Назад

Купить и читать книгу за 14 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Демон ревности

   Прекрасная Фьора, графиня де Селонже, спешит во Флоренцию, чтобы предотвратить заговор против братьев Медичи. Она спасает жизнь Лоренцо Великолепного и становится его любовницей. Но, узнав о том, что Филипп де Селонже не погиб на плахе, а бежал, Фьора возвращается во Францию. Она полна решимости найти мужа, хотя порой ей кажется, что она гонится за неуловимой тенью…


Жюльетта Бенцони Демон ревности

Часть I
Вырванный камень

Глава 1
Гнилая весна

   Флоренция никогда не видела ничего подобного. Это произошло как раз в пасхальный день 16 апреля 1478 года, когда под лучами весеннего безжалостного солнца произошло святотатство и кровопролитие в городе. Небо вдруг потемнело, и казалось, что оно никогда уже больше не будет таким голубым.
   На Святках солнце заволокло темными тучами, а на следующий день – день Воскресения Христова – погода стала просто ужасной, и флорентийцы увидели в этом божий знак. Дождь был не таким, каким он бывает только весной, мягким, мелким, дающим жизнь молодой поросли, пастбищам и оливковым деревьям. Непрекращающийся проливной дождь под сильными шквалами ветра вызвал оползни и вздул реку.
   Арно вышла из берегов. Селевые потоки смывали все на своем пути; и только дворцы, которые стояли на прочном фундаменте, образовывали нечто вроде плотин. Вода хлынула на улицы, затопляя их. Люди спасались в церквях и усердно молились богу. Особенно их было много в соборе Санта-Мария-дель– Фьоре, считавшемся святым местом.
   Несмотря на уговоры Деметриоса, Фьора все-таки вышла из дома во Фьезоле. Ее угнетало все: и отчуждение ее давнего друга – греческого врача, и неожиданная страсть Лоренцо де Медичи. Прошло уже три недели с тех пор, как месть свершилась и Иеронима была убита ударом кинжала. Три бесконечные недели Фьора, оставаясь в доме, смотрела, как с утра до вечера лил этот непрекращающийся дождь, наводящий тоску и уныние. Однако жизнь продолжалась. Фьоре не оставалось ничего, кроме ожидания ночи, которая приведет к ней – а может быть, и нет – ее любовника. Но наступил момент, когда она решила, что не может больше оставаться в бездействии в роли женщины из гарема. Иначе можно было сойти с ума. Вдобавок ей давно хотелось посетить могилу своего отца, чтобы там помолиться. Обстоятельства сложились так, что со дня трагической гибели Франческо Бельтрами прошло уже три года, а она еще не навестила могилу горячо любимого отца. Во второй половине дня Фьора отправилась в путь под охраной Эстебана. Она обещала не задерживаться, потому что после убийства Джулиано де Медичи во время пасхальной обедни во Флоренции было неспокойно.
   Церковь Святого Михаила, где покоился прах Франческо Бельтрами, походила скорее на средневековый дворец, если бы не великолепные статуи святых, произведения Донателло и Лоренцо Жильберти.
   В церкви царил полумрак, но зажженные свечи позволяли видеть ее внутреннее убранство. Весь ансамбль был прекрасен, а в особенности дарохранительница в готическом стиле с мозаикой и барельефами. Это являлось главным украшением правого нефа.
   Франческо Бельтрами покоился недалеко от дарохранительницы. Над надгробной плитой стояла зажженная свеча. Фьора опустилась на колени. Впервые она могла прийти сюда помолиться, ибо в то страшное время ей нельзя было проводить своего отца даже в последний путь. Сначала взятая под стражу, заточенная, потом унесенная жизненной бурей далеко от Флоренции, бурей, едва не сломившей ее, она никогда не забывала отца, думая об этой могиле со слезами на глазах. Это из-за подлой Иеронимы ее добрый благородный отец покоился в могиле.
   Молодая женщина, не вытирая слез, надолго застыла на холодных камнях могилы. Она была в глубоком трауре, как и все флорентийки, по поводу смерти Джулиано Медичи. Но для нее этот траур имел двойное значение.
   – Отец, – прошептала она. – Я любила тебя и буду любить всегда. Если бы мои слезы могли оживить тебя! Если бы я могла отдать тебе часть своей жизни! О, отец, за что нас так жестоко разлучили! Нам было так хорошо вдвоем!
   Фьора безутешно рыдала, и, казалось, ее слезам не будет конца, но вдруг она почувствовала прикосновение к ее плечам чьих-то ласковых рук.
   Она услышала тихий голос:
   – Фьора, не надрывай себе сердца! Пойдем лучше со мной.
   От долгого стояния на коленях у Фьоры затекли ноги. Она с трудом встала, утерла слезы и улыбнулась молодой женщине:
   – Это ты, Кьяра? Неужели это ты?
   Они крепко обнялись, как обнимаются подруги после долгого расставания. Толстая Коломба, бывшая гувернантка Кьяры Альбицци, сопровождающая ее повсюду, не удержалась от слез при виде этой трогательной сцены. Фьора обняла обеих женщин и, взяв их за руки, подвела к свободной скамейке.
   – Боже, как я рада видеть вас! Как вы узнали, где я нахожусь? Видимо, счастливый случай привел вас сюда?
   – Нет, – сказала Кьяра, – вся Флоренция знает, что ты вернулась. О тебе говорят столько же, сколько о Пацци.
   – Обо мне? – удивилась Фьора. – А я-то считала, что вернулась незаметно.
   – О тебе и Лоренцо! – уточнила с лукавой усмешкой Кьяра.
   – Так ты и об этом знаешь?
   Кьяра рассмеялась, а Коломба, которая делала вид, что усердно молится, тоже не удержалась от улыбки.
   – Как и вся Флоренция! Какая ты наивная, Фьора! Ты же знаешь, что, если наш властелин соизволит чихнуть, всему городу известно, откуда дует сквозняк. Поэтому-то все знают, что ты во Фьезоле, – объяснила Кьяра.
   – Тогда почему же ты не пришла прямо ко мне?
   – Из деликатности и… из осторожности. После смерти брата Лоренцо сильно изменился, а ты – его тайна, которую он крепко хранит. Его можно понять: когда двое любят друг друга…
   – Но я совсем не уверена в том, что мы любим друг друга! – возразила Фьора. – Наша страсть вспыхнула в ночь убийства и пока продолжается. Она будет длиться до тех пор, пока мы будем нужны друг другу. Но я не думаю, что это надолго.
   – Почему?
   – Потому что я должна буду скоро уехать. Во Франции у меня остался девятимесячный сын.
   – У тебя есть ребенок! – радостно воскликнула Кьяра. – Боже праведный, как тебе повезло! Мне так хотелось бы иметь ребенка!
   – А разве ты не замужем?
   – Нет, дорогая. Тот, за кого меня прочили, умер в прошлом году в Риме от чумы.
   – Бедняжка! Как я тебе сочувствую!
   – Не стоит, не так уж я и любила его. Хотя это была моя единственная возможность не остаться старой девой, так как у меня не слишком большое приданое.
   Несмотря на искренность тона, которым говорила ее подруга, Фьора могла бы поклясться, что по ее лицу прошло какое-то облачко. Она поцеловала ее в щеку.
   – Но не будем об этом, – тряхнула головой Кьяра. – Тебе, наверное, есть что рассказать мне? Почему бы тебе не пожить у нас несколько дней? Мой дядя будет рад видеть тебя. И вообще, если говорить откровенно, то я следила за тобой, Фьора, – призналась Кьяра с улыбкой.
   – Следить? За мной?
   – Я была уверена, что однажды ты придешь помолиться сюда, а после того как узнала о твоем возвращении, я заплатила церковному сторожу, чтобы он предупредил меня сразу, как ты появишься. Что он и сделал! А теперь скажи, ты пойдешь со мной?
   Фьора сразу же согласилась. Встреча с Кьярой возвращала ее к прежним счастливым дням юности. И кроме того, ей хотелось проявить независимость от Лоренцо. Прошлой ночью он был несколько рассеянным, а потому и менее страстным. Покидая Фьору, он объяснил это тем, что бесконечный дождь вызвал оползень в долине Мюгелло, обнаружив античную статую, и до завтра он, вероятно, не придет.
   – Мне сообщили об этой статуе еще вчера вечером, – сказал Лоренцо с горящим от возбуждения взглядом, – и я пообещал прийти сегодня утром. Пойми, я останусь там, пока ее при мне не откопают.
   «Пойми?» Да это означало не знать Лоренцо, поклонника всего прекрасного. Он любил редкие и древние вещи. Деметриос был прав, сравнивая Фьору с красивым цветком, сорванным в саду Лоренцо Великолепного еще до того, как тот узнал его тонкий запах, бутоном, распустившимся во всей красе. Этих любовников соединяла не только страсть, но и сознание, что один обладал прекрасной женщиной, а другая имела мужчину, достойного королевы. Им обоим нравилось предаваться любовным утехам. Их объятия могли быть воспеты в какой-нибудь поэме, но сердце Фьоры не замирало при виде Лоренцо даже тогда, когда она знала, что его ласки принесут ей высшее наслаждение. А что же творилось в загадочной душе Лоренцо?
   Он сочинял для Фьоры поэмы, щедро одаривал ее, но он редко был удовлетворен своими дорогими подарками, ибо красота Фьоры была выше всего этого. Однажды он пришел не один: его сопровождал Сандро Боттичелли, державший в руке лист плотной бумаги. И сконфуженной Фьоре пришлось позировать обнаженной молодому художнику, сидя на низкой табуретке, вокруг которой Лоренцо зажег свечи для того, чтобы кожа ее была хорошо подсвечена. Как только художник ушел, Лоренцо, одолеваемый страстью, буквально набросился на нее. А когда молодая женщина сделала ему замечание, он только произнес со вздохом:
   – Редкий мужчина не мечтал обладать богиней, в безумной надежде проникнуть в источник ее красоты, чтобы испить оттуда! Увы, Венера все оставляет для себя.
   – Не говори, что ты сожалеешь об этом, – возразила Фьора, – тебе нет необходимости быть красивым. То, чем обладаешь ты, гораздо важнее.
   Лоренцо поцеловал ее в знак благодарности и добавил:
   – Я знаю, что жажда красоты никогда не иссякнет во мне.
   А сейчас место женщины заняла в его сердце эта статуя. Фьору это не удивляло, но она почувствовала себя несколько задетой. А поэтому приглашение Кьяры пришлось очень кстати. Будет хорошо, если Лоренцо проведет вдали от нее несколько дней. Ей и самой хотелось прервать на некоторое время это любовное наваждение, которое полностью захватило ее. Фьора боялась слишком привязаться к Лоренцо, понимая, что это приведет к страданиям. Ведь ее ждал во Франции маленький Филипп, из которого она должна будет сделать настоящего мужчину. А жизнь фаворитки могущественного герцога мало привлекала ее.
   Подруги под руку вышли из церкви, Коломба следовала за ними. Фьора поискала глазами Эстебана, который, вернувшись с покупками, должен был ее здесь ждать. Не увидев его на условленном месте, она подумала с некоторым раздражением, что он засиделся, видимо, в какой-нибудь таверне. Скорее всего он все-таки был поблизости, так как оба мула стояли привязанными на прежнем месте. Фьоре не хотелось дожидаться его, но она должна была передать ему, что пойдет к Альбицци и не возвратится с ним во Фьезоле.
   Дождь внезапно кончился, однако низкие облака не предвещали хорошей погоды.
   Молодые женщины уже намеревались передать устное послание Эстебану через церковного сторожа, когда увидели кастильца, спешащего им навстречу.
   – Извините меня! – выдохнул он. Лицо его было бледным как мел. – Я заставил ждать вас.
   – Что случилось, Эстебан? Уж не заболели ли вы? – с тревогой спросила Фьора.
   – Нет, но я видел такое!.. Вы слышите эти крики?
   И действительно, где-то далеко раздавались громкие вопли. Было впечатление, что кричал какой-то сумасшедший. Женщины перекрестились.
   – Как будто шум идет от сеньории, – сказала Кьяра. – Что, опять кого-нибудь повесили?
   – Нет. Тут совсем другое…
   И Эстебан поведал, как группа мужчин и женщин разрушила в церкви Санта-Кроче могилу Джакопо Пацци, вытащив оттуда тело старика, о котором шла молва, что перед тем, как его повесили, он богохульствовал, продав душу дьяволу. Эти люди считали, что проливные дожди были вызваны тем, что тело этого нечестивого человека, воплощения сатаны, было захоронено в христианской земле.
   – Что же они хотят сделать с ним? – спросила Фьора с отвращением.
   – Не знаю. А пока они тащат этот смердящий труп по улицам. Прошу прощения, но я думаю, что нам надо поспешить домой, – сказал Эстебан.
   – Идите без меня. А я пойду к донне Кьяре и поживу там несколько дней во дворце Альбицци. Передайте Деметриосу, чтобы он не беспокоился за меня.
   Эстебан улыбнулся в ответ.
   – Вам будет лучше, если вы поживете немного с женщинами. Но я все же провожу вас до дворца Альбицци. Так мне будет спокойнее.
   – Взгляните! – воскликнула Коломба, указывая в небо. – Солнце!
   В небе снова засветило солнце. Облака рассеялись словно под сильным порывом ветра, и робкий луч солнца осветил окрестности. Крик восторга раздался с улицы.
   – Этот просвет они примут за божий знак, – проворчал кастилец. – А потом примутся выкапывать других несчастных из могил.
   Когда они подходили к дому Кьяры, рядом с которым находился дворец Пацци, во Фьоре невольно проснулась жалость. Великолепное здание было немилосердно изуродовано. В окнах не было стекол. Над взломанной дверью еще красовался фамильный герб Пацци. Повсюду виднелись следы пожара, уничтожившего все внутри. Во дворе валялись обломки предметов, ценность которых не могла быть понята вандалами. Вместо здания стоял одинокий остов, покинутый вдовами с их детьми, которые, вероятнее всего, скрывались в деревне или каком-нибудь монастыре.
   – Не печалься, дорогая, – сказала Кьяра, как бы читая мысли своей подруги. – Эти люди так же разрушили твой дворец. Но они хотя бы не будут преследовать женщин Пацци, как тебя. За исключением, надеюсь, этой проклятой Иеронимы. Говорят, что она вернулась.
   – Она мертва, – сказала Фьора. – Один из моих друзей зарезал ее в доме Марино Бетти, когда она пыталась задушить меня.
   – Вот так новость! – воскликнула Коломба, которая по праву слыла первой сплетницей Флоренции. – А почему об этом ничего не было слышно на рынках?
   – Потому что так пожелал монсеньор Лоренцо, – ответила Фьора. – По его приказу разрушили дом, в котором находилось ее тело. Теперь это ее могила. Она там так и останется с ножом в спине, который, кстати, его владелец даже не пожелал забрать. Кажется, что в развалинах осталась какая-то надпись.
   – Что за надпись? – спросила Коломба.
   – «Здесь Флоренция совершила акт справедливости. Ступай с миром, прохожий!»
   – Для такой гадины это даже слишком красиво, – заметила Кьяра. – Во всяком случае, хорошо, что ее уже нет в живых.
   – Гораздо лучше, чем ты думаешь, – сказала Фьора.
   Очутившись у Альбицци, где ей всегда было так хорошо, она с удовольствием почувствовала, что время остановилось и что возвращалось прошлое. Здесь ничего не изменилось, все было на своих местах. Даже запах оставался прежним. А засахаренные сливы, верх кулинарного искусства Коломбы, которыми ее угощали, были такими же вкусными.
   И даже дядя Кьяры, старый Людовико, совсем не изменился. Придя вечером к ужину, он поцеловал Фьору, словно и не расставался с ней, сделал ей комплимент и удалился в свою комнату. Часы, не посвященные ботанике, бабочкам и минералам, были для него потерянным временем. Лоренцо любил чудаковатого ученого, как и его отец и дед. И благодаря ему члены семьи Альбицци, изгнанные ранее, смогли вернуться во Флоренцию. Все события проходили мимо Людовико. Уходя из дома своего старого друга Тосканелли, Людовико был поражен, когда увидел, как мужчины и женщины тащили труп Джакопо Пацци.
   – Мне было трудно узнать в этом разложившемся трупе старика Пацци, так как я и не знал, что он уже умер, – с горечью сказал он.
   – Мой дорогой дядюшка, что же должно произойти, чтобы оторвать тебя от твоих занятий ботаникой? После убийства Джулиано Медичи Лоренцо и сеньория взялись за то, чтобы уничтожить семью Пацци. Разве ты забыл, что их дворец сгорел несколько дней назад? – спросила Кьяра. – Уже месяц льют дожди, и все эти люди считают, что виноват в этом Пацци, сын сатаны, которого похоронили в церкви. Надеюсь, что его все-таки перезахоронят?
   – Да, мне помнится, что Петруччио что-то говорил об этом. Вроде бы этого старика должны были закопать недалеко от земляного вала, рядом с воротами Святого Амброджио. Не так ли, Коломба? Я съел бы еще кусочек голубя.
   Поев, он пошел искать кошку, которая дремала возле камина. Он взял ее на руки и, пожелав обеим женщинам спокойной ночи, отправился в свой рабочий кабинет.
   Как и когда-то прежде, они легли в кровать Кьяры. Им надо было так много сказать друг другу. А сегодня вечером в особенности. Но для разговора им явно не хватило бы и ночи. Ночь была тихая, лунный свет освещал спальню каким-то таинственным светом. Белая акация, растущая прямо напротив спальни Кьяры, издавала тонкий, нежный запах. Ее лепестки падали прямо на подоконник. В этой атмосфере, полной нежности и теплоты, так напоминавшей прошлое, Фьора была откровенна с подругой больше, чем с Деметриосом. Ведь Кьяра была женщиной и могла лучше понять душевные порывы своей подруги.
   Кьяра посоветовала Фьоре – как, впрочем, и Деметриос – оставить в тайне свое замужество с Карло Пацци.
   – Подумай, ведь скоро начнется война, и Рим станет противником Флоренции. Вряд ли ты еще увидишься с этим юношей.
   – Однако я – его жена, а он вел себя как настоящий друг. Я знаю, что он так любил свой дом в Треспьяно. Ах, если бы только мне удалось вернуть его ему!
   – Твое желание понятно мне, но подожди немного. Кажется, что Лоренцо никак не придет в себя после всех этих событий. Ты, безусловно, помогаешь ему, но будь осторожной, ибо его поведение непредсказуемо. А что ты собираешься делать в будущем? Нельзя же тебе жить в зависимости от страсти суверена?
   – Ты хочешь сказать, от его каприза, мне кажется, это было бы более точное слово. Ведь до моего возвращения у Лоренцо была любовница. А я уверена, что она у него была.
   – Да, Бартоломея дель Нази. Красивая, но очень хитрая женщина. А ее родственники стоят за нее горой. Им может не понравиться, что твое присутствие уменьшит их доходы. Боюсь, что тебе даже угрожает опасность.
   – Зачем им брать грех на душу? Я все же покину Лоренцо. Мне только не хочется ранить его душу.
   – Будь откровенной! Неужели тебе захочется отказаться от того, что он тебе дает?
   – Ты права. Мне хотелось бы, чтобы такое положение вещей продлилось еще немного. Впрочем, он хочет того же. И в знак расположения ко мне он предложил, чтобы послали в Плесси за моим сыном и Леонардой. Но я пока не решилась на это. Я не знаю почему, ведь это в интересах ребенка. Если он будет воспитан здесь, он сможет в будущем взять в руки дело моего отца.
   – Ты это серьезно говоришь? – удивилась Кьяра.
   – Конечно. С самого рождения мне хотелось, чтобы он пошел по пути моего отца: чтобы он был смелым, образованным, великодушным, ценящим красоту. Разве тебе это кажется невероятным?
   – Откровенно говоря, да.
   – Но почему?
   – Но ведь ты же вышла замуж за мессира де Селонже! Ты забываешь, что твой сын – это и его сын, что в его стране его имя известно, даже если это имя человека, заплатившего за свою жизнь на эшафоте. Тебе не удастся сделать из него флорентийского буржуа.
   – Тогда какая же ждет его трагедия?
   – Сейчас об этом говорить бессмысленно, но однажды он поймет это. Повзрослев, Филипп начнет задавать тебе вопросы, на которые надо будет отвечать. И может, кто знает, он выберет опасную жизнь воина, как и его отец, вместо спокойной жизни, которую ты для него мечтаешь создать, но в которой ему не найдется места. Твои корни были вырваны, и ты по себе знаешь, как это больно. Не делай так, чтобы у твоего ребенка была бы такая же жизнь. Воспитай его в любви и в памяти о твоем супруге, – наставительно сказала Кьяра.
   – А разве я не смогу этого сделать, если останусь с Лоренцо? – спросила Фьора.
   – Может быть, у тебя и получится, но я считаю, что ты должна расстаться с Лоренцо. Наверное, тебе мои слова покажутся странными, – добавила Кьяра с улыбкой, – но если бы у меня был ребенок, я бы пошла на любые лишения ради него и вынесла бы их с радостью.
   Не говоря ни слова, Фьора обняла свою подругу и поцеловала ее, скрывая слезы.
   – Не плачь, дорогая моя! – сказала Кьяра. – Я уверена, что ты еще будешь счастлива! А теперь спать! Уже скоро светает.
   Они проснулись от страшного крика. Кричала Коломба. Прямо босиком, в ночных рубашках, подруги бросились к открытой входной двери. Перед дверью лежала Коломба. Служанка похлопывала ее по щеке, слуга вопил благим матом, а молодой элегантный человек кричал вместе с Людовико Альбицци, стоявшим в одном халате и с котом в руке.
   Присоединившись к ним, молодые женщины увидели детей, которые убегали, таща что-то на веревке.
   – Что случилось, дядюшка? – с беспокойством спросила Кьяра, увидев, что старик просто стал красным от возмущения.
   – Да это все этот дьявол Джакопо Пацци. Опять он болтается по улице. Мне еще не приходилось видеть покойника, который так долго не может успокоиться.
   Фьора услышала всю историю из уст самой Коломбы, которой она дала выпить глоток вина. Гувернантка Кьяры готовила завтрак, когда услышала, как на улице ватага детей распевала песню. Спустя некоторое время кто-то сильно постучал в дверь молоточком. Коломба пошла открывать и закричала, взбудоражив весь дом: привязанный колокольной цепью разложившийся труп болтался на двери, а дети, смеясь, прыгали вокруг него и кричали:
   – Постучи в дверь, Джакопо! Постучи! Откройте дверь Джакопо де Пацци!
   Молодой элегантный человек, проезжавший на лошади, спугнул их. Они сняли с цепи свой жуткий трофей и поволокли его дальше, но отвратительный запах остался. Фьора почувствовала, как тошнота подступает к горлу. Она побледнела. Превозмогая тошноту, Фьора сказала:
   – Нельзя ли отвести донну Коломбу в дом?
   А в этот момент Кьяра пыталась увести в дом своего дядюшку, который что-то кричал и оживленно жестикулировал.
   – Конечно, – сказал молодой человек, взяв Коломбу под руку. – Я помогу.
   Фьора поспешила на помощь молодому человеку, чтобы проводить в дом Коломбу, которая едва держалась на ногах. Он внимательно взглянул на Фьору и едва не выронил Коломбу:
   – Святая мадонна! Это ты? Мне сказали, что ты вернулась, но я не мог в это поверить!
   – Почему? Ты считал, что я умерла? Так было бы удобнее для твоего спокойствия?
   Фьора смотрела без всякой злобы, а скорее с иронией на молодого человека, который когда-то ухаживал за ней. Лука Торнабуони был все так же красив, как и прежде, когда он добивался руки Фьоры, а может быть, стал только привлекательнее, так как эти три года разлуки добавили ему мужественности. Но Фьора отлично знала, какое малодушие скрывается за этим красивым лицом, достойным изваяния в бронзе. В тот страшный день, когда вся ее жизнь была загублена, Лука даже и не попытался прийти на помощь той, которую он, по его словам, так сильно любил. Он предпочел раствориться в толпе, как подлый трус.
   – Ну что вы там медлите? – спросил Альбицци, который решил наконец войти в дом. – Возьмите себя в руки, черт побери! Вы же уроните эту бедную женщину! А вы что здесь делаете, девочки? – спросил он, обращаясь к племяннице и к Фьоре. – Я, может, и рассеянный человек, но не до такой же степени, чтобы не заметить, что вы в ночных рубашках. В рубашках! На улице! А ну домой!
   Взявшись за руки, подруги пустились бежать вверх по лестнице. Лука крикнул вдогонку:
   – Позволь мне снова увидеться с тобой, Фьора! Нам надо поговорить. Скажи, я могу прийти к тебе?
   Склонившись над перилами лестницы, она бросила ему в ответ:
   – Я не у себя дома. И кроме того, у меня нет ни малейшего желания видеться с тобой.
   Несмотря на это заявление, Лука вернулся во второй половине дня, но Фьора вновь отказалась принять его. Ей, правда, хотелось понять, почему ее бывший кавалер, ухаживания которого она принимала в свое время, так как он был очень красив, и которому отвечала взаимностью, так старался теперь вновь встретиться с ней. Тем более ей было это непонятно, ведь Кьяра сказала ей, что Лука был женат и имел ребенка.
   – Если я буду поддерживать отношения со всеми женатыми мужчинами в городе, моя репутация не будет стоить и гроша, – сказала она Кьяре. – Тем более что у меня нет никакого желания разговаривать с ним.
   Вновь наступила хорошая погода. Это всех радовало, и благоразумные люди не видели никакой связи между капризами природы и трупом Джакопо Пацци, которого в конце концов сбросили в реку с моста Рюбаконте.
   В этот день обе подруги с удовольствием вышли погулять по улицам Флоренции, на которых постепенно восстанавливалась прежняя жизнь. Они решили подняться на холм, где прежде собирали цветы. Фьоре и Кьяре нравилось это место, откуда открывался прекрасный вид на окрестности города. Дожди не нанесли ущерба ни церкви, ни дворцу епископов. Стройные кипарисы на вершине холма напоминали строгих и неприступных стражей.
   Стоя наверху террасы, молодые женщины любовались видом города, расстилавшегося перед ними в легкой дымке, предвещающей жаркую погоду. Снизу от огородов поднимался пряный запах зелени – мяты, петрушки, укропа. Воздух был прозрачен и чист. В небе, словно пущенные кем-то стрелы, летали ласточки.
   Сидя на камне и покусывая травинку, Фьора испытывала настоящее блаженство. Она вновь обретала свой любимый город, который так очаровывал ее своей красотой и изяществом. Ни Кьяре, ни ей не хотелось разговаривать. Их объединяла эта мирная красота, где можно было отдохнуть душой и телом. Коломба дремала неподалеку, опершись о дерево и уткнув лицо в колени.
   Фьора хотела последовать ее примеру, как вдруг чья-то тень легла на траву. Она вздрогнула и узнала Луку Торнабуони, присевшего перед ней на колени.
   Она возмутилась, и реакция ее была быстрой:
   – Уйди! Я же сказала, что больше не желаю видеть тебя!
   – На одну минуту! Фьора, всего лишь на одну минуту! Я знаю, ты сердита на меня.
   – Сердита на тебя? Да я просто забыла о твоем существовании! И зачем тебе понадобилось напоминать о себе?
   – Не будь так жестока! Я знаю, что плохо поступил с тобой, но если бы ты знала, как я страдал потом!
   – Страдал?! Ты произносишь слово, смысл которого тебе неведом. Достаточно взглянуть на тебя, чтобы понять, как безоблачна твоя жизнь, ты великолепно выглядишь, насколько мне известно, у тебя молодая жена, сын. От жалости к тебе ну прямо плакать хочется, – добавила она с иронией.
   – Дай мне сказать хоть слово в свою защиту, Фьора. Умоляю тебя! Кьяра, – продолжил Лука, обращаясь к девушке, – оставь нас наедине на несколько минут!
   Вместо ответа та растянулась на траве во весь свой рост.
   – Кьяра, прошу тебя!
   – Нет! Мне здесь так нравится! И потом, ты же слышал, что у Фьоры нет ни малейшего желания говорить с тобой. Она презирает трусов.
   – Я не трус, и вам это хорошо известно. – Лука не мог снести подобного оскорбления. – Я храбро сражаюсь на турнирах!
   – Подумаешь, – пренебрежительно сказала Фьора, – это доступно любому дураку, лишь бы у того были мускулы, хорошее оружие и послушная лошадь. Храбрость, Лука, заключается совсем не в этом.
   – А что мне оставалось тогда делать? Выступить один на один против взбесившейся толпы? Это было ужасно…
   – А ты думаешь, мне это было неизвестно? Ты спрашиваешь, что тебе надо было сделать? Просто прийти ко мне и протянуть руку помощи, в которой я так нуждалась. Побыть рядом со мной. Но ты удрал как трусливый заяц. Если бы не Лоренцо….
   – А что мой кузен сделал особенного? Он мог спасти тебя, но даже пальцем не пошевелил, – с горечью ответил Лука.
   – Он сделал больше, чем ты думаешь. И если я еще жива, так это только благодаря ему.
   – Ты щедро платишь ему за это, – язвительно сказал Лука. – Я слышал, что ты стала его любовницей?
   – Совершенно верно, только это не должно тебя касаться.
   – Но я люблю тебя, Фьора! Я никогда не прекращал любить тебя и сожалею о том, что произошло! Ведь я хотел прийти к тебе на помощь, но мой отец запер меня, и я…
   – И ты посчитал, что тебе лучше посидеть взаперти, – насмешливо произнесла Фьора. – А после ты отправился к другой, чтобы признаться ей в любви, не так ли? Может, моему другу Деметриосу приснилось, что он видел тебя с какой-то рыженькой красоткой? Давай-ка, Лука, закончим на этом. Я слушала тебя когда-то с удовольствием, но знай, что я не любила тебя. Никогда не любила тебя. Неужели ты надеешься, что теперь я заинтересуюсь тобой?
   Фьора поднялась, желая подальше отодвинуться от него. Он пытался задержать ее, но его пальцы соскользнули с ее черного шелкового платья. Кьяра, вскочившая на ноги, как кошка, встала между ними. Она положила руку на плечо молодого красавца, чтобы немного успокоить его.
   – Послушай меня, Лука! Забудь ее! Когда ты увидел ее, ты вновь возгорелся страстью. Но сейчас ты похож на ребенка, требующего игрушку, о которой он совсем забыл и которая вдруг понадобилась ему, когда он узнал, что ее отдали его брату. Теперь тебе не терпится вернуть ее обратно, но женское сердце нельзя завоевать силой!
   – Неужели? А разве она любит Лоренцо? А ведь она принадлежит ему!
   – Я не принадлежу никому! – воскликнула Фьора, теряя всякое терпение. – Может быть, я и была чем-то обязана твоему кузену, но только не тебе! Перестань приставать ко мне и уходи! Возвращайся к своей семье! Я больше не хочу ни видеть, ни слышать тебя!
   Лука был взбешен. В его карих глазах появились нехорошие хищные огоньки.
   – Запомни, Фьора, ты никогда не избавишься от меня. А святой Лука, мой покровитель, поможет мне увезти тебя туда, куда мне захочется! – пригрозил он.
   – Твой покровитель был врачом. Попроси его лучше, чтобы он вылечил тебя от безумия! – посоветовала Фьора.
   Она взяла Кьяру за руку и подошла к Коломбе, которая уже проснулась от громких голосов и следила за происходящим, словно за сюжетом интересного романа.
   Поняв, что дальше говорить с Фьорой бессмысленно, Лука Торнабуони пошел к лошади, привязанной к бронзовому кольцу на епископском дворце. Он махнул рукой трем женщинам, и этот жест мог означать и прощание, и угрозу.
   – Ты можешь сказать, что это с ним? – спросила Фьора, пожав плечами.
   – Пойди узнай! Может, он и был искренен, говоря, что никогда не забывал тебя, хотя его жена Цецилия – просто очаровательная женщина. Мне кажется, что его нынешнее поведение можно объяснить тремя причинами: он встретил тебя вновь, знает, что Лоренцо твой любовник… и ему скучно, как и всякому богатому человеку, не знающему, куда себя девать. Однако будь осторожной: любовь избалованного ребенка может принести кучу неприятностей. В особенности если ты решишь остаться жить в этом городе.
   – Посмотрим! Во всяком случае, я могу в любой момент вернуться во Францию.
   Во дворце Альбицци Фьора нашла записку, принесенную ей во второй половине дня. Она содержала несколько слов, заставивших Фьору покраснеть и улыбнуться.
   «Мне так не хватает тебя! Вернись! Статуя не так красива, как ты. Завтра вечером ты будешь в моих объятиях, а иначе я сам приду к тебе. Л.».
   Она сложила записку и дрожащими пальцами сунула ее за корсаж. Кьяра рассмеялась:
   – Он требует тебя?
   – Да.
   – И тебе действительно не хочется заставлять себя ждать?
   – Конечно.
   – Все ясно! Завтра мы с Коломбой проводим тебя до городского укрепления, а дальше тебя проводят двое моих слуг.
   – А почему бы тебе не провести со мной несколько дней во Фьезоле? – предложила Фьора.
   – Может быть, в следующий раз. Лоренцо будет стеснять мое присутствие, а мне бы не хотелось раздражать его.
   На другой день обе подруги в сопровождении Коломбы отправились в магазин на соседней улице, чтобы купить легкой ткани, так как с каждым днем становилось все жарче. Они подошли к мулам, охраняемым двумя слугами. Вдруг улицу запрудила орущая толпа, вооруженная палками и дубинами. Толпа вопила: «Смерть Пацци! Требуем справедливости! Смерть Пацци!»
   – Боже мой! Они снова начинают! Можно подумать, что они откопали новый труп, – простонала Кьяра.
   Крики толпы навели ужас на лавочников. Они опустили ставни, и улица мгновенно опустела.
   – Может, и нам лучше вернуться? – робко спросила Коломба. Но Фьора, сидевшая в седле, уже не слышала ее. Она поскакала прямо на толпу.
   – Вернись! – в панике закричала Кьяра. – Они тебя раздавят!
   Пришпорив коня, она поравнялась с Фьорой.
   – Ты посмотри, кто возглавляет эту толпу! – сказала она, указав на всадника, едущего во главе и постоянно оглядывающегося. – Это же Лука! – сказала она, пораженная. – Он решил стать предводителем?!
   Лука Торнабуони отдавал какие-то приказы.
   – Не сейчас! Сейчас их убивать не стоит! Мы задушим их на могиле Джулиано, а головы отнесем моему кузену Лоренцо!
   Толпа криком одобрила слова подстрекателя, отозвавшиеся в душе Фьоры отвращением и ужасом. Она представить себе не могла, что ее бывший поклонник прятал за наружностью греческого бога столь черную душу. Она решительно направила своего мула ему навстречу. Кьяра последовала за ней вместе со слугами, оставив бедную Коломбу, уверенную в том, что ей уже не увидеть в живых обеих женщин.
   – Так вот как выглядит твоя храбрость, Лука? – с презрением спросила Фьора, приблизившись настолько, чтобы ее было слышно. – Кого же ты собираешься прикончить?
   – А мне казалось, Фьора, что ты больше не желаешь разговаривать со мной, – ответил Лука с улыбкой, которая показалась Фьоре отвратительной.
   – Я не с тобой говорю, а с потенциальным убийцей.
   Вдруг она побледнела, узнав в несчастных жертвах мужчину и женщину, которых волокла толпа. Оборванные, окровавленные, покрытые пылью… Это были Карло Пацци и Хатун. Фьора направила своего мула прямо в толпу, нимало не заботясь о том, что он мог кого-нибудь лягнуть своим острым копытом. Толпа медленно расступилась, давая дорогу Фьоре и ее слугам. Прошел легкий шепот: «Это же сама Фьора, подруга монсеньора Лоренцо…»
   Приблизившись к несчастным, которые в бессилии упали на колени, она спрыгнула с мула и обняла Хатун. Какой-то мужчина попытался воспрепятствовать ей, но она гневно бросила ему прямо в лицо:
   – Попробуй только дотронуться до нее, и тебе придет конец! Эта женщина – не Пацци. Ее зовут Хатун. Она татарка и моя рабыня.
   Затем в гневе она обернулась к подошедшему Луке:
   – Только не лги мне, что не узнал ее. Ты сто раз видел ее в доме моего отца!
   – Возможно! Но почему тогда она прятала этого жалкого ублюдка Карло? Я его сразу узнал, увидев, как он проходил по мосту с девицей.
   – Так, значит, это дело твоих рук? – негодованию Фьоры не было предела.
   – Конечно! Никто из семьи Пацци не должен жить на этой земле, которую они испоганили, – воскликнул Лука. – Признаюсь, что мог ошибиться относительно твоей рабыни. Я отдам ее тебе, но с этим уродцем я покончу сам!
   На несчастного Карло нельзя было смотреть без сострадания. Его худые ноги подгибались, глаза были закрыты, он с трудом дышал и не падал только потому, что его мучители поддерживали его. Фьора поняла, что борьба не окончена.
   – Ни ты, ни твои сообщники не могут распоряжаться его жизнью. Его участь должен решить сам монсеньор Лоренцо.
   – Я уже сказал, что кузен получит его голову.
   – А я не уверена, что это доставит ему удовольствие. Он запретил выносить скоропалительные приговоры, и будет лучше не вызывать его гнева.
   – Его гнева? Ради этого идиота? Ты забываешь об одном: он заплатил за убийство Джулиано.
   – Деньгами, которых у него не было. Он был заложником Франческо Пацци, поэтому я и говорю, что только Лоренцо может распоряжаться его судьбой. А вы что, не слышите? – сказала она, обращаясь к другим. – Сейчас мы все вместе отведем Карло Пацци во дворец на виа Ларга. И уж будьте уверены, что наш владыка будет вам благодарен за живого, а не за мертвого человека!
   Возгласы недовольства, раздававшиеся после ее выступления, постепенно стали стихать. Фьора говорила от имени хозяина, и они не сомневались, что у нее есть на это право. Особенно им понравились слова Фьоры о том, что Лоренцо может их отблагодарить. Но все едва не погибло, когда Фьора сказала, чтобы Карло посадили на мула.
   – До сих пор он держался, доберется и до дворца, – воскликнул человек огромного роста.
   Фьора ответила, пожав плечами:
   – Тогда неси его сам! У тебя хватит на это сил. Разве ты не видишь, что он еле жив? А за труп ты не получишь ничего!
   Ей удалось убедить их: Карло бросили на спину осла, которого Фьора взяла сама за узду. Она понимала, как трудно выиграть эту партию. Но ни за что на свете, если даже Лоренцо разлюбит ее после этого, она не оставит на поругание толпы странного молодого человека, который протянул ей руку помощи в трудную минуту. Тут Кьяра вышла из аптеки, она сразу же поняла, что происходит. Но Фьора не дала ей времени выразить свое мнение.
   – Уведи, пожалуйста, Хатун к себе, – попросила она ровным голосом. – Я скоро вернусь к вам.
   – Ты не возвращаешься во Фьезоле?
   – Нет. Сначала мне надо встретиться с Лоренцо.
   Она продолжила путь во главе толпы, настроенной уже не так воинственно. Лука Торнабуони шел рядом с ней с мрачной миной, а мясник – по другую сторону мула. Никто не произнес ни слова до тех пор, пока они не добрались до дворца Медичи. Раньше любой мог переступить порог этого дворца, даже войти в большой квадратный двор, а сейчас он был строго охраняем. После убийства Джулиано дом утратил свою приветливость. Он стоял таким же неприступным, как и римские дворцы. Да, Флоренция очень изменилась!
   Солдаты вынули оружие при виде этой пестрой, возбужденной толпы. Они не убрали его даже при виде Луки Торнабуони, но Фьора потребовала позвать Саваджилио, который не преминул тут же объявиться. Капитан гвардии был, как обычно, в мрачном настроении.
   – Что здесь опять происходит? – возмутился он. – Я уже говорил, чтобы никто не собирался перед этим домом. Всем разойтись!
   – Позвольте мне, однако, войти вместе с этим мулом и двумя мужчинами, – бросила Фьора. – Мне надо видеть монсеньора Лоренцо.
   Взгляд Саваджилио задержался на безжизненном теле Карло:
   – Для Луки не надо разрешения на вход к своему кузену, как и для тебя, донна Фьора. Но других я не знаю. А что эти остальные?
   – Они подождут здесь, а мне надо увидеться с монсеньором один на один, – сказала она твердо. – Он у себя?
   – Он в своем кабинете. Я провожу тебя.
   – Я тоже хочу пройти к нему, – воскликнул Торнабуони, – и не понимаю почему…
   – Дамам всегда отдается предпочтение! Вы разве не знаете? – спросил начальник караула, улыбка которого выражала вежливое почтение к молодому человеку. – Я уверен, что донна Фьора не задержится там надолго. А вы можете немного подождать.
   Потом он обошел вокруг осла, желая разглядеть лицо человека, который был положен на него.
   – Он мертв?
   – Нет, просто потерял сознание. Мне кажется, что ему необходима помощь. Это Карло Пацци, мессир Саваджилио. На него напали, когда он возвращался из Рима.
   – Карло Пацци! Ты слышишь, Саваджилио?
   Фьора приблизилась к Луке так близко, что тот ощутил ее дыхание.
   – Всем известно, что он ни в чем не виновен. И не забывай, Лука, что одна из сестер Лоренцо замужем за одним из Пацци… и что его никто не трогал до сих пор. Только Лоренцо может решить судьбу Карло, а я буду на его стороне.
   Не дожидаясь ответа, она направилась быстрым шагом к лестнице, ведущей наверх в апартаменты Лоренцо. Слуга объявил о ее визите. Саваджилио остался во дворе следить за остальными людьми, не внушающими ему доверия.
   Вслед за слугой Фьора прошла по великолепным комнатам, так хорошо ей знакомым. Она давно видела эти шитые золотом ковры на стене, эту мебель, расставленную с нарочитой небрежностью на толстых персидских коврах, шкафчики, на которых стояли дорогие изделия из золота или серебра с драгоценными камнями. Только богатый человек с тонким вкусом мог собрать все это. Она вошла в библиотеку, где стояли шкафы со множеством книг в кожаном, бархатном и даже в серебряном чеканном переплете. Лоренцо вышел ей навстречу с таким величественным видом, что Фьора готова была броситься перед ним на колени. Но тот удержал ее и прижал к себе:
   – Это ты? Какая радость! Подожди, надо узнать, что за шум на дворе.
   – Я как раз пришла поговорить с тобой по этому поводу. Это в какой-то степени из-за меня. Иди посмотри!
   Фьора вывела его на галерею, откуда был виден двор, и указала на группу людей, среди которых можно было различить Луку и Саваджилио, снимающего бесчувственное тело Карло с осла.
   – Я потребовала, чтобы твой кузен и его единомышленники, которые собирались убить этого несчастного на могиле Джулиано, пришли сначала к тебе.
   – Мне кажется, я узнаю его, – сказал Лоренцо, прищурив свои близорукие глаза. – Это Карло Пацци?
   – Да, это он. Он возвращался из Рима в сопровождении моей рабыни Хатун, возвращенной мне Катариной Сфорца. А твой кузен и эта шпана стали издеваться над ними. Я вмешалась в это, и Хатун отнесли во дворец Альбицци, к моей подруге Кьяре. Теперь тебе нужно решить судьбу Карло, но поверь мне, он непричастен к заговору.
   Ничего не ответив, Лоренцо перегнулся через перила балкона и приказал капитану внести к нему пленника. Потом он взял за руку Фьору и привел ее в библиотеку, где усадил рядом со столиком, который украшала аметистовая ваза.
   – Откуда ты знаешь Карло Пацци? – спросил он ледяным тоном, которого Фьора так опасалась.
   – Я видела его в Риме. Он помог мне бежать. Тебе напомнить о письме, которое я тебе вручила?
   – Донна Катарина была права, – кивнул Лоренцо Великолепный. – Она очень любила моего брата. Но какую выгоду Карло имел от этого?
   – Ты был так добр к нему, что хотел отдать его на лечение Деметриосу. Он был уверен, что в этом городе ты был его единственным другом.
   Разговор был прерван приходом Саваджилио и его двух охранников, несущих Карло. Несчастный едва дышал, на его худом лице запеклась кровь. Его положили на скамейку с подушками. Сжалившись над Карло, Фьора потребовала принести холодной воды и сердечных капель. Слуга принес все, что она попросила, и помог молодой женщине, пытавшейся привести несчастного в чувство. Лоренцо наблюдал за этой сценой с мрачным видом. Когда казалось, что уже все усилия бесполезны, Карло глубоко вздохнул и с трудом открыл голубые глаза. Искра удивления промелькнула в них, когда он узнал лицо, склонившееся над ним.
   – Фьора, – выдохнул он с трудом. – Это просто чудо! Вы хорошо… себя чувствуете?
   Вопрос, заданный тонким, почти детским голосом, тронул Фьору. Он был полумертв, но его первым вопросом был вопрос о ее здоровье.
   – Отлично, Карло! Чудо соединило нас, но что вы здесь делаете? Разве вы не знаете, какая опасность ожидает вас во Флоренции?
   – Знаю, но мне нельзя было оставаться в Риме. Папа просто возмущен Медичи и… вами. Он говорит только о войне! Я же больше не оправдывал его надежд, и не будь донны Катарины, спрятавшей меня, мне бы уже не быть на этом свете. Только благодаря ей мы с Хатун могли покинуть Рим. А Хатун всей душой рвалась к вам.
   – И вам не хотелось бы вновь увидеться со мной?
   Он немного помолчал, робко улыбнулся.
   – Нет. Я знал, что вы вряд ли обо мне скучали. Мне просто хотелось вернуться в мой сад в Треспьяно. Только там мне было хорошо. Что же касается комедии, которую нас заставили сыграть, я скажу вам, чтобы вы забыли ее и жили так, словно меня никогда и не было.
   – Какую еще комедию?
   Этот вопрос Лоренцо задал голосом, в котором чувствовалось едва сдерживаемое нетерпение.
   Взглянув на Лоренцо, Фьора увидела скорбные складки у его рта и гневный блеск в его карих глазах. Она его слишком хорошо знала, чтобы не понять, что полуправда не удовлетворит его. Не выпуская из своей руки руку Карло, который слишком устал от разговора, она сказала, глядя прямо в глаза Лоренцо Великолепному:
   – Накануне того дня, когда мне пришлось уехать из Рима, папа обвенчал нас в своей личной капелле.
   В этот самый момент, словно само небо услышало сказанные слова, как бы выражая свое неодобрение, раздался сильный гром и проливной дождь обрушился на город. Толпа, собравшаяся перед дворцом, несмотря на ливень, не расходилась и продолжала вопить:
   – Смерть Пацци! Выдайте нам его!
   Фьора еще сильнее сжала руку раненого:
   – Если ты выдашь его, Лоренцо, то тебе придется выдать и меня…

Глава 2
Праздник Святого Иоанна

   То, что произошло дальше, было ужасно. Лоренцо в черных одеждах, делавших его еще выше ростом, возвышался с грозным видом над лежащим Карло и молодой женщиной, склонившейся над ним. Руки, сжатые в кулаки, и напряженное лицо говорили о том, что он был сильно разгневан и едва сдерживает себя. Фьора медленно поднялась и встала напротив него, сознавая, что она могла навлечь еще больший гнев этого вспыльчивого человека, охваченного жаждой мести. Это был совсем не тот Лоренцо Медичи, который еще недавно стонал в ее объятиях.
   – Решай, – сказала она, – не медли! Ты слышишь их?
   Крики становились все громче. Дождь не только не разогнал толпу, даже напротив, она все росла и росла. Казалось, что Лоренцо не слышал призывов к смерти. Он смотрел на свою возлюбленную, словно хотел вырвать правду из ее уст.
   – Пацци! – произнес он наконец. – Ты – супруга Пацци, этого жалкого урода…
   Возмущение Фьоры граничило с горьким разочарованием. Какая же сила, кроме примитивной ревности, непростительной для любящего человека, двигала этим всегда трезво мыслящим человеком, толкнула его на столь грубое оскорбление?
   – Принудительное замужество не имеет силы в глазах бога, даже если его благословил сам папа римский, – сказала она. – Что же касается Карло, знай, он даже не дотронулся до меня.
   Затем она добавила с презрением, заставившим покраснеть Лоренцо:
   – Тебе следовало лучше меня знать, но я вижу, что я для тебя всего лишь женщина для наслаждений, как обычная куртизанка. Можешь без сожаления отдать меня в руки этой черни, потому что я больше не буду жить с тобой.
   – Что все это значит?
   – Это значит, что завтра же я уеду во Францию, конечно, при условии, если меня не растерзает эта толпа вместе с Карло.
   – Не говори со мной так, Фьора, – попытался урезонить ее Медичи. – Ты от этого ничего не выиграешь.
   – Вот видишь, в тебе заговорил банкир! Разве я пыталась когда-нибудь получить от тебя выгоду? То, что ты подарил мне, я не возьму с собой, будь спокоен! Но если ты не способен понять, кто твой настоящий друг, если тебе чуждо чувство сострадания, говорить нам больше не о чем!
   Она оттолкнула его и направилась к двери. Он настиг ее:
   – Куда ты идешь?
   – Сказать правду Луке Торнабуони. Я скажу ему, что я жена Карло и что, если он хочет убить его, пусть убьет и меня, – с горечью сказала Фьора.
   – Тогда скажи мне, зачем тебе нужно, чтобы Карло Пацци оставили в живых, если, как ты сама утверждаешь, тебя выдали за него насильно? Его смерть только освободит тебя от него, ты это отлично понимаешь!
   – Освободит меня? Да это же он дал мне свободу, проводив меня до дворца Риарио и вернувшись к себе с Хатун, переодетой в мое платье. Если ты не веришь мне, то этим оскорбляешь меня! Вспомни о Филиппе де Селонже. Я любила и люблю его до сих пор, а ты осмеливаешься думать, что я по своей воле вышла замуж за другого!
   – Нет, я этого еще не забыл!
   Он почти силой подтащил ее к дорогому венецианскому зеркалу, в котором отражался великолепный зимний сад. Их лица также отразились в нем:
   – Смотри внимательно! Я некрасив, Фьора, даже уродлив. Но и Карло не лучше. Однако ты позволила мне обладать тобой! Более того, ты сама отдалась мне в первый же вечер! Вспомни! Ты завлекла меня в свою спальню, сняла рубашку… Разве ты сделала это ради любви к твоему покойному мужу? Разве для этого ты обнажила свое тело, позвав меня к себе?
   – Я желала тебя, и это желание не иссякло и теперь, иначе я давно бы ушла от тебя.
   – Тебе нравится заниматься со мной любовью, но ты продолжаешь думать об этом бургундце. А я надеялся, что со мной ты не будешь даже вспоминать о нем.
   – Есть вещи, которые нельзя забыть, Лоренцо! – воскликнула Фьора.
   – Правда? Неужели мы настолько похожи, если ты принимаешь мои ласки в той самой спальне, в которой он сделал тебя женщиной? Значит, ты продолжаешь думать о нем, когда стонешь от удовольствия, лежа со мной? Однако в порыве страсти ты же произносишь мое имя!
   – Значит, поэтому ты пришел ко мне в ночь после преступления? – прошептала с горечью Фьора. – Ради того, чтобы восторжествовать над мертвым? А я-то думала, что мы оба нуждаемся друг в друге. Получается, что мы соединились по недоразумению. Но что ты хотел доказать мне, сказав, что Карло уродливее тебя? Что я настолько неразборчива, что готова отдаться любому мужчине?
   В этот момент раздался слабый голос:
   – Лоренцо! Когда вдыхаешь аромат розы, разве ты задаешься вопросом, кто вырастил ее? Куда делась твоя философия? Решил ловить момент, не так ли? Мне кажется, что ты опоздал.
   Лоренцо с удивлением взглянул на раненого. Тот слегка приподнялся, опершись на локоть, и смотрел с некоторой иронией на спорящих любовников.
   – Карло! Ты ли это? А я-то думал, что ты просто идиот! – изумленно воскликнул Лоренцо.
   – Я знаю. Я же всегда считал тебя умным. Надо быть таким несчастным, как я, чтобы оценить такой подарок жизни. Ты же такой богатый и могущественный, которому такая женщина подарила столько счастья, не можешь понять и оценить его.
   С большим усилием Карло удалось сесть.
   – Будь я на твоем месте, я бы думал только о том, как сохранить ее. Но, может быть, тебя это просто не интересует…
   Он попытался подняться. Фьора поспешила к нему и села рядом. Взяв Карло за плечи, она снова уложила его и вытерла своим платком пот с его лба.
   – Куда вы собрались?
   – Дать пищу этим воронам, – сказал он с горьким смехом. – Им не составит труда справиться со мной, потому что я и так полуживой. Они даже окажут мне услугу в некотором смысле.
   – Мы пойдем вместе, Карло! Монсеньор Лоренцо никогда не был способен восстановить порядок во Флоренции во время бунтов. Это позволяло ему думать, что он живет в республике.
   Презрение, прозвучавшее в голосе Фьоры, подстегнуло Лоренцо:
   – Фьора, я прощаю тебе твой сарказм! Успокойтесь оба! Действительно, пора дать людям понять, кто здесь хозяин!
   Не прошло и пяти минут, как на виа Ларга восстановился порядок. Дождь внезапно прекратился, и люди, толпившиеся у дворца, разошлись по своим делам. На главных улицах закрывались лавочки, потому что наступил священный час прогулки. Женщины готовили ужин, а мужчины встречались около Дуомо, сеньории или на Меркато Веккио поговорить о делах или политике. Молодежь предпочитала встречаться на мосту Святой Троицы, на котором всегда царило оживление при заходе солнца. Довольно странно, но именно в это время от стен города исходила какая-то непонятная грусть, потому что звон колоколов был похож на голоса, раздававшиеся с небес.
   Облокотившись на один из комодов, Фьора смотрела, как женщины в нарядных платьях и мужчины в камзолах совершали прогулку. Город казался действительно каким-то странным и непонятным: с одной стороны, он вобрал в себя всю цивилизацию, а с другой – именно здесь могла вдруг собраться кричащая толпа, требующая крови, оставляющая после себя трупы убитых на улицах и площадях.
   Карло Пацци прикрыл глаза. Ему было плохо, и он нуждался в помощи врача. Вернувшийся Лоренцо увидел, что Фьора стояла перед Карло, держа его за руку.
   – Кажется, тебе удалось разогнать их? – спросила молодая женщина. – Что ты им сказал?
   – Что он умер, – ответил Лоренцо, показав на лежащее тело.
   Фьора кисло улыбнулась, сказав этим все.
   – Тебе этого недостаточно? – взорвался Лоренцо. – Что означает твоя улыбочка?
   – Да ничего. Я только задаю себе вопрос: можешь ли ты воспротивиться когда-нибудь народному возмущению? А еще мне странно, что они не потребовали у тебя тело Карло, из которого они бы сделали чучело на могиле Джулиано.
   – Почему же? Они затребовали его. Особенно старался этот самодовольный осел Лука. Я велел ему убираться и добавил, что, если еще раз увижу его во главе заговорщиков, – отправлю его в тюрьму.
   – Ну а потом?
   – Не изображай из себя судью, Фьора! Ты этим раздражаешь меня! Я отменил свое распоряжение прикасаться к какой-нибудь могиле. После чего сказал, что Пацци будет захоронен там, где я пожелаю… А пока я прикажу перенести его в комнату.
   – Это для того, чтобы твои слуги поняли, что ты лжешь? Вспомнил бы лучше при этом о матери и жене.
   – Их здесь уже нет, я отправил их на виллу Кастелло. Ну а что касается моих слуг…
   – Ладно, забудем о них! Прикажи самым надежным из слуг подготовить закрытые носилки, которые будут сопровождать люди под командованием Саваджилио. Я увезу Карло к себе, во Фьезоле. Только Деметриос сможет вылечить его.
   – Ты хочешь уехать сегодня вечером? Это же безумие! Народ возмутится, увидев эти плотно занавешенные носилки!
   – Они не посмеют задать ни одного вопроса просто потому, что все знают, что я твоя фаворитка.
   Подумав мгновение, Лоренцо подошел к ней, обнял Фьору и, несмотря на легкое сопротивление, зарылся лицом в ее волосах.
   – Тогда мы сделаем лучше! – сказал он шепотом. – Саваджилио останется здесь, а я провожу тебя.
   – Ты сделаешь это?
   – А почему бы и нет? Все знают о наших отношениях, тогда что же мешает нам действовать открыто? По пути я могу услышать только шуточки относительно ночи, которую проведу с тобой. И не говори ничего! Вспомни о моем письме: каждая ночь без тебя мне невыносима…
   Однако в эту ночь Фьора не была так счастлива, как в предыдущие. Она просто позволила любить себя, не отвечая на ласки своего любовника. Может быть, из-за того, что она не ощущала себя действительно раскованной. В соседней комнате, которая пустовала до сегодняшнего вечера, спал Карло, принявший снадобье Деметриоса. У него были сломаны ребра, не считая царапин на лице и голове. Но его присутствие стесняло Фьору, и умелые ласки Лоренцо не могли отвлечь ее от этой мысли.
   Удовлетворив страсть, Лоренцо заметил, что никакие попытки снова возбудить ее не привели ни к чему, и он растянулся в кровати, упершись взглядом в балдахин, освещенный мягким светом.
   – Тебе следовало сказать мне правду, – вздохнул он. – Ты не любишь меня больше.
   – А я никогда и не говорила, что люблю тебя. Как, впрочем, и ты.
   – Но мне кажется, что я доказываю свою любовь на деле?
   – Нет. Ты доказываешь, что только желаешь меня, мое тело, но твое сердце при этом молчит, – заметила Фьора.
   – Однако я ревнив, и несколько часов назад я чуть было не придушил этого несчастного.
   – Неужели ты меня к нему ревнуешь? Ты же отлично знаешь, что между нами никогда ничего не было и быть не может! А может, тебя выводит из себя то, что он из рода Пацци?
   – Может быть. Хотя он вызывает во мне скорее жалость. Но что ты испытываешь ко мне, Фьора?
   – Честно говоря, не знаю. Но мне нравится твоя любовь. И мое тело тянется к твоему, когда ты приближаешься ко мне.
   – Но не сегодня вечером, во всяком случае!
   – Согласна. Но не следует сердиться на меня: день был трудным.
   – А может, тебя стесняет присутствие Карло?
   – Да, это так! Я испытываю какое-то странное смущение, словно мы были на самом деле женаты.
   – Если бы дело заключалось только в этом! – воскликнул Лоренцо.
   Вскочив с постели, он завернул Фьору в простыню вместе с несколькими подушками, несмотря на ее протесты. Выйдя из спальни, он спустился по лестнице, пересек вестибюль и побежал по саду, еще мокрому от дождя, к гроту, в котором Франческо Бельтрами нравилось когда-то уединяться в жаркие летние дни. В центре сада находился маленький фонтан с головой льва, из которого лилась вода, так успокаивавшая когда-то негоцианта. Лоренцо бросил подушки на траву и опустился на них вместе со своей драгоценной ношей.
   – Вот, – весело сказал он, – никого поблизости нет! Теперь мы будем любить друг друга.
   Фьора не смогла сопротивляться. Возбужденная пылкими ласками, она позволила страсти взять над собой верх.
   На следующий день благодаря стараниям Лоренцо маленький грот, украшенный лилиями, атласом цвета морской волны и ковром голубых тонов, стал похожим на очаровательное любовное гнездышко. Их близость приобрела новый оттенок, и возлюбленные чувствовали себя словно в первозданном саду.
   Как-то ночью, после душистой ванны, они предались любовным утехам в бассейне. Лоренцо насухо вытер Фьору и предложил ей глоток кипрского вина. Она отпила немного и протянула бокал своему любовнику.
   – Мне стыдно, Лоренцо, – сказала она со вздохом. – Но я чувствую, что никогда не смогу расстаться с тобой.
   – Вот и прекрасно, любимая. А зачем нам расставаться?
   – Ты забываешь, что у меня есть ребенок, которого я не видела вот уже несколько месяцев. Мне так не хватает его!
   – Я скоро пошлю за ним, – пообещал Лоренцо. – Я часто думаю о нас, и у меня в голове много планов. Я даже приказал, чтобы для тебя отремонтировали дворец Граццини. Ты будешь в нем жить вместе с сыном. Не говори мне нет! Я сделаю из твоего сына первого человека во Флоренции. Он будет богат, у него будет власть, и ничто не помешает ему служить со временем тому, кому он пожелает. Что же касается нас, мы будем всегда вместе, и я смогу окружать тебя заботой и любовью.
   – Любовью? – недоверчиво переспросила Фьора.
   – Конечно! Мне кажется, что она крепко соединила нас. Флоренцию скоро ждут мрачные времена, Фьора. А поэтому мне как никогда понадобятся эти счастливые минуты, которые ты даришь мне. Ты займешь в сердцах моих подданных место Симонетты, ибо их всегда тянет к истинной красоте. Им кажется, что Флоренция не может быть блестящим городом, если в нем нет женщины потрясающей красоты. Не тревожься ни о чем, я займусь всеми вопросами. Только вместе мы победим этого проклятого папу, который желает нашей погибели.
   Сикст IV действительно начал боевые действия. В своем послании от первого июня 1478 года он отлучал от церкви Лоренцо, «рожденного в беззаконии», главной виной которого было, по его мнению, то, что он все еще был жив, а также приоров сеньории, в которых вселился дьявол, взбесившихся словно злые собаки, ибо они осмелились повесить епископа перед своими окнами.
   Лоренцо воспринял эту новость не моргнув глазом. Громы и молнии, которые метал недостойный папа, не трогали его. Он просто отправил в Сьенну в сопровождении надежных людей молодого кардинала Риарио, пребывавшего в ужасном состоянии после убийства, совершенного в соборе. Это, однако, не успокоило папу римского. Флорентийцы получили приказ выдать Лоренцо де Медичи церковному суду, перед которым он должен был отчитаться в своих преступлениях. Но все это было напрасно. Народ не желал больше слушать приказов папы. Он решил единодушно объединиться вокруг своего господина, разделив с ним горе по случаю смерти его брата Джулиано, бывшего самым очаровательным человеком в городе, умевшим красиво и весело пожить.
   И тогда папа начал готовиться к «священной войне». Набрав кондотьеров, усилив свой союз с Неаполем и Сьенной, он обратился ко всей Европе, признав всех христианских владык принять участие в битве.
   Результат этого послания оказался противоположным. Европейские правители не видели причин для начала боевых действий против Флоренции лишь ради того, чтобы угодить папе, желавшему наказать весь город за убийство, совершенное в церкви. Послания, направленные в Ватикан, составленные в очень любезной форме, свидетельствовали о том, что никому не хочется ввязываться в эту дрязгу. Только один получатель послания не ответил – король Франции.

   Как-то вечером, в середине июня, Фьора, знавшая, что Лоренцо, занятый делами, не придет сегодня ночью, прогуливалась в саду с Деметриосом и Карло. Грек быстро поставил его на ноги. Молодой человек, освободившийся от ужасной муки, терзавшей его с детских лет, возвращался к жизни. Карло привыкал к доброй атмосфере, он с радостью принимал услуги уважающих его людей, ему доставляло удовольствие общение с человеком глубокого ума и прекрасной женщиной, относившимися к нему по-родственному. Карло знал, что происходило почти каждой ночью в гроте, но, понимая, что он никогда не был настоящим супругом Фьоры, радовался тому, что после стольких испытаний его подруга обрела подобие счастья. Однако он был не настолько наивен, чтобы не понять, что этот роман недолговечен.
   – Два одиноких человека, оказавшихся в одной лодке после кораблекрушения, – сказал он однажды Деметриосу. – Море стихло, небо снова стало голубым, и они надеются прибиться к какому-нибудь берегу и прожить там в вечной любви.
   – Ты думаешь, что их связь недолговечна?
   – Иначе и быть не может. Они очень разные люди: Фьора красива и слишком горда, чтобы считать себя фавориткой, как этого хочется Лоренцо. И потом, она не любит его по-настоящему. Ее глаза не загораются, когда она слышит, как кто-то произносит его имя. Значит, оно не отдается в ее сердце.
   – Но, может быть, однажды оно и откликнется? Ведь бывает, что телесная страсть превращается в глубокое чувство.
   – Наполни песком барабан и постучи по нему! Никакого звука не раздастся. Сердце Фьоры – это тот самый барабан. Память о другом занимает в нем все место.
   – Но Филипп Селонже умер!
   – Может быть, но это ничего не меняет. Сам Лоренцо, даже если он и не догадывается об этом, просто помогает Фьоре растрачивать с удовольствием свою жизнь в ожидании того, что в конце ее она найдет навечно руку, которую избрала.
   После этого разговора Деметриос проникся чувством уважения к Карло Пацци. Когда раны его будут излечены, он поможет развиться ему в интеллектуальном смысле, ибо, по его мнению, молодой человек подавал большие надежды.
   Деметриос вспоминал об этом разговоре, когда они втроем спускались по лестнице, ведущей к террасе сада. Фьора выглядела беззаботной и счастливой. Держа Карло за руку, она весело болтала с ним о тех изменениях, которые собиралась сделать в доме и вокруг него. Ее тонкий профиль с легкой голубой вуалью резко выделялся на фоне порыжевших холмов, и грек спросил себя, прав ли был Карло, веря, что ее прежняя любовь осталась неизменной? Перед ними была просто красивая молодая женщина, живущая сегодняшним днем. Словно она забыла о недавнем прошлом: о своем доме в Турени, о своей старой Леонарде и в особенности о своем сыне. Та, которую Леонарда когда-то называла своей дочерью, неужели превратилась в бездушное существо, живущее только страстью к Лоренцо и ничего больше не ожидающее от жизни?
   «Да, – подумал Деметриос, – я, кажется, старею. Я больше не способен понять ее. Мой разум больше не в состоянии предвидеть будущее. Однако…»
   Звук шагов по гравию дорожки прервал мысли Деметриоса. Эстебан бежал по аллее, усаженной апельсиновыми деревьями в горшках, выставленных на улицу из виллы, где они провели всю зиму.
   – У меня важные новости! – прокричал он, заметив прогуливающихся. – Король Франции направил посла к монсеньору Лоренцо!
   Он слегка задыхался, и последние слова уносились вечерним ветром, но Фьора услышала главное.
   – Это хорошо или плохо? – спросила она, не скрывая своего беспокойства.
   – Конечно, хорошо! Тем более что речь идет об одном из ваших друзей!
   – Друзей? Кто это? Говори скорее, Эстебан! Мы умираем от любопытства!
   – Это мессир Филипп де Коммин, донна Фьора! Разве это не ваш друг? Он будет здесь на празднике святого Иоанна.
   – Кто он, этот Филипп де Коммин? – полюбопытствовал Карло.
   – Лучший советник короля Людовика, несмотря на то, что он слишком молод, ибо ему нет еще и тридцати. Он долго служил покойному герцогу Бургундскому, даже понимая, что его политика была просто безумной. Я хорошо знаю его и могу сказать, как и Эстебан, что это мой очень хороший друг.
   – Его приезд доставляет вам радость?
   – Конечно. Я надеюсь, что он расскажет мне о моем сыне.
   – Мне бы не хотелось огорчать тебя, Фьора, но что может мессир де Коммин сказать тебе о нем? – прервал Деметриос ее. – Он же не знает, что ты здесь.
   Деметриос был прав, и молодая женщина помрачнела. Последние сообщения о ней могли прийти во Францию от Дугласа Мортимера, присутствовавшего в папской капелле на ее свадьбе с Карло Пацци.
   Грек без труда прочел ее мысли. Он улыбнулся и взял ее за руку.
   – Не печалься! Мне просто хочется, чтобы ты не разочаровывалась. Но твое похищение из Плесси-ле-Тур, видимо, наделало много шума, а наш друг Коммин, может быть, расскажет нам, что произошло дальше.
   – Я не уверена в этом, – выразила сомнение Фьора. – Он был тогда выслан в Пуату за то, что резко отозвался о поведении короля Людовика. Но, однако, то, что он приезжает сюда в качестве посла, – хорошая новость. Это означает, что он вновь обрел доверие того, кому нравится называть себя «наш господин».
   Войдя в комнату, где Хатун сидела и грызла фисташки, Фьора почувствовала себя слишком возбужденной. Ей было приятно, что она вновь увидит Коммина: разве этого человека не ценили больше всего во Франции? Она сможет узнать от него, как к ней относится король. Людовик, конечно, много сделал для того, чтобы помочь ей после того, как с ней так жестоко обошлись Риарио и Иеронима, но она знала его переменчивый и требовательный характер: как он воспринял ее свадьбу с Карло?
   Для Флоренции эта новость была хорошей. Людовик XI, который всегда был верен союзу с Медичи и не очень уважал папу римского, постоянно оскорблявшего его, направив своего лучшего советника, хотел подтвердить этим, что флорентийцы были его друзьями.
   Когда Хатун помогала ей раздеться, Фьора подумала, что у Лоренцо не будет времени встретиться с ней до дня святого Иоанна. Подготовка к этому самому важному для города празднику должна была отнять у Лоренцо много времени, особенно с учетом приезда посла дружественной страны. Она совсем не огорчилась при мысли об этом. Наоборот, почувствовала даже какое-то облегчение и решила ночью, лежа под белым покрывалом в своей большой кровати, отправить на следующий день записку Лоренцо с просьбой не приходить к ней до праздника. Ей надо было приготовиться к встрече с Коммином, который мог почувствовать жар ее чувств, что ей было невыносимо. Положение официальной фаворитки, которым она гордилась до этого времени, стало тяготить ее.
   Поэтому Фьора обрадовалась, когда утром получила записку от Кьяры, которая приглашала ее приехать к ней на праздник святого Иоанна. Она чувствовала, что ее подруга поможет ей подготовиться к встрече с послом. Но не только поэтому она особенно готовилась к этому празднику – ей хотелось выглядеть самой красивой. И она даже не знала почему.
   На следующий день благодаря богу погода была просто великолепной. На рассвете розы, соперничая друг с другом, расцвели яркими красками. Под лазурным небом Флоренция, вымытая и одетая как невеста, со своими белыми виллами и темными кипарисами, была похожа на открытый сундук с волшебными сокровищами.
   Праздник начался с самого утра. Каждый дом, даже самый бедный, принарядился. Оливковые веточки повсюду украшали изображение святого.
   Во дворце Альбицци Кьяра все приготовила: на окнах висели ветки красного и белого сандала, перевитые золотыми нитями, а внизу по обеим сторонам дверей располагались картинки, посвященные религиозному празднику, а также сцены из жизни святого Иоанна. Статуэтки из слоновой кости, изображающие святых, защитников семьи, словно восхваляли героя дня. Вокруг висели гирлянды роз и жасмина, от которых исходил сладкий запах, флаг Альбицци развевался над крышей из розовой черепицы. Повсюду царило радостное оживление.
   Поэтому Кьяра и удивилась, когда, спустившись на улицу полюбоваться праздником, она встретила своего дядюшку, одетого в рабочую блузу из грубой ткани, со старой шляпой на голове, держащего в руке приспособления для ловли бабочек. Выходя из дома, Людовико вел осла под уздцы.
   – Ты куда это собрался? – набросилась на него Кьяра.
   – В Мюгелло, боже мой! Сегодня же самый подходящий день для ловли бабочек! Я уверен, что охота будет удачной и…
   Взяв его за руку, Кьяра повернула дядю лицом к дому:
   – Посмотри! Тебе это ни о чем не говорит?
   – Да, дитя мое, это так красиво. Ты ждешь гостей?
   – Дядюшка, это же день святого Иоанна, и тебе стоит занять свое место в празднествах.
   – Ты так полагаешь? День святого Иоанна… – И вдруг до него дошло, – Господи! День святого Иоанна! О чем я только думал? Правда, я должен… Ты уверена, что мне надо идти туда?
   – Абсолютно, дядюшка Людовико! Ты один из самых уважаемых людей в этом городе! Иногда тебе небесполезно вспоминать об этом!
   – Да, конечно! Но жаль тратить такой прекрасный день на праздник! Но что же, пойдем наряжаться.
   Он вошел во дворец в сопровождении Кьяры, решившей, что ей лучше самой присмотреть за чудаком. Но она не могла удержаться от улыбки при виде Фьоры, которую одевала Хатун.
   – Боже мой! Как ты красива!
   Это было платье из плотной красной тафты, шуршащее при каждом ее движении и похожее на кардинальскую сутану, если бы не его глубокое декольте. На Фьоре не было никаких украшений, кроме крупного рубина, подвешенного на лбу на повязке. Густые черные волосы, перевитые золотой нитью, спускались ниже талии молодой женщины.
   Хатун, хлопоча вокруг Фьоры, восхищалась своей хозяйкой.
   – Подумать только! Настоящая красная лилия Флоренции!
   – Верно, Хатун, – вздохнула Кьяра, – и народу это тоже понравится. Что ты хочешь доказать, Фьора? Что город так же весь принадлежит Лоренцо, как ему принадлежишь ты?
   – И да и нет. В основном я хочу поразить французского посланника. Он обладает достаточно тонким умом, чтобы понять значение этого красного платья: я – дочь Флоренции и останусь ею навсегда.
   – А? Так, значит, ты уже приняла решение?
   – Да. Коммин – человек, способный понять мои проблемы и передать их королю. Он поможет мне доставить моего сына и Леонарду во Флоренцию. Сегодня вечером, во время бала, я скажу об этом Лоренцо. Ведь у нас больше нет других возможностей воссоединиться.
   – Ты все хорошо обдумала?
   – Конечно. Видишь ли, Кьяра, я принадлежу этому городу. До самой смерти моего отца я была его частицей. Ураганный ветер разметал все и унес меня далеко-далеко. Если богу будет угодно, чтобы я снова вернулась, я не пойду против его воли.
   – Тогда зачем же ты обманываешь сама себя? Ты ведь любишь Лоренцо, и этим все сказано.
   – Нет, ничто не изменилось с тех пор, как мы говорили с тобой об этом. Повторяю: это мое тело жаждет его, и я уступаю его прихоти, но я не вижу причин, которые заставили бы меня отвернуться от той жизни, которая может быть и прекрасна, но которая мне не по душе.
   – Значит, ты решила судьбу маленького Филиппа? – спросила Кьяра.
   – Мой сын пока еще слишком мал и успеет полюбить Флоренцию, как ее люблю я.
   Кьяра обняла подругу. Ее глаза радостно заблестели.
   – Это лучшее, на что я рассчитывала, – сказала она. – Буду откровенна, я хотела испытать тебя. А теперь, когда я знаю, что ты остаешься с нами, сердце мое переполняется радостью. Ты и Карло оставишь подле себя?
   – Конечно! Ему ведь так хорошо во Фьезоле, да к тому же он искренне привязался к Деметриосу. А то, что его считают погибшим, так это для него настоящее спасение. Но мы, кажется, заболтались. Ты будешь готовиться к процессии, а то она скоро начнется?
   – Уже иду. Ничто не может мне помешать в этом. А уж как мне хочется поближе рассмотреть французского посланника!
   Пока Кьяра выбирала себе наряд. Флоренция приступила к празднованию дня святого Иоанна. Торжества начались с раннего утра. Люди несли самые дорогие подношения святому своего любимого города: дорогое сукно, валансьенские кружева, шуршащие шелка и тафту, изысканную серебряную посуду. Процессия длилась до самого полудня. На праздник прибывали люди из всех областей Флоренции, представители духовенства, юноши и девушки с белыми крыльями на спине, окаймленными золотым ободком, изготовление которых стоило Сандро Боттичелли большого труда. Эти украшения составляли реликвию города. Толпы народа скопились в церкви Дуомо на праздничную мессу.
   Это была первая большая церемония в храме, оскверненном убийством Джулиано Медичи. Накануне архиепископ Флорентийский провел церемонию очищения церкви святой водой и благовониями. После мессы все разошлись по домам передохнуть и набраться сил, так как впереди ожидались большие скачки. На улицах прямо с лотков раздавали булочки и сладости, а на площади Чианти, где обычно брали воду, жаждущим подавали кувшины виноградного вина.
   Группы музыкантов весело играли на скрипках, флейтах и тамбуринах. Самые знатные дамы сидели на трибунах, откуда наблюдали, как проходил праздник. Фьора увидела Лоренцо, одетого по своей привычке во все черное, но с тяжелой золотой цепью, усеянной рубинами, на шее. За эту цепочку можно было отдать целое королевство. На его шляпе также сверкал крупный рубин. Рядом с ним шел молодой светловолосый человек с золотой лилией на шляпе. Это был Филипп де Коммин, а сзади него мелькал берет с огромным пером, заставивший сильнее забиться сердце Фьоры. Неужели Дуглас Мортимер тоже проделал этот долгий путь, чтобы попасть на праздник? А почему бы и нет? Разве Людовик XI не дорожил своим молодым и талантливым советником, чтобы отпустить его одного, без охраны, в эту неспокойную Италию? А кто, как не Мортимер, был лучшим телохранителем?
   Ей так хотелось броситься навстречу своим друзьям, но строгие правила этикета удержали ее.
   Приближался час обеда, и надо было вернуться во дворец Альбицци. Дядюшка Людовико не переставал ворчать по поводу бессмысленных светских развлечений, которые только испортили такой святой день, созданный для скромных радостей науки. Его брюзжание усиливалось еще и тем, что ему пришлось надеть вместо удобной рабочей одежды наряд из тяжелой ткани, отороченный черной куницей.
   – Зимой в таком одеянии еще куда бы ни шло. Но в эту жару! Я весь вспотел и стал красный, как рак.
   – Дядюшка, ты можешь разоблачиться, когда пойдешь отдохнуть после обеда, – сказала Кьяра. – Я приказала Коломбе, чтобы она принесла твоего любимого холодного вина, может, это освежит тебя, – добавила она в утешение. – И кроме того, дорогой мой, не забывай, что в тебе течет кровь Альбицци, и в такой день надо быть одетым подобающим образом, в соответствии с твоим положением.
   Однако жара не помешала дядюшке Людовико воздать должное вкусным блюдам: жареным сосискам из печенки, обильно политым острым соусом и посыпанным пряными травами, душистой дыне и своему любимому кьянти. После трапезы он удалился в свой прохладный кабинет в ожидании часа, когда нужно будет вновь подняться на трибуны, с которых знатные люди города наблюдали за скачками.
   После дневного праздника, в котором принимали участие различные ремесленные цеха, придававшие блеск Флоренции, в праздничное действо включились люди из разных городских кварталов, участвовавшие в скачках на лошадях без седла и без стремян по заранее определенному маршруту. Призом было «палио», прекрасный отрезок ткани, самый красивый, даримый Лоренцо Великолепным победителю.
   Люди с хоругвями и свечами шли до самой Баптистерии.[1] Потом останавливались перед сеньорией, тоже богато украшенной по случаю большого праздника.
   А над величественным дворцом из серого камня реяли шелковые знамена с эмблемами подчиненных городов. На вершине самой высокой башни развевалось знамя Флоренции – королевы всех городов. Вокруг площади были построены небольшие деревянные башенки городов-союзников Флоренции. Окна этих башенок были украшены флажками из тафты, шелка и других дорогих тканей. Мостовые, пестревшие нарядными праздничными одеждами горожан, походили на лужайку с яркими весенними цветами. Вдоль площади были натянуты шелковые веревки, ограждающие место для кавалькады. На площади Дуомо настежь открытые бронзовые двери Баптистерии позволяли увидеть целый лес зажженных свечей, придающих ей особенную торжественность. А немного дальше стояли разноцветные палатки наездников, державших в руках флаги с красной лилией Флоренции или голубые стяги с золотой лилией короля Франции.
   Площадь наполнили стройные звуки церковного хора и органа. Затем вступили гобой, виола и тамбурин. По левую и правую руку архиепископа, чью мантию, шитую золотом, несли церковные служки, стояли дьяконы с серебряными кадилами, дым от которых доходил до самой большой красной трибуны, где сидели Фьора и Альбицци. Кресло по соседству должны были занять Лоренцо Великолепный и его почетный гость.
   Дядюшка Людовико нашел еще один повод, чтобы поворчать: запах ладана вызывал у него кашель. Он так хотел бы сейчас очутиться в долине Мюгелло и подышать там свежим воздухом. Кьяра не выдержала и одернула его:
   – Да хватит тебе ворчать, дядюшка Людовико! Тебе выпало счастье сопровождать самую красивую женщину нашего города, а ты только и думаешь о своих бабочках! Ведь на нас смотрят!
   И действительно, все взгляды были обращены в сторону Фьоры, которая в ярко-красном платье выглядела как королева. Когда она подходила к своему креслу, возбужденная толпа бурно приветствовала ее.
   Она отвечала благодарной улыбкой и грациозным наклоном головы, счастливая от того, что народ Флоренции выражал ей искреннюю сердечность и восхищение. Однако Фьора хорошо знала, что настроение народа очень переменчиво. Но сейчас тучи развеялись благодаря любви Лоренцо, и жители города были готовы преклониться перед ней, как когда-то перед красавицей Симонеттой, прозванной Звезда Генуи.
   – Клянусь, – сказала Кьяра с гордостью за подругу, – что именно ты будешь вручать пальму первенства победителю.
   – Ты в этом уверена?
   – Уверена, иначе зачем бы нас нужно было сажать в первый ряд, по соседству с креслом Лоренцо? А этим вечером ты станешь королевой бала.
   – Знаешь, Кьяра, днем куда бы ни шло. А вот вечером во дворце Медичи, в доме матери и супруги Лоренцо, подобная ситуация будет неловкой.
   – Вот еще новости! Да после смерти Джулиано женщины из рода Медичи ни разу не приняли участия ни в одном празднике. А сегодня утром они слушали мессу в личной капелле, так как донна Лукреция не желает идти в Дуомо, где убили ее сына… Смотри! А вот и твой принц!
   Серебряные трубы, украшенные шелковыми флажками с гербом Медичи, возвестили о приходе Лоренцо Великолепного и его французского гостя, сопровождаемых почетным кортежем. Оба синьора направились к трибуне. Все дружно поднялись, приветствуя их. Лоренцо и Коммин шли, держась за руки, подчеркивая этим согласие между обеими странами. Сзади Коммина маячила высокая фигура Мортимера, за которым следовали шотландские гвардейцы.
   Было видно по всему, что король Людовик XI хотел придать своему послу как можно больше пышности в глазах флорентийцев.
   Дойдя до нижней ступеньки трибуны, мужчины остановились, чтобы приветствовать всех по очереди. А когда они поднялись и уже готовы были занять свои места, Фьора почувствовала на себе их восхищенные взгляды. Ее сердце дрогнуло от радости. Взгляд Лоренцо обжег ее таким знакомым огнем. Однако едва уловимая улыбка Коммина и быстрый взгляд его голубых глаз, казалось, выражали легкую грусть.
   – Он, должно быть, сожалеет о том, какую женщину потеряла Франция, – прошептала ей на ухо Кьяра.
   – Но мы ведь с ним большие друзья и останемся ими навсегда, – возразила Фьора. – Я очень люблю мессира де Коммина, ты же знаешь!
   – И он тебя тоже, и как мне кажется, больше, чем ты думаешь.
   – Да ты с ума сошла! Придет же такое в голову!
   Пока молодые женщины тихо переговаривались, Лоренцо и Коммин поднялись вверх по ступенькам, покрытым красным ковром, ведущим к почетным креслам. Но вместо того, чтобы занять свои места, они направились прямо к Фьоре, которая присела в глубоком реверансе, поочередно приветствуя одного и другого.
   В голосе Лоренцо неожиданно прозвучали металлические нотки:
   – Господин посол, вы сказали мне, что вас связывает давняя дружба с одной из самых красивых дам нашего города. Полагаю, видя ваше нетерпение, я угодил вам, устроив вам встречу.
   – Это именно так, монсеньор, и я вам безмерно признателен. Мадам графиня де Селонже, – добавил он уже по-французски, обращаясь к Фьоре, – для меня большая радость вновь видеть и приветствовать вас от своего собственного имени и от имени короля Франции, моего господина.
   Наступило неловкое молчание. Фьора, потрясенная тем, что ее назвали по имени, которое ей уже не принадлежало, не знала, что ей ответить. Она стиснула руки, чтобы хоть как-то унять дрожь, от волнения она даже забыла, что надо ответить на приветствие французского посла. Затем, собравшись с духом, она наконец вымолвила:
   – Мессир Филипп, я вижу за вашей спиной сержанта Мортимера. Вероятно, он скажет вам, что у меня больше нет права называться этим именем…
   – Почему же? – спросил Коммин. – Для того, чтобы не считать себя больше супругой графа де Селонже, надо быть его вдовой. А мессир Филипп де Селонже… жив.
   – Что вы сказали?!
   – Он жив, – повторил Коммин и, увидя состояние Фьоры, поспешно добавил: – Ну-ну, возьмите себя в руки. Может быть, новость, которую я вам принес, несколько неожиданна. Прошу простить меня, но я был уверен, что она обрадует вас.
   – А вы не ошибаетесь? – Фьора боялась, что поняла что-то не так. – Но эта казнь?..
   – …Не была доведена до кровавого конца. Видите ли, губернатор Дижона отдал приказ о ее отмене в самый последний момент. Занесенный над головой меч палача даже на волосок не коснулся вашего мужа.
   Пренебрегая всякими приличиями, Фьора буквально рухнула в кресло, сдерживая смех и слезы, душившие ее. Жив! Филипп жив! Значит, он где-то дышал тем же воздухом, что и она под этим благодатным небом. Значит, она вновь увидит его, дотронется до него, посмотрит ему в глаза, ответит на его улыбку, а его сильные руки обнимут ее! Глазами, полными слез, она смотрела на Коммина, который с беспокойством склонился над ней:
   – Мадонна! Как вы побледнели! Да вы плачете?
   – От радости! О мой друг, вы были так неосторожны! Разве вы не знаете, что слишком большое счастье тоже может убить?
   – Простите меня, ради бога! Мы с вами еще поговорим. Мне надо многое вам сказать…
   Оставив Фьору с ее подругой, протянувшей ей платок, смоченный душистой водой, Коммин пошел к Лоренцо, который уже сидел на своем месте. Снова заиграли трубы.
   – Полагаю, что ты не упадешь в обморок, – сказала Кьяра с беспокойством. – Ведь на тебя все смотрят!
   – Пусть смотрят! Не всякий же раз им представится случай увидеть счастливую женщину. Безмерно счастливую!
   – Но до сих пор ты, кажется, не была несчастна? – спросила подруга с легким упреком.
   – А может быть, и была! Да, мне было хорошо, я испытала радость, я удовлетворила свою гордость. Но то, что я испытываю сейчас, это совсем не то! Как бы тебе это объяснить? Такое впечатление, что в одно мгновение во мне все перевернулось…
   Кьяра не отвечала. Взглядом она искала Лоренцо, и, когда их глаза встретились, она прочла в них неизъяснимую тоску. Что касается Фьоры, она никого больше не замечала, ее мысли были далеко отсюда, в сотнях лье от Флоренции, которую она любила и в которой еще несколько минут назад решила остаться навсегда. В мыслях она уже спешила навстречу человеку, которому навеки отдала свое сердце.
   В этот вечер она не появилась на балу Медичи. После скачек Фьора отправилась во Фьезоле в сопровождении двух слуг Альбицци.
   – Скажи мессиру де Коммину, что я жду его, – доверительно сказала она своей подруге.
   – Но вы могли бы поговорить сегодня вечером на балу.
   – Нет, только не на балу, – покачала головой Фьора – Мне нужно побыть одной, Кьяра. И я хочу вернуться домой.
   – Что-то подсказывает мне, что ты уже вернулась…

Глава 3
Никогда не надо говорить «прощай»

   – Где он?
   Филипп де Коммин сидел в кресле, положив руки на его подлокотники. Фьора устроилась за столом напротив него.
   – Я ничего толком не знаю, – вздохнул он. Де Коммин смотрел на Фьору своими чистыми голубыми глазами, как бы прося извинения, но Фьора была не настолько простодушна, чтобы не понять, что за ними скрывалась дипломатическая хитрость.
   – Но здесь что-то не то, – сухо сказала она. – Как это вы, который в курсе всех дел, не знаете этого?
   – Не приписывайте мне ни ловкости, ни какой-то особенной осведомленности. Надеюсь, вы не забыли, что я был сослан на много месяцев. Поэтому единственное, что я могу вам сказать, так это только то, что мне велел передать наш король: ваш муж был помилован в тот момент, когда его вот-вот должны были казнить.
   Деметриос, присутствующий при разговоре Фьоры и де Коммина, подошел к серванту и, наполнив бокалы мальвазией, протянул один из них гостю.
   – Попробуйте, – предложил он с улыбкой.
   – Вы хотите сказать, – продолжала Фьора, – что, сойдя с эшафота, он просто растворился в толпе? Это так не похоже на короля Людовика.
   – Нет, конечно. Сначала его препроводили в дижонскую тюрьму, а оттуда куда-то в другое место. Только не спрашивайте куда, ибо мне это действительно неизвестно. Наш господин считает нужным сам сказать вам об этом при вашей встрече, так как он, разумеется, ждет вас.
   Радостная улыбка осветила лицо молодой женщины.
   Значит, больше не надо было сомневаться, нужно ли ехать во Францию. Его величество решил призвать ее к себе, а это означало, что она вновь может обрести свое счастье.
   – Как это чудесно, что мы поедем вместе! В беседах с вами время в дороге летит незаметно!
   Дуглас Мортимер, который в этот момент опустошал корзину с медовыми коврижками с миндалем, запивая их виноградным вином, рассмеялся:
   – Придется вам, донна Фьора, довольствоваться моим обществом. Это мне приказано сопровождать вас, для чего я здесь и нахожусь. А мессир де Коммин поедет дальше в Рим.
   – В Рим! Боже, а что же вы там будете делать? – спросила Фьора. Потом добавила, извиняясь: – Простите мне, пожалуйста, бестактное любопытство.
   – Ну что вы, что вы! Все объясняется очень просто. Я очень рад, что нашел вас здесь, и теперь спокоен за вашу судьбу. Ведь у меня был приказ найти вас в Риме и отправить первым же пароходом во Францию, чего бы это мне ни стоило. Для этого мне пришлось прихватить с собой такое многочисленное войско.
   – Не хотите ли вы сказать, – вставил Деметриос, – что собирались заставить папу выдать Фьору?
   – Именно так. Королю не нравится, когда его посланники исчезают бесследно или становятся жертвами нерадушного приема. Ну а пока можно сказать, что все хорошо, что хорошо кончается. Хотя с его святейшеством еще не все окончено.
   – Королю Франции угодно быть посредником в улаживании конфликта между Римом и Флоренцией? – не удержался от вопроса Деметриос, который все больше входил во вкус политических игр с тех пор, как ему пришлось пожить около Людовика XI.
   – Ни в коем случае. Моя миссия в Италию имеет двойную задачу: заверить Флоренцию в том, что Франция будет оказывать ей помощь и поддержку, а что касается папы римского, то я должен дать ему понять, что король гневается на него. У меня с собой есть для него письмо, которое, может быть, образумит папу.
   Это письмо содержит предложение короля созвать в ближайший месяц в Орлеане представителей церкви для восстановления Прагматической Санкции,[2] установленной в свое время в Бургесе еще при царствовании Карла XII. Он требует собрать генеральный церковный совет и будет просить у него низложения Сикста IV. А в конце письма король пожелал папе, чтобы тот, ослепленный ненавистью к Флоренции, немного прозрел, ибо настоящая опасность грозит со стороны Турции.
   Деметриос аж присвистнул:
   – Надеюсь, вы выйдете живым и невредимым из всей этой истории?
   – Это меня как раз не волнует. Даже если со мной что-нибудь случится, нашему повелителю все равно удастся восстановить это старое право наследования Королевства Неаполя, и он пошлет для этого армию в Арагон. А армия эта будет все равно проходить через Рим.
   – Для суверена, который якобы не хочет войны, – вставила Фьора, – он торопится проглотить всех разом.
   – Но это всего лишь пустая угроза, донна Фьора. Король слишком разумен, чтобы идти на опасные авантюры. А Италия ему интересна только как союзник Флоренции и Венеции. В данный же момент главное для него – знать, сплотятся ли вокруг монсеньора Лоренцо сеньория с духовенством против происков Сикста.
   – Флорентийцы не такие трусы! – воскликнула Фьора, гордая за свой народ, который она горячо любила. – Отлучение Лоренцо и настоятелей усиливает их возмущение папой. А что до войны, так люди прекрасно понимают, что она неизбежна. И не надо обольщаться тем, что мы только и умеем беспечно веселиться во время праздников.
   – Война? Согласен, но интердикт?[3]
   – Надеюсь, папа не дойдет до этого? – спросил Деметриос.
   – Наши осведомители в Риме передали нам как раз обратное: папа об этом серьезно подумывает. И такой человек считает себя набожным! А ведь он готов на все, чтобы только поставить Флоренцию на колени, погубить Медичи и завладеть богатством и властью. Как вы думаете, что должен делать город в такой ситуации? Сдаться?
   – Ну уж нет! – воскликнул Деметриос. – Люди, воспринявшие греческую культуру и философию, уже никогда больше не вернутся к прежним варварским временам. И я даже готов предсказать вам, что произойдет, если духовенство будут принуждать исполнять то, что приказал папа: оно просто скинет его, как ненужную вещь. Во всяком случае, я был бы сильно удивлен, если архиепископ подчинился бы ему.
   – До чего же приятно разговаривать с вами, Деметриос, – сказал Коммин, улыбнувшись. – Вы необычайно проницательны. Но хватит политики! После такой трапезы это даже просто неприлично!
   – Тогда о чем же еще вы хотели бы поговорить? – спросила Фьора с улыбкой. – Ведь политика поглощает три четверти вашей жизни.
   – Тогда поговорим о вашем будущем. Я, кажется, говорил вам, что в вашем доме, в котором вас ждут с нетерпением, все осталось по-прежнему. Полагаю, что и вы сами хотите туда вернуться как можно скорее.
   – Еще как хочу! – воскликнула Фьора. – Я так скучала все эти месяцы разлуки по моим домочадцам. А мой сын даже не знает меня, ведь меня похитили сразу же после его рождения. Вдруг я не понравлюсь ему?
   – Выходит, у парня плохой вкус, если он не признает такую мать, как вы, донна Фьора, – вздохнул Мортимер, вставая из-за стола после сытной еды и прохаживаясь по огромному прохладному залу. – Но мне лично кажется, что вы зря беспокоитесь, ведь сам король обожает вашего мальчика. Уж как он радуется, когда видит его. А как возвращается с охоты, так всякий раз заглянет в ваш замок, чтобы только взглянуть на дитя.
   – Это правда? Он приходит навестить моего Филиппа?
   – Ну да! Вы же знаете, как он заботится о наследнике престола, слабом и хрупком ребенке! А этот малыш без отца и матери очень трогает его. Он ему как родной дедушка.
   – Кто бы подумал, что он такой заботливый и нежный! – прошептала в волнении Фьора. – Я не считаю себя достойной его доброты, но буду счастлива встретиться также и с ним.
   – Отлично! Так когда же мы отправимся в путь? – спросил шотландец.
   Они решили отправиться в путь на следующей неделе, чтобы Фьора успела как следует собраться, к тому же ей не хотелось обижать Лоренцо поспешным отъездом. Итак, Фьора и Коммин должны будут покинуть Флоренцию в один и тот же день, но в разных направлениях: один поедет сначала в Рим, а потом снова вернется во Флоренцию, так как король считал, что его посланник должен быть рядом с Медичи в эти тяжелые времена; другая направлялась во Францию, не зная, вернется ли она когда-нибудь во Флоренцию, так как теперь это зависело только от решения Филиппа.
   Когда гости уехали в город, Фьора, взяв под руку Деметриоса, увела его в сад. Стояло лето, вдоль дорожек сада, посыпанных гравием, распускались розы, а лавровые деревья уже покрылись букетиками цветов. При виде этой красоты у Фьоры сжалось сердце: неужели ей придется покинуть и этот дом, и этот сад? Деметриос, наблюдающий за ней, заметил, как слеза задрожала на ее ресницах. Он крепче сжал ее руку:
   – Тебе жаль уезжать отсюда?
   – Ты знаешь, да… И все-таки ты не можешь себе представить, как я хочу поскорее увидеть Филиппа. Мы могли бы снова стать счастливыми. Порой мне кажется, что я сама себя плохо понимаю. Как будто во мне живут две женщины.
   – Не «как будто», а так оно и есть. Одна женщина связана с Флоренцией глубокими корнями, воспоминаниями счастливого детства и юности, другая страстно любит своего мужа. Ты же страдаешь при мысли о том, что должна покинуть свой любимый город, не зная, что ждет тебя впереди. Скажешь, я не прав?
   – Ты всегда прав. Ведь мы с Филиппом так мало пробыли вместе, а успели причинить друг другу столько боли.
   – Не хочешь ли ты сказать, что, если бы не твой сын, ты бы не вернулась?
   – О нет, ни на один миг! Какие бы испытания ни ждали меня впереди, моя жизнь – это Филипп, и я никогда не откажусь от него.
   Садовая дорожка незаметно привела их к гроту. Деметриос указал на него легким кивком:
   – Ну а как же этот?..
   – Он забудет меня. И очень скоро. Ведь ему предстоит защищать свой город, да и флорентиек, мечтающих о нем, не так уж и мало. Взять хотя бы Бартоломею дель Нази, а уж о других я и не говорю.
   – Возможно, ты и права. А ты сама-то сможешь его забыть?
   – Никогда… Хотя нет, ведь я его уже начинаю забывать.
   – Довольно интересный ответ, – усмехнулся Деметриос. – Я бы сказал, трудный для понимания. Даже для мужчины, который считал себя знатоком женщин!
   – Безусловно, это трудно объяснить. Лоренцо исцелил мои душевные раны, которые казались мне неизлечимыми. Это он вернул мне вкус к жизни, окружил теплом, дал столько радости. Но ведь и я со своей стороны сделала все возможное, чтобы залечить его рану, нанесенную ему смертью его любимого брата.
   – А если ему вздумается оставить тебя навсегда при себе и вопреки всему?
   – Ты хочешь сказать, что он оставит меня насильно? – изумилась Фьора.
   – Хотя бы!
   – Нет, он не таков. Знаешь, он мне сказал однажды, что надо успеть быть счастливым, потому что никто не знает, что нас ожидает завтра. Я уверена, что он понял, что это «завтра» для него уже наступило.
   Они помолчали, любуясь красотой оливковой рощи, которая открылась их взору, едва они зашли за ограду сада. Серебристые ветки деревьев уже сгибались под тяжестью плодов. Грек остановился возле одного дерева с узловатым стволом, сорвал маленькую веточку с зеленым плодом и протянул ее молодой женщине:
   – Храни ее в память обо мне.
   – Как, разве ты отпустишь меня одну? – с грустью спросила она. – А я думала, что вы с Эстебаном вернетесь во Францию.
   – Нет, Фьора. Довольно мне скитаться по свету, я слишком стар. А если ты позволишь мне остаться в этом доме с моим верным Эстебаном, то мне лучшего в жизни и не надо. Да и не думаю, что Леонарда зарезала бы теленка по поводу моего приезда.
   – Она так обрадуется моему приезду, что и тебя встретит с распростертыми объятиями. Ведь в душе она очень любит тебя.
   – Фьора, отвыкай от привычки приписывать людям чувства, которые ты испытываешь ко мне. Леонарда никогда не любила меня и даже немного побаивалась. Возможно, не без оснований, но дело не в ней. Просто я хочу остаться здесь, потому что эта прекрасная страна напоминает мне мою родину. Я здесь обрел мир и покой.
   Фьора нежно погладила веточку и произнесла с улыбкой:
   – Ты подарил мне ее как символ мира?
   – Да! И это намного серьезнее, чем тебе может показаться. А теперь я попрошу тебя выполнить одну мою просьбу. Обещай, что ты выполнишь ее.
   – Если ты настаиваешь.
   – Да, я настаиваю. Во-первых, не говори Лоренцо того, о чем ты сейчас со мной поделилась. Ведь он любит тебя намного сильнее, чем тебе кажется, и его гордость не допустит, чтобы ты считала его просто любовником.
   – Но я никогда ничего подобного не говорила! – воскликнула Фьора.
   – Может быть, но в каком-то смысле получается именно так. Обещай мне и еще одну вещь. Никогда не говори Филиппу Селонже, что ты была любовницей Лоренцо Медичи. Предупреждаю тебя об этом, так как хочу сохранить не только твое спокойствие, но и жизнь. Ведь Филипп в порыве гнева способен на все.
   – Однако не он ли простил мне связь с Кампобассо?
   – Я не верю тому, что он простил тебе это. Знай, что придет время, и он еще припомнит тебе это. Умоляю, не делай ему никаких признаний, которые вы, женщины, имеете слабость делать на подушке! Я хорошо знаю твоего мужа, он безумно любит тебя и готов забыть увлечения, которые были во время войны, но он никогда не простит матери своего сына, что она утешалась в объятиях Лоренцо Великолепного. Даже если она в этот момент считала себя вдовой. Итак, не забудь выполнить эти два обещания, – серьезно сказал грек.
   – Да! Я не забуду. Ты намного благоразумнее меня.
   – И еще. У меня есть к тебе вопрос деликатного свойства.
   – Я слушаю.
   – Ты уверена, что не беременна?
   Лицо Фьоры залилось краской. Ни разу в разгар страсти ей в голову не приходила мысль об этом.
   – Не… думаю. Нет.
   – Ну вот видишь, ты не уверена! Слушай меня внимательно. Сейчас я дам тебе одну микстуру. При малейшем подозрении на беременность ты выпьешь ее всю залпом и запьешь медом. Сначала тебе будет так плохо, что тебе покажется, что ты умираешь. И это мучение продлится два дня. Зато потом ты смело сможешь глядеть в глаза своему мужу.
   – А это не будет преступлением?
   С высоты своего роста Деметриос внимательно посмотрел на молодую женщину, устремившую на него взгляд своих лучистых серых глаз, в которых застыл беспокойный вопрос. Никогда раньше она не казалась Деметриосу такой прекрасной. Одетая в простое платье из тонкой ткани, расшитое полевыми цветами, с волосами, заплетенными в толстую косу, которая спускалась по груди до самой талии, она была олицетворением самой весны. В руках она держала легкий зонтик от солнца, прикрывавший ее нежное лицо и длинную, точно выточенную из белого мрамора, шею. Безупречны были тонкая талия, округлые бедра, легкая грациозная походка, приводившие Лоренцо в такой восторг. Ее редкая красота стала истинным украшением королевства. Деметриос подумал, что Медичи едва ли сможет в объятиях других женщин, так страстно желающих его, когда-нибудь забыть Фьору. Он вспомнил, как однажды Лоренцо сделал ему признание:
   – Обладание Фьорой равнозначно обладанию красотой всего мира. А держать ее в своих объятиях, познать всю прелесть ее любовной страсти, на которую не способна ни одна женщина в мире, и есть настоящее счастье.
   Фьора вопросительно продолжала смотреть на Деметриоса, ушедшего в свои мысли.
   – Ну? Ты так и не ответишь мне? Ведь это преступление – изгонять из своего чрева собственного ребенка!
   – Согласен. А когда твой муж, узнав обо всем, из ревности убьет вас обоих, не будет ли это двойным преступлением? Стоит мне подумать об этом, у меня останавливается сердце. Так что возьми это и спрячь. Повторяю: мужу ни слова!
   Они повернули назад к дому. Идя вдоль ограды сада, они увидели Карло, которому садовник помогал устанавливать ульи с пчелами. Молодой человек любил пчел и проявлял большой интерес к их разведению. Закатав рукава халата из грубой ткани, с растрепавшимися на ветру волосами, он устанавливал очередную раму с пчелиными сотами. И весь просто сиял от счастья.
   Фьора пригласила его отобедать в обществе своих друзей Коммина и Мортимера. Но уговоры ее были напрасны: он стеснялся своей внешности.
   – Довольно того, что шотландец уже видел меня, – сказал он Фьоре извиняющимся тоном, – но не хватало еще, чтобы на меня смотрел господин посол.
   – Ну что вы такое говорите, Карло? Все знают, что наш брак недействителен, но нас с вами связывает глубокая дружба. Дорогой мой, у меня никогда не было брата, теперь я думаю, что обрела его!
   – Господи! За что же мне такое счастье! Знайте, у вас никогда не будет брата нежнее меня! И все-таки не просите меня быть с вами за обедом.
   Жизнь на свежем воздухе шла ему на пользу, она восстанавливала его силы, его бледные щеки даже порозовели.
   – Ты не хочешь взять его с собой во Францию? – тихо спросил грек.
   – Это было бы самым лучшим решением. Не забывай, что его считают умершим.
   – Но мне кажется, что ему лучше остаться здесь. Пока он находится под покровительством Лоренцо, никто не осмелится тронуть его. Во Франции он будет чувствовать себя рыбой, выброшенной на сушу. К тому же климат этой страны идет ему на пользу. А я со своей стороны помогу ему удовлетворить его жажду к знаниям.
   – Другими словами, – печально промолвила Фьора, – из нас двоих ты выбрал его. Я, кажется, начинаю ревновать.
   – О, я польщен, – невесело улыбнулся Деметриос. – Но если говорить серьезно, Фьора, мы с Эстебаном должны остаться здесь. Потому что даже я не могу сказать, что бы нас ожидало там. Может быть, огромное счастье, которого бы я желал от всего сердца, а может быть, новые испытания, которые неизбежны в наше безжалостное время. Главное, будь уверена в том, что у тебя есть дом, что мы – твоя родная семья, которая всегда примет тебя. А пока пойдем-ка посмотрим, как там наш Карло справляется со своими любимыми пчелами.
   И тут произошло неожиданное. Покой мирного летнего дня внезапно был нарушен оглушительным звоном самого большого колокола, подхваченным перезвоном соседних малых колоколов, звонящих только в случае какого-нибудь бедствия, обрушившегося на Флоренцию. Этот неумолкающий звон, смешивающийся с ревом толпы, напоминал ту страшную ночь расправы и убийств. Все померкло перед глазами Фьоры. Она уже не видела ни красивого пейзажа, ни лазурного неба, ни ласкового солнца, под лучами которого распустились душистые цветы.
   Забыв о Карло, Фьора и Деметриос бросились к старой башенке, служившей когда-то укреплением города. На ее вершине грек установил подзорную трубу, в которую обычно наблюдал за звездами. Но сейчас она ему была нужна совсем для другого. Он нацелил ее на южные городские ворота в надежде увидеть приближающиеся к Флоренции войска. Однако все было тихо.
   – Придется подождать прихода Эстебана, – вздохнул Деметриос. – Он нам принесет свежие новости.
   А кастилец в этот день вызвался проводить французов до самого замка Медичи под предлогом, что он заодно обновит запасы свечей. На самом же деле ему нужно было увидеть хорошенькую торговку бельем из квартала Сан-Спирито, которую во время волнений он буквально вырвал из рук разъяренной толпы. С того самого момента ноги его почему-то сами вели к очаровательной Констанции. Он чувствовал, что все сильнее и сильнее привязывался к ней. Это не укрылось от Деметриоса, который, несмотря на скрытный характер Эстебана, уже обо всем догадывался, а когда тот внушал ему мысль о прибыльности торговли бельем, у Деметриоса не оставалось никаких сомнений по поводу частых отлучек своего слуги.
   Поэтому для обитателей виллы Бельтрами не было ничего удивительного в том, что Эстебан не явился сразу после того, как трубы возвестили о закрытии городских ворот. По всей вероятности, кастилец остался на ночь у подружки. Рассерженный Деметриос только пожал плечами: Эстебан еще ответит за этот поступок, недостойный верного слуги.
   – Жаль, что мы так ничего и не узнаем до завтрашнего дня! – вздохнула Фьора.
   Большой колокол наконец-то перестал бить в набат, однако это не успокоило Фьору, так как со стороны долины поднялся страшный рев, который невозможно было перекрыть звоном малых колоколов.
   С наступлением ночи все разбрелись по своим комнатам. Сидя у окна своей спальни, Фьора вдруг услышала топот копыт. Лошадь остановилась у ворот виллы. Фьора замерла в нетерпении. Она знала, что ночным гостем не мог быть никто другой, кроме Лоренцо.
   Она не ошиблась, он стремительно вошел в ее комнату. При слабом свете лампы Фьора увидела его вновь таким, каким он предстал перед ней в день убийства Джулиано: черный камзол, распахнутый до самого пояса, волосы, взлохмаченные от быстрой езды, капельки пота на лбу и лицо, покрытое дорожной пылью. Но сейчас выражение его лица было совсем иным. Это был уже не тот человек, который пришел забыться в ее объятиях. Перед ней стоял мужчина, полный величия и решимости:
   – Я просто приехал сказать тебе «прощай», – сказал он.
   – Уже? Но ведь я уезжаю только через несколько дней.
   – Я знаю. Но я уезжаю еще раньше и тебе советую не тянуть с отъездом.
   – Но почему, ничто не торопит меня, да и Коммин…
   – Коммин завтра отбывает в Рим, а я, разумеется, буду сопровождать его. Пошли за Деметриосом, нам надо вместе все обсудить.
   Когда они втроем сели за стол, Лоренцо рассказал, что произошло и почему вся Флоренция поднялась на ноги. Оказывается, вечером прибыл гонец от папы и привез весть о том, что Сикст IV объявляет войну. В письме, адресованном настоятелям церкви, говорилось, что сам папа якобы ничего не имеет против сеньории и Флоренции. Он выступал только исключительно против Лоренцо Медичи, считая его убийцей и святотатцем, и что, мол, если Флоренция изгонит недостойного тирана, всевышний благословит этот город.
   – Тогда, – сказал Лоренцо, – я предложил горожанам выдать меня, чтобы избежать войны, грозящей нашей любимой Флоренции. Но настоятели церкви наотрез отказались. Я предложил им подумать до утра, посоветовавшись со всеми жителями города.
   – Мне кажется, что они уже дали тебе ответ, – сказал Деметриос. – Мы все слышали набат и рев толпы.
   – Это была их первая реакция, которая, не скрою, обрадовала меня. Однако с наступлением ночи появляется страх.
   – Ты не должен отдавать себя в руки папе, – возмущенно сказала Фьора. – Этому подонку, осмелившемуся убить твоего родного брата в самый разгар Пасхи! Да он просто убьет тебя и глазом не моргнет, и никакой Коммин не сможет тебе помочь.
   – Я далек от мысли подвергать опасности Коммина. Его миссия в Рим тоже довольно опасная.
   – Да неужели ты так наивен, полагая, что Сиксту хватит только одной твоей смерти. Да он потом пошлет сюда своего любимого племянничка и Риарио, готовых выкачать из Флоренции все золото и выпить ее кровь, а потом заставить валяться в его ногах. Ты этого желаешь своему городу? Или ты думаешь, что этот мерзавец пощадит твоих детей, твою мать и весь твой род? Да ты просто сумасшедший, Лоренцо!
   – Нет, Фьора. Единственное, что я могу сделать, это поступить так, как мне велит моя совесть. А Флоренция пусть сама выбирает!
   – Неужели ты думаешь, что город подчинится Риарио, выступив против тебя? Если бы у меня был бы такой вес в городе, я бы ни минуты не сомневался. А еще меньше ночью… – сказал Деметриос.
   – Но они согласились на эту ночь, – сказала Фьора. – А это много!
   – Нет, ставка слишком велика. Если я не сдамся, город будет под угрозой.
   – Ну и что? Если сеньория не поддерживает папу, что ей до его решений? Разве Коммин не говорил тебе о планах короля Франции?
   – Ты имеешь в виду церковный совет? Да, но потребуется время, чтобы собрать его. Сможем ли мы пока продержаться?
   – Если только хватит денег завербовать кондотьеров. Ведь у Флоренции нет оружия, город не укреплен, ее единственную силу составляют торговцы. И все-таки город будет бороться, иначе это не Флоренция!
   Страсть, с которой говорила Фьора, вызвала улыбку Лоренцо, и он нежно прижал ее к себе.
   – Ты говоришь, как моя мать, – сказал он, поцеловав ее в лоб. – Но…
   – Просто я говорю, как и все женщины.
   – Возможно. Но ты мне так дорога, что мысль о расставании с тобой мне просто невыносима. Ты не представляешь, как мне трудно сказать: «Прощай, Фьора!»
   Они смотрели друг на друга, не отрывая глаз.
   – Мне тоже трудно сказать тебе: «Прощай, Лоренцо!» Лучше никогда не говорить «прощай»!
   Деметриос удалился, чтобы не мешать последним минутам прощания двух возлюбленных. Он унес с собой керосиновую лампу, оставив их наедине в полной темноте. Фьора положила руку на плечо Лоренцо:
   – Есть единственный способ, который может скрасить горечь расставания, – провести эту последнюю ночь вместе.
   Она почувствовала, как он весь напрягся. Однако он сдержался и отступил на шаг.
   – Я пришел сюда не за подачкой, Фьора. Ведь ты больше не свободная женщина.
   – Да, я знаю…
   – Где-то там во Франции живет человек, который любит тебя и ты его тоже любишь.
   – Знаю…
   – Если ты сейчас отдашься мне, ты будешь повинна в супружеской измене, впрочем, как и я.
   – Я и это знаю, – прошептала Фьора. – Но как и в нашу первую ночь, я хочу и буду принадлежать тебе. Может быть, мы больше никогда не увидимся, Лоренцо, и я хочу подарить тебе эту последнюю ночь. Конечно, если ты сам хочешь того же…
   – И ты еще спрашиваешь?
   Он взял руку Фьоры и, перевернув ее, поцеловал в ладонь. Затем, держась за руки, они спустились в сад. Стояла лунная ночь. Они шли по аллеям сада, спускались по ступенькам лесенок, соединяющих террасы. Лоренцо вел Фьору к гроту их любви. Они остановились перед самым его входом, над которым свешивались белоснежные ветки душистого жасмина.
   – Какое красивое сегодня небо! – прошептал Лоренцо, касаясь губами губ Фьоры. – Пусть этой ночью оно будет нам покрывалом.
   Не заходя в грот, они сбросили с себя одежды и обнаженными опустились на траву…
   Лоренцо проснулся с первыми лучами солнца. В последний раз он привлек ее к себе с неистовой страстью. Их губы слились в долгом поцелуе.
   – Да храни тебя бог, моя прекрасная любовь!
   Впервые в жизни он произнес это слово, и Фьора почувствовала себя такой растроганной, что захотела удержать его еще на некоторое время. Но Лоренцо начал одеваться. Сидя в траве, обхватив колени руками, Фьора смотрела вслед уходящему Лоренцо, силуэт которого вскоре поглотил утренний туман. Комок подкатил к ее горлу, и она разрыдалась. Она поняла, что никогда не сможет забыть Лоренцо. А еще у нее появилось страшное предчувствие, что ей не суждено вновь встретить Филиппа. Сердце сжалось от тоски, Фьора была уверена: даже если Лоренцо Великолепный не пожертвует собой ради спокойствия Флоренции, она его все равно больше не увидит, хотя и считала, что никогда не надо говорить «прощай».
   Именно это она хотела объяснить Деметриосу, увидев его возле дома, в нетерпении прохаживающимся по аллее сада. Когда она подошла к нему, он жестом остановил ее объяснения:
   – Тебе ни в чем не надо извиняться, Фьора. Ты ни перед кем не виновата!
   – И ты не осуждаешь меня?
   – А по какому праву? Как я могу осуждать тебя?
   – Ты понимаешь, я была с ним… А вдруг он погибнет?
   – Он не погибнет! Флоренция никому не отдаст своего герцога и будет сражаться за него. А что касается тебя, не опускайся до ненужных извинений и перестань обманывать себя. Ты ведь желала его, как и он желал тебя… так зачем было противиться? Пусть частица твоей души останется здесь. Значит, придет время, когда тебе захочется вернуться за ней.
   Деметриос был прав. К полудню вернулся Эстебан и привез новости. Сеньория единодушно решила не подчиняться приказам папы. Что же касается тосканского духовенства во главе с прелатами, то оно лишний раз подтвердило свою решимость ни в коем случае не выполнять запрет папы и потребовало немедленного созыва Верховного церковного собора. Для охраны Лоренцо была созвана многочисленная гвардия, во главе которой выступал его личный телохранитель Саваджилио. Что же до военных действий, то весь город был к ним готов, не жалея золота, которое потекло в его казну для создания сильной армии.
   – Ну вот, – вздохнула Фьора, – а я в трудную для Флоренции минуту должна уехать.
   – Ты будешь молиться за нас, – сказала Кьяра, которая пришла вместе с Коломбой попрощаться с Фьорой.
   – Ты сказала, молиться? – спросила Фьора. – Но я разучилась это делать после смерти отца.
   – Ничего, Леонарда снова научит тебя. Ах, как мне будет не хватать тебя! Иногда мне кажется, что мы с тобой вернулись в годы нашего детства, – Кьяра с трудом сдерживала слезы.
   – Зачем оглядываться назад? Мы с тобой молоды, и у нас еще все впереди. Ты ведь навестишь меня как-нибудь во Франции. Увидишь, это прекрасная страна, не такая, как наша, но, мне кажется, она понравится тебе. И потом я уверена, что там ты будешь иметь огромный успех.
   – Я не против. Но вначале мне надо убедить дядюшку Людовико в том, что французские бабочки представляют для науки не меньший интерес, чем флорентийские.
   Держась за руки, подруги прогуливались по длинной аллее, усаженной кипарисами, ведущей на виллу и скрывающей их от посторонних взоров. Сзади шла Коломба, приложив к лицу носовой платок и не прекращая всхлипывать. Слуга вел под уздцы мулов Кьяры и Коломбы. Подругам так много хотелось сказать друг другу на прощание, но грусть переполняла их и мешала говорить.
   И вот наступил момент расставания. Кьяра со слезами на глазах бросилась на шею Фьоре. Затем, оседлав мула, она полетела вскачь. Коломба, крича ей вслед, едва поспевала за ней. Фьора осталась совсем одна на аллее.
   Итак, обрывались последние нити, связывающие ее с любимой Флоренцией. Она не знала, сможет ли когда-нибудь их снова связать. Лоренцо при прощании запретил ей появляться в городе, опасаясь за ее безопасность, так что Фьоре нельзя было даже посетить могилу отца, но Кьяра обещала ей приходить туда молиться от ее имени каждую неделю.
   Утро расставания было особенно тяжелым для Фьоры и тех, кто оставался в доме. Отъезд был назначен на 14 июля, праздник святого Бонавентуры, сподвижника Франсуа Ассизского. По этому случаю в маленьком монастыре во Фьезоле была служба, в том самом монастыре, где однажды зимней ночью Филипп де Селонже и Фьора были объявлены мужем и женой. Прежде чем отправиться на встречу с мужем, она захотела послушать службу именно в этом монастыре, где дала свою первую клятву верности и которую нарушила, потому что считала, что ее мужа нет в живых.
   А на заре, еще до восхода солнца, Фьора пошла в часовню преклонить колени и просить прощения за свои грехи, хотя в глубине души она чувствовала, что это была только поза, а не искреннее раскаяние. Однако слова священника, отпускающего грехи, взволновали ее. Теперь молодая флорентийка, любовница Лоренцо, уступала место графине де Селонже. Твердым шагом она покинула часовню и пошла навстречу Дугласу Мортимеру, который уже ждал ее на вилле с тремя гвардейцами и телохранителями.
   Она сердечно попрощалась с каждым из домочадцев. Эстебану Фьора сказала:
   – Я вам их доверяю, Эстебан, потому что вы самый сильный. Следите за ними, но не забывайте и о себе, потому что вы мне очень дороги.
   – У нас было мало времени получше узнать друг друга, брат мой, – обратилась она к Карло, – но и этого мне было достаточно, чтобы глубоко привязаться к вам. Я твердо верю, что мы еще встретимся с вами.
   И, наконец, Фьора подошла к Деметриосу:
   – Ты был мне вместо отца и останешься им навсегда. Мне особенно тяжело расставаться с тобой. Скажи мне, умоляю тебя, что это только «до свидания» и что через некоторое время мы будем снова вместе.
   Едва сдерживая слезы, он крепко обнял ее:
   – Мои глаза потеряли зоркость, и Книга судеб все реже и реже открывает мне свои таинственные страницы, но в одном я уверен: эта разлука не будет долгой. А теперь уезжай скорей. Греческий философ никогда не должен терять самообладания, ни при каких обстоятельствах, иначе он – не философ…
   И, развернувшись, он поспешил к старой башне, служившей ему обсерваторией, и заперся в ней.
   Мортимер помог Фьоре поставить ногу в стремя и подсадил в седло. Такую же услугу он оказал и ее служанке Хатун, только обошелся с ней более вольно: просто поднял ее и легко посадил в седло, сопровождая свои действия широкой улыбкой, это заставило покраснеть молодую татарку, но рассмешило Фьору. Бесстрашный сержант, безусловно, заинтересовался этим нежным и хрупким созданием, прибывшим как бы с другой планеты. Он проверил подпругу, снова улыбнулся и только потом пошел седлать свою собственную лошадь. Ему было невдомек, что Фьора, наблюдая за этой сценой, прятала улыбку под густой вуалью.
   Покинув Фьезоле, группа всадников спустилась спокойно в долину Мюгонь и выехала на дорогу, ведущую на Пизу и Ливорно. Погода стояла хорошая, а легкий ветерок, дующий с моря, не предвещал жары и духоты. Глядя прямо перед собой, Фьора ехала рядом с Мортимером. Чтобы не расстраиваться, она дала себе слово ни разу не оглянуться назад, как бы ей этого ни хотелось.
   Когда наездники уже приближались к деревушке Барко, Фьора вздрогнула; колокола Флоренции все разом, как по команде, стали звонить. Этот звон Флоренции, той самой, которую папа хотел поставить на колени, мирно разливался в утреннем голубом небе. Хатун поравнялась с Фьорой и сказала:
   – Это он говорит тебе «прощай».
   – Может быть. Но тут еще и другое. Это не только прощание, это надежда, которую воспевают все колокола города. Сама Флоренция говорит нам, что будущее ей не страшно, что ничто не заставит склониться ее. Ну а теперь можно спокойно ехать дальше.
   Взволнованная Фьора не заметила, как именно в этот момент за стволами оливковых деревьев прятался человек, наблюдавший за ними. Это был Лука Торнабуони.
   Спустя два дня, когда в рыболовецком порту Ливорно на каравелле, которая собиралась отправиться в Марсель, поднимали паруса, Филипп де Коммин, прибывший в Рим, шагал по мраморным плитам зала Перроке, громко стуча каблуками. В глубине, притаившись, словно животное в засаде, сидел Сикст IV и смотрел на него, как удав, прищурив глаза. Рядом с французским послом, одетый в ярко-красную мантию, неслышно шагал кардинал-камергер Гильом Детутвилль. А перед ними шлепал церемониймейстер, как никогда похожий на испуганную мышь.
   После торжественного протокольного представления папа, продолжавший хранить молчание с того самого момента, когда вошел посланник Людовика XI, что не предвещало ничего хорошего, посмотрел на спокойное лицо фламандца, голубые глаза которого внимательно изучали его.
   Наконец, как бы из глубины своего тройного подбородка папа проворчал:
   – Чего желает от нас король Франции?
   Коммин вытащил из обшлага своего рукава письмо, скрепленное королевской печатью, приблизился на два шага и, преклонив колено, подал его римскому суверену. Но, видимо, Коммина не сочли достойным того, чтобы он лично смог передать послание, ибо Детутвилль взял его и протянул Сиксту IV.
   – Откройте, брат наш, и прочтите! – повелел тот.
   Развернув манускрипт, кардинал стал таким же красным, как и его сутана. Латинский язык короля Людовика был весьма красноречив, и это послание оправдывало все страхи кардинала. «А не сложит ли, действительно, посол здесь свою голову?» – подумал Детутвилль, прежде чем начал читать королевское послание.
   «Пусть небо вразумит ваше святейшество, – писал король, – и вы не причините никому зла с тем, чтобы не навредить своей церкви. Я знаю, вашему святейшеству известно, что скандалы, предсказанные в Апокалипсисе, разразились сегодня в церкви и что их авторы не выживут, но узнают самый страшный конец в этом и другом мире. Пусть небо сделает так, чтобы вы были неповинны в столь гнусном деянии».
   Прелат чуть было не задохнулся от этих последних слов. Но произнесены они были все же внятно. Разъяренный Сикст вскочил со своего трона и разразился громкими проклятиями:
   – Нечестивец! Король еще узнает всю силу моего гнева! Так осмелиться оскорбить нас! Мы отлучим его от церкви…
   Тогда вмешался Коммин:
   – Мой король не сделал ничего такого, чтобы навлечь такой гнев вашего святейшества! В то время как турецкие корабли медленно направляются к берегам Адриатики, ваше святейшество вместо того, чтобы объединить Италию под своей августейшей рукой и выставлять против неверного сильную армию, думает только о разрушении Флоренции.
   – Потому что Флоренция заслуживает этого, – воскликнул папа. – Осмелиться так грубо и высокомерно обращаться с архиепископом Пизы, взять в заложники нашего кардинала, легата Перузы…
   – Монсеньор де Медичи не взял в заложники кардинала Риарио, а как раз наоборот – он дал ему пристанище в своем дворце, чтобы того не постигла судьба Сальвиати. Флоренция – набожный город и достойно блюдет веру. Но она не может простить того, что в разгар пасхальной мессы, в святой момент поднятия просфоры, убивают ее горожан. Королю Франции совсем не по душе инцидент в церкви Санта-Мария-дель-Фьоре. И он не один во Франции, кому это не понравилось.
   – А что нам до него! – пренебрежительно отмахнулся Сикст.
   – Правда? Тогда пусть ваше святейшество сначала поразмыслит. Если ваше святейшество будет упорствовать в своем желании разрушить Флоренцию или же силой передать ее своему племяннику, графу Джироламо Риарио, то Флоренция обратится за помощью к Франции. Пусть ваше святейшество изволит вспомнить, что у Франции есть три владения, которые она пока передала Неаполитанскому королевству, некогда захваченному Альфонсом Арагонским. Если король пожелает вспомнить об этом маленьком государстве и пожелает вновь завоевать его, Рим может оказаться в неприятном положении. И затем, ваше святейшество, призываю вас изучить состояние… ваших финансов.
   – Наших финансов? Что это означает?
   – А то, что мой король должен был уже издать указ, запрещающий людям церкви посещать Рим или же направлять туда деньги, пусть за это ему и придется заплатить крупный штраф.
   – Что вы говорите?
   – А что я могу сказать другого? Турецкая опасность реальна, она требует срочного принятия мер, и прежде чем предать меня анафеме, стоило бы рассмотреть ее очень трезво.
   – Так же, как и опасность, исходящую от короля Франции? – цепкий взгляд Сикста IV впился в лицо де Коммина.
   – Безусловно, потому что Людовик прежде всего король, а потом уже человек, отец или же кто-нибудь другой, и слава господня ему дороже своей собственной.
   Полагая, что ему нечего больше добавить, посол снова преклонил колено и, как требовал этого этикет, запрещающий поворачиваться спиной к папе, стал отступать спиной к двери. Вместо того чтобы проводить его, кардинал Детутвилль занял место у трона, где только что стоял Филипп, словно не замечая сильного гнева, овладевшего папой.
   – У вас есть еще что-нибудь добавить? – спросил Сикст IV.
   – Действительно. И я прошу извинить меня, ведь ваше преосвященство слишком справедливо и слишком заботится о добре христиан. Поэтому я отниму у него время, проинформировав его о факте, возможно, и не очень значительном, но к которому я все же хотел бы привлечь его внимание.
   – Какому?
   – Речь идет о донне Фьоре Бельтрами, которую ваше святейшество соединило три месяца назад по всем церковным правилам с молодым Карло дель Пацци.
   Лицо Сикста побагровело.
   – Мы не любим говорить на эту тему, и вам, нашему брату во Христе, это известно. Эта женщина отплатила нам самой черной неблагодарностью за ту доброту, которой мы осыпали ее. В чем она еще провинилась?
   – Ни в чем, святой отец, абсолютно ни в чем, – ответил Детутвилль, – но было бы разумным довести до сведения государственной канцелярии, что ей следует аннулировать это замужество и даже совсем вычеркнуть его из регистров.
   – Вычеркнуть? – Казалось, папу сейчас хватит удар. – Это почему? Брак, который мы лично освятили в нашей личной капелле и в вашем присутствии, кардинал? Если бы что-то помешало этому союзу, что бы вы тогда сказали мне?
   – Я был в полном неведении, святой отец, и ваше святейшество само бы отказалось даже от мысли освятить подобный союз, если…
   – Если что? Хватит ходить вокруг да около, заклинаю вас всеми святыми!
   – Если бы его святейшество знало, что эта молодая женщина не являлась вдовой, как мы считали… и как она сама себя считала.
   – Что?!
   Коммин собрался нанести последний удар, наслаждаясь этим мгновением.
   – Это абсолютная правда, святой отец. Граф Филипп де Селонже, приговоренный к смертной казни, действительно поднялся на эшафот в Дижоне, но спустился с него целым и невредимым, потому что король помиловал его в самый последний момент.
   Наступило тяжелое молчание, нарушаемое только щебетанием птиц в золотом вольере соседнего зала. Папа глубоко вздохнул:
   – А она? Где она находится в настоящий момент?
   – Насколько мне известно, на пути во Францию, святой отец.
   И откланявшись в последний раз, Коммин покинул зал.

Часть II
Дороги, ведущие в никуда

Глава 1
Разговор под вишней

   Несколько недель спустя, на закате дня, Мортимер покинул Фьору и Хатун у старой дороги, обсаженной высокими, тенистыми дубами.
   – Ну вот вы почти и добрались, – весело сказал Мортимер. – Вам больше не нужен проводник, чтобы разыскать свой дом.
   – Вы могли бы заехать к нам освежиться, – предложила Фьора. – Ведь дорога была такая длинная, да и день стоял такой жаркий.
   – Благодарю, но я найду все необходимое в Плесси. С вашего разрешения я приду к вам поприветствовать госпожу Леонарду и посмотреть, насколько подрос ваш сын.
   Сердце Фьоры забилось сильнее при упоминании о любимой гувернантке и маленьком сыне.
   В ее памяти Филипп остался крошечным младенцем, которого было так приятно держать на руках. И вот ему будет уже скоро год, и она не видела, как он рос это время. Она не видела его первой улыбки, а когда он заболевал, это не она склонялась над его колыбелью и проводила с ним бессонные ночи. «Конечно, он посмотрит на меня как на чужую», – подумала Фьора со страхом, приближаясь к своему дому.
   Наконец они миновали монастырь, окруженный деревьями, и увидели красивый дом с прелестным садиком. Хатун даже захлопала в ладоши, очарованная открывшимся видом. Вокруг было много цветов, они поднимались до террасы, а потом снова спускались, образуя сказочный ковер. В глубине сада протекала Луара, блестя под жарким солнцем. Пахло скошенной травой и цветами.
   – Как здесь красиво! – воскликнула Хатун. – Но, кажется, в доме никого нет.
   Словно в ответ на ее слова, из глубины сада раздался свист. Кто-то приближался к ним, насвистывая старинное рондо. Потом из-за куста кирказона вышел молодой человек, неся на плече малыша, который смеялся и держал его за руку. Лошадь под Хатун заржала, и молодой человек посмотрел в их сторону. Он остановился как вкопанный, его глаза изумленно округлились.
   – Ну что же, Флоран, – сказала с улыбкой Фьора, – вы не узнаете меня?
   Когда первое удивление прошло, молодой человек закричал во все горло:
   – Донна Леонарда, Перонелла! Этьен! Быстро идите сюда! Наша госпожа вернулась!
   По-видимому, его никто не услышал. Тогда Флоран передал ребенка Фьоре и побежал к замку, громко крича:
   – Наша хозяйка вернулась! Наша хозяйка вернулась!
   Весь этот шум очень не понравился юному Филиппу, который начал протестовать. Он сморщил носик и готов был зареветь.
   – Боже мой! – огорчилась Фьора. – Да он боится меня!
   Она боялась прижать сына к себе, и хотя ей очень хотелось расцеловать его личико, его темные шелковистые кудряшки…
   – Да нет же, – сказала Хатун, – он вовсе не боится тебя. Просто этот ненормальный парень наделал столько шума. Подожди!
   Она стала строить Филиппу смешные рожицы, которые понравились малышу, и он раздумал плакать, а вскоре на его лице заиграла очаровательная улыбка.
   – Вот видишь? Немного терпения и нежности, и малыш скоро поймет, что ты его мать.
   Маленький Филипп с любопытством принялся рассматривать обеих женщин, улыбавшихся ему. Фьора положила его себе на руки и стала нежно убаюкивать:
   – Мой малыш! Мой маленький мальчик! Какой же ты красивый!
   Фьора вглядывалась в лицо Филиппа, ища в нем сходство с мужем, а малыш безмятежно улыбался ей.
   – О, Хатун, как я могла так долго жить без него? – воскликнула мать, смеясь и плача одновременно.
   Молодая татарка не успела ответить на этот вопрос, что, впрочем, и не требовалось: обитатели дома спешили к ним со всех ног. Леонарда с трудом поспевала за остальными. Флоран и Марселина, кормилица малыша, тактично отстали от нее, и она первая упала в объятия Фьоры. Фьора передала ребенка Хатун, которая только того и ждала, ей так не терпелось увидеть «малыша Филиппа».
   Они долго обнимались, приветствуя друг друга и что-то радостно восклицая. Леонарда, со сбившимся набок чепцом, плакала от радости, прижимая к груди свою «голубку». Потом она поцеловала Хатун почти так же горячо, как и Фьору, что очень взволновало татарку, не привыкшую к таким изъявлениям радости со стороны суровой донны Леонарды.
   – Бог дал нам вновь встретиться, – сказала Леонарда. – Да святится имя его, и пусть этот дом, в котором ты будешь отныне жить, принесет тебе счастье! А оно к нам обязательно вернется, раз мы вместе!
   И она снова обняла свою любимицу. Этьен Ле Пюэлье и его жена Перонелла, которые служили в этом доме управляющим и кухаркой, тоже растрогались, увидев свою молодую госпожу, к которой они испытывали самые дружеские чувства. Что касается Флорана, бывшего ученика банкира Нарди в Париже, он служил теперь здесь садовником и был правой рукой Этьена. Скрестив руки, он смотрел на Фьору все теми же влюбленными глазами, не стесняясь слез.
   Только кормилица Марселина, еще не видевшая матери ребенка, которого она вскармливала своим молоком, была несколько сдержанна, сказав, что она рада возвращению «мадам графини», но при этом взяла маленького Филиппа из рук Хатун, бросив на нее недобрый взгляд. Видя, что ее бывшая рабыня надулась, Фьора поняла, что здесь ее могут ждать трудности. Чтобы разрядить обстановку, она воскликнула:
   – Дайте-ка я подержу Филиппа немного, Марселина. Я ведь не видела сына столько месяцев!
   – Он же тяжелый, госпожа графиня, – сказала кормилица. – И потом, вы устали с дороги.
   – У меня достаточно сил, – ответила Фьора. – Я так давно мечтала прижать малыша к груди.
   И с гордостью держа сына на руках, она направилась к дому, в котором уже скрылась Перонелла, пообещавшая, что она приготовит потрясающий ужин. Леонарда и Хатун сопровождали Фьору, словно почетный эскорт, а Этьен и Флоран занялись уставшими лошадьми.
   Леонарда не отрывала глаз от Фьоры, словно боялась, что та исчезнет, как сон, в последних лучах заходящего солнца. Было видно, что ей не терпится задать ей множество вопросов. И она не смогла выдержать долго:
   – Откуда ты приехала, моя голубка?
   – Вероятно, я удивлю вас, Леонарда, но я еду из Флоренции, где встретила нашего друга Коммина. А сопровождал нас Дуглас Мортимер.
   – Из Флоренции? Но почему вы вернулись туда, ведь там вам грозит опасность?
   

notes

Примечания

1

   Баптистерия– помещение для обряда крещения.

2

   Прагматическая Санкция освобождала в некоторой степени французскую церковь от временной зависимости от Рима, который больше не имел права назначать ни епископов, ни аббатов, а самое главное – получать от них прибыли. Людовик XI отменил ее в самом начале своего правления.

3

   В Средневековье с площади, где располагалась церковь, был провозглашен так называемый интердикт – запрет, повлекший за собой духовную смерть государства и явившийся, по существу, его истинной катастрофой: были закрыты церкви, смолкли колокола, прекратились исповеди, венчания и даже отпевание умерших, которых запрещалось заворачивать в саван, больным отказывалось в медицинской помощи, нищим и калекам не давали приюта. Неисполнение интердикта жестоко каралось законом.
Купить и читать книгу за 14 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать