, каким он воображал его, разглядывая в своем самолете альбомы с видами Петербурга. Благодаря мне каждая из двадцати девушек эскорта соответствует его вкусу, а «новые художники» продают ему те картины, которые несколько лет спустя вырастут в цене минимум втрое.
   Похоже, он понимает, что именно я – тот человек, который может создать у него нужную иллюзию: Петербург – имперский, блестящий город, полный величия и прирученного антиквариата. Я его личный проводник в эту оргию классицизма и барокко. Пусть наслаждается. Зачем ему знать, что в мыслях я давно раскроил ему череп и сделал из него чернильницу? Оставим убийство напоследок. Вместе с чаевыми.

   Отъехав от Финляндского вокзала в сгущающихся сумерках, продолжаем наш тур тропами русских революций. В арке Генштаба Мансур долго мусолит огромную «Cohiba Behike», прежде чем раскурить ее. Я опасаюсь очередной громкоголосой истерики, но шейх молчит, стряхивает пепел на мощенную булыжником площадь и наконец тяжело произносит: «Какие пьяные…» Я делаю вид, что не расслышал, хотя на самом деле расслышал и все понял. Я могу кивать и улыбаться, могу энергично поддакивать, но вникать в поток сознания клиентов не всегда входит в мои обязанности. Мансур еще раз с нажимом говорит: «Как много водка значит в истории вашей страны! Какими пьяными нужно быть, чтобы бежать по этой площади с оружием и захватывать этот дворец!» Слово «дворец» он произносит на итальянский манер – палаццо. Я почти вижу, как печень Мансура пульсирует лиловым, вывалившись наружу из широкого разреза в брюшине. От печени идет пар. Я закрываю глаза, чтобы шейх не смог разглядеть в них бесовский огонь, который смутит его. Смутит и приведет в ужас.
   Ужинаем быстро. С опозданием и совсем не по регламенту. На корабле-ресторане, рядом с Дворцовым мостом, я заранее забронировал весь зал. Мансур предупредил, что состоится важная встреча. Однако его гость не появился, поэтому ужин превращается в скорый бизнес-ланч.
   Метрдотель с официантами выстраиваются вдоль стены, приветствуя дорогого клиента. Им неважно, кто он, важно, что он хорошо заплатил. А заплачено как за пиршество для рок-группы до самого утра со всеми излишествами. Молодые официанты прилагают заметные усилия, чтобы скрывать любопытство, бросая украдкой взгляды то на меня, то на шейха, то на Али. Они не совсем понимают, кто в нашей компании самый богатый, но находятся в том возрасте, когда статус завораживает настолько, что втайне все они уверены – пообщавшись с богатым человеком, можно заразиться вирусом успешности и самому разбогатеть. Мне хорошо знакомо это чувство. Когда-то и я был таким. Это свойство молодости. Оно не зависит от образования и интеллекта. Официанты настроились на пиршество до утра и с изумлением принимают царские чаевые, когда мы втроем, быстро съев по порции блинов с черной икрой, поднимаемся из-за стола.
   Теперь Мансур спешит. Через полчаса, ровно в полночь, должно исполниться его давнее желание. Боюсь называть это мечтой, потому что в моем понимании шейхи не мечтают. Они просто испытывают желание, протягивают руку и – вот: желание исполняется. Впрочем… Мансур обмолвился, что хотел этого с детства, так что, возможно, для него это было детской мечтой. Не скрою, мне лестно выступить в роли сказочного волшебника, исполнителя его заветного желания.
   Мы едем на «Аврору», самый революционный из всех крейсеров. Нас ожидают как самых почетных гостей. К моему удивлению, вовсе не так дорого вышло заручиться услугами капитана третьего ранга, вместе с небольшой командой несшего караульную службу на корабле-памятнике. В счет было включено наше пребывание на борту, торжественное построение команды в парадной форме, трансляция песни «Что тебе снится, крейсер «Аврора»?» в репродукторах и – отдельной статьей то, чего Мансур желал больше всего. Этот любитель исторических реконструкций во что бы то ни стало хотел собственноручно пальнуть из корабельного орудия, ощутив себя спортивным арбитром, давшим старт революционной стометровке.
   Объективные причины и доводы рассудка его не интересовали. В самом деле! Какого шейха будет заботить, что палубное орудие, из которого был произведен злосчастный выстрел, уже лет тридцать пребывает в разобранном состоянии. Муляжи, как известно, не стреляют.
   Впрочем, этой информацией я с Мансуром не делился. Иначе, уверен, мне пришлось бы столкнуться с его сощуренным взглядом, которого достаточно, чтобы сообщить: «А я-то считал, для тебя нет невозможного… Выходит, есть? Зачем тогда я с тобой связался? Не пора ли найти настоящего профессионала!» Я не могу себе позволить встретиться с этим взглядом, ни при каких обстоятельствах. Моя мотивация – как помилование для приговоренного. Она превращает меня в идеального исполнителя. Вы хотели знать первое правило консьержа? Это оно и есть: «Никогда не говори клиенту «нет»!»
   Поэтому в десять минут первого ночи в сопровождении капитана третьего ранга шейх проходит по палубе крейсера «Аврора» к носовому корабельному орудию и, как всегда пробормотав что-то гортанно-неразборчивое, дергает за шнур, чтобы активировать небольшой взрывпакет, заложенный в муляж ствола опытными саперами. Пушка огрызается в ночное небо глухим раскатистым плевком. Будто очередной фейерверк потревожил сонный город. Этот трюк обошелся всего лишь в 15 000 долларов, однако я не стал выделять их из общей сметы. Просто в графе «Аврора» значились двадцать пять тысяч. За все, оптом. Зато когда мы перемещаемся обратно в «роллс-ройс», я ловлю другой взгляд Мансура – глаза по-прежнему непроницаемы, но широко раскрыты, блестят, чуть навыкате, как протезы, а брови приподняты. Это означает: «Прекрасная работа. Я доволен».
   Пять лет назад, поймав такой же точно взгляд другого шейха, я стал профессионально заниматься тем, чем занимаюсь до сих пор. Впрочем, в связи с последними событиями я уже не очень хорошо понимаю, чем именно занимаюсь, поэтому отвечаю Мансуру взглядом, который он никогда не сумеет расшифровать. Прищурившись, я несколько раз смыкаю ресницы, что может выглядеть мерцающей благодарностью кота за предложенную сметану или злорадным сигналом, переданным азбукой Морзе. Я не испытываю к Мансуру ни уважения, ни почтения, никаких чувств, которые в воскресных христианских проповедях принято называть добрыми. Один шутник когда-то давно придумал способ психологической разгрузки при общении с властными людьми, один вид которых способен вызвать сердечную аритмию. Он предложил в такие моменты представлять их голыми. Я поступаю иначе. Я несколько раз в течение дня смотрю на Мансура, представляя его умирающим. Зияющие раны, внутренности, вырванные из контекста, потоки крови, пена из рта, тик, агония. Обычные натюрморты из цикла «городской потрошитель». Гораздо эффективнее, чем картинки ню, уверяю вас.
* * *
   После «Авроры» быстро отъезжаем в Петергоф. Резиденцией Мансура на три дня его питерского заезда стал Фермерский дворец Николая I. Уютное жилище за краснокирпичной крепостной стеной в Нижнем парке, неподалеку от кромки Финского залива. После культурных выходок сэра Элтона Джона с супругом дворцы в окрестностях Петербурга стали сдавать в аренду не так охотно, как раньше. Теперь за это требуют суммы, намного превышающие те, за которые десять лет назад любой бизнесмен средней руки мог отпраздновать свадьбу в Императорском дворце и провести первую брачную ночь в покоях императрицы. Однако Мансур, когда речь заходит о престиже, удовольствиях и исторических хобби, деньги не считает.
   Мы мчимся полным кортежем в Петергоф. Этой ночью нас ожидает коронное увеселение всей программы пребывания шейха в революционном городе. Конечно, бал. Согласитесь, глупо приехать в Петербург, жить во дворце и не устроить бал. Мне пришлось мобилизовать все связи и навыки, чтобы подготовиться к мероприятию. К тому же Мансур потребовал соблюдения таких деталей и тонкостей, которые любому могли показаться вздорными излишествами. Только не мне. Я отлично знаю, этот человек ничего не делает впустую.
   Я подготовил бал, который представляет точную копию аристократических увеселений в Петербурге накануне буржуазной революции. Оркестр исполняет только номера, популярные на великосветских приемах в сезоне 1916–1917 годов. Повара точно воспроизводят меню императорского бала 18 сентября 1916 года, записанного в придворных книгах. Гости – точнее, гостьи, – должны надеть вечерние наряды из каталога «Осень 1916». Ярый противник употребления наркотиков, Мансур даже допустил присутствие на вечеринке кокаина, вошедшего в тот исторический период в повсеместный обиход. Зимой 1916 года белый порошок свободно продавался в питерских аптеках, излечивая аристократов от хандры и сводя с ума богему. Впрочем, главная изюминка бала кроется в гостях. Шейх потребовал, чтобы я собрал двенадцать девушек не моложе восемнадцати и не старше двадцати трех лет, с фигурами привычных модельных параметров, но с непременной аристократической родословной. Это его выражение. Так было указано в электронной переписке, будто речь шла о борзых щенках. «С аристократической родословной»! «Как вы будете ее проверять?» – спросил я в ответ. «Доверяю тебе, – написал Али, – потому что уверен, ты не станешь обманывать меня. Ты ведь знаешь, я нервничаю, когда чувствую неискренность». «Девушки должны будут заниматься сексом?» – «Не обязательно. Но должны быть готовы к этому. И главное – они не должны быть профессионалками. Это исключено».
   Помню, в тот момент я испытал кислую брезгливость по отношению к Мансуровым причудам и тут же перенес ее на себя. Сутенерская часть профессии нравится мне в ней менее всего, но я мирюсь, понимая, что секс движет миром. Однако – «с аристократическими родословными»?! Где их взять? Тем более троих из двенадцати буду выбирать не я. В игре возникли новые правила, которым я вынужден подчиниться. Пришлось постараться. Отыскал в питерских вузах девять девушек, чьи лица показались мне соответствующими общепринятому аристократическому типажу: тонкий нос, высокие скулы, длинная шея, в ангельском взгляде – бездна терпимости ко всему хамству этого мира. Понимание и всепрощение. Ну… а троих предоставило агентство, которое с недавних пор стало моим постоянным партнером по бизнесу. У их девушек – те же признаки породы во внешности, за исключением взгляда. Ни намека на терпимость или одухотворенность. Они смотрят на окружающих с готовностью доберманов. С готовностью броситься по первой команде: схватить, растерзать, загрызть.
   Что ж, выбора у меня нет. Пусть Мансур сам копается в их родословных.
   Девушки уже расположились во дворце. Едва мы проходим в зал для приемов, оркестр начинает играть мазурку, а двенадцать воплощений женственности поднимаются с кресел, приветствуя нас. Я невольно любуюсь, на минуту забывая о работе. Как они прекрасны в вечерних платьях начала прошлого века, которые я взял напрокат в Александринском театре! С тонкими талиями, затянутыми в высокие корсеты над пышными кринолинами, девушки смотрятся как тонкие свечи в массивных подсвечниках. Волосы блестят, глаза светятся от любопытства и трогательного предвкушения праздничных приключений.
   Конечно, я посвятил их во все детали обслуживания вип-персон. К моему удивлению, на стадии ответа на вопрос «Готовы ли вы к сексу с заказчиком?» из десяти девушек, которым я делал предложение, отсеялись только две. Остальные пожали плечами, будто речь шла об уборке чьей-то не слишком захламленной квартиры, и ответили, что за нормальные деньги – почему бы нет. Ангельская внешность не гарантирует такой же чистоты. Трое из тех, кого я выбрал, затем признались мне с хихиканьем, имитирующем застенчивость, что иногда подрабатывают сексом. «Изредка… когда очень деньги нужны. Строго индивидуально, в Интернете».
   Мансур под развеселую мазурку медленно обходит девушек, останавливаясь около каждой и подолгу вглядываясь в нее. Одних он разглядывает с ног до головы, ничуть не смущаясь такой откровенности, другим пристально смотрит в глаза своим цепким взглядом хищника азиатской пустыни. Высокую брюнетку с бирюзовой диадемой в прическе Мансур берет за руку и долго гладит ее ладонь, как хиромант, разбирающий сплетение линий в судьбе. Наконец он делает знак дирижеру, и тот останавливает оркестр.
   – Ты не был со мной честен, – он оборачивается ко мне, – не все девушки здесь соответствуют запросу.
   Шейх держит паузу, давая возможность своему взгляду выполнить воспитательную расправу со мной. Вместо этого я вижу, как глаза Мансура выскакивают вперед на двух наконечниках стрел, вонзившихся ему в затылок.
   – Я не буду требовать у тебя вернуть деньги. Просто знай, что я разочарован. А когда я в ком-то разочарован, я стараюсь больше не встречаться с этим человеком.
   Я спешно отвожу взгляд. Пусть это выглядит признанием вины, пусть он решит, что мне стыдно и я раскаиваюсь. На самом деле я опасаюсь, что шейх прочтет в моих глазах затаенное торжество и неприкрытое злорадство. Потому что это не он, это я еще три недели назад решил, что больше мы с ним никогда не встретимся.
   Мансур делает знак своей охране, и те выпроваживают трех девушек, в которых он заподозрил отсутствие породы. Одна из трех – из числа девушек капитана Романова. Для нее это провал, но двум другим Мансур определенно оказал услугу.
   Затем он жестом предлагает оставшимся девушкам занять места за столом. Направляясь к своему высокому трону, он оборачивается на полпути:
   – Ну, что же ты стоишь? Я ведь ясно сказал – не хочу тебя больше видеть! Найдешь выход?
   Я молча поворачиваюсь и отправляюсь в длинный путь по устеленной коврами галерее, между картин передвижников и вазами всех известных человечеству эпох. С каждым шагом голос Мансура, начавшего свое утонченное издевательство над аристократками, звучит все тише, и мне кажется, он затихает не оттого, что я покидаю этот дворец, а оттого, что жизнь медленно вытекает из шейха.
   Афонские монахи каждый день, после двенадцати часов работы, замаливают свои грехи. Когда они успевают согрешить, если все время работали в монастыре? Все просто – они замаливают свои грешные помыслы. Если бы я был похож на них, мне следовало бы молиться непрерывно, день и ночь, день и ночь. Потому что весь день сегодня я думал о том, как Мансур умрет. И радовался, что буду участвовать в этом. Я выполнил свою часть работы. Теперь надо постараться забыть питерские улицы, выстрел из бортового орудия «Авроры», дворец в Петергофе и ярость в глазах шейха, когда он не дождался своего визави сегодня утром. Теперь начинается самая трудная работа консьержа – забывать.

Глава первая

   – Посторонитесь! Да подвиньтесь же вы!
   Раздвигая локтями пассажиров на эскалаторе, Кристина продолжала упорно шагать по ступеням наверх, несмотря на то, что движущаяся лестница сама несла ее туда.
   – Цивилизация способствует ожирению… Люди слишком много думают, поэтому деградируют и толстеют. А когда толстеют, начинают деградировать еще быстрее. Катастрофа, сопоставимая с экологической! Пятью шесть – тридцать шесть, шестью восемь – сорок восемь. – Кристина шевелила губами, подстегивая себя. Тридцать шесть или сорок восемь калорий испарятся из организма прямо сейчас, если она совершит это усилие. Ее круглые плотные коленки ритмично выныривали из-под платья, как головы пловцов, соревнующихся баттерфляем на короткой дистанции. Мозг работал в режиме калькулятора. Каждый свой шаг Кристина в уме мгновенно могла перевести в калории.
   Развитие цивилизации способствует ожирению. Эскалаторы, подъемники, автомобили, лифты, мужчины, не успевшие забыть, что такое галантность. Черт бы побрал их и их руки, которые они всегда готовы подсунуть женщине! Медвежья услуга! Кристина давно вела свой маленький ожесточенный бой с благами цивилизации. Каждый раз, даже когда время было против, она старалась передвигаться пешком, подниматься по лестницам, бежать, поднимать, выбираться, перепрыгивать. Только бы уничтожить ненавистные калории. Нет, Кристина не была толстой. Бывший бойфренд, с которым она рассталась довольно давно, находил ее пикантной, коллеги по патентному бюро за глаза называли аппетитной пышкой, а всего каких-то триста лет назад для Рубенса, Веласкеса и поклонников прекрасного она была бы эталоном женской красоты. Но к себе Кристина относилась предельно критично. Широкая талия, круглая подушечка выпирающего живота, пара лишних килограммов на ягодицах – при росте в метр семьдесят пять – во всем этом она видела вызов. Кристина привыкла принимать вызовы.
   – Пассажиры рейса семьсот шестьдесят три Стокгольм – Москва приглашаются на посадку к выходу три, – прожурчал в репродукторе приятный женский голос.
   «Вот у тебя-то наверняка модельная фигурка», – скорее сварливо, чем с завистью подумала Кристина, сойдя с эскалатора на площадку четвертого этажа. За баром слева светился номер выхода. Около него кучковались несколько сонных индусов в тюрбанах салатового цвета, бегали дети, пожилые суетливые дамы нагибались к багажу. Кристина подошла и заняла очередь, невольно прислушиваясь к певучей чужеземной речи. Дети просили купить игру «InFamous 2» немедленно, прямо в аэропорту. Они отказывались лететь два с половиной часа без игры. Пожилым дамам казалось, что погода сегодня нелетная, и они взволнованно обсуждали, задержат ли рейс и насколько. Индусы флегматично обменивались мнениями насчет порноролика из Интернета. Речь шла об исполнительнице. Одним она казалась слонихой, другим – кобылой. Они были как слепые в древней притче, только в отличие от слепых, они лишь мечтали ощупать объект. Минуту спустя Кристина догадалась, что «слониха» и «кобыла» – классификация женщин из «Камасутры». Она вздохнула. Нелегко понимать все, что говорят вокруг.

   В салоне новенького «боинга», пахнущем кожей и сладким парфюмом, ей досталось место у правого иллюминатора. Оба кресла рядом оказались пусты. На московские рейсы из аэропорта Арландо никогда не было аншлагов в первой декаде июня – салон заполнился не более чем на треть. Индусы заняли два ряда в хвосте. На креслах впереди разместилась семья с маленьким ребенком, слева наискосок – пара бизнесменов в туго завязанных галстуках. И еще – мужчина в цветастой рубашке, с массивным коротко стриженным затылком.
   При виде этого затылка, попирающего рельефные плечи, Кристина вздрогнула. Если это – не ОН, тогда ОН ей мерещится. И от этого становится тревожно. За последние десять дней она уже несколько раз вздрагивала, увидев на улице, в ресторане, по телевизору знакомую фигуру.
   Кристина закрыла глаза. Наверное, это началось тогда, девятнадцать лет назад. Удушливый июльский вечер, овраг рядом с речкой в десятке кварталов от дома, прерывистое сопение Рикки, облезлого пса, обитавшего на соседней помойке. У матери была аллергия на собачью шерсть, а значит, у маленькой Кристины не могло быть домашней собаки. Потому тем летом Рикки был одновременно ее принцем и ее нищим. Она – шестилетняя девочка – расчесывает и заплетает остатки свалявшейся шерсти на тощем собачьем туловище. Она знает, что пропустила ужин, что никого не предупредила, сбежав сюда, и ее сейчас наверняка ищут. Все волнуются. Тетя Августа, конечно, обзванивает больницы, а мать, стараясь не показывать волнение, на кухне украдкой сбрызгивает кровью от куриной печенки плетеную фигурку. Именно так она предпочитает получать новости о дочери.
   Рикки скулит и лижет ее маленькую детскую ладошку. На его боку – кровь. Нитки шва разошлись, и видны темные пульсирующие внутренности. Кристина отводит взгляд, хотя все равно сквозь слезы ничего не видно. Потом издали доносится отдаленный шум. Он приближается. И вот уже над оврагом раздаются встревоженные крики домашних: «Кристина! Кристи, девочка! Где ты?» Вот перепачканное лицо отца заглядывает в овраг. Отец тянет ее за руку, не обращая внимания на крики, ей больно, влажные комки земли прилипают к коленкам и забиваются в сандалии.
   А потом отец смотрит сверху на Рикки. Кристина помнит этот взгляд. Она подглядывала в лаборатории, когда отец так же отрешенно и буднично смотрел на лежащего на операционном столе Рикки. И в руках у отца был скальпель. Сейчас отец гладит ее по голове и спокойно, будто читая газету, произносит: «Ну-ну. Не плачь. Ему уже не помочь». Отец достает из кармана шприц и втыкает иглу рядом с собачьим хвостом. Через минуту сопение и скулеж прекращаются. В этот момент ее детское сознание на всю жизнь фиксирует багровый от усилия, коротко стриженный затылок над массивными плечами. Затылок, в который она неуклюже бросает комок грязи, требуя оживить Рикки. Ее принца, ее нищего, ее детскую любовь. То был вечер, когда Кристина перестала верить в своего отца.

   Долгий взгляд обладает гипнотическим воздействием. Мужчина в цветастой рубашке обернулся, и Кристина поспешила отвернуться к иллюминатору. Конечно, он нисколько не похож на ее отца, совсем другой. Отца Кристина не видела уже три месяца. Это из-за него она села в самолет и полетит сейчас в страну, где никогда не была, но которую хорошо себе представляла по рассказам Беллы, своей прабабки. Белла в начале прошлого века уехала из революционного Петрограда в Париж, затем перебралась в Стокгольм. Она помнила богемные вечеринки в «Бродячей собаке», рассказывала, как целовалась с поэтом Маяковским – «целовался волшебно, но уж слишком влажно», описывала первый снег на Марсовом поле, катание на санках в Летнем саду и бесчисленные убийства своих знакомых взбунтовавшейся челядью.
   – Фрёкен Ларсен, мы рады приветствовать вас на борту самолета гм… нашей… авиакомпании! – Стюардесса с белоснежными зубами и ногами, которые были для Кристины ходячим укором, наклонилась к ней. – Извините, наверное, при заказе билета что-то перепутали. Желаете перейти в бизнес-класс?
   Кристина выдавила вежливую гримасу и отрицательно помотала головой.
   – Могу я что-нибудь для вас сделать? – Стюардесса профессионально скрыла удивление и продолжила держать улыбку той же ширины.
   – Принесите мне ром… Черный ямайский. Без колы и безо льда.
   – Одну минуту. Что-нибудь еще?
   – Все.
   Бокал с ромом опустился на столик перед Кристиной под удивленные взгляды пассажиров, которым до взлета и набора высоты не предлагали никаких напитков. Что ж… Кристина усмехнулась. Пусть фантазируют и завидуют. Ведь это не их отцам принадлежит этот самолет и эта авиакомпания. Хотя их отцы, возможно, сейчас пьют спокойно пиво дома перед телевизором. В войлочных тапочках и ношеных пижамах они сидят дома перед телевизором, смотрят матч своей любимой бейсбольной команды и пьют пиво. Они живы. Кристина вздохнула. Она не знала, где сейчас ее отец. Жив ли он, здоров ли, способен ли осознавать реальность и отличать пиво от газировки. Она не знала. Никто не знал.
   Стокгольмский промышленник Свен Ларсен был известен как президент и владелец контрольного пакета акций «Ларсен Груп». Эта компания владела несколькими десятками предприятий и акциями как минимум полутора сотен различных бизнес-образований на планете. «Ларсен Груп» имела репутацию крепкого синдиката, использующего в своих стратегиях самые смелые инновации и не пропускавшего даже мелких научных разработок. В Швеции «Ларсен Груп» относили к числу национальных достояний и воспринимали как безупречную бизнес-империю, созданную одним человеком – Свеном Ларсеном, отцом Кристины. Несколько процентов акций авиакомпании, которой она воспользовалась, также были в отцовском портфеле. Фотографии наследницы империи Ларсена редко, но все же мелькали в светской хронике шведских изданий. Это происходило вопреки желанию Кристины. Она всегда старательно отворачивалась от направленных в ее сторону объективов. Почему в этот раз она решила полететь как самая обыкновенная студентка, путешествующая по ЛШР? Почему не воспользовалась шикарным лимузином, вип-залом, а приехала в аэропорт в обычном такси? Почему она оделась так просто, что даже мужик в цветастой гавайской безрукавке выглядел на ее фоне щеголем? Почему ее багаж уместился в одном средних размеров чемодане и маленьком ручном несессере, а из драгоценностей на ней были лишь маленькие часики с посеребренным корпусом? Ответы на эти вопросы каждый желающий мог получить из той самой светской хроники шведских изданий. Достаточно было взглянуть на заголовки в «Афтонбладет»: «Кристина Ларсен не желает наследовать империю отца!», «Дочь самого богатого человека Швеции – анархистка!», «Кристина! Ты отказываешься от того, о чем другие мечтают!». И фотографии: она на демонстрации, половина лица закрыта балаклавой, она что-то бросает, куда-то бежит, с кем-то борется, в ее фигуре – решимость, ее глаза светятся яростью.
   Так почему же сейчас она сидит в этом самолете, вылетающим далеко за пределы Швеции? Если женская интуиция – не выдумки взбесившихся феминисток, Кристина готова была списать на ее могучую силу этот поступок, как и все поступки, которые она совершала в течение последних двух месяцев. С тех пор, как стало ясно, что ее отец пропал.

   Вот уже два месяца шведская полиция в сотрудничестве с российской разыскивала гражданина Швеции Свена Ларсена, бесследно исчезнувшего в самом веселом городе Европы, каким до сих пор считают Москву большинство шведских туристов. Ситуация сильно осложнялась тем, что отец Кристины прибыл в Москву с неофициальным визитом, не поставив в известность никого из своих ассистентов, о том, что собирается в Россию. Если быть откровенным, он приехал в Москву почти инкогнито. Не хватало лишь поддельных документов и фальшивых денег, чтобы загадочная картина его странной поездки приобрела и вовсе криминально-шпионский колорит. Весь остальной набор пошлых конспиративных штампов присутствовал.
   Господин Ларсен отправился в Москву поездом из Хельсинки, куда он попал на пароме из Стокгольма. Он не регистрировался ни в одном из пятизвездочных отелей. И в четырехзвездочных гостиницах следов его присутствия не было обнаружено. Где он жил в Москве, если вообще жил в этом городе, оставалось загадкой.
   Факт, не подлежащий сомнению, в этом деле был лишь один: Свен Ларсен пересек российскую границу на поезде «Хельсинки – Москва». Таможенники опознали бизнесмена по фотографии. Значит, вероятность того, что кто-то воспользовался его документами, отпадала. Он определенно въехал на территорию России. Далее в течение суток платежи по его кредитной карте были сделаны в двух московских бутиках, одном ресторане и одном ночном клубе. И все. С этого момента он будто растворился. Больше никаких следов Свена Ларсена ни в Москве, ни в России, ни где бы то ни было еще на земном шаре обнаружить не удалось. Мобильный телефон оказался заблокирован, и отследить сим-карту тоже не получилось. Пожилой вислоусый техник из шведской полиции устало объяснил Кристине, что так бывает, если сим-карта полностью уничтожена либо помещена в экранированный контейнер. Впрочем, усмехнулся он, это гипотетический вариант. На его памяти еще никому не пришло в голову поместить сим-карту в экранированный контейнер. «Это, барышня, у них, в Америке – ЦРУ и вечный шпионаж. А у нас – тихо… Европа».
   Свен Ларсен имел репутацию человека скрытного, малообщительного, склонного к паранойе. Дела компании отнимали практически все его время. Кристина не помнила, чтобы он когда-либо обсуждал их с кем-то из членов семьи. Даже в период банковского кризиса 2001 года, когда крупные компании в считанные недели шли на дно, он на встревоженные расспросы домашних отделывался общими фразами, дескать, «все не так хорошо, как хотелось бы, но не так плохо, как могло бы быть».
   Каждый месяц мистер Ларсен проводил в разъездах полторы-две недели, причем не всегда это были визиты в цивилизованные мировые столицы. У Стального Зуба, как называли Ларсена его партнеры, могли обнаружиться дела на африканском континенте или на одном из крошечных островов в Карибском море. Сферы его интересов были обширны и непредсказуемы. Он относился к той породе людей, кто, имея крупное дело, не теряет интереса к мелочовке, если чувствует, что она хоть с мизерной вероятностью способна повлиять на будущее. Он мог вложить деньги в ферму по разведению редкой разновидности крокодилов и через некоторое время полететь в Австралию для инспекции своей новой игрушки. Он охотно инвестировал, по его же собственному выражению, «в воспаленные умы фантазеров». В семи странах, которые по древней ханжеской традиции принято называть развивающимися, работали фонды Свена Ларсена, раздававшие денежные гранты ученым, писателям, изобретателям и прочим чудакам с развитым воображением. Он и сам много занимался странными опытами, как считали окружающие, – на грани науки и метафизики, но ученым себя не считал, а колдуном и подавно. Будущее – вот был его фетиш и его фантом. Что бы ни производили его компании, сам Ларсен был помешан на идее производства будущего. «Фантазии – наш основной ресурс. И что бы мы ни делали, мы делаем одно – создаем будущее». Так он любил говорить в интервью.
   После развода с матерью Кристины десять лет назад он больше не женился. Периодически появлялся в свете с длинноногими топ-моделями, с актрисами из сериалов и начинающими певичками, но ни одна из них так и не смогла добиться статуса постоянной подруги капиталиста.
   Впрочем, был один человек, который находился к мистеру Ларсену так близко, как ни одна женщина не могла даже мечтать. Этот человек должен был знать и наверняка знал о планах своего босса, его графике, встречах, маршрутах передвижения, счетах, расходах, – в общем, обо всем, включая состояние его медицинской карты. Старый Хенрик Ольгрем на протяжении последних двадцати пяти лет занимал в компании номинальную должность исполнительного директора. В действительности его обязанности были важнее и значительнее. Хенрик был помощником, секретарем, правой рукой и доверенным лицом Свена Ларсена во всех вопросах его бизнес-деятельности, да, пожалуй, и личной жизни.
   Это Хенрик забил тревогу, когда два месяца назад, во вторник к полудню, босс не появился на совете директоров, который не мог пропустить ни при каких обстоятельствах. Хенрик сообщил в полицию, а из всех членов семьи первой позвонил Кристине, намекнув, что вопрос деликатный и панику раньше времени поднимать не стоит. Он же рассказал полицейским, что Свен Ларсен планировал провести уикенд в Москве и должен был оказаться в российской столице в субботу утром, проведя день пятницы в Хельсинки. Там была запланирована встреча с владельцами одной интернет-компании, которую он намеревался купить.
   Шведская полиция установила факт пересечения Ларсеном российской границы. Затем в сотрудничестве с российской полицией началась кропотливая проработка следов, оставленных промышленником в Москве. Результаты обескуражили опытнейших следователей. Создавалось впечатление, будто солидный человек играл в нелепую шпионскую игру.
   Были изъяты записи с видеокамер во всех четырех местах, где всплывала кредитная карта господина Ларсена. В этих файлах удалось обнаружить его отчетливые изображения. Он попадал в поле видимости камер, но почему-то всегда один. Было совершенно непонятно, кто его сопровождал, с кем он встречался в Москве, с кем общался и общался ли вообще.
   У Марка Йове, руководителя стокгольмской следственной группы, этот факт вызвал большое недоумение. Один из лучших следователей Швеции, рекордсмен по количеству раскрытых дел и хронический астматик, инспектор Йове искренне полагал, что, прибыв в чужую страну – с деловым ли визитом или в туристической поездке, – невозможно обойтись без общения с местной принимающей стороной. Но камеры свидетельствовали объективно и беспристрастно: Свен Ларсен везде был один. «Вояж мизантропа» – так выразился Марк Йове, характеризуя эту поездку кому-то из сослуживцев.
   Впрочем, один контакт видеокамера все же зафиксировала. В московском гламурном клубе «Famous» за столик к Ларсену подсела длинноногая брюнетка. Пообщавшись с ним в течение четырех с половиной минут, она встала и отошла от столика, подарив шведу на прощание воздушный поцелуй. Камера отчетливо передала лицо девушки, а московская полиция быстро установила ее личность. На допросе Мила Якунина, студентка третьего курса журфака МГУ, заявила, что «вообще-то это ее личное дело, но если старичок и правда пропал, она готова помочь чем сможет и, конечно, ничего скрывать не станет. Она уважает закон…». Рассказ ее был короток, как и общение с Ларсеном. По словам Якуниной, она подсела «к симпатичному папику» с целью предложить ему сексуальные услуги за вознаграждение. С ее же слов: «Он как-то неадекватно все воспринял… зашипел на меня, будто я не топ-модель, а вокзальная шлюха! И сказал, чтобы я убиралась. Зачем тогда ходить в клубы? Сидел бы в отеле и смотрел «Дискавери». И вообще, приличные туристы так себя не ведут!»
   Был допрошен персонал бутиков, ресторана и клуба, который находился на рабочей смене в то время, когда шведский гость совершал там операции по кредитной карте. Вначале информация была обнадеживающей. Ларсена вспомнили двое продавцов из бутика, администратор ресторана и оба официанта – в ресторане и в клубе. Все они довольно подробно описали, что он делал, как разговаривал, в каком настроении находился. С их слов, он был спокоен и доброжелателен, в настроении его не было тревоги, опасений или подозрительности. Ничто не указывало на то, что мистер Ларсен втянут в какую-либо криминальную историю. Увы, на этом хорошие новости заканчивались. Никто из персонала не мог вспомнить, общался ли с кем-то шведский гость, с кем он приехал и уехал. Уличным видеокамерам не удалось заснять, как Ларсен выходит из автомобиля или садится в него. Московские коллеги прокомментировали это, извиняясь: «Что вы хотите? У нас пробки кругом… Народ у клубов паркуется как попало, некоторые машины за квартал бросают. Боремся мы с этим, боремся, как умеем!»
   Если следовать фактам и придерживаться объективности, у Марка Йове не было причин выражать недовольство сотрудничеством российской стороны. Тем более упрекать их в халатности, непрофессионализме или – боже упаси! – в саботаже. И все-таки чутье подсказывало опытному полицейскому, что не все так прозрачно в стране Толстого и Салтыкова-Щедрина, где полицейские столетиями были не до конца откровенны даже с собственным начальством. Что-то беспокоило Марка Йове. Но он пока не мог понять, что именно.

Глава вторая

   Самолет слегка тряхнуло в воздушной яме. Хвостовая часть завибрировала, зажглось табло «Пристегните ремни», бодрый голос стюардессы сообщил, что они вошли в зону турбулентности. Кристина, не отрываясь, следила, как капля рома, выплеснувшаяся ей на грудь, перекатывается теперь из стороны в сторону по бледной коже, изо всех сил стараясь сохранить целостность.
   Кристине этого никогда не удавалось. С раннего детства она чувствовала себя трансформером, собранным из разных, слабо подходящих друг к другу частей, будто взятых из игрушечных конструкторов. Иногда это вводило ее в ступор. Иногда заряжало игривым азартом, будто она шпионка, которая работает в чужой стране, под чужим именем и ежеминутно должна думать о конспирации. Детство представлялось Кристине чередой побед и преодолений. В первую очередь – побед над собой. Каждый день ставил перед ней планки, которые необходимо было перепрыгивать, каждый день подставлял подножки и звал к новым достижениям. В этом была заслуга отца. Его коварство и эгоизм. И ее проклятие. Так думала Кристина.
   Мать Кристины, Беата Бхунту, была женщиной внешне покорной обстоятельствам и, казалось, равнодушной ко всему, в чем не было признаков voodoo signs. Знаки вуду Беата отыскивала повсюду и старалась следовать им, как путеводным стрелкам на карте жизни. Бывшая манекенщица, родом с Гаити, она вышла замуж за Ларсена, когда ее подиумная карьера прервалась весьма трагическим образом. Возвращаясь со съемки для модного журнала, на Французской Ривьере Беата, начиненная смесью шампанского, коньяка, устриц, манго и кокаина, въехала на автомобиле в ковш припаркованного у обочины экскаватора. Тройной перелом ноги обеспечил ей пожизненную хромоту, что, впрочем, придавало походке модели некоторую пикантность и сделал безнадежно слепой веру Беаты в voodoo signs. Воспитанная в среде, где чтились языческие культы, она в каждом событии теперь видела знак и безропотно ему подчинялась. Авария стала знаком порвать с миром моды, куда ее, хромоногую, все равно не приняли бы обратно, и расстаться с волнующими отражениями этого мира – кокаином, бессонными ночами, богемными попойками и многочисленными любовниками разного возраста, пола и цвета кожи.
   Падкий в те времена на все экзотическое, Свен влюбился в роскошную чернокожую пантеру по фотографии. Он обратился в модельное агентство с просьбой прислать ему эту девушку для съемок календаря «Larsen Group» – молодой перспективной компании, только что заработавшей первый миллион долларов. Когда ему сообщили, что она больше не участвует в показах, он потребовал разыскать ее и сделать разовое предложение на двенадцать фотографий. Гонорар за эти снимки был предложен настолько нескромный, что Беата расценила это как очередной voodoo sign и согласилась.
   Скоротечный роман между шведским миллионером и чернокожей экс-моделью привел к зарождению новой жизни – непонятной, трепетной и беззащитной. Это стало знаком уже для тридцатидвухлетнего Ларсена, от которого до сих пор не беременела ни одна женщина, несмотря на многократные попытки. Свен не был уверен, что хочет семью, но он хотел ребенка. Бракосочетание состоялось на Фиджи, под песни Брайана Ферри в личном исполнении, красное вино, куриную кровь, проповедь католического священника и мистериальный шепот жреца вуду.
   Через восемь месяцев на свет появилась девочка. Ларсен огорчился, хотя сделал вид, что обрадовался. Он хотел мальчика: как любому создателю империи, ему был нужен наследник, а в течение всей беременности Беата, подчиняясь явленным ей vodoo signs, уверяла мужа, что наследник появится и будет отличаться не только отменными весом и ростом, но и незаурядными способностями. Когда родилась девочка, Свен отреагировал как король Густав Второй Адольф за триста шестьдесят лет до этого на появление своей дочери, будущей великой королевы Кристины Шведской: «Что ж, если она обманула наши ожидания, значит, в уме ей не откажешь». Дочь назвали в честь легендарной королевы Швеции.
   Став отцом, Свен не растерялся и не впал в сентиментальный запой собственными чувствами. Малышка, розовая попка которой умещалась на его вытянутой ладони, а крошечные пальчики тянулись к рыжеватой щетине на щеках, вызвала в нем тот же приступ возбуждения, какой раньше вызывало каждое начатое им дело. Свен всегда гордился своим «здоровым цинизмом», как он называл способность без кокетства и жеманства признать суть вещей и явлений. Поэтому он не испытал чувства вины или неловкости, отдавая себе отчет, что теперь в его жизни появился новый бизнес-проект. Приговаривая: «Столпом правления является мудрость», Свен начал работать с очередным, пока – малым, но обещающим серьезный рост предприятием. По совести, он должен был назвать малышку «Старт-ап», но не сделал этого, справедливо рассчитывая на быстрый рост предприятия.
   Как и легендарную королеву Швеции, в бытность ее принцессой, Кристину Ларсен с младенчества готовили к наследованию трона так, будто она была мальчиком. Постигать науки приходилось по двенадцать часов в день. Шесть часов утром и столько же – после обеда. Учеба начиналась в семь утра. История и философия, Сунь Цзы и Геродот, иностранные языки по системе «каждый год – совершенствование всех освоенных плюс один новый», биология, математика, медицина, стрельба, фехтование, верховая езда… После достижения двенадцатилетнего возраста – экономика и маркетинг, политология и глобальное управление, основы государства и права…
   Кристину пичкали информацией и развивали навыки, оставляя лишь два часа в сутки, чтобы переодеть любимую куклу, заглянуть в телевизор и послушать Майкла Джексона, которого она понимала, как никто в мире. У них обоих отнимали детство. Майкл грустил об этом в своих балладах, Кристина жаловалась во сне.
   К чести девочки необходимо признать, что гигантский объем информационного фарша, которым ее пичкали, она переваривала так же легко, как вегетарианскую паэлью, которую готовила мать. Беата и в этом видела очередной voodoo sign, особенно когда Кристина рассказывала, как прошел день на родном для нее креольском языке. Поэтому Беата не мешала супругу муштровать дочь по его усмотрению.
   Перелом наступил неожиданно, когда ничто, казалось, не предвещало бури в тихом семействе, где все шло по заранее утвержденному бизнес-плану. Кристине тогда только исполнилось четырнадцать. В середине июня, когда солнце начало запекать город с двух сторон, как пирог в духовке, а световой день почти полностью вытеснил ночь, отец предложил улететь на пару недель «к морской прохладе», так он выразился. То был редкий случай, когда Свен выкроил время для отпуска и пожелал провести его с семьей. Беата не смогла, у нее в стокгольмской больнице умирала двоюродная сестра, поэтому Свен и Кристина вылетели вдвоем на Ки-Ларго, маленький уютный остров в Карибском море. Ни «знаки вуду» Беаты, ни интуиция – инструмент зарождающейся женственности Кристины – не подсказали им, как эта поездка изменит их жизни.

   Кристина обожгла гортань очередным глотком терпкого рома. Стюардессы покатили по проходу тележку. Пластиковые пакеты с едой быстро перемещались на столики пассажиров. Кристина жестом отказалась от набора и кивнула на стакан, спрашивая добавки.
   Она любила ром. Она испытывала к нему чувство нежной признательности, какое женщина испытывает к своему первому мужчине. Ром был ее первым алкоголем. Они познакомились в то памятное лето, на Ки-Ларго и обошлись без ухаживаний. Отец, сразу по приезде, даже не позволив Кристине искупаться, потащил ее из отеля на маленькую ферму, где их встретили два человека, похожие на индейцев, как их изображают на почтовых марках. Кажется, у них были какие-то аксессуары из перьев. Тим и Том утверждали, что не родственники друг другу, но выглядели как два брата-близнеца – рослые, смуглые, с орлиными носами и большими влажными глазами. Они передвигались на поджарых ногах, как сеттеры, – пружинисто, быстро, неслышно. Их было бы трудно отличить друг от друга, если бы не одно обстоятельство. У Тима правый глаз был почти закрыт. Результат ужасной травмы на охоте.
   – Они волшебники! – повторял отец. – Они умеют управлять природой при помощи одного голоса. Это невероятно! Они что-то кричат, щелкают, воют, и животные, даже дикие, их слушаются. Ты должна этому научиться.
   – Снова учиться? – Кристина чуть не заплакала. – Ты обещал каникулы!
   – Нельзя отлынивать! – Отец посуровел. – Ты не можешь себе этого позволить. У тебя есть призвание, ты должна стремиться к цели. Это все – для тебя! Потом поймешь.
   Затем, глядя на скорбное лицо дочери, смягчился:
   – Раз у нас каникулы, ты будешь, играя, учиться всяким веселым вещам.
   – Например?
   – Будешь учиться петь, кричать, шептать, смеяться.
   – Я уже умею…
   – Тебе кажется, что ты умеешь. А на самом деле мы – самоуверенные белые неучи. Когда ты увидишь, что умеют они, ты поймешь, что мы ничего не умеем.
   Две недели Тим и Том изнуряли Кристину упражнениями, которые сначала показались ей дурацкими. Ее просили подражать голосам животных – коров, свиней, койотов. Ее заставляли часами дышать по-собачьи, широко раскрыв рот и высунув язык как можно дальше. Из нее пытались извлечь вопли такой громкости и визги такой высоты, на которые она была неспособна, даже когда в семь лет опрокинула себе на ногу закипевший чайник. Она выжимала из себя рулады, подражая диким аистам, которые жили на озере, недалеко от фермы Тима и Тома. Отец изредка наблюдал за их занятиями и перешептывался о чем-то с Тимом. А Том на третий день познакомил Кристину с ромом.
   – Это для связок. Глотай, – сказал он, протягивая ей столовую ложку, на дне которой серебрилась капля меда, залитая темным напитком. Будто янтарь в смоле. Кристина проглотила, решив, что это микстура. Слезные железы немедленно возмутились, выплеснув на лицо порцию соленой влаги. Она зажмурилась, принялась отплевываться, но спустя несколько секунд ее мышцы против воли расслабились, по телу пробежала жаркая волна. Кристина ощутила испарину, странное послевкусие во рту, толчки крови, а в голове вдруг стало непривычно пусто и невесомо. Будто из комнаты вынесли всю мебель и распахнули окна.
   С тех пор столовую ложку «микстуры» ей предлагали каждый вечер. Но это не помогло. К концу третьей недели Кристина слегла с высокой температурой и полностью потеряла голос. Местный врач, которого к ней привез отец, поставил диагноз: надрыв связок. Два месяца девочка должна соблюдать постельный режим.
   В таком состоянии она вернулась в Стокгольм. Для матери в том, что случилось, был очевидный voodoo sign. Она закатила мужу первый и последний за всю совместную жизнь скандал.
   – Ты можешь творить что угодно с собой! Ты можешь искалечить себя любыми упражнениями! Но я не позволю ставить твои идиотские опыты на ребенке. Это человек, а не поле для экспериментов! – Так Беата Бхунту закончила тот разговор и свой пятнадцатилетний брак. Через неделю она подала на развод. Несмотря на все связи и деньги Свена Ларсена, шведский суд оставил Кристину с матерью.

   Возможно, дело было в том, что развод с родителями совпал с наступлением юношеского бешенства – переходного возраста, который меняет любого подростка. А может, пар в ее котле кипел всю жизнь, и теперь, когда отцовский контроль ослаб, нашел, наконец, способ сорвать крышку – к ужасу пожарных и радости окрестных зевак.
   Как только Кристина осталась в большом доме вдвоем с матерью, которая постоянно курила растительные смеси и высматривала повсюду свои voodoo signs, она почувствовала прелесть свободы, разворота на сто восемьдесят градусов и вкус слова «наоборот». Отец пытался удержать ее в прежних рамках. При встречах он постоянно говорил, как важно сохранить ее жизненный режим – основу воспитания. Кристина послушно кивала, думая, как же пьянит воздух свободы. Теперь, когда отец навещал ее как добрый родственник, уже не имея над ней прежней власти, она поняла, что никогда не любила его. Перед ней был просто знакомый человек, который говорит, что желает ей добра. Довольно чужой мужчина средних лет, который заявляет, что у нее есть цель и миссия. Император, которому она должна наследовать, не имея к этому ни малейшей склонности.
   Учителя, конечно, приходили по расписанию, однако Кристина сбегала от них в дружеские компании, которые с каждым годом становились все более богемными. В шестнадцать лет она попробовала травку, в семнадцать – экстази и кокаин. В тот же год поступила в Лондонский университет искусств, лишив себя оранжевого «порше», обещанного отцом, если она поступит на факультет бизнеса в Стэнфорд. В восемнадцать в университетском кампусе она с благодарностью вспомнила уроки Тима и Тома. Тамошней фанки-панк-группе «Сливы» требовалась вокалистка. Связки к тому времени благополучно восстановились, Кристина прошла отбор и три года подряд демонстрировала со сцены голоса животных и прочие вокальные трюки. Все, кроме одного. Того, о котором Тим и Том говорили, понижая голос и – лишь слова строжайшего запрета. Пение Сирены. Так они называли тот запредельно высокий, с утробными обертонами звук на одной протяжной ноте, который она издала однажды. А когда попыталась повторить – сорвала связки.
   Группа «Сливы» стала для нее семьей, которой, как Кристина поняла в те годы, у нее никогда не было. Первая ответственность за общее дело, ответственность за других людей, и главное – ощущение себя частью большого целого, которое кажется гораздо значительней, чем индивидуальная учебная программа и наследование империи, до которой ей не было никакого дела. Избавившись от отцовского контроля, она не просто ослабила вожжи в своей жизненной колеснице, а развернула ее в противоположную сторону. Из биоробота, поглощавшего навыки и информацию, Кристина превратилась в разрушительницу жизненного фундамента, который заложил отец, в анархистку, для которой хаос и неупорядоченность бытия стали ценностью. Возможно – главной. Поэтому, когда Свен Ларсен наезжал проведать дочь или присылал за ней самолет, чтобы провести совместный уикенд на Лазурном Берегу, она на все его уговоры отвечала отказом. Ей не были нужны его житейские рекомендации и его опыт. Ей не были нужны его деньги и его империя. Она не желала становиться наследницей. «Поступать наоборот» теперь стало девизом ее жизни. Она вдруг захотела доказать всему миру, что не принадлежит к числу избалованных богатых девочек, которым родители дарят этот мир на день рождения.
   Свобода – это роскошь. Ради нее Кристине пришлось кое-чем пожертвовать. Красный влажный кирпич тюремной стены до сих пор иногда являлся в беспокойных снах. Любая свобода стоит неволи. Несколько лет назад Кристина приехала в Геную вместе со своими новыми друзьями – десятками молодых анархистов из Лондона, Стокгольма, Осло, Дублина. Кто-то из них по-настоящему хотел социальной справедливости, кто-то презирал частную собственность, иные находились в плену идей Кропоткина и Торо, зачитывался трудами Ноама Хомского. Нашлись и те, кому черти колотили в затылки ржавыми кочергами. Этим было все равно с кем и за что сражаться, лишь бы погромче, и желательно на виду у всего мира.
   Самые честолюбивые сочиняли манифесты альфа-анархизма, в которых провозглашали отмену рыночных отношений, в начале нового тысячелетия подменивших собой любые другие отношения между людьми. Альфа-анархисты примкнули к общему антиглобалистскому сообществу. И не было лучшего времени и места заявить о своем праве на социальный протест и новый мир. Тем летом в Генуе две международные мультикорпорации подписывали союзнический контракт, целью которого было обогащение одних и порабощение других. А побочным эффектом – упрощение и осквернение такого хрупкого и пока все еще зеленого мира. Кристина с друзьями собирались немного пошуметь на этой вечеринке, куда их никто не приглашал.
   Кристина была важным звеном анархистской коммуны. Изучение химии с детства выявило в ней большой талант создавать все что угодно из чего угодно. Из разрозненных, порой невидимых глазу элементов, из всякого хлама, наполняющего мусорные баки, а порой – из ничего, она умудрялась мастерить то, что в любом уголовном кодексе мира определяется как оружие.
   «Все на свете – химия, – любил повторять Свен Ларсен, когда рассказывал пятилетней дочурке о мироустройстве. – Мы состоим из химических элементов. И кошка состоит из них. И пирожное, и конфеты, и твоя Барби». «А где эти элементы? – лопотала маленькая Кристина. – Я хочу сделать пирожное. И кошку хочу!»
   Повзрослев, она в совершенстве овладела искусством материализации химических формул. Особенно Кристине удавались пирожные, вызывающие грохот, дым и разрушения. Нитрат кальция, фосфаты, суперфосфаты – все, что имело формулу и встречалось в быту. Кислоты, щелочи, нитриды, бертоллиды – все катализирует, выделяет, абсорбирует. Кристина умела соединить все это так, чтобы получился большой Тарарах! Или – не очень большой. Цель сборища антиглобалистов в Генуе была вовсе не кровожадной. Всего лишь – сорвать переговоры. Всего лишь – напугать циничных дельцов, уверенных, что мир вращается от подошв их туфель ручного производства по десять тысяч евро за пару. Кристина изготовила несколько вполне безобидных взрывпакетов. Их планировали разложить по урнам перед палаццо Дориа-Турси, где проходили вакханалии мировых тузов. И взорвать по очереди, чтобы воротилы мирового капитала почувствовали серный запах иной реальности. Чтобы их службы безопасности протрубили о реальной террористической угрозе. И дельцы убрались бы восвояси, очистив от своего отвратительного присутствия старинный городок.
   Тем летом они шли по булыжным мостовым Генуи как на модную вечеринку, это был их love-парад. Двадцатый век постарался сделать все свои революции сексуальными. Жаркий итальянский июль вывел десятки молодых людей на улицу полураздетыми, источающими чувственность, заряженными гормонами, энергией и полными желаний. Кристина в узких шортиках и топике, не стесняясь своей комплекции, шла в одном ряду с загорелыми мачо, худощавыми очкариками, длинноногими девицами, которые могли быть кем угодно – от парикмахерш до наследниц тронов европейских династий. Друг для друга они были равны, эти последователи секса и революции.
   Первый взрыв прозвучал как праздничный салют. Мусорная урна, куда был заложен взрывпакет, раскололась надвое. Никто не пострадал. Появление полиции все восприняли как карнавал, веселый флэш-моб. Люди в черных шлемах и наглухо застегнутых скафандрах в такую жару ни у кого не могли вызвать страха. Они вызывали сочувствие. Казалось, стоит им сблизиться, как полицейские мгновенно расступятся, сбросят свои нелепые одежды, останутся в оранжевом исподнем и вместе с ними пойдут вести веселый диалог с правителями этого мира. Вот сейчас – Кристина была в этом уверена – произойдет чудо, полицейские засмеются, скажут, что весь их мрачный маскарад – шутка, и станут частью веселой процессии. Но чуда не произошло.
   Над головами замелькали дубинки, запах газа растворился в воздухе, послышались крики, женский визг. Очнулась Кристина в полицейской машине. На допросе ей предъявили обвинение в терроризме. Кристина заявила, что будет защищать себя сама. Захотелось найти применение углубленным занятиям юриспруденцией. С практикой она справилась блестяще. Ей без труда удалось переквалифицировать обвинение по статье «терроризм» в статью о злостном хулиганстве. Затем были еще несколько дней тюрьмы, допросов, приезд отца и неприятный разговор. Отец кричал, умолял, доказывал, что образ жизни, который она избрала, ведет в тупик. Он требовал, чтобы она начала работать в «Larsen Group» и готовилась наследовать компанию. Он убеждал, что у нее – мужской характер, что владеть и приумножать бизнес Ларсенов – ее призвание и жизненный путь. Кристина была непреклонна. Глядя, как отец нервно комкает сигару в пальцах, унизанных перстнями, она тихо и упрямо повторяла, что не желает заниматься бизнесом и слушать его советы. И ей плевать на все империи мира.
   Через несколько месяцев Кристину отчислили из университета. Формально это было сделано из-за ее «аморального поведения». В Сети появились фотографии с одного из выступлений «Слив», на которых полуобнаженная Кристина на сцене имитирует минет гитаристу. Но всем было ясно: это буржуазный истеблишмент расправляется с героями и жертвами того жаркого генуэзского лета.
   Если бы только почтенные профессора догадывались, если б только могли предположить, что развратная девчонка на фото в реальной жизни – девственница. Да-да, это был вопиющий факт в эпоху, когда для большинства ровесниц девственность представлялась досадной помехой, от которой надо пораньше избавиться и забыть, чтобы жить дальше полной жизнью. У Кристины не получалось. Нельзя сказать, что она тряслась над девственностью, как жадная муха над банкой варенья. Просто не складывалось. Не случался рядом мужчина, который настолько хотел бы ввести ее в мир взрослых женщин, чтобы Кристина, прочитав это в его взгляде, поверила бы ему. Увы! Об этом не пишут романы, поэты не слагают про это стихи, поэтому внимание общественности не приковано к этой проблеме. Но… знать об этом должны все. Пышкам, особенно если они требовательны и исполнены достоинства, стоит больших трудов получить лакомый кусок сексуального пирога в этом мире. Кристина к своим двадцати пяти годам до сих пор не видела рядом мужчину, про которого она подумала бы: это он. Однажды, правда, проскочил легкий электрический разряд между ней и гитаристом «Слив» Джоном Морушем, но обоим это не показалось серьезным, и… не сложилось.
   А спустя пару месяцев после генуэзских событий гитарист «Слив» Джон Моруш и вовсе бросил свою группу, чтобы уехать в Тибет для углубленной практики буддизма. Без него «Сливы» перестали существовать. Кристина вернулась в Стокгольм, поселилась в маленькой съемной квартирке на Риддархольмен и начала самостоятельную жизнь с того, что вступила в местное отделение альфа-анархистов.

   Кристина провела пальцем по груди, собирая в одно целое брызги рома, на которые распалась большая капля. Брызги не хотели воссоединяться. Они впитывались в кожу, отдавая ей запах тростника и спирта. В этом запахе ощущалась тоска и растерянность. Кристина тряхнула головой, прогоняя мрачное настроение, и попросила стюардессу принести ей чашку кофе и стакан апельсинового сока. За стеклом иллюминатора, далеко внизу, ветер гнал тяжелые серые облака, похожие на клубы дыма от далеких пожаров.

Глава третья

   Спустя месяц после начала совместного с российской полицией расследования инспектор Марк Йове ознакомил Кристину Ларсен, главную наследницу пропавшего без вести Свена Ларсена, с ходом дела по поиску ее отца. Точнее, с непроходимостью тупика, в который зашло это дело. Усталый и грузный, с красивыми печальными глазами, плешивой головой и вкрадчивой манерой разговора, Марк Йове произвел на Кристину впечатление скорее доктора, нежели полицейского. Впечатление усугублял ингалятор, который инспектор время от времени подносил ко рту.
   Инспектор рассказывал ей о видеопленках из камер наблюдения, о показаниях свидетелей, о счетах, оплаченных кредитной картой, о следах, которые, едва появившись, тут же растворялись в суматошных московских лабиринтах. А ей казалось, что врач сообщает диагноз близкому родственнику больного. И этот диагноз неутешителен. Опухоль, определенно злокачественная опухоль. Разумеется, неоперабельная. Мужайтесь, надежды почти нет, но отчаиваться не стоит. Всегда есть шанс, что произойдет чудо. Ангелы протрубят и врата отворятся. Уповайте на чудо, больше вам ничего не остается, потому что медицина и человеческие знания в данном случае бессильны.
   К концу разговора, который носил скорее характер неофициального отчета для семьи, Кристина имела к инспектору Йове только два вопроса. Первый: не мог бы господин инспектор передать ей имена и адреса свидетелей? Второй: не был бы господин доктор, простите, инспектор так любезен, чтобы познакомить ее с содержанием видеозаписей?
   К ее удивлению, Йове на оба вопроса ответил утвердительно. Хотя она подозревала, что делиться материалами следствия с членами семьи пропавшего совсем не входит в его обязанности.

   С раннего детства Кристина усвоила простую истину. Если хочешь получить желаемый результат – сделай сама. Это был один из постулатов отца, один из тех непоколебимых, что он успел прочно вложить в голову дочери. У нее не было причин сомневаться в профессионализме инспектора Йове. К тому же Кристину все время, что велись поиски, преследовала одна тягостная мысль. Иногда девушка просыпалась – оттого ли, что подушка была слишком жесткая, или кошки в парке орали слишком громко… Но, лежа в темноте с закрытыми глазами, она понимала, что сон ее был разорван в клочья одной этой мыслью. Крамольной и грешной, постыдной, как попытка помочиться в Центральном парке у всех на виду. Мысль ужасала, как бесконечность и вакуум Вселенной. Кристина ловила себя на том, что равнодушна к результатам поисков. Застукала себя, как воришку, забравшегося в магазин. Ничего не изменилось бы в ее жизни, если бы отец не нашелся. Последние тринадцать лет он и так возникал в ней урывками, слишком редкими, поспешными и нервными, чтобы сложить их в картину под названием «родственные отношения». А сентиментальных или просто нежных чувств к нему она, как ни пыталась, не могла в себе отыскать. Только равнодушие, пустое и ровное, как снежные поля за окраиной Холменсгатте.
   К концу первого месяца поисков Кристина мучилась от вины за собственное равнодушие больше, чем если бы любила отца и страдала от его пропажи. Поэтому, когда инспектор Йове дал ей понять, что рассчитывать можно только на чудо, Кристина сразу же решила попробовать это чудо организовать. Она не должна была делать этого, ей это было не нужно, но, возможно, принцип «поступай наоборот» еще не утратил для дочери Стального Зуба своего значения. Впрочем, было еще кое-что. Пожалуй, главное… Ей ни за что не хотелось становиться наследницей огромной бизнес-империи! Кем угодно, хоть монахом, проповедующим каннибалам на островах вегетарианские ценности, но только не управляющей наследием своего отца!

   Накупив в «Чайна-Тауне» китайской еды, которой хватило бы хору детской капеллы, чтобы питаться двое суток, Кристина заперлась в своей уютной двухкомнатной квартирке на пятом этаже старинного дома в районе Риддархольмен, отключила телефоны и погрузилась в самый занудный фильм из всех, что она видела в жизни. Бесконечно затянутый, с отсутствием режиссуры, с отвратительными актерами, бесполезный, но такой важный фильм. Она изучала записи с видеокамер в московском бутике, в ресторане и в клубе в течение двенадцати часов, во всех режимах, на которые был способен ее «MacBook». Она делала покадровую перемотку, злоупотребляла функцией «zoom», увеличивала, панорамировала, до рези в глазах всматривалась в точки на дисплее компьютера, которые были всего лишь бездушными и бессмысленными электронными импульсами.
   Спустя двенадцать часов, опустошенная и выжатая, Кристина упала в кровать, понимая, что не продвинулась ни на шаг. Или почти не продвинулась.
   На записи из магазина все было просто и ясно. Внешняя камера показала, как Ларсен подошел к входной двери и вошел вовнутрь. Далее с трех внутренних камер можно было наблюдать классическую пантомиму «покупатель-продавец». Женщина-администратор с осанкой королевской кобры что-то рассказывала, жестикулируя и гипнотизируя; девушка-продавец открывала витрину, доставая разложенные в ней безделушки.
   Ларсен рассмотрел несколько украшений, затратив на каждое не более минуты. Совершил несколько пассов руками вокруг изящного колье с зелеными изумрудами. Поднял ладони вверх, указательным пальцем правой почесал нос, сделал несколько круговых движений левой кистью, как футболист, требующий себе замену в матче. Кристина с детства знала значение этих жестов. Так отец бессознательно сопровождал свое сообщение о том, что он покупает игрушку, несмотря на то, что ему не все в ней нравится, и вообще, он понимает, что деньги будут выброшены на ветер.
   Единственный вывод, который Кристина сделала из увиденного, заключался в том, что отец покупал ювелирное украшение для того, кто был ему достаточно дорог. Дорог настолько, что отец, совершая волевое усилие, переступал через собственные сомнения и здравый смысл.
   Видео из ресторана было похоже на вчерашний выпуск «Свенска дагбладет». Такое же пустое и бессодержательное. Свен Ларсен, как и на предыдущей пленке, появился в поле зрения внешней камеры на своих двоих. Никакого автомобиля не наблюдалось даже вблизи. Далее – похожий этюд с администратором ресторана, мужчиной средних лет с высоким лбом и волосами, стянутыми сзади в конский хвост.
   Вот Ларсен садится за столик, несколько удаленный от прочих. Он делает заказ миловидной, но неуклюжей официантке – принимая заказ, она уронила блокнот на пол и поспешно опустилась за ним в неловком книксене. Спустя пятнадцать минут заказ приносят. В течение получаса Ларсен ест, почти не поднимая головы от тарелки. Снова подзывает официантку, жестом просит счет. В ожидании счета делает звонок по мобильному. Марк Йове сказал, что в России мобильный телефон Ларсена все время был отключен. Значит, он воспользовался другой сим-картой, возможно, купленной в Москве, возможно – картой российского оператора связи. Зачем?
   Видео из клуба оказалось чуть поживее, но тоже не давало никаких ответов на вопрос, куда подевался господин Ларсен. В этом файле, помимо прочего, присутствовало рандеву с русской проституткой, пять выпитых рюмок виски «Caol Ila», который отец предпочитал прочим спиртным напиткам, но употреблял крайне редко, в дни личных праздников или серьезных стрессов.
   Перед тем как провалиться в тяжелый сон, Кристина подытожила то, что ей удалось узнать. Отец покупал подарок для кого-то, кто был ему дорог, он делал звонки не со своего телефона, и он выпивал. Что из этого следовало? Что он имел свою частную жизнь, которую старался укрыть от окружающих? Но это никогда не было секретом. Все знали, что Свен Ларсен предпочитает держать в тени многие детали своей личной жизни. И имеет на это право, как любой другой человек.
   Да, пожалуй, в поиске ответа на вопрос, что случилось со Свеном Ларсеном, Кристина ничуть не продвинулась.

   На следующий день она проспала до обеда, и вылезать из постели не было ни сил, ни желания. Так случалось каждый раз, когда ею овладевала растерянность и «не было идей на жизнь». Так говорил отец, которому такие состояния, она уверена, были совсем не знакомы.
   Чтобы не переживать еще больше от собственного безделья, Кристина затащила в постель ноутбук, включила его, мельком просмотрела почту и наугад открыла один из файлов московских видеозаписей. Это оказалась внешняя камера перед входом в ночной клуб. Камера была направлена на входную дверь, которую заслонял внушительных размеров чернокожий охранник. Неподалеку кружила стайка худосочных девиц в крошечных лоскутках материи на голых телах. Также в поле зрения камеры попадала часть парковки перед клубом и кусок проезжей части с внешней стороны парковки. Файл начинался по таймингу за шесть минут до того, как Свен Ларсен вошел в помещение клуба. Он прошел через парковку пешком в полном одиночестве.
   Кристина уже знала все наизусть. Вчера она просмотрела эту запись раз пятнадцать. Правда, каждый раз прекращала просмотр через пару минут после того, как за отцом закрывалась дверь клуба. Дальше в дело шли записи с внутренних камер. Сейчас она дремала, лежа в постели, и ей лень было открывать другой файл, с записью камеры, подхватившей фигуру Свена Ларсена от гардероба. Кристина вполглаза наблюдала за происходящим на мониторе и не думала ни о чем, даже о том, на какой диете сидят эти костлявые русские девчонки, и не потому ли парень-фейсконтрольщик не пускает их вовнутрь. Уж этот крепыш знает цену хорошему бифштексу и взаимосвязь между куском мяса и адекватностью поведения.
   Внезапно остатки сна были смыты мощной волной адреналина, которая прокатилась по ее телу, заставляя волоски возбужденно подниматься. Кристина подпрыгнула на кровати, будто ужаленная, закусила губу, схватила компьютер и отмотала видео назад. Пересмотрела то место, которое оказало на нее такое воздействие, затем пересмотрела его еще раз. Затем, спотыкаясь и путаясь в простынях, поскакала в душ, на ходу схватив телефонную трубку.
   – Что ты сейчас делаешь? Какие еще молодые петушки?! Срочно приезжай! Ты мне нужен! Какого черта ты делаешь в Линчёпинге? Заткнись, голубятня, и тащи сюда свою задницу! Завтра? Я тебя жду.
* * *
   В полдень следующего дня, когда вороны за окном чересчур раскаркались по случаю чрезвычайной солнечной активности, Ганди слушал подругу, развалившись в одном из глубоких декадентских кресел в гостиной, с ручками в виде поднятых кверху ладоней.
   – Да я уверена, что до этого места никто вообще не досматривал! Ни наша полиция, ни русская! Как только он входил в клуб, все переключались с внешней камеры на внутреннюю. Даже если бы и досмотрели, они бы все равно ничего не поняли! – Раскрасневшаяся Кристина бегала вокруг кресла, размахивая руками, как одна из тех галдящих ворон за окном крыльями.
   – Успокойся, милая, – слишком высоким для мужчины, но не лишенным приятности голосом попросил ее Ганди. – Не бегай так быстро, ты похудеешь, а мне дороги твои формы. Хочешь, налью тебе виски?
   – Нет!
   – Тогда ты мне налей! Заодно передохнешь.
   – Не перебивай меня, телка! – Кристина, тем не менее, подошла к мини-бару и начала смешивать напитки. – То, что внешняя камера показала через двенадцать минут после того, как Ларсен зашел в клуб, мог заметить только человек, хорошо знавший отца. Через двенадцать минут мимо парковки проехал кабриолет «бентли» шестьдесят третьего года выпуска! Видел такие?
   – Только в кино про Бонда.
   – Отец обожает антикварные автомобили. Особенно кабриолеты. Я почти уверена, что он приехал в клуб на этом «бентли». Только почему-то – мы еще выясним почему! – оставил его на подъезде к клубу. А водитель почему-то – почему? – решил сменить место стоянки, пока отец был в клубе. Понимаешь?
   – Я понимаю, пышечка, что у тебя горе, и ты понемногу сходишь с ума… Любой на твоем месте слетел бы с катушек. Конечно, твой папаша, как и еще несколько миллионов мужчин на земном шаре, любит антикварные кабриолеты. Но делать вывод, что автомобиль, случайно проехавший мимо клуба двенадцать минут спустя после появления там твоего отца, был именно тем автомобилем, который он арендовал и на котором приехал?! Бедняжка! Я готов, как преданная сиделка, дежурить у твоей кровати, кормить тебя с ложечки, менять… что там нужно менять, когда человек сходит с ума? Пеленки? Памперсы? Надеюсь, ты недостаточно сбрендила, чтобы пришлось подносить тебе утку?
   – Ах ты, мопед разноцветный! – С этими словами Кристина запустила в Ганди пепельницей. Ему удалось увернуться. Вдогонку полетели плед, рюмки, журналы и букет, который Ганди принес с собой. Из-за кресла, за которое он благоразумно спрятался, раздавались короткие выкрики:
   – Зато педики – лучшие друзья девушек!
   – Бриллианты только на втором месте.
   – Я надеялся на вялотекущий диагноз!
   – Я готов к переговорам!
   – Я сдаюсь! Ты уже нарушаешь Женевскую конвенцию!
   Когда в пределах досягаемости закончились все предметы, Кристина строгим голосом приказала:
   – Вылезай сейчас же! Улоф Гандсхольфен! Предупреждаю тебя, вылезай, пока я не сходила в кухню за ножами!
   Из-за широкой спинки кресла сначала робко показалась грива черных волос, стянутая в хвост, конец которого крепился на макушке перламутровой заколкой. Два широко раскрытых глаза, изрядно подведенных тушью, излучали искреннее раскаяние. Длинный острый нос мог бы служить украшением профиля гасконского дворянина. Тонкие губы их обладатель при помощи фиолетовой помады зачем-то превратил в подобие спелого, разрезанного пополам баклажана. Наконец худощавая и будто перевязанная узлами рельефных мышц фигура Улофа Гандсхольфена, для друзей – Ганди, полностью высунулась из-за кресла.
   Кристина улыбнулась и в довершение спора несильно запустила в друга плюшевой подушкой.
   Ганди и Кристина знали друг друга уже десять лет, с того памятного времени, когда после развода родителей Кристина перевелась из закрытого лицея Нуммсвалё и уселась за одну парту со стеснительным юношей во вполне респектабельном лицее Коннербён. У Кристины никогда не было родных братьев, но, когда ее спрашивали об этом, она не задумываясь отвечала: «есть», имея в виду, конечно, Ганди.
   К тому времени как Кристину усадили за одну с ним парту, Ганди успел осознать, что в плане сексуальной привлекательности мальчики значат для него гораздо больше, чем девочки. Поэтому их отношения с Кристиной никогда не были омрачены налетом сексуальной недосказанности или одновалентной потребности. Ганди стал верной подружкой, и, пожалуй, Кристина была неправа насчет брата – в лице Ганди у нее определенно была настоящая сестренка. Шаловливая, непоседливая, взбалмошная, но чертовски обаятельная младшая сестренка.
   Хотя они были одногодками, кто из них младше, а кто старше определилось довольно быстро. Ганди был классическим вторым номером в любом союзе. Неся по жизни как фамильный герб обаятельную детскую капризность, он не любил делать две вещи, отличающие взрослого от ребенка, – принимать решения и нести ответственность. С пятнадцати лет он предоставил эти привилегии старшей сестре.
   Оставшиеся годы в колледже Кристина шефствовала над ним, позволяя наслаждаться безоблачным и безответственным детством. Она прикрывала его перед учителями и родителями. Она не позволяла ему скатиться по шкале отметок ниже, чем он того заслуживал. Она защищала его перед одноклассниками. А стоит признать, что в консервативном Коннербёне не жаловали белых ворон вроде Ганди. Когда он притащился на выпускной бал в женском платье, в туфлях на шпильках и при полном макияже, выдавая себя за Бетти Мидлер, Кристина просто спасла ему жизнь. Самоуверенные альфа-самцы колледжа во главе с Нордом Свинклером в шутку подпалили зажигалкой роскошные кринолины сиреневого бального платья Ганди. И если бы не молниеносные действия Кристины с ее природным чутьем на местонахождение огнетушителей, факел, в который за считанные секунды превратилось бальное платье, мог догореть до конца. Норд Свинклер и пара его «хвостов» утром после бала оказались в травмпункте местной клиники. По дороге домой кто-то отделал этих молодцов, сломав одному нос, а другому пару ребер. Норд затем рассказывал приятелям с видом ветерана, побывавшего в горячей точке планеты, что на них напала банда из восьми человек. Кристина и Ганди знали, что все было не так. Нападавший был один – точнее, это была нападавшая…
   После колледжа Ганди выучился на юриста, как того требовал заповедный устав его семейства, в котором насчитывалось уже семь поколений стряпчих. Сейчас он содержал свою скромную адвокатскую контору, перебиваясь в основном мелкими делами о разводах, алиментах и домашнем насилии. Никто из его клиентов даже в смелых фантазиях не мог представить, что иногда, ночами, мэтра Гандсхольфена можно встретить в злачных заведениях, которыми мамаши пугают своих мальчишек-недорослей, опасаясь, что те потеряют ориентацию в нынешнем многообразии путей сексуального самовыражения. И облачен в такие ночи мэтр Гандсхольфен вовсе не в адвокатскую мантию или строгий костюм с сиреневым галстуком, а в кожаный корсет, бикини со стразами, матроску и бог знает еще какие туалеты из арсенала блудниц вавилонских.
   Надо признать, что в отличие от собратьев по сексуальным взглядам Ганди обладал отменной самоиронией и легкостью в отношении собственного кредо. Как большинство чернокожих в Америке свободно в разговоре именуют себя «ниггерами», так и в речи Ганди частенько проскакивало: «Мы, педовки, талантливы от рождения…» или «Нас, пидоров, отличают чувства вкуса и меры…» Он отважно полагал, что любое явление прекрасно в своей полноте. Если ты обречен на влечение к мужчине, то достойно прими вместе с этим не только прелести в виде полотен Караваджо, Хеердинка, музыки Чайковского и Джимми Соммервиля, путеводителей «Спартакус» и отеля «Кен», но и оборотную сторону монеты – презрительные взгляды, брезгливое шипение в спину, «пидора», «голубятню», «отъявленного содомита». Сожми монету двумя пальцами, потри обе стороны и получи удовольствие.
   А еще, в отличие от американских чернокожих, Ганди спокойно принимал подобные выражения от окружающих. Кристина не раз, находясь в раздраженном состоянии, обзывала его педиком, – впрочем, это слово коробило ее эстетически. Тогда она изобрела неологизм, которым втайне гордилась. Ганди стал для нее «мопедом», что расшифровывалось как «modern pederast». Тонкая лесть и дань мировоззренческой свежести слились с констатацией сути. Ганди не отставал и частенько обращался к названной сестре «пышечка», «слоник» и, иногда, в моменты серьезных житейских диспутов – «провокационное суфле».
   Была еще одна важная причина, по которой их дружба долгие годы не поддавалась натиску житейских бурь и передряг. Ганди никогда не интересовался семейными делами Кристины. После того как вначале знакомства она дала понять, что эта тема для нее неприятна, он никогда не спрашивал ее об отце. Поэтому разговор о Ларсене носил для Ганди характер абстрактного рассуждения о виртуальном персонаже. О ком-то из компьютерной игры, не слишком положительном, но и не злодее. Поэтому Ганди не мог понять, отчего его любимая сестренка так нервничает и беснуется.

   – Я смиренно внимаю тебе, пышечка, – произнес Ганди, снова усаживаясь в кресло и стараясь удержать мышцы лица от ненужного движения.
   – Смотри, – Кристина вывела стоп-кадр во весь экран ноутбука, – я увеличила картинку и прочитала номер авто. Обзвонила агентства по прокату элитных автомобилей, их в Москве немного, десятка три. Наш кабриолет зарегистрирован в агентстве «Мега-Полюс».
   – Они, конечно, охотно выдали тебе имя заказчика…
   – А я не спрашивала. Пришлось взять их измором. Я им позвонила и заявила, что меня возили в этом автомобиле в те даты, когда, как я предполагаю, в нем возили отца. И применила свою любимую тактику запугивания. Заявила, что были утеряны важные дипломатические документы. Дескать, тогда этому не придали значения, а теперь в свете новых решений эти документы настолько важны, что могут спровоцировать мировой скандал. И судьба Ассанжа покажется им мыльной оперой.
   – Почему они должны верить, что у какой-то Кристины из Стокгольма могут быть важные документы, которые она разбрасывает по салонам лимузинов?
   – Потому что я подключила Свена Бунхольма из нашего посольства в Москве. Он принимал посильное участие в поисках отца. Видимо, делал все что мог – сочувствовал мне, выражал надежду, кивал головой, писал письма. Такой крючкотворный тип с проникновенным голосом, но может быть полезен. Я припомнила ему заверения «сделать все, что в наших силах» и потребовала самую малость – соединить меня с агентством «Мега-Полюс» через коммутатор посольства. С проигрышем гимна в режиме «hold», с объявлением секретарши, что «с вами будет говорить фрёкен Ларсен». Так что в глаза им напылили. В агентстве, конечно, держали оборону. Ничего не находили, ни о чем подобном вообще не слышали. Но я давила. И они не выдержали. «Машину арендовал Серж, с него и спрашивайте ваши документы». Так заявила мне их менеджер, прежде чем бросить трубку.
   – Ты интриганка!
   – Подожди, еще вздрогнешь.
   – Мне снова уйти за кресло?
   – Это не поможет, я везде достану. Сиди где сидишь и слушай дальше. Сначала я растерялась. Какой-то Серж… То ли имя, то ли кличка. Попахивает стареющим педерастом, не находишь? Как его найти в огромной Москве? Потом подумала немного и поняла. Если менеджеры агентства по прокату автомобилей называют его просто Серж, значит, и другие могут называть его так. Его партнеры, клиенты, кто там у него может быть…
   – Логично.
   – Ты ведь знаешь, что статус дочки мультимиллионера дает в нашем мире некоторые… м-м-м… возможности.
   – Конечно. Можно наполнить ванну «Вдовой Клико», можно выложить на стене бриллиантами слово «fuck»! Или поехать в Новую Зеландию поохотиться на крокодилов, или скупить все билеты на концерты «Ю-Ту» и заставить их проповедовать социализм перед пустыми трибунами…
   – Заткнись! Я пользуюсь только одним видом возможностей – знакомствами. И только в исключительных случаях. Помнишь, пару лет назад рассказывала тебе, как отец потащил меня в Канны на тот занудный кинофестиваль?
   – И ты от скуки перетрахала всех плейбоев на Лазурном Берегу.
   – Только одного. И это было…
   – По глупости? По пьянке? По любви? По нечетным числам?
   – Нет. Но секс был ничего… – Кристина вздохнула, глаза ее на секунду романтически закатились. – Мишель Пелон… Вот он как раз из тех богатых детишек, что не пропустят хорошую вечеринку, в каком бы уголке планеты она ни происходила. Я позвонила Мишелю, он позвонил еще кому-то из своих тусовочных приятелей, какому-то Николасу, то ли герцогу, то ли принцу, короче, мы распутали этот клубок. Приятель его приятеля, сын какого-то министра не то из Алжира, не то из Конго, как выяснилось, хорошо знает некоего московского Сержа.
   – И?
   – И он утверждает, что этот Серж – лучший организатор индивидуальных туров по Москве для состоятельных туристов. Эдакий светский гид, туроператор, дворецкий и сутенер в одном лице. Закрытые клубы, секс-оргии, любые стимуляторы, антиквариат, современное искусство, что-то еще, я так и не поняла… Среди заказчиков – только избранная публика, новых берет лишь по рекомендации, все делает дорого, но – Мишель передал – очень качественно. Оказывает специальные услуги, может поднять статус твоего отдыха в Москве до абсолютного беззакония. У них там с этим – легко. Понял теперь?
   – Твой след все теплее и теплее.
   – Да, черт возьми! Организатор индивидуальных туров по Москве арендовал кабриолет той марки и того года выпуска, который обожает отец! И этот кабриолет проехал мимо клуба двенадцать минут спустя после того, как отец вошел туда! Я уже не так наивна, чтобы верить в совпадения.
   – Значит, ты думаешь, что этот Серж… – Ганди прочертил ладонью в воздухе замысловатую фигуру наподобие китайского иероглифа.
   – Я почти уверена, что этот Серж организовал московскую поездку отца. И он должен знать, что случилось. И он должен… – Взгляд Кристины на мгновение остекленел, но этого мгновения было достаточно, чтобы Ганди почувствовал, как неуютно стало рыбкам в аквариуме.
   – Должен что?
   – Должен ответить за то, что случилось.
   – Ты думаешь?..
   – Факты заставляют меня думать! Он мог похитить отца.
   Рыбки больше не тыкались раскрытыми ртами в толстые стеклянные стенки сосуда, который служил им домом. Казалось, даже электронное табло таймера, неустанно мигавшее секундной точкой, замерло и теперь до скончания времени будет показывать 18:51.
   – Нет! Нет! И еще раз – НЕ-Е-ЕТ!
   Вальяжный, вечно расслабленный Ганди был похож на петуха, который ошибся курятником. Он мерил нервными шагами гостиную, высоко поднимая ноги, резко разворачиваясь и вздрагивая, будто натыкался на невидимые колючие препятствия. Хохолок на его макушке вздрагивал нервно и возмущенно.
   – Провокационное суфле! Ты безумная авантюристка с комплексом Клеопатры, Жанны д’Арк и Алисы в Зазеркалье!
   – При чем тут Алиса?
   – Не при чем! Одной сумасшедшей бабой больше, одной меньше! Кристина Ларсен! Для твоего же блага я обязан отвезти тебя в ближайшую клинику и запереть там для комплексного обследования!
   – А ты ведешь себя, как твои дружки-истерички из «Поппер-Клуба». До чего же я не терплю геев! Единственный, кто всегда вел себя в моем присутствии по-мужски, и тот – сорвался! Именем Элтона Джона! Прекрати истерику, ты пугаешь моих рыбок! Сядь и спокойно выслушай меня!
   – Ты же знаешь, я равнодушен к Элтону Джону, – проныл Ганди и, в сотый раз всплеснув руками, рухнул в кресло.
   – А вот я неравнодушна к Алисе! – Кристина присела на банкетку напротив своего внезапно разнервничавшегося друга и положила руки ему на колени. – Тебе ничего не грозит. Я все продумала. Ты очень поможешь мне, если согласишься. Сколько раз я за тебя вписывалась? Когда тебя два года назад сбил тот кретин в оранжевом «пежо», кто тебе целый месяц финики в больницу таскал? Протянул бы ты месяц без фиников? А прошлой осенью…
   – Нет! Не вспоминай прошлую осень! Это ниже пояса! Запрещенный прием!
   – У тебя вся жизнь – ниже пояса. Ну, Ганди… Ты ведь любишь путешествовать. А в Москве еще ни разу не был. Пора это исправить. К тому же все рассказывают, что Москва – чуть ли не самый сумасшедший город Европы! А сколько симпатичных мальчишек на улицах! В матросках, в бескозырках, широкоплечие, с накачанными мускулами. Марк Алмонд в каждом интервью распинается, как хороши русские мальчишки.
   – Перестань разговаривать со мной как с маленьким! Я ничего не боюсь! И хочу тебе заметить: спекулировать моими… маленькими слабостями как минимум пошло. И потом…
   – Что потом?
   – Ты – самый здравомыслящий человек из всех, кого я знаю. Ну, подумай трезво. Ты предлагаешь мне подвергнуться опасности. Хорошо, пусть меня убьют в этой дикой Москве, жизнь какого-то педика ничего не стоит в нашем гомофобном мире. Пожертвуем мной! Но ради чего? Ради призрачных улик, которые – я тебе как юрист говорю – ни один суд не стал бы рассматривать даже в качестве косвенных. Полиция двух стран не смогла отыскать следы твоего отца, а я, значит, приехал, осмотрелся и сразу – нате вам, пожалуйста! Я понимаю, что ты сейчас переживаешь, но пойми – если они не нашли твоего отца, может, его уже… нет? И ты гонишься за химерами. А ведь ты – наследница всего, что он создал. Может, надо просто взять то, что предлагает тебе жизнь? Вступить в наследство и царствовать?
   Кристина бросила на друга уничтожающий взгляд.
   – Хорошо-хорошо. Последний абзац вычеркиваем из протокола, – отступил Ганди.
   Кристина выдержала паузу и сурово произнесла:
   – Это значит «да»?
   – Это неразумно… Это безвкусно и недостойно девушки с королевским именем… – уронив голову на руки, тихо добавил Ганди.
   – Итак, Эталон Вкуса! Если ты согласен, мы можем перейти к детальной части обсуждения?
   – Валяй…
   – Мой план до банальности прост. Мишель Пелон – я тебе о нем говорила – через своих великосветских приятелей отрекомендует тебя Сержу как клиента.
   – И кем я буду? – Ганди вздернул свой и без того приподнятый нос в саркастической гримасе. – Сыном мультимиллионера? Внучатым племянником королевы? Любой богатый человек на виду! Если я тебя правильно понял, твой московский консьерж имеет дело только с самыми сливками. Значит, ему ничего не стоит помимо рекомендаций прогуглить и выяснить, что такого наследника, или кем там я должен представиться, не существует.
   – Я это продумала. – Кристина улыбнулась, будто перед ней поставили вазу с мороженым. – К счастью, в нашем мире еще существуют нелегальные состояния. И в России, в силу национальной специфики, к этому относятся с большим пониманием. Ты будешь сыном Энцо Гальдонфини.
   – Кого?!
   – Имя я придумала только что. Это непринципиально. Хочешь – будешь внуком Винченцо Паццини, Адриано Даниро, короче, любого дона Корлеоне из Швеции. Я проверила, в нашей стране есть небольшая, но очень дружная итальянская диаспора. Понимаешь?
   – Кажется, понимаю…
   – Ты будешь близким родственником криминального авторитета! По легенде, на родине тебе шагу не дают ступить без охраны. Всю жизнь, с раннего детства, тебя стерегут круче, чем наследного принца какой-нибудь Иордании. Детали я пока не додумала… Но смысл такой: тебе удается отбиться на пару недель от охраны и рвануть инкогнито в Рашу. Те же приятели теперь уже твоего знакомого Мишеля Пелона уверяли тебя, что только Серж может организовать такой тур по Москве, что семь чудес света покажутся дешевыми елочными игрушками. И вот тут ты ставишь перед ним задачу…
   – Что ты еще выдумала, коварная?
   – Твоя легенда исключает проявления нормальной человеческой жизни. У Энцо Гальдонфини не могло быть счастливого детства, друзей-засранцев, ползанья в песочнице, игр в Робин Гуда. Не было веселой студенческой юности, попоек в общагах, секса в туалете бара. Ты не блевал с балкона, не приходил на лекции с похмелья, не взрывал косяки в подворотнях, не дрался из-за девчонок. У тебя не было простых радостей жизни, которых у обычных людей навалом. И ты хочешь хотя бы две недели пожить как простой парень твоего возраста.
   – Зачем так усложнять?
   – В этом весь смысл. Объясню тебе позже. Пока просто поверь мне.
   – Разве у меня есть выбор?
   – Нет. Ты сообщишь Сержу, что к концу первой недели твоего пребывания в гостеприимной России приедет твоя девушка. Или – сестра. Это страховка, чтобы тебе спокойно спалось вдали от родины и ты не ждал каждую минуту, что он расчленит тебя и скормит пираньям. Я появлюсь на десятый или одиннадцатый день твоего веселого тура. К моему приезду, надеюсь, у тебя появится что-то…
   – Что именно?
   – Не знаю, Ганди, не знаю. Мне просто нужна информация. Любая информация о нем. Как он себя ведет, что ест, на чем ездит, кто его помощники, как он реагирует на дождь, на деньги, на стресс. Что он любит, кого он любит, кто любит его, а кто – наоборот. Любая информация. Много информации изнутри, понимаешь? Инсайдерский шпионаж! Чтобы я, когда приеду, смогла воспользоваться этой информацией, быстро подготовиться и нанести удар.
   – А-а-а… – Ганди улыбнулся покровительственно, как улыбался в выпускном классе лицея, когда Кристина раз в месяц списывала у него контрольную по геометрии, которую терпеть не могла. – А я уже подумал, у тебя есть план…
   – У меня?! Издеваешься! Нет у меня никакого плана. Пока у меня есть только надежда. Догадайся на кого?

Глава четвертая

   Спустя еще несколько дней Кристина официально вступала в наследство. Помимо подписания десятков юридических протоколов предстояли процедуры выемки многочисленных банковских ячеек и вскрытие сейфа в рабочем кабинете отца. Кроме Кристины на вскрытии присутствовали адвокаты компании, душеприказчик Свена Мат Йоргенсен, чиновники из мэрии. Специалист по вскрытию немного опоздал. Он появился минут на пять позже назначенного времени. Точнее, она.
   Кристина удивилась, увидев худенькую взъерошенную девушку с воспаленными глазами и пирсингом на левой брови. В книжках и в фильмах людей, способных потрошить сейфы, называют «громилы» или «медвежатники». Слово диктует образ, и Кристина ожидала увидеть если не супермена, то хотя бы брутального мужика с шальными пальцами и проницательным взглядом. А тут – девчонка, почти ровесница, с красными глазами. Наверняка шаталась всю ночь по клубам.
   Кристина недоверчиво покосилась на адвоката. Оказалось, что практика взлома сейфов имеет мало общего с тем, что обычно показывают в кинофильмах. Девчонка деловито раскрыла свой компактный несессер, вытащила медицинскую маску, которую тут же надела на лицо, латексные перчатки, пипетку и несколько ампул. Поколдовав минуты две с пипеткой и ампулами, она впрыснула получившийся раствор в какую-то щель с внешней стороны сейфа, выждала еще пару минут и непринужденным движением, как дверцу холодильника у себя дома, распахнула массивный ящик из стали, способной выдержать взрыв пары килограммов в тротилловом эквиваленте.
   Кристина через плечо адвоката попыталась заглянуть вовнутрь. Но ее оттеснили. Мужчины осторожно вытащили из обитого бархатом чрева все содержимое и разложили его на столе. Три пачки пятисотенных банкнот в валюте евро. Две пачки в долларовой валюте. Стопка канцелярских корочек в стандартном формате официальных документов – удостоверения, свидетельства, билеты, паспорта. Тонкая папка с деловой документацией, сложенная вчетверо газета и фотоальбом.
   Кристина поморщилась, когда адвокат начал разворачивать газету. Ей показалось, что в дешевую бумагу, покрытую инсектицидными печатными знаками, обязательно должно быть завернуто что-то неприличное, отвратительное. Дохлая мышь? Протухшая рыба? Использованный презерватив? Бинт с засохшей кровью и гноем? Пресловутый скелет, которыми полны шкафы сильных мира. Ничего хорошего она не ожидала. Ничего и не произошло. Совсем ничего. Газета оказалась пуста. Просто кусок бумаги с инсектицидными печатными знаками, и ничего больше.
   Кристина вздохнула. Ближайшее будущее не сулило беззаботности. Скромный жизненный опыт девушки говорил о предстоящих часах раздумий над простым с первого взгляда обстоятельством: зачем богатому и влиятельному человеку хранить в личном сейфе какую-то газету? И уж точно, по мнению большинства здравомыслящих шведов, в сейфе не место фотоальбому. Его удобно хранить на полке шкафа, в ящике стола, в тумбочке, возможно, на трюмо. Но не в сейфе. Если только он не хранит детское порно и прочие фотокомпроматы.

   Ни порно, ни компроматы альбом не хранил. Кристина убедилась в этом уже через час после вскрытия сейфа, как только адвокаты, юная «медвежатница» и прочие сочувствующие оставили ее наедине с находками. В красной клеенчатой обложке, с распухшими страницами, многие из которых были отмечены алкогольными пятнами и жирными отпечатками пальцев. Альбом был старым, но невинным. В нем хранились только детские и юношеские фотографии отца. На самой поздней из них он выглядел не старше двадцати лет. Длинная челка падала на кокетливо скошенные вправо глаза с пушистыми ресницами.
   Кристина никогда раньше не видела эту фотографию. Она вдруг с удивлением осознала, что отец никогда не показывал ей свои детские снимки. Внешне она знала Свена Ларсена уже со старших курсов университета, определившегося будущего бизнесмена. Он выглядел серьезным, целеустремленным, в костюме, при галстуке, в шапочке магистра. Такие фотографии были всеобщим достоянием, они периодически мелькали в прессе, гуляли по Интернету. Но подростка Ларсена не видел никто.
   Вернувшись домой, Кристина заварила крепкий чай с чабрецом, негромко включила «Gossip» и забралась на тахту, под плед с фотоальбомом такого незнакомого ей человека. Пропустив серию скуксившихся в пеленках младенцев, она задержалась на черно-белом снимке пятилетнего мальчугана. На нем только короткие шорты и нитка бисера на шее. Ребра выпирают, как у выброшенной на сушу рыбы, ключицы острые – шипы. Мальчик коротко острижен, уши торчат почти перпендикулярно к просвечивающему сквозь белесые редкие волосы черепу. Мальчик застыл напротив овчарки, размерами едва не больше него. Овчарка рвется с цепи, фотограф запечатлел именно то мгновение, когда цепь до звона натянута, а собака почти стоит на задних лапах, разинув пасть в истошном лае. Взгляд у мальчика испуганный, рот раскрыт, кажется, что малыш кричит, зовет на помощь.
   Кристина вспомнила себя в пятилетнем возрасте. Ей нравились собаки, а отцу не нравилось то, что они нравились ей. Теперь понятно почему. Она вспомнила Рикки и перевернула страницу.
   Десятилетний Свен Ларсен на горном склоне. Он одет в модный комбинезон, правой рукой обнимает кого-то на голову ниже себя. Этот кто-то закутан в меховую одежду так, что из пушистого капюшона выглядывает лишь верхняя часть лица, по которой непонятно, мальчик это или девочка. В свои десять лет Кристина лихо скатывалась с горы на лыжах. Иногда в обществе отца, чаще в обществе высококвалифицированных инструкторов. Но никогда в компании друзей или подруг. Лыжи были не развлечением, а частью образовательно-подготовительной программы, по которой она занималась. Другим словом – работой.
   Кристина вздохнула и продолжила листать страницы альбома. Мальчуган борется с удочкой на покатом речном берегу, поросшем можжевельником; подросток, изогнувший бронзовое от загара тело, бросает камень прямо в восходящее солнце; юноша с гитарой и романтичным взглядом в компании друзей, еще одна компания, еще… Отец гримасничает из-за спин, отец обнимает девушек, отец прижимает к губам горлышко бутылки, показывает язык, подставляет рожки кому-то. Фотографы настигали его в неожиданные моменты, в каждый из которых он был сосредоточен на проживании этого мгновения, он жил. У Свена Ларсена было детство, отрочество и юность.
   Кристина вспомнила свой фотоальбом в этом возрасте. В нем были снимки и масштабнее, и красочнее отцовских. Но не было снимков интересней и живее. Она на яхте, она за рулем новенького «порше», она в кабине отцовского самолета, она за кулисами концерта «Металлики» с Джеймсом Хетфилдом…
   Кристина всегда позировала фотографам, и все ее снимки были постановочными. Даже те, на которых она еще не умела ни ходить, ни говорить, только пускала пузыри и улыбалась ангельской улыбкой. Ни одного мгновения, случайно пойманного фотографом, ни одного мига, когда ее застали бы врасплох. Жизнь, подчиненная самошлифованию, шла сама по себе, а когда наступало время пополнить архив, приходил фотограф и делал постановку…
   Весь сумбур, хаос и непосредственность детства, юности и подросткового бешенства были приведены в ее жизни в строгий порядок. А теперь ее призывают отдать в жертву этому порядку оставшиеся годы. Возглавить компанию и править этим маленьким государством, как королева. Королева Кристина. Блеск и величие шведской монархии. Нет уж, дудки. У нее найдется чем занять себя. Она заслужила это. Она должна найти отца, и пусть он как можно дольше продолжит играть в свои взрослые игры. Только бы без нее.
   «Без меня, без меня, без меня…» – Кристина вздрогнула, очнувшись от собственного шепота. Помотав головой и размяв затекшую шею, она перевернула последнюю страницу альбома. Под тонкой пленкой, чуть покосившись, лежала единственная цветная фотография. Кристина прищурилась. Со снимка глядел кто-то незнакомый, чужой и отстраненный. Через секунду она поняла, что человек на фотографии, – голова прямо, взгляд пристальный, больной, с примесью страха и ненависти, все мускулы лица напряжены, – этот человек чужой не только для нее. Он для всех чужой. Точнее, в тот момент, который зафиксировал фотограф, весь мир был чужим и враждебным для этого человека. Они будто замерли в бойцовских стойках друг напротив друга – мир и он. И несмотря на отсутствие рук, держащих номер, – их обрезали явно специально, – Кристина догадалась, что снимок сделан в тюремной камере. А заключенный – ее отец. Кристина не подозревала о том, что отец побывал в тюрьме. Ларсен никогда не говорил об этом.
   Что ты сделал, Свен? Что ты натворил тогда?
   Остаток вечера Кристина потратила на то, чтобы пролить хоть какой-то свет на эти вопросы. Она искала в Интернете любое упоминание о конфликтах Свена Ларсена с законом – безуспешно. Она звонила матери, и та многозначительно заявила, что Свен с самого рождения находится в тюрьме собственных иллюзий, заблуждений эгоцентризма и содержится там поныне в самом жестком режиме. Кристина даже не постеснялась побеспокоить Марка Йове, несмотря на то, что приближался полуночный час. Заспанный голос на том конце телефонной линии ответил, что он рад помочь фрекен Ларсен в любое время суток, но для того, чтобы поднять полицейские архивы ранее девяностого года требуется специальное разрешение прокурора.
   Кристина обескураженно повесила трубку. В памяти всплыла фраза, которую она услышала от отца три года назад, когда сама была в возрасте персонажа на фото. Он лично пришел в тюрьму Гундес внести задаток за свою дочь, задержанную вместе с группой радикальной молодежи за массовые беспорядки, – так власти классифицировали их пикет, организованный шведским отделением антиглобалистов. «Если ты еще раз попадешь сюда, я сделаю все, чтобы ты тут и осталась». Так он сказал тогда. Кристина приняла эти слова за обычную родительскую горячность. А все оказывается куда интереснее. У Свена в этих шкафах водятся свои скелеты. И это лишь те, которые ей случайно удалось обнаружить. А сколько их еще? И какие они? И как знать, не является ли исчезновение отца частью какого-то его извращенного плана? Этот чудак и не на такое способен. И какая роль в этих планах уготована ей?
   Кристина еще долго не могла заснуть, ворочаясь и кашляя от злости. Если, найдя отца, она помешает ему, сорвет его эгоистичные замыслы, то так тому и быть. И ей наплевать, если из-за этого она лишится наследства. В гробу она видела отцовские деньги. Лишь бы не принуждал к управлению своей дурацкой империей. Без нее, пожалуйста, без нее.
* * *
   Инспектор Марк Йове крепко спал, когда его разбудил звонок наследницы Ларсена. Пробурчав что-то насчет полицейских архивов в ответ на бредовый даже по ночному разумению вопрос отчаявшейся фрёкен, инспектор отключил телефон и закрыл глаза. Но сон пропал. Что-то смущало инспектора с самого начала этого странного дела, что-то не так было в этой истории. Но до сих пор, на протяжении всего следственного процесса, Йове так и не смог понять, что именно. А сейчас, глубокой ночью, на полуразрушенной границе между явью и сном, пожилому инспектору вдруг вспомнилось дело двадцатилетней давности, когда он, тогда еще младший инспектор, был полон амбиций и проявлял служебную прыть. Дело было громкое, но не выходило за рамки вообразимого. При ограблении отделения банка застрелили кассира и охранника. Свидетели показали, что грабителей было четверо, действовали они профессионально, грамотно и дерзко. Подозревались связи преступников с сотрудниками банка. Марк Йове разматывал именно эту ниточку. Больше недели он вкалывал по двадцать часов в сутки. Осунулся и озлобился. Но размотал. Раскрутил. Выявил связи грабителей. И удостоился личной благодарности комиссара, начальника центрального полицейского управления Стокгольма. Пожимая руку молодому инспектору, комиссар вполголоса пробурчал: «Спасибо, Йове. Выручил, честное слово. Если бы ты знал, сколько собак на меня спустили в связи с этим делом. Министр юстиции каждый день названивал…»
   Старший инспектор Йове резко открыл глаза и сел в постели. Вот! Вот что подспудно не давало ему покоя. Министр юстиции. Двадцать лет назад он каждый день звонил комиссару полиции в связи с громким, но вполне ординарным делом. А в этот раз, когда пропал один из самых известных людей в государстве, министр юстиции позвонил только один раз. Теперь уже он звонил лично Марку Йове. Но позвонил лишь один раз. В самом начале расследования. И тон министра не был озабоченным. И сказал он лишь самые общие слова. Странно.

   Очнувшись после короткого сна, Кристина первым делом прочла газету. Буквально утреннюю газету. Так поступают некоторые истинные леди. Кристина усмехнулась. Она читала газету в первый раз за многие годы. И не просто читала: перечитывала с разных мест, от начала к концу, от середины к началу. Разве что не пыталась осилить узкие столбцы справа налево и снизу вверх. Впервые в жизни она пыталась получить из газеты то, ради чего эта газета печаталась: информацию. Безуспешно.
   Кристина вспомнила, как читала в воспоминаниях каких-то советских диссидентов (так в двадцатом веке в Советском Союзе называли политических бунтарей и смутьянов), что они пытались читать официальные газеты по методу «между строк». Например, в газете писали о продовольственном кризисе в Албании. Применив аналитический подход, выпив водки на кухне и немного пофантазировав, можно было прийти к выводу, что с должности снимут кого-то из заместителей министра торговли, отвечающих за импорт оливкового масла из Албании…
   Что же тут можно вычитать «между строк»?
   Кристина еще раз медленно пролистала тонкие страницы, до сих пор пахнущие типографской краской, хотя дата на газете стояла полугодичной давности. Скромная шведская восьмиполоска, из тех, что бесплатно выкладываются в торговых центрах и на заправках. Такие газеты наверняка нерентабельны, рекламы почти нет, частные объявления, которых совсем немного, – бесплатны. Передовица о парламентских неурядицах, пара мнений авторитетных колумнистов о завершении экономического кризиса, сообщения о продаже завода по переработке химикатов. Немного культурных новостей: фестиваль самодеятельных театров в Осло, гастроли итальянского балета, интервью с писателем, автором модных детективов. Последняя страница – небольшая заметка о массовой гибели перелетных птиц в Оклахоме, анекдоты, кулинарные рецепты и кроссворд.

   Кристина задумалась. Газета не должна была оказаться в сейфе ни при каких обстоятельствах. Хотя бы потому, что отец не читал новости с бумаги. Всю информацию, которая была ему необходима, он получал из Интернета.
   Она потянулась к своему любимому «маку». К компьютерам привязываешься как к людям. Кристина обожала свой «МакБук» – двухъядерный процессор, основание, выполненное из цельного куска пластика, шестьсот гигов встроенной памяти и четыре гига оперативки. Когда она касалась молочно-белого пластика, то испытывала почти сексуальное возбуждение. Даже западающая клавиша «Ctrl» слева не могла это испортить.
   Однажды Кристина прочитала интервью Стива Джоббса, в котором тот иронично откомментировал программные обновления у его конкурента – «Майкрософт»: «А мы сделаем такие иконки, что вам захочется облизывать экран». Временами Кристина готова была делом подтвердить это провокационное заявление.
   Лишенная сентиментальности в жизни, она млела от своего «мака» и от интерфейсов некоторых сайтов в Сети. Но сейчас ей был необходим рабочий инструмент – социальные сети.

   Года три назад, впервые зарегистрировавшись в социальной сети, Кристина с интересом вглядывалась в лица людей, которым ежедневно предлагала дружбу. Она сравнивала увлечения, взгляды, способ жизни и, только почувствовав живой интерес к персонажу, нажимала кнопку «добавить в друзья». Она выбирала. А если выбирали ее, вела себя с претендентами как невеста на смотринах – строго, щепетильно, с отстраненным достоинством. Никаких вульгарных букетов и подмигиваний. Она никогда не называла людей из «Фейсбука» друзьями. Исключительно – «люди из френдленты». Иногда ей казалось забавным, что у нее так много этих «людей из френдленты». Возможно, некоторые из них называют ее другом. Говорят своим знакомым, показывая ее фото с группой на сцене ночного клуба: «Это Кристина, моя подруга из Швеции. Она круто поет и участвует в акциях протеста!»
   В реальной жизни только одного человека она могла с полным правом называть другом. Ганди часто посмеивался над ее увлеченностью сетевым серфингом. Он называл их участников «чокнутыми эксгибиционистами», а сами Сети считал новым маркетинговым адом. «Это же сектантство в чистом виде, Пышечка! Тебя вербуют, подсаживают на какие-то темы, которые тебе даром не нужны! А затем впаривают все, что нужно. Вечеринки, музыку, фильмы, вещи, идеи, симпатии, мировоззрение… А ты ведешься, глупая, как такса на поводке! Начинаешь жить не своей жизнью. Тебя использует какая-то социальная сеть. Это новая форма тоталитаризма! Хорошо, хоть Оруэлл не видит… Даже стыдно сидеть рядом с тобой!»
   Впрочем, именно «Фейсбук» подарил Кристине еще одного человека, которого она хотела бы считать другом. Она мечтала, что когда-нибудь встретится с ним в реальной жизни. И он окажется таким же забавным, непредсказуемым, а главное, верным и полезным, как в Сети. Он зафрендил ее пару лет назад. Или – она его, Кристина не помнила точно. Ее в те дни одолевала тоска по записям и выступлениям на сцене. «Сливы» после отъезда гитариста Моруша окончательно развалились, навсегда оставив Кристине привкус алюминиевой оплетки микрофона во рту, орущей толпы под сценой и еще чувство поражения и пустоты. Она решила попробовать выступать сольно. Сразу встал вопрос о репертуаре. Кристина отключила телефон, накупила еды в «Чайна-Тауне» и засела на неделю дома.
   Когда нам что-то не дано, важно вовремя понять это и перестать тратить время на бесцельное карабканье по отвесной стене. Кристина часами комбинировала аккорды на синтезаторе, перебирала гитарные струны, читала Каммингса, Одена и Уолкотта в надежде проникнуться поэтическим вдохновением. Тщетно! За неделю она не сочинила ни одной приличной песни. Руки опустились! А петь так хотелось. Кристина почти смирилась с тем, чтобы пойти проситься в клубные кавер-группы, исполнять чужие хиты, пока публика накачивается алкоголем и кривляется, изображая танцы.
   Именно в те пасмурные дни в ее френдленте возник Кевин Смит. Большинство в «Фейсбуке» выступает под своими настоящими именами. Но Кристину не смутил персонаж под ником с фамилией известного режиссера, со смешным аватаром в виде попугая, по-орлиному расправляющего крылья. В его статусе значилось: «У бога есть чувство юмора. Достаточно взглянуть на утконоса». Цитата, разумеется. Разумеется, она не поверила, что это может быть настоящий Кевин Смит из Голливуда. Забавный чудак, которому удалось чем-то зацепить ее. У них с сетевым Кевином были общие друзья в Сети – пара архитекторов из Берлина, официантка из Барселоны и какие-то лондонские тусовщики. Человек шесть, не больше.
   Позволив несколько упаднических комментариев в адрес своего творческого бесплодия, Кристина не удивилась, получив пару десятков сочувственных откликов. Не удивилась она и потоку творческих рецептов борьбы с хандрой от доброжелателей, с которыми никогда не встречалась в жизни. Что бы ни происходило с этим миром, но армия людей, готовых давать советы всем и каждому по любому поводу – неистребима. Ей советовали выпить абсент, заняться сексом с тремя партнерами сразу, завести лемура, набить морду полицейскому, устроить дебош в ресторане, украсть песню у Тори Эймос, завести кота, станцевать голой на площади. Все было в порядке вещей. Удивилась она только одному письму. Кевин Смит извинялся за назойливость и в тех же почтительных выражениях предлагал свою помощь. Он знал девушку из канадского Ванкувера, которая, по его словам, сочиняла «волшебные куплеты», сама записывала и выпускала их под маркой «Шайнавумэн», но песен было так много, что она бескорыстно делилась ими. Так Кристина получила материал для своего первого сольного альбома.
   Спустя месяц ей потребовалась информация о саундтреках к голливудским фильмам пятидесятых годов двадцатого века. И снова Кевин Смит с готовностью пришел на помощь. Текст, который он прислал, вполне тянул на курсовую работу студента киноведческого факультета. Кристина призадумалась. Это не было похоже на пустую болтовню и убийство времени. В этом была польза.
   Ее, конечно же, обучали азам программирования. В новом веке компьютерные неучи лишались зрения и слуха. Но, дрейфуя по социальным сетям, заводя во множестве совершенно необязательные контакты с незнакомыми людьми по всей планете, она убедилась в полезности подобной коммуникации. Это обстоятельство можно было поставить на первое место в списке антидепрессантов и творческих рецептов борьбы за душевное равновесие. Она на практике доказала себе, что если у тебя обширная френдлента, обязательно найдутся люди, которые обладают необходимой тебе в данный момент информацией. И почти наверняка возникнут люди, способные легко решить задачу, над решением которой ты безуспешно бьешься в данную минуту. И скорее всего, где-то есть люди, с легкостью готовые совершить для тебя подвиг. Надо только суметь задать им правильный вопрос, верно поставить задачу, грамотно направить их.
   Чтобы взломать чей-то сайт, не обязательно самому быть хакером экстра-класса. Достаточно иметь парочку таких персонажей в своей френдленте. Чтобы вырастить сад, не обязательно быть садовником. Нужно лишь сделать так, чтобы лучшие садовники мира водили твоей рукой. Ганди был неправ. Это не Сеть использует ее. Она использует Сеть. Иногда Кристине казалось, что список ее друзей в социальной сети – это маленькая армия наемников, которую она, королева, может сплотить и повести в увлекательное сражение против чьей-нибудь армады. А Кевин Смит – ее адмирал и мудрый военачальник.

   Для начала она решила протестировать через свои контакты все сообщения этой странной газеты, так загадочно оказавшейся в отцовском сейфе. Начала по привычке, с конца. Кроссворд… Глупо, конечно полагать, что с ним связано нечто таинственное. Чтобы строить теорию заговоров на кроссвордах, нужно быть законченным параноиком. Но если вы – параноик, это еще не значит, что за вами никто не следит. Кристина недавно смотрела фильм, в котором показывалась работа аналитиков ЦРУ. Они вовремя заметили, что в газетах разных стран появляются одинаковые вопросы в кроссвордах на последней странице. Догадались, что эти кроссворды – система связи между террористами, и предотвратили большой Тарарах в Штатах. Но в жизни, Кристина была уверена, все теории заговоров выглядят и осуществляются проще. Секреты спецслужб, что время от времени всплывают на сайтах вроде «Викиликс», показывают, что там работают такие же разгильдяи, как и везде. Человечество неисправимо, оно погружено в лень и хаос. Как говорила любимая поэтесса ее русской прабабушки: «Когда б вы знали, из какого сора…»
   В любом случае, с кроссвордом Кристина ничего не могла поделать. Хотя бы потому, что не знала, как к нему подступиться. И если просить чьей-то помощи, то как, черт возьми, сформулировать свой вопрос? Заявить: «Помогите, плиз, кто-нибудь, раскрыть ужасный заговор, который зашифрован в этой крестообразной шараде! Я, конечно, не уверена, что заговор существует, но все равно – помогите!» Идиотизм. Кристина ненавидела быть посмешищем. Придется забыть о кроссворде. Над ним в газете располагались кулинарные рецепты и анекдоты. Она внимательно прочла их все. И ни разу не улыбнулась. Какие глупцы читают эту газету? А какие делают? Анекдоты были несмешные, но Кристине показалось, будто кто-то этой подборкой решил посмеяться лично над ней. Так она была составлена. Сюжеты всех анекдотов были взяты из отношений отцов и детей. Самый типичный: «Отец, крепко наказав сына, спрашивает: ”Ну, ты понял, за что тебе попало?” – “Видишь, какой ты, – отвечает сын, – сначала врежешь, а потом у меня же спрашиваешь, за что!”»
   Кристина тихо выругалась и перешла к кулинарным рецептам. Кукольная блондинка, чья фотография украшала текст, была больше похожа на стриптизершу, чем на повара. Но это не мешало ей рекомендовать на текущей неделе всем шведским домохозяйкам калалаатикко – тушеную закуску из сельди, говядину в горшочке под пикантным названием «Сьеамансбифф» и кётбулар с соусом – картофельно-мясные тефтели со сметанной заправкой. Кристина не очень любила кухню своей родины. Прежде всего потому, что не ощущала в ней самобытности, в отличие от своей любимой китайской еды. Там в каждом блюде – вкус земли, воды и того неба, откуда все это. Там нет незначительных мелочей, там любое растение способно стать главным блюдом, а каждый соус – выразить национальную идею. Вкус утки по-пекински – совсем не такой, как у любой другой утки на планете. Свинина с бамбуком в устричном соусе по вкусу отличается от любой другой свинины, как рыба от мяса. Имбирь, соя, папоротник, древесные грибы, черемша… Нет, в Швеции с кухней совсем не так. Кулинарная рубрика в газете еще раз доказала ей это. Национальный колорит – только в названиях. Ингредиенты, способ приготовления, даже заправки можно встретить в любой европейской кухне, не говоря уж о русской, где в соответствии с вековыми традициями собирается все с миру по нитке, оформляется чуть иначе, чем в первоисточнике, и выдается за свое исконное. Пожалуй, ни одно слово в кулинарных рецептах не могло подтолкнуть ее к необходимой разгадке. А попытка выложить подобное на своих страницах в Сети привела бы к недоумению френдленты и саркастическим комментариям.
   Кристина глубоко вздохнула. На последней странице оставалась только короткая заметка о массовых падениях птиц. Два коротких столбца без подписи. Кристина перечитала:
   «Вчера в окрестностях Норрчёпинга произошел случай необъяснимой массовой гибели птиц. Более сотни голубей упали замертво на землю на сельскохозяйственном поле, в двадцати километрах от центра города. Сейчас расследованием происшедшего занимаются местные эксперты-орнитологи. Как сообщил нам представитель департамента охраны окружающей среды Стен Хаммаршёльд, лабораторные исследования проб тканей погибших пернатых не дали определенных результатов. «Повода для тревог нет, хоть мы и относимся к произошедшему очень серьезно», – заявил государственный чиновник.
   Достоверно известно, что трупы птиц не имеют внешних повреждений. Значит, причина гибели птиц – не в механическом влиянии и не в воздействии вирусного заболевания. Среди версий, рассматриваемых экспертами, – попадание стаи в полосу мощного электромагнитного излучения, вызванного, скорее всего, летательными аппаратами. Недалеко от Норрчёпинга располагается действующий аэродром для учебных полетов.
   Между тем подобные происшествия шокируют обывателей. Среди граждан возникают толки о том, что подобные случаи массовой гибели – верный признак Апокалипсиса и скорбного времени, предшествующего по писаниям второму пришествию Иисуса Христа. Редакция не разделяет эти истерические настроения. Мы уверены, наши ученые все смогут объяснить. Спите спокойно».
   Кристина усмехнулась. Не от того, что испытывала врожденный скепсис по отношению к библейским толкованиям реальности. Она вдруг представила, как мать, прочитай она эту заметку, быстро бы объяснила все с позиции woodoo signs. И объяснение это стало бы гораздо убедительней Апокалипсиса. Во всяком случае, по части шоу. Хорошо, что Беату не просят комментировать новости на национальном телевидении.
   Кристина отсканировала статью, импортировала скан на свою страницу в Сети и, подумав немного, дописала комментарий: «Боже! Я как раз была там, когда они падали! Дождь из дохлых голубей! Кто-нибудь знает, это не заразно?» Опыт подсказывал ей, что провокация – лучший способ добиться интересных ответов. Почесав кончик носа, что выдало легкое смущение, Кристина нажала клавишу, отправив скан и комментарий в Сеть.
   Кристину сразу закидали ничего не значащими комментариями вроде: «Ужас! Как ты пережила это, бедняжка?!» Или: «Смотрела фильм «Ядро земли»? Вот то-то же! Капец надвигается. Я составил список самых важных дел, которые надо успеть сделать здесь… Секс с тобой – в приоритетах))».
   Циники писали: «Голуби, голуби… Жирные тушки! Трепещите! Год ястреба в разгаре!» Сумасшедшие вторили: «Конечно, Апокалипсис! Сказано: и падут птицы, и всплывут рыбы, и сделается на земле, как под землей!» Кто-то удовлетворенно морализировал: «Наконец-то! Пора ответить за все! Изгадили такую милую уютную планету! Человек – самое страшное и опасное животное!» Сторонники теории заговоров предостерегали: «Такое уже случалось раньше. И неоднократно. И никто панику не поднимал. А теперь СМИ зачем-то решили раздуть шумиху. Вопрос: кому это понадобилось? Ответьте на него – и сразу разберетесь в истории с птицами».
   Кристина вздохнула. Социальная сеть – океан. Чтобы поймать в нем нужную рыбку, необходимо запастись терпением и рыбачить, рыбачить…
   Так же провокационно она попыталась запостить и другие статьи злополучной газеты.
   Автор популярных детективов в интервью рассуждал о достоверности описаний в современной литературе. В качестве примера он приводил эпизод из собственного романа «Нектары и яды», в котором герой допрашивает террориста. Писатель ссылался на рассекреченные методики допросов ЦРУ, которые он использовал в этом эпизоде. «Реклама книги, ничего больше…» – подумала Кристина. Но, решив отработать газету полностью, она разместила в Сети следующий пост: «Кто читал «Нектары и яды»? Говорят, очень реалистично. Особенно сцены допросов… Стоит читать?»
   Сеть немедленно откликнулась:
   «Проглотил за одну ночь. Захватывает!»
   «Любой реализм довольно зануден. Лично я – за полет фантазии!»
   «Ничо так… Почитать можно».
   «Автор – дятел! В рассекреченных методиках ЦРУ почти все – клюква! Они же сами ее и распространяют. На самом деле они работают иначе. Не спрашивайте откуда я знаю».
   Заметку о фестивале самодеятельных театров в Осло Кристина решила запостить радикально. Этот способ мог принести самые неожиданные плоды. Испытывая легкое смущение оттого, что приходится проецировать на реальность жуткие слайды собственной фантазии, Кристина всегда возбуждалась оттого, что любое, самое дикое ее предположение может вдруг подтвердиться или вызвать дискуссию и вскрыть в реальности еще более глубокие тайники. Она написала: «Была на спектакле во время фестиваля в Осло. Там за кулисами во время второго акта что-то случилось. Говорили, что кто-то умер или кого-то убили…»
   И – через несколько минут получила первый отклик от пользователя с ником Joshua 333:
   – Это был я. Я убил его. Ты еще здесь?
   – Здесь, – подтвердила Кристина.
   – Мы скоро встретимся. Я приду.
* * *
   – Фрёкен Ларсен! Фрёкен Ларсен! Пора выходить! Мы приземлились в аэропорту Домодедово! – Если бы Кристине снились крокодилы, она закричала бы в ужасе, проснувшись оттого, что стюардесса с гигантскими белоснежными зубами трясла ее за локоть. Но Кристина задремала без снов и проснулась легко.
   Три порции черного ямайского рома, чашка кофе и стакан апельсинового сока – ровно столько продолжался этот полет, показавшийся ей затянувшимся погружением в собственные воспоминания. То, что мы помним, и есть наша жизнь. Кристина со вздохом улыбнулась этой максиме древнеримского философа, поблагодарила стюардессу, которая наверняка сейчас пойдет сплетничать о том, как дочка совладельца авиакомпании летела у нее эконом-классом, и по переходу-кишке отправилась в здание аэропорта.
   Суматошные русские таксисты, все как один с крючковатыми носами, черными гривами волос, щетиной на щеках и хищными миндалевидными глазами, наперебой выкрикивали ей что-то гортанными хриплыми голосами. Она не реагировала, даже когда один из них попытался схватить ее нессесер. Молча отпихнула его локтем и сжала ручку багажа еще крепче.
   Множество людей с табличками в руках пристально всматривались в лица прибывших. Таблички были написаны на разных языках, Кристина увидела пару знакомых торговых брендов, слова приветствий на шведском, немецком, английском, китайском языках и, чуть поодаль, собственное имя. Оно было выведено красным маркером на аккуратном прямоугольном листке картона, закрепленном на деревянной рукоятке, которую держал в руке молодой человек невыразительной наружности. Если бы ей понадобилось сообщить в полицию его приметы, она почти ничего не смогла бы рассказать. Бесцветный. Роста среднего, телосложения обычного, не худосочного, но и не атлетического. Черты лица самые тривиальные, скорее правильные, возможно, слишком правильные. Ни нос, ни губы, ни лоб не запоминались, ни вместе, ни по отдельности. Русые волосы были аккуратно и коротко подстрижены – так стригутся менеджеры среднего звена в половине офисов планеты.
   Кристина растерялась. Она остановилась в метре от встречающего. Встала и принялась недоуменно разглядывать бесцветного человека. Переводила взгляд с его лица на плакат в руках и обратно. Лицо было абсолютно незнакомым, но на плакате ровными печатными буквами кто-то вывел ее имя. Мужчина, который держал плакат в руке, был не тем человеком, которого она ожидала увидеть в аэропорту. ТОГО она запомнила хорошо, очень хорошо, пусть видела его только на фотографиях, присланных Ганди из Москвы. Но сейчас перед ней был не тот человек. Определенно не тот.

Глава пятая

   Могло показаться, что в полутемной комнате царит тишина, разбиваемая на равномерные доли тиканьем секундной стрелки старинных напольных часов. Только не для него. Он не прислушивался, но ощущал себя будто в оркестровой яме в момент, когда дирижер-диверсант приказал каждому музыканту играть что вздумается. Главное – играть громко и выразительно.
   На кухне капает вода, врезаясь в оцинкованную раковину, будто звучат литавры. Сквозь приоткрытое окно виолончельными глиссандо доносятся гудки редких автомобилей, с надменностью ледоколов разрезающих огромные лужи, – днем на город обрушился первый летний дождь. За шелестом шин возникают какие-то звуки, похожие на кваканье лягушки. Их издает неведомая ночная птица. Возможно, это действительно лягушка, но ему нравилось думать, что птица. Шипение сигареты, которую загулявший прохожий отправил в лужу пижонским щелчком.
   Он перевернулся на бок и вжался ухом в подушку. Не помогло. Теперь его тревожили песни невинности пуха и перьев под наволочкой, на которые накладывался скрежет мебели по паркету у соседей снизу и еще какие-то голоса… Все что-то кричали – и снизу, и на улице, даже внутри подушки. В каждом голосе ему слышались недоумение, упрек, презрительный вызов: «Что ты наделал? Ты ведь убил его? Убил? Да, убил! Ты ведь хотел убить его. Ты всегда хотел кого-нибудь убить. Так что же ты не радуешься? Твоя мечта сбылась».

   Голоса преследовали с раннего детства. Чувство вины – сломанный компас, который каждого заводит в его личный тупик, – начиналось с голосов. Он родился в год сентиментального полета олимпийского Мишки на связке воздушных шаров в прозрачное московское небо. Мать рассказывала, что роды проходили трудно, врачи уже собрались делать кесарево сечение.
   – А он вдруг как-то развернулся во мне и вышел… – на этом месте рассказа мать всегда разводила руками и закатывала глаза, предоставляя слушателям самим оценить, что в этом случае сыграло решающую роль – божественное провидение или его врожденная ловкость. Ему нравилось думать, что ловкость.
   Пока родители и соседи плакали перед телевизором, глядя на улетающего в облака медведя, он мочил пеленки и тоже плакал, чтобы привлечь к себе внимание. И тогда вступала хоровая разноголосица.
   – Что же ты, а? Нам назло?
   – Не можешь тихо полежать?
   – Должен был только через час описаться!
   – Хватит! Держи давай, я новую пеленку намотаю…
   Он не претендовал на то, чтобы быть центром вселенной. Он даже не стремился затмить в сердцах окружающих плюшевого олимпийского медведя. Но чувствовать себя обязанным исполнять чьи-то планы, подчиняться – людям или правилам – было невыносимо. Он продолжал мочиться не по графику. Голоса раздавались чаще и громче. Он пытался перекричать их. Странно, собственный плач не вызывал в нем желания отключить слух, чтобы погрузиться в абсолютную тишину.
   В школе разноголосица усилилась. Голоса требующие, голоса приказывающие, голоса выговаривающие, призывающие к ответственности. Учителя были к нему снисходительны. Если бы не их беззлобность, его аттестат выглядел бы гораздо хуже.
   Маленький городок в южной Украине, где он рос, не баловал своих жителей обилием развлечений. В местном драматическом театре практиковалась в трактовках мировой классики труппа спивающихся неудачников. В единственный кинотеатр изредка привозили далеко не новые фильмы. Оставался еще Дворец культуры шахтеров, куда раз в месяц наезжали гастролеры – от группы «Мираж» до экстрасенса Кашпировского. Очень трудно было попасть во Дворец культуры на выступление столичных знаменитостей. Но его школьные педагоги почти всегда попадали. Дело было в том, что принципиальный и неприступный администратор Дворца культуры Богдан Фисенко имел душевную слабость к его старшей сестре Гале. Некому было упрекнуть его в том, что иногда он пользовался этой слабостью с целью повышения собственной успеваемости.
   – Ох, и ловок же ты, Кацуро! – прищелкивал языком сизоносый трудовик, – ловок, а табуретка у тебя кособочится… Киянкой ее работай, киянкой!
   Дынь! Дынь! Глухие звуки дерева о дерево вызывали недовольную гримасу на лице трудовика. Дзынь! Тогда он специально промахивался и колотил по верстаку.

   Стук киянки о металлическую обивку верстака становился громче, будто это он служил ритмической основой для мелодии Сен-Санса. Пластиковая музыка из пластиковой телефонной коробки. Как бы он хотел, чтобы телефонный звонок его просто разбудил. Ведь будят тех, кто спит. Но вместо этого телефон лишь отвлек от сумятицы в голове. Мутный калейдоскоп звуков, людей, видений, кошмаров и призраков преследовал его уже четвертый день, не давая заснуть или просто забыться.
   – Да… Да, это я. Серж из Москвы… – Он взял телефонную трубку. – Кто это? Клуб «Pacha» и Таня с замороженными сосками? Что за чушь! Не помню… А-а-а… Николас! Ник! Однокурсник Огни, родственник принца Монако… Привет, рад слышать! Извини, немного занят, трубы в сортире засорились… Что? Ну, как тебе объяснить? Оттуда, куда все гадят, вдруг потекло наружу! Прости за натурализм. – Он старался до конца выговаривать слова, распухший язык с трудом ворочался во рту, будто в густой манной каше.
   Ник начал распинаться о том, как он прекрасно провел время в Москве в его обществе полгода назад, с какой ностальгией вспоминает клубные загулы, веселых красавиц, стриптизерш, у которых он обнюхивал соски, припудренные кокаином…
   – Да… да… Шикарный трип! А ты молодцом! Но пасаран! Белиссимо! – Он вставлял невпопад вежливые комментарии, как слепой танцор, совершая движения наугад с малознакомой партнершей.
   – Серж! – На том конце трубки наконец иссяк фонтан воспоминаний. – У меня к тебе дело. Звоню порекомендовать клиента. Ему нужны твои услуги.
   – Ник… Я сейчас не очень хочу работать. Мы можем вернуться к этому разговору позже?
   – Я тебя очень прошу, Серж! Ты окажешь лично мне большую услугу. Конечно, парень хорошо заплатит.
   – Ник… ну… хорошо. Дай ему мой электронный адрес. Пусть сделает стандартный бриф: даты, пожелания, бюджет…
   – Спасибо, Серж! Как у вас говорят – «с меня причитается»?
   – Типа того…
   – Только учти, он особенный клиент. The Special One.
   – Ваша светлость… – Он попытался, но не смог точно вспомнить, какой титул у Николаса – герцог или принц? – Ваша светлость, у меня все клиенты особенные. Вам ли не знать?
   Час спустя компьютер отозвался с другого конца комнаты мелодичным сигналом – пришло новое письмо. Он нехотя сполз с кровати, толкнул «мышку», чтобы засветить экран, и уставился покрасневшими, сощуренными глазами в текст сообщения. Незнакомец под ником Ганди писал, что он друг Ника, что ему нужно провести две недели в России, а подробности он расскажет при встрече. И в конце – приписка: «Я знаю, вы можете почти все. Давно мечтал о знакомстве с волшебником))».
* * *
   Полковник Казбеков вернулся домой поздно. Возня с плановыми документами, обещавшая занять не более пары часов, затянулась почти до полуночи. Все равно дома никого не было, жена полковника улетела в Крым, где она с раннего детства привыкла провожать весну и встречать лето. Они были женаты уже двадцать три года, и при всей нежности и благодарности к ней Казбеков виновато ловил себя на мысли, что испытывает облегчение, когда «мышка» пакует чемоданы, оставляя после себя забитый до отказа холодильник и записку с наставлениями на все случаи холостяцкой жизни.
   Полковник сбросил пиджак в прихожей, сунул пиццу в микроволновку, скрутил пробку пивной бутылке и, упав в кресло, достал из портфеля сероватую пачку бумажных листов. Текст был напечатан крупным шрифтом. Гораздо крупнее, чем документы, с которыми полковник засиделся накануне в своем кабинете. Так что он начал читать, даже не надевая очки. Отчет капитана Романова по операции «Шейх», как и все сообщения этого офицера, был составлен педантично, дотошно, с подробностями, которые не всегда казались Казбекову обязательными, но вызывали уважение к обстоятельности автора. По мере того как взгляд полковника скользил по тексту, лицо его все больше напоминало гипсовый слепок, лишенный признаков жизни. Замерли ноздри, перестали колыхаться щеки, желваки остановились в выпуклом положении, словно такова была воля невидимого скульптора. Он даже не расслышал звонка, которым микроволновка просигнализировала, что пицца готова. Дочитав до конца, полковник бросил отчет на пол и остекленевшим взглядом уперся в телефон. Затем он отчетливо и громко произнес бранное слово, которое не слетало с его уст уже два десятка лет.

   Полковник Казбеков не выносил двух вещей. Когда при нем ругаются матом и когда курят. Человеку, лишенному этих естественных проявлений, полковник мог простить многое, даже неуставное обращение, даже грубое нарушение субординации, даже неопрятный внешний вид. Романов знал о реакциях своего шефа, но ему за несколько лет службы под началом полковника даже в голову не приходило проверить, так ли это на самом деле.
   Месяц назад, ровно в половину седьмого вечера двадцать второго апреля, он вошел в просторный, заполненный антикварной мебелью кабинет Казбекова на семнадцатом этаже «Сага Офис Билдинг», откуда открывался панорамный вид на близлежащие районы столицы, и отрапортовал:
   – Капитан Романов по вашему приказанию прибыл.
   – Садись, капитан, без церемоний. Ты с новостями? Есть что-то интересное по нашему делу?
   Романов прошел к креслу, присел и сразу растекся в нем, заполнив все пространство. Капитан принадлежал к тем людям, которые распространяют вокруг себя атмосферу вальяжности, расслабленности и общей удовлетворенности жизнью. Невысокий, плотного телосложения, Романов покорял женщин узким аристократическим лицом, на котором выделялись широкие скулы и длинный острый нос. Но особенное внимание к себе приковывал взгляд Романова. Холодный и цепкий, он обладал гипнотическим воздействием и стальной твердостью. Историки описывают подобный взгляд у анархиста Нечаева и старца Григория Распутина. Даже Казбеков порой поеживался, глядя в эти белесые, по-рыбьи прозрачные глаза, почти лишенные ресниц.
   Сам полковник производил на окружающих впечатление доброго дядюшки, решившего в праздники навестить многочисленную родню под Жмеринкой. Теплый взгляд глубоко посаженых карих глаз, круглое, по-азиатски щекастое лицо, стекавшее книзу складками, которых с годами становилось больше, отчего Казбеков напоминал милягу шарпея с дружелюбной мордочкой. Походкой и манерой жестикулировать полковник походил на человека кабинетного, привыкшего больше размышлять, нежели действовать. Но никто в Конторе не обманывался насчет истинного характера полковника Казбекова. Подчиненные знали, что в случае неудачи, в случае форс-мажора или, упаси боже, провала операции лучше им пострадать от рук противника, чем столкнуться с лютым неодобрением Казбекова. «Андропов» – так называли его подчиненные за глаза. Потому что звали Казбекова Юрий Владимирович.
   – Выкладывай, капитан! Какие новости по нашей операции?
   – Юрий Владимирович, я выбрал исполнителя для завершающей фазы.
   Казбеков нахмурился, подчеркнув недовольство нервным жестом. Ему не нравилось, когда его самого лишали выбора. Он предпочитал, чтобы подчиненные представляли несколько кандидатур. Но молчание полковника означало, что он ждет продолжения. Романов откашлялся и продолжил:
   – По паспорту: Сергей Кацуро, год рождения – восьмидесятый, родился в Украине. Сам он предпочитает, чтобы его называли Серж. Пять последних лет работает консьержем. – Романов открыл папку зеленой кожи и откашлялся. – Начинал в «Хайте», два года назад перешел на вольные хлеба. Индивидуально обслуживает самых высокопоставленных клиентов. По отзывам, способен в интересах клиента решить любую проблему. Мы проверили – в своем ремесле он кудесник. Если завтра клиент попросит у него кремлевские башни, боюсь, послезавтра мы их не досчитаемся или на Красной площади встанут муляжи. Обычно Серж делает заезды в Москву состоятельным иностранцам с полной программой, что называется, «под ключ». Запросы клиентов большим разнообразием не отличаются. Секс, антиквариат, мелкая контрабанда произведениями искусства, частные вечеринки, легкие наркотики, закрытые клубы, кулинарные изыски, связи по интересам, пикантные развлечения…
   – Даже с… – Полковник многозначительно покрутил в воздухе пальцем.
   – Нет. – За годы совместной работы Романов привык угадывать вопрос начальства до того, как он будет задан. – Без физического насилия. Жестких игр, увечий, трупов за ним не числится. Впрочем, есть одна любопытная деталь. – Романов оживился. Его всегда возбуждали психические отклонения у людей, с которыми он сталкивался. – У этого Сержа, если так можно выразиться, болезненное самолюбие. В сочетании с буйной фантазией приводит к весьма неожиданным эффектам.
   – В смысле?
   – У нас нет прямых доказательств, но я уверен, что все перечисленное – дело его рук. Один человек собрал для нас информацию. Сейчас поясню. – Романов вытащил из папки и положил на стол фотографию. – Это из Интернета. Трехлетней давности. Узнаете?
   Казбеков бросил беглый взгляд на фото, и его брежневские брови поползли вверх.
   – Сонг? Уильям Сонг? Ого! Кто это его исхитрился снять в таком ракурсе?
   – Совершенно верно. На фото глава «Кемикл Бьюти Индастриз» мистер Уильям Сонг. А рядом с ним Веру´шка. Небезызвестный в столице трансвестит. На фото он под столом расстегнул ширинку мистеру Сонгу. Думаю, фотокамера была заранее закреплена внизу под столешницей. И все фотографии немедленно выложены в Сеть. Как следствие – скандал и развод, в результате которого мистер Сонг потерял пятнадцать миллионов долларов. Думаю, незачем уточнять, что снимки были сделаны в Москве, а гидом мистера Сонга в той поездке был наш персонаж. Затем… – Романов выдержал эффектную паузу, – два года назад, на улице Плющиха, под автомобиль, в котором передвигался наследник престола одной африканской страны, неожиданно угодил пенсионер. Ничего страшного не произошло, потерпевший отделался несколькими ушибами и переломом ребра. Но вот что интересно. Из отчета водителя лимузина, который сотрудничает с нами, следует, что автомобиль двигался со скоростью сорок километров в час и за секунду до наезда ни одного пешехода поблизости не было. Водитель клянется в этом, у меня нет причин не доверять ему. Пенсионер потребовал вызвать милицию, хотел оформлять заявление. Конечно, это было совсем не в интересах молодого принца, который официально – для своих строгих родителей – в этот момент находился на стажировке в Гарварде. Плюс внушительная аптечка, которую они перевозили, вы понимаете? Рядом с гостем в автомобиле находился его московский гид, наш Серж. Он вступил в переговоры с потерпевшим. В результате инцидент уладили полюбовно, за пятьдесят тысяч долларов. Однако… Водитель, наш сотрудник, на всякий случай проверил у пенсионера документы. Орлов Василий Степанович, москвич, тысяча девятьсот пятьдесят второго года рождения. Мы проверили его. Бывший цирковой акробат, проживает один, ведет замкнутый образ жизни. Что особенно интересно, он обращался в больницу с переломом ребра за три дня до наезда.
   – Так-так! – Казбеков заметно оживился, застучал карандашом по столу, глаза его заблестели. – Очень интересно. Это ведь не все?
   – Далеко не все, – успокоил шефа Романов. – В феврале прошлого года голландская порнозвезда Рой Киршер, к слову, очень успешный в этих кругах… м-м… артист, попытался как бы покончить с собой, приняв в гостиничном номере сверхдозу сильнодействующего снотворного. Однако после того как его откачали, он утверждал, что не принимал снотворное, а принимал… хм… стимулирующие витамины во время дружеской вечеринки в своем номере.
   – Ага! Все интересней и интересней. Продолжай, капитан!
   – Шесть месяцев назад смежники из «Ка-пятнадцать» задержали на таможне японского дипломата. В его багаже обнаружили шесть советских орденов высшего достоинства, в разное время похищенных у их кавалеров. Две Славы, три звезды Героя и Александр Невский. Разумеется, все именные. Конечно, дипломатический багаж не должен был досматриваться, и японец прошел бы через таможню свободно… если бы не сигнал, который своевременно поступил в Управление. Вы удивитесь, но культурную программу в российской столице для японца организовал…
   – По тонкому ходит! Гимнаст! – В голосе Казбекова в этот момент звучало больше восхищения, чем осуждения. – Конечно, сигнал – его рук дело. И снотворное вместо амфетаминов твоему актеру он подсунул, и акробата подставил… А почему? Чем они ему не угодили? Шантаж? Вымогательство? Кстати, почему ты мне его не показываешь?
   Романов выложил из папки на стол несколько фотографий. На них в разных ситуациях и в разных компаниях был запечатлен молодой человек, чью внешность вряд ли можно назвать яркой или заметной. Самым выразительным пятном в этой внешности были волосы. Средней длины, торчащие в разные стороны аккуратно уложенными сосульками огненно-рыжие волосы. Если бы не они, тогда бы в снимки, где группировались несколько человек, приходилось бы вглядываться, чтобы отыскать худощавую фигуру Сержа. Одет везде неброско, но присмотревшись, каждый, кто разбирается, согласился бы, что одежда на нем дорогая и, возможно, сшита на заказ.
   Уделив фотографиям несколько минут, полковник Казбеков пожалуй, сумел выделить лишь две особенности во внешности Сержа, кроме волос. Во-первых, глаза. Они были крупные, как две сливы, темные и абсолютно непроницаемые. В этих черных омутах невозможно было даже разглядеть зрачки. А во-вторых, уши. Уши персонажа были изрядно оттопырены от черепа, росли почти перпендикулярно к нему. Будь они больше на ладонь, голова выглядела бы как крест, а сам Серж походил бы на церковь. Ходячая церковь… Поморщившись, полковник быстро отогнал от себя религиозные образы и переспросил:
   – Так чем эти гости столицы перед ним провинились?
   – Мы можем только предполагать, – пожал плечами Романов. – В детальной разработке у нас он не был. Те случаи, о которых я вам рассказал, попали в наше поле зрения случайно, и вывод о его причастности мы делаем только потому, что как профессионалы не имеем права верить в совпадения. Но, понаблюдав за ним, я пришел к выводу… Точнее, мне кажется…
   – Капитан! Вы офицер или гадалка?! – одернул подчиненного Казбеков.
   – Виноват. Я думаю, они его обидели. Сказали или сделали что-то такое, что вывело его из равновесия. Он не выносит, когда им пренебрегают или командуют слишком явно. Бесится, когда прямо или косвенно ему указывают на его положение… если говорить деликатно – обслуживающего персонала.
   – Скажи какая неженка! А чего же он подался-то в прислугу к богачам, если такой ранимый?
   – Трудно сказать. Повторяю, его подробной разработкой мы пока не занимались. Скорее всего, не нашел другого выхода. Талант большой, требует реализации, рвется наружу, а как его выразить, никого не обслуживая? Такое время…
   – Ты его еще героем нашего времени обзови…
   – В каком-то смысле так и есть. Без иронии. Я бы сказал – герой, адекватный времени. Вынужден обслуживать и мучается от этого. Полстраны таких… Хотя этот не особенно мучается. Активен, как видите…
   – Давай, капитан, без лирики! Как ты вообще на него вышел?
   – Поступил сигнал, – скромно опустил глаза капитан. – Слава богу, бдительных людей у нас еще хватает.
   – Конкретней?
   – Вам, конечно, знакомо это лицо? – Романов положил на стол фотографию обложки «Vanity Report», на которой красовался голливудский суперстар Лео в образе идеальной модели для демонстрации шляп – гангстера из нового фильма Большого Итальянца.
   – Дочка его любит. Значит, я – не очень.
   – Наш персонаж прямо сейчас развлекает этого пижона в Москве. Ведут себя спокойно, почти ничего не нарушают. Кроме одного… он помог ему похитить сибирского котика, редкое животное, из рязанского зоопарка.
   – Зачем? Голливудская звезда торгует редкими животными? Им что, в Голливуде зарплаты урезали? Или с жиру бесится?
   – Да нет. Это его маленькая, но пламенная страсть – собирать свой зоосад редких животных. – Капитан поморщился. – Нам стало известно о сделке из анонимного источника. С этого все и началось. – Капитан потряс папкой. – Я собрал досье на персонажа, проверил его клиентов, обнаружил серию несчастных случаев и не поверил в совпадения.
   – Превосходно, просто замечательно. – Полковник потер руки и на несколько секунд снова превратился в доброго дядюшку. – Идеально подходит. Он именно тот, кто нам нужен. Не надо никаких шоферов, дворецких, официантов… Этот шнырь нам за всех отработает!
   – Я тоже так подумал, – скромно склонив голову, сказал Романов.
   – Ну-ну… Молодец, отличная работа! Но если что пойдет не так… ответишь за него головой. Не обессудь, как обычно! – Полковник сдвинул брови и резко поменял тон: – Приказываю начать операцию «Шейх». Первое – позаботься о рекомендациях для нашего персонажа от надежных, самых авторитетных источников. Мансур должен их получить и обязательно клюнуть… Второе… – Полковник задумался. – Что-то мы его все время то героем, то исполнителем, то персонажем зовем. Какой он герой? Надо присвоить кодовое имя. Сергей… Серж… Кацуро… Кац… Слишком по-еврейски.
   – Он сам себя называет Ночной Консьерж Москвы…
   – Значит, будет у нас просто Консьерж. Решили. Теперь вопрос второй – вербовка агента под кодовым именем Консьерж. Что у тебя в этом доносе про кролика?
   – Про котика…
   – Да какая разница.
   – Наша голливудская звезда, его подружка-модель и… котик вылетают в Нью-Йорк завтра, рейсом двести семьдесят пять в девятнадцать двадцать.
   – А Консьерж, конечно, поедет их провожать… Ну что ж, мы присоединимся. Устроим сердечные русские проводы. Я, пожалуй, лично буду.
   Капитан постарался скрыть удивление. Последний раз, он помнил, полковник Казбеков выезжал на оперативную разработку года три назад. Тогда поступил сигнал о трупе женщины в квартире одного известного киноартиста. Полковник выехал на место, самостоятельно проверил все факты, начиная с личности погибшей и заканчивая всеми отпечатками пальцев в квартире, и позаботился, чтобы это происшествие никогда не попало в сводки, а женщина отныне считалась пропавшей без вести.
   – Чего ты глаза отводишь? – прочитал его реакцию Казбеков. – Я и сам удивляюсь. Но сердцу не прикажешь. Что-то мне очень захотелось понаблюдать этого персона… то есть Консьержа в жизни. Так что прикажи запрягать, завтра поедем. А пока – свободен.
   Выйдя из кабинета Казбекова, Романов с облегчением выпустил из себя многоэтажную брань и потянулся за сигаретой.
   Прикурив и сделав пару жадных затяжек, он набрал телефонный номер. Дождавшись, когда после пяти гудков наступит соединение с почтовым ящиком абонента, Романов сообщил в трубку:
   – Операция «Шейх» началась. Будьте готовы.

Глава шестая

   «Давно мечтал о знакомстве с волшебником))». Эта фраза, усиленная двумя вульгарными смайликами, почему-то взбесила Сержа, ненадолго выведя из затяжного ступора. А с убийцей ты не мечтал познакомиться, лось норвежский? Или откуда он там? Из Швеции?
   Серж хлопнул ладонью по столу, заставив пепельницу подпрыгнуть и выбросить на темное дерево пару окурков. Он смахнул окурки на пол, набросил шелковый халат на голое тело, пошатываясь, добрел до кухни и одним глотком опустошил бутылку «Тана». Бутылка лежала в руке, как граната, которую необходимо было метнуть, хотя бы для того, чтобы от нее избавиться. Чтобы взорвать чью-то жизнь, граната необязательна. Иногда вполне достаточно бутылки.
   Мысли об убийстве преследовали его с детства. Почему-то любая несправедливость, которая в том возрасте воспринималась особенно остро, должна была караться в детском сознании непременно смертью. Он желал катастроф автомобилям, обливавшим его водой из луж. Рисовал в воображении муки дворовых хулиганов, когда их будут вешать, так же, как они только что повесили серого кота-инвалида. А сколько раз, закрыв глаза, он лично расстреливал школьных учителей, незаслуженно поставивших тройку или наоравших на ученика из-за собственного плохого настроения.
   Позднее, задумавшись впервые о том, как и почему жизнь переходит в смерть, он неожиданно открыл для себя, что смерть может быть таким же призванием для человека, как и его жизнь. Если в жизни имеется смысл, значит, она дается для того, чтобы человек, проживающий эту жизнь, совершил что-то, вложив свою крупицу в общее движение мира. Подразумевается, что он совершит нечто созидательное, полезное, разумное. А если человек своей сущностью заряжен на обратное? Запрограммирован на разрушение? Так не лучше ли, если он умрет до того, как успеет что-то важное разрушить? В этом случае его смерть станет общественно полезным поступком. И как быть с героями, которые убивают антигероев? Ведь в любой книжке такое убийство вызывает у других персонажей и у читателя самые положительные эмоции. Значит, герой созидателен в убийстве, а антигерой оправдывает своевременной смертью свою злодейскую жизнь? Смерть может нести пользу, а убийство может быть призванием. Конечно, все его мысли про убийства были полны штампов, и винить в этом следовало только литературу.

   В детстве почти все его свободное время было отдано чтению. Вряд ли он испытывал врожденную тягу к художественному слову, это чтение было вынужденным последствием. Необходимость ежедневно сбегать из крошечного мирка, населенного роботами, ведущими конвейерное существование, как котенка в миску с молоком, утыкала его в книжные страницы.
   Из городка, где он обитал между школой, домом, Дворцом культуры и двором, среди пустых бутылок, рваных газет, которые никто не читал, в атмосфере обреченности на скуку, нищету и бессмысленность он предпочел сбегать в приключенческие романы. Целыми днями он воображал себя пятнадцатилетним капитаном, Диком Шелтоном, рыцарем Айвенго… Он дрался на турнирах, разоблачал негодяев, вел корабли сквозь шторма, искал сокровища, выживал на необитаемом острове, влюблялся в принцесс. Это последнее обстоятельство, кстати, сильно осложнило его половое взросление. Одноклассники уже с четырнадцати лет пробовали дешевый портвейн и активно совокуплялись по подъездам и чердакам. В школе они рассказывали об этом в таких подробностях и красках, что не оставалось ничего другого, кроме как бежать в туалет, чтобы изнурять правую руку. Но стоило ему начать ухаживать за какой-нибудь симпатичной девчонкой, как желание сразу исчезало, уступая место раздражению и скуке. Девчонки в его городке были совсем не похожи на литературные идеалы, в которые он был платонически влюблен. В фантазиях он держал за руку леди Ровену, танцевал с Джоанной Сэдли, целовался с Бэкки Тэтчер. Это стоило того. А реальность… Реальность кусалась и заставляла отворачиваться от себя с брезгливой гримасой.
   Конечно, он не был девственником. Но каждый раз после секса приходилось часами лежать в ванной, до красноты оттирая себя жесткой мочалкой, слушать британский рок и бороться с брезгливостью к себе. После каждого секса он неделю-другую не мог смотреть на девушек. Они не вызывали в нем ничего, кроме брезгливости и отвращения. Затем природа и возраст снова подавляли его эстетическое чувство.
* * *
   Шведский итальянец долго и эмоционально распинался, какой вид на Москву открывается с этой la terrasa. Жестикулируя в стиле регулировщика уличного движения, он восхвалял красоты российской столицы поздней весной и в тридцатый раз клялся, как же он рад, наконец, оказаться здесь. Даже голуби вспорхнули от такого лицемерия.
   Серж поморщился и перевел взгляд с серых труб котельной, выпускающих в безоблачное небо редкие перистые облачка пара, на своего нового клиента. Вспомнилась строчка из какого-то романа Доктороу: «пед викторианской эпохи». Зализанные волосы, блестящие губы, игривые жесты, глаза огромные, чувственные, слишком чувственные. И даже прямой длинный нос на кончике вздернут как-то по-девичьи. Определенно, этому типу потребуются мальчики. Лучшие мальчики, из «Амбара»…
   – Я тоже рад приветствовать вас в Москве, мистер Гальдонфини. Я помогу вам открыть этот город, узнать его не таким, каким его видит большинство туристов. Особенным… Очень особенным, мистер Гальдонфини…
   Итальянец переменился неуловимо, но резко, как весенняя погода:
   – Ганди. Зови меня Ганди. У тебя хлебные крошки на воротнике и мешки под глазами. И в своем пиджаке ты сегодня спал… не раздеваясь?.. Так что предлагаю перестать облизывать друг друга. Побережем языки для красавчиков из вашего «Амбара». Что пьешь? Воду? Не вовремя…
   Официант разлил по бокалам черный гаванский ром с ароматом терпкого вечернего парфюма. Ганди, пристально глядя Сержу в глаза, произнес тост о том, что не пить в России – то же самое, что не носить солнцезащитные очки в Африке или пренебрегать теплым нижним бельем в Гренландии.
   – Мне импонируют пьющие страны. В них чувствуется честность, обреченность и поэтичность.
   На фоне полоскания внутренностей жидким гаванским порохом его слова прозвучали жизнеутверждающе. Гальдонфини отвлекся на звонок мобильного, посылая в трубку порции агрессивных согласных, что очевидно, считалось во всем мире шведским языком. Серж заметил, как, заканчивая разговор и делая вид, что отключает телефон, швед украдкой сфотографировал его. Опухшая физиономия, узкие глаза в бликах солнца, вряд ли у него получился достойный снимок.
   
Купить и читать книгу за 109 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать