Назад

Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Искушение искушенных

   Во все времена стремление к власти толкало людей на великие подвиги и чудовищные преступления. Юные очаровательные девушки, стоило им оказаться при дворе, превращались в коварных мегер и начинали всеми правдами и неправдами пробивать себе дорогу на самый верх. Почтенные матери семейств отправляли к праотцам своих мужей и любовников, если те оказывались помехой к вожделенной цели. Самым знаменитым и изощренным злодеяниям прошлого посвящена книга знаменитой Жюльетты Бенцони.


Жюльетта Бенцони Искушение искушенных

Китайская Агриппина
(200 год до Р.Х.)

   Стоящий на коленях гонец дрожал всем телом, уткнувшись лбом в песок садовой дорожки и не смея даже взглянуть на императрицу. А та не спешила с ответом. Сидя на мраморной скамье под сенью жасминовых кустов, она устремила отсутствующий взор на прозрачные волны реки Вэй, слегка поглаживая губами белую звездочку цветка.
   Гонец едва дышал от страха и не смел поднять глаз на эту женщину с узким жестоким лицом, облаченную в расшитое золотом и драгоценными камнями шелковое платье. Под широкими рукавами императрица привычно прятала мозолистые ладони, настолько загрубевшие от тяжелой работы в молодости, что никакие ароматные масла и притирания не могли вернуть им прежние мягкость и белизну. Казалось, Люй забыла о вестнике, и несчастный благословлял ее молчание, которое дарило ему несколько лишних мгновений жизни: согласно обычаю, гонец с дурными вестями подлежал немедленной казни. А его вести были не просто плохими – великие боги, хуже их и быть ничего не могло!
   Гонец словно бы вновь услышал свой собственный, сдавленный от ужаса голос:
   – Великий император, возлюбленный Сын Неба, твой супруг и мой повелитель осажден в крепости Пинчен. Он повелел сказать тебе, о Божественная, что, если ты не вышлешь ему подмогу, дикие хон ну, эти презренные рабы и демоны степей, овладеют его священной особою!
   Когда гонец умолк, ему показалось, будто он уже чувствует на своей шее холодную сталь сабли. Однако Люй не торопилась предать его смерти. Она не заплакала, не вскрикнула, не возопила, призывая Небо в свидетели столь ужасного несчастья. Просто молча выслушала новость, сидя на своей мраморной скамье и вдыхая аромат жасмина, а лицо оставалось непроницаемым. Так продолжалось целую вечность…
   Наконец императрица опустила взгляд на выкрашенный пурпурной краской затылок распростертого на песке гонца.
   – Ступай! – произнесла она спокойным голосом. – Ступай и жди моих распоряжений. Мне нужно посоветоваться с богами. Но далеко не уходи. Возможно, ты мне еще понадобишься.
   Оглушенный гонец, не смея верить своему счастью, попятился и стремительно уполз на четвереньках. Он так страшился, что Люй передумает!
   Императрица осталась одна. Своих женщин она отослала в начале беседы и не стала их подзывать. Они шушукались теперь возле зарослей бамбука, а Люй поднялась, ступила на плитки из красной глазури, которыми была выложена дорожка, и медленно пошла вдоль реки. Императрица улыбалась, и если бы испуганный гонец мог увидеть эту улыбку, он понял бы, отчего его не отдали палачу: для Люй известие об опасности, нависшей над мужем, вовсе не было такой уж дурной новостью! Напротив, это была милость Небес, ибо давала возможность как следует проучить супруга и уладить маленькое недоразумение, из-за которого император Лю Бан сильно повздорил с женой накануне своего похода к границам империи.
   Все было просто: Лю Бан питал слабость к женскому полу, и однажды при нем стали расхваливать красоту девушки, принадлежавшей к высшей аристократии. Ее звали Мэй, и она была дочерью одного из самых могущественных вельмож. О ней говорили в таких восторженных тонах, что император потребовал прислать ее портрет и при этом воскликнул:
   – Если она столь прекрасна, как рассказывают, я на ней женюсь!
   У Люй тогда сжалось сердце, ибо она почувствовала ледяное дыхание разлуки. Разумеется, закон разрешал даже простым смертным – а уж тем более императору – иметь несколько жен, но слухи о красоте этой Мэй произвели слишком большое впечатление на Лю Бана, человека обычно весьма уравновешенного. Конечно, у него было много наложниц, однако до сих пор он ни разу не заговаривал о женитьбе. И Люй вознегодовала.
   – У тебя есть супруга! – воскликнула она. – Это я! К чему тебе другая?
   – Любой мужчина, у которого старая жена, имеет право заменить ее в постели молодой, – резонно ответил Лю Бан.
   – Ты можешь взять сколько угодно наложниц! Пусть Мэй войдет в их число, но не тревожь ради нее богов!
   – Она принадлежит к слишком знатному роду и не может быть наложницей наравне с кухарками и крестьянками. Если ее портрет придется мне по вкусу, я женюсь на ней!
   К счастью, императору пришлось выступить в поход до того, как был доставлен пресловутый портрет. Дикие хон ну – на Западе их назовут «гуннами» – в очередной раз пересекли границу в 198 году до Рождества Христова, а Великая Стена, построенная по указу безжалостного императора Цинь Шихуанди ценой величайших мук, оказалась ни на что не годной и не смогла сдержать их натиск. На быстрых малорослых лошадках вооруженные грозными луками хон ну проникали повсюду, грабили и убивали, жгли деревни, поселки и города. Лю Бан выступил стремительно, доверив управление страной своей верной Люй, ибо хорошо знал ее мудрость и силу духа.
   Вскоре после этого был доставлен портрет. Взглянув на него, Люй похолодела от ужаса. Девушка была даже красивее, чем о ней рассказывали. Ни один рожденный женщиною мужчина не смог бы устоять перед очарованием этого нежного лица, этих темных глаз, походивших на дикие сливы. Мэй словно бы воплощала собой самый совершенный тип китайской красоты, и императрица, проведя несколько трагических часов наедине с зеркалом из полированного серебра, вынуждена была признать, что, если муж хотя бы раз взглянет на эту юную обольстительницу, с Люй будет покончено навсегда. Ей останется только удалиться в какой-нибудь горный монастырь, облачившись в белые траурные одежды, дабы избежать худшей участи, поскольку дни ее может оборвать какая-нибудь хитроумная отрава.
   С того ужасного мгновения Люй лихорадочно пыталась найти средство отвести от себя страшную угрозу. Гонец, сам того не подозревая, принес ей решение, которое она безуспешно искала в течение долгих ночей. Вот почему императрица не вскрикнула, не заплакала, не позвала палача. Вот почему она, неторопливо шествуя вдоль реки Вэй, улыбалась своим мыслям…
   – Ты слишком долго был моим, – прошептала Люй, обращаясь к незримому Лю Бану, – и я тебя никому не отдам… даже если бы мне пришлось убить тебя собственными руками!

   За тридцать лет до этих событий, когда Лю Бану и Люй было по двадцать, им казалось, что в жизни нет ничего лучшего, чем рисовые поля и бамбуковые хижины, оставленные им родителями. Оба они были молоды, сильны, по-деревенски красивы и, главное, крепко любили друг друга. Их поженили без всяких околичностей, в родной провинции Цзянсу, раскинувшейся вдоль огромной реки, чьи ласковые, а порой бурные волны определяли жизнь всех, кто жил на берегу.
   Однако Лю Бан, хоть и был всего лишь неграмотным крестьянином, отличался умом, отвагой, жаждой власти и полным отсутствием совести. Он любил выпить и часто заглядывал в городские кабачки, куда сходились все новости. Там он и узнал в один прекрасный вечер, что началась смута и для предприимчивого человека открывается широкое поле деятельности. Лю Бан тогда засиделся допоздна у вдовы Ван, как обычно, много выпил и уснул, а наутро она сказала ему, будто во сне над головой его витал дракон.
   – Это знак великой судьбы, – промолвила вдова Ван. – Ты далеко пойдешь, Лю Бан… но ты должен поменьше пить!
   Лю Бан поверил пророчеству старухи и решился на осуществление грандиозного плана – завоевать для себя царство. В сущности, бесхозные царства буквально валялись под ногами после смерти Шихуанди – неукротимого императора, истинного китайского Цезаря, которому удалось собрать воедино обломки некогда могучей державы, распавшейся в слабых руках последних представителей династии Чу. Шихуанди держал Китай в железном кулаке, преследовал вольнодумцев и строил Великую Стену. Но вот он умер – и его абсолютная власть исчезла вместе с ним. Наследник оказался неспособным к правлению и через три года покончил с собой. В стране началась ужасающая анархия, и военные вожди вступили в ожесточенную схватку за провинции, предавая все вокруг огню и мечу.
   Итак, Лю Бан решил расстаться с прежней деревенской жизнью и для начала поступил на службу в полицию своего округа. Работа была грязной, но предоставляла большие возможности. Однажды ему поручили доставить в город несколько десятков преступников, скованных цепями и шейными колодками. Он остановил свой жалкий отряд в рощице и произнес речь, приготовить которую не составляло большого труда: желают ли они непременно попасть в город, чтобы участвовать в собственной казни, или предпочитают уйти вместе с ним в горные пещеры, чтобы самим позаботиться о себе?
   До этого момента перед осужденными стоял лишь один, не слишком радостный выбор – быть распиленными между двумя досками или заживо сваренными в кипящем масле. Поэтому они не колебались ни единой секунды и поклялись в вечной верности своему благодетелю. Слово свое они сдержали. Как говорил поэт, «Лю Бан окропил кровью свой барабан и выбрал красный цвет для своего штандарта…».
   Он был умен, по-своему человечен и хорошо понимал нужды людей, поэтому армия его быстро росла, и в 208 году он уже владел небольшой провинцией Хань, которую взял под свое «покровительство». С этого момента он мог рассчитывать на то, что станет преемником китайского Цезаря.
   Но между императорской короной и честолюбивым крестьянином находилась преграда, внушительная со всех точек зрения, – Сян Юй, владыка Сычуани, человек безумной отваги, но при этом жестокий, развратный и безмозглый. К несчастью, Сян Юй, хоть и был глупее мухи, умел драться. Когда Лю Бан завоевал императорскую провинцию Шэньси и обрел там многих сторонников, ему пришлось стремительно отступить под натиском превосходящих сил противника, опустошивших всю округу.
   Это было бы еще полбеды, но Сян Юй захватил в плен отца Лю Бана и угрожал «сварить заживо» старика, если сын его не сдастся. Подобная угроза означала, что Сян Юй совершенно не понимал, с кем имеет дело, ибо Лю Бан прислал невозмутимый ответ: «Было время, когда Сян Юй был моим братом по оружию и мой отец стал его отцом. Если он и впрямь намерен сварить заживо нашего отца, пусть не забудет прислать мне чашечку бульона».
   Надо сказать, что в самом начале войны будущие враги действительно объединились в борьбе с другими полководцами, однако подобное хладнокровие настолько поразило суеверного Сян Юя, что он приказал отпустить старика, даже не потребовав выкупа. Разумеется, Лю Бан был счастлив увидеть отца живым и невредимым, но желание поквитаться с Сян Юем за пережитый страх только возросло. Он напал на него со всей армией и вынудил отступить к реке Вэй. Проявив чудеса доблести, Сян Юй много раз прорывался сквозь вражеские ряды со своей кавалерией, убил собственной рукой одного из полководцев Лю Бана, но наконец был окружен и уже не мог сопротивляться, истекая кровью от десятка ран. Увидев Лю Бана, он вытащил кинжал и воскликнул:
   – Я знаю, что ты назначил награду за мою голову! Так забирай ее!
   С этими словами он перерезал себе горло. Что и говорить, этот Сян Юй был настоящим героем – жаль только, что мозгов у него совсем не было!
   С тех пор у Лю Бана не осталось соперников. Императорская корона досталась ему вместе с провинцией Шэньси и прекрасным городом Чанань. Это произошло в 206 году. Люй стала императрицей, и не было пределов ее гордости, которая намного превзошла радость супруга, – сам основатель династии, казалось, вовсе не был удивлен своим невиданным восхождением на вершину власти.
   Начало, впрочем, оказалось трудным: чтобы вознаградить тех, кто помог ему завладеть троном, Лю Бану пришлось даровать им обширные владения и притвориться, будто он хочет восстановить феодальное правление, разгромленное императором Шихуанди. Однако Лю Бан, как и подобает хитрому крестьянину, одной рукой давал, а другой забирал, используя малейший предлог, чтобы смещать этих провинциальных вельмож. Ему удалось полностью приручить знать: аристократы стали придворными и лишились реального веса. Но сколько же приходилось лавировать! Лю Бан считал, что достоин вознаграждения, и потому решил сделать восхитительную Мэй своей супругой…

   На следующий день гонец снова отправился в путь. Радость от того, что ему оставили жизнь, успела несколько померкнуть: ведь его посылали не к императору, а во вражеский стан. Он должен был вручить предводителю хон ну пресловутый портрет вкупе с обещанием отдать ему прекрасную девушку, если будет снята осада с крепости, где находился Лю Бан. И несчастный гонец полагал, что варвар прикажет разрубить его на мелкие кусочки за столь дерзкое предложение – получить вместо императора девушку!
   Однако Люй оказалась права: перед красотой Мэй мужчины не могли устоять. Ослепленный страстью гунн принял условия сделки и снял осаду с Пинчена в тот самый момент, когда к нему доставили китайскую принцессу. Поэты долго оплакивали потом «бедную китайскую горлицу», отданную на растерзание «дикому северному ястребу», но зато Лю Бан благополучно вернулся в свою столицу и свой дворец на берегу реки Вэй.
   В день встречи мужа Люй пришлось призвать на помощь все свое мужество. Как отнесется Лю Бан к тому, что в лапы гунна отдали девушку, которую он намеревался заполучить сам? Но когда Люй, скрестив руки на груди, склонилась в униженном поклоне перед императором, тот наградил ее насмешливой улыбкой.
   – Ты воистину моя жена! – сказал он. – Такая уловка вполне достойна меня! Ты сумела укротить грозных хон ну, которые вернулись в свои степи, и нам это не стоило ни единой капли крови!
   В императорской семье на время воцарился мир, но, к несчастью, склонность Лю Бана к красивым девушкам ничуть не уменьшилась – с возрастом он все более тянулся к молодым. В один прекрасный день он влюбился в девушку из южных краев, которую евнухи доставили в его гарем. Ци не принадлежала к знатному роду, но она была так прекрасна собой, что дряхлеющий император воспылал к ней настоящей страстью. И через девять месяцев Ци родила сына, названного Жу И.
   Люй поначалу не сильно беспокоилась, но затем растущее влияние Ци встревожило ее. Покои фаворитки были убраны роскошнее, чем у самой императрицы. Лю Бан дарил ей усыпанные драгоценностями наряды, а по случаю рождения первенца устроил такие торжества, что Люй переполошилась не на шутку и даже решилась признаться в своих страхах старинному другу Сяо Хо, одному из наиболее влиятельных министров.
   – К чему весь этот блеск, все эти празднества? – спрашивала она. – Император ведет себя так, будто у него никогда не было сыновей. Разве он забыл, что я родила ему Лю Иня, который с каждым днем становится сильнее и умнее?
   – Кто может предугадать прихоти человека, столь близкого к вечному сну, о Божественная? Великий император без ума от этой девчонки!
   Министр старался не смотреть на Люй, было ясно, что он что-то недоговаривает. Однако императрица всегда добивалась своего. Увидев, что Сяо Хо либо не хочет, либо не может сказать больше, она призвала к себе старшего евнуха. Этот алчный и хитрый человек уже давно был ее союзником, что обошлось ей в немалую сумму денег.
   – Что говорят в гареме? – спросила Люй. – Что говорят о Ци и ее младенце?
   – Ничего особенного не говорят, о Божественная, но…
   – Продолжай!
   В ее руках, словно по мановению волшебной палочки, появился кошель с золотом, и лунообразное лицо старика-евнуха немедля осветилось улыбкой.
   – Но сама Ци не помнит себя от радости. Она утверждает, что после смерти императора станет самой могущественной женщиной царства, ибо на троне будет сидеть ее сын!
   – Ее сын?! Только Лю Инь может наследовать престол… и он уже мужчина! У других наложниц тоже рождались сыновья. Неужели император лишился рассудка?
   – Влюбленный не имеет разума и живет одними чувствами. Ци уверена, что завладела душой великого императора. Он без ума от нее. Говорят, он дал ей клятву, что после его смерти царство перейдет к ее сыну.
   – После его смерти…
   Люй привыкла сохранять бесстрастное выражение лица, и старый евнух не догадался, какие мысли промелькнули у нее в голове. Она знала, что, если Лю Бан успеет возвести на трон ребенка Ци, ей не удастся выиграть войну, ибо воля покойного императора будет святой в глазах народа.
   «Необходимо, чтобы он умер, не назначив преемника, – подумала она. – Тогда я смогу править страной, посадив на трон своего сына».
   Эта неукротимая женщина всегда исполняла свои решения. Через несколько недель Лю Бан, который в жаркую и влажную погоду сильно страдал от старой раны, получил от врача чудодейственную мазь. На следующий день он умер, не успев оставить завещания. Это произошло 1 июня 195 года. Лю Инь стал императором под именем Хао Хой, но истинной владычицей Китая была отныне Люй, его мать. Поскольку молодой император, хоть и достиг зрелого возраста, отличался слабоумием и вялостью, Люй без всякого труда захватила власть в свои руки.
   И первым ее деянием стала месть – невероятная по жестокости месть, жертвой которой оказалась бывшая фаворитка. Несчастную Ци отдали палачам и искалечили самым чудовищным образом. Ей отрубили руки и ноги, выкололи глаза, сожгли уши и отнесли на скотный двор, где «свинью в образе человека» кормили объедками и отбросами.
   Ребенка Ци, разумеется, тоже устранили. Но Люй этого было мало. Она опасалась Лю Хоана – сына еще одной наложницы, – и этому юному принцу была уготована страшная участь: на пиру перед ним поставили красивый кубок с отравленным вином. Однако молодой император, сын Люй, вдруг позавидовал сводному брату и протянул руку за напитком… Люй едва успела выхватить у него злополучный кубок, а Лю Хоан мгновенно все понял и поспешно скрылся из дворца. Задержать его не смогли.
   Молодой император правил всего лишь семь лет. Он был слаб здоровьем… а Люй совсем не нравились некоторые его поступки – наподобие неожиданной выходки на пиру. Лю Инь внезапно скончался, оставив наследника мужского пола, который вскоре тоже стал угасать, невзирая на то, что был куда крепче отца. Через несколько недель мальчика похоронили.
   Однако стране был нужен император. Сознавая это, Люй посадила на трон марионетку – правителя Чананя, принявшего имя Кон. Выбор оказался удачным: новый владыка совершенно не интересовался государственными делами, уделяя все свое внимание пирушкам и женщинам, которых ему поставляли в избытке, ибо этот дурачок отличался завидной пылкостью в любви.
   У его страшной покровительницы руки были отныне развязаны. Никаких угрызений совести она никогда не испытывала и теперь наслаждалась властью. На все высокие посты в государстве она посадила людей из своего рода, поскольку только на них и могла положиться. Ей хотелось укрепить свое положение настолько, чтобы более не опасаться никаких неожиданностей.
   Люй не учла только одного – свою старость. Ей было почти семьдесят лет, и ее некогда сильное тело разъедал ужасный недуг. Врачи прилагали все усилия, чтобы облегчить муки, из-за которых она порой выла по ночам, словно умирающая гиена, но императрице ничто не могло помочь. Вскоре болезнь ее усилилась настолько, что скрывать это стало уже невозможно, и многие из обиженных ею подняли голову. Некоторые вспомнили о молодом принце Лю Хоане – том самом юноше, которого Люй когда-то пыталась отравить и принудила к бегству. И вот однажды ночью в пограничную крепость, где скрывался Лю Хоан, прибыл гонец.
   Лю Хоан был умен и не упустил единственный шанс, предоставленный ему судьбой. Он тайно вернулся в Чанань вместе с горсткой сторонников. Ночью они подошли к воротам дворца на берегу реки Вэй, где умирала старая императрица. Когда же вооруженные до зубов люди, бесшумно ступая в своих войлочных туфлях, прокрались по коридорам дворца к роскошным покоям Люй, они обнаружили, что уже поздно. Императрица лежала на золотом покрывале, вокруг курились благовония. Комната была полна ее родственников, стенания которых возвестили убийцам, что Люй окончила свое земное существование, отняв у них сладость мести. Тогда, прямо у подножия императорского ложа, сторонники Лю Хоана умертвили всех родичей Люй, и комната покойной стала багровой от крови…
   Однако всем кошмарам приходит конец. Лю Хоан стал императором под именем Хао Вэн. Великая династия Хань, основанная хитроумным крестьянином Лю Баном, наложила столь глубокий отпечаток на страну, что вплоть до самого конца императорского правления все владыки Китая почитали за честь носить титул «Сын Хань»…

Прославленная клиентка Локусты
(37 год после Р.Х.)

   – У тебя сын! – вскричал вольноотпущенник, не зная, способен ли уразуметь хоть что-нибудь его вдребезги пьяный хозяин. – Великолепный мальчик, прямо пышет здоровьем! И весь в тебя!
   Гней Домиций Агенобарб, слегка приподняв веки, устремил мутный взор на слугу. Его толстые губы скривились в гримасу, которую только при большом желании можно было бы принять за радостную улыбку.
   – Весь в меня? – вяло повторил он. – Тем хуже для него!
   Грек-вольноотпущенник слегка покраснел.
   – Конечно, он похож и на мать…
   – Еще хлеще! От Агриппины и меня может родиться только чудовище. Судя по твоим словам, так оно и случилось…
   Агенобарбу удалось приподнять свое тучное тело с ложа, на которое он рухнул сразу после пира. Одним глотком осушив кубок фалернского вина, он оперся на плечо слуги и, пошатываясь, встал. Грек, согнувшись под его тяжестью, пробормотал:
   – Неужели ты не рад, господин?
   Широкое лицо Агенобарба словно раскололось надвое. Лошадиное ржанье вырвалось из его оскаленного рта, белоснежные зубы еще более оттеняли медный цвет бороды и волос.
   – Да нет, в каком-то смысле я рад. Ибо теперь я свободен! Род мой получил наследника, и я могу уехать подальше от шлюхи, которую взял себе в жены. Что ж, давай посмотрим на последнего из Агенобарбов. А потом, Поллион, мы вернемся в Сицилию!

   Агриппина, отдыхавшая после родов в роскошно убранной комнате, смотрела, как за окном синие морские волны накатываются на песчаный берег Анция, и думала почти то же самое, что и ее нежный супруг. Долгожданный сын избавлял их от совместной жизни, превратившейся в сущий ад. В декабре исполнялось девять лет с того момента, когда она вышла замуж за Агенобарба, дабы делить с ним радости и муки – муки в особенности! Ей было тогда тринадцать, он был на тридцать лет старше и безумно влюбился в нее. В то время Агриппина, правнучка императора Августа, прозябала в нищете и была счастлива сочетаться браком с одним из самых богатых и знаменитых римлян. Агенобарб полностью оправдывал свое прозвище (по-латыни Агенобарб означает «медная борода») и на первый взгляд вполне годился для завоевания императорской власти. А в своем призвании Агриппина не сомневалась – она должна стать императрицей, поскольку создана для трона!
   Надо сказать, через два года после свадьбы она была довольна мужем: Агенобарб начал хорошо, став консулом. Но он слишком любил попойки, девок, гладиаторов и потасовки в квартале Субурра, поэтому возлагать на него большие надежды было бы глупо. Разочаровавшись в муже, Агриппина решила показать ему, на что она способна, и постепенно превратилась в самую настоящую мегеру – деспотичную, злобную и желчную, что было почти невероятно для столь юного создания.
   Друзья супружеской четы, ставшие свидетелями жутких сцен, которые она закатывала, поначалу боялись, как бы Агенобарб не придушил ее. Однако странное дело! Похоже, страх испытывал колосс-муж, а не его хрупкая жена. Конечно, он с самого начала благоговел перед императорской кровью, струившейся в жилах этой девчушки, но, кроме того, проникся уважением к ее характеру – еще более мерзкому, чем его собственный. Поэтому когда Агенобарба назначили проконсулом Сицилии, он вздохнул с облегчением: новая должность позволяла ему время от времени расставаться со своей молодой фурией. В Рим он теперь наведывался на короткий срок и целиком посвящал себя заветной мечте – произвести на свет наследника, дабы не угас древний род Агенобарбов.
   – Клянусь всемогущим Юпитером, как только у меня будет сын, я исчезну навсегда! – восклицал рыжеволосый гигант. – Ни на секунду не останусь я с этой тварью!
   И вот это свершилось. Войдя в комнату молодой жены, счастливый отец прежде всего направился к кормилице и младенцу – здоровому крепышу, который вопил во всю мочь своих легких, отчего Агенобарб преисполнился горделивой радостью.
   – Отменный у него голос! Верно, Поллион? И волосы будут рыжими, сразу видно. Что ж, теперь все злые языки должны умолкнуть. Это действительно мой сын!
   Затем он неохотно подошел к ложу Агриппины, которая следила за ним пристальным взглядом из-под полуприкрытых век, с легкой улыбкой на побледневших губах. Какое-то мгновение Агенобарб молча смотрел на нее, а потом произнес – так, словно каждое слово давалось ему с большим трудом:
   – Благодарю тебя.
   – Не за что! Я сделала это не ради твоего удовольствия. Мне сын нужен еще больше, чем тебе!
   – И каковы твои планы?
   – Он совершит то, что не сумел сделать ты. Это мой сын– и он будет императором.
   – Гм… – пробормотал Агенобарб. – В таком случае мне жаль римлян. Но я их несчастий уже не увижу.
   – С каких это пор ты стал таким кротким, Гней? Тогда скажи мне, отчего ты хочешь немедленно отправиться на Сицилию?
   – По двум причинам, – очень серьезно ответил Агенобарб. – Во-первых, я сыт по горло тобой, Агриппина. Во-вторых, я склонен еще немного пожить! Береги себя.
   Через час Гней Домиций Агенобарб навсегда покинул очаровательный приморский городок Анций. А новорожденному младенцу дали имя Нерон.

   Когда два года спустя Агриппина узнала о смерти своего обожаемого супруга, она не смогла сдержать улыбку и у нее вырвался вздох облегчения. Наконец-то она обрела свободу! Свободу устроить свою жизнь так, как ей хотелось. Прошедшие два года были ужасными, и молодая женщина частенько думала, что Агенобарб правильно поступил, удалившись от нее на столь приличное расстояние. Великие боги, она могла не устоять перед искушением слегка укоротить эту слишком долгую жизнь!
   Медленным и величавым шагом Агриппина приблизилась к громадному зеркалу из полированного серебра, в котором отражалась с головы до ног, и некоторое время с глубоким удовлетворением рассматривала себя. Высокая и белокурая, она походила на несколько тяжеловесную, но царственную статую Юноны. Нет, не зря ей всегда казалось, что эти безупречные точеные черты были созданы для императорской короны! И молодая женщина улыбнулась своему отражению.
   Сейчас на троне восседал ее брат Калигула, юноша весьма странный – обольстительный и образованный, но с головой у него было явно не в порядке. Поначалу он правил вполне разумно и народ обожал его. Однако затем у него начали появляться всевозможные фантазии, принимавшие все более опасный характер, и Агриппина давно уже подумывала, что если с императором что-нибудь случится, никто не пожалеет о нем.
   Калигула не любил женщин, отдав сердце юному Лепиду. И Агриппина, уверенная в силе собственной красоты, решила опробовать свои чары на фаворите Калигулы. Лепид имел доступ к молодому императору в любое время дня и ночи, следовательно, именно этому человеку было проще всего… нанести удар. Агриппина никогда не колебалась в выборе между честолюбивыми замыслами и родственными чувствами!
   – Приведи ко мне Лепида, – приказала она своей служанке Мирре. – Скажи, что я хочу поговорить с ним сегодня же вечером… и без свидетелей.

   Не пытаясь скрыть изумления и восторга, Лепид сидел на табурете и неотрывно глядел на Агриппину. Никогда еще он не видел ее так близко, ибо сестра императора обычно всячески демонстрировала ему свою холодность. И никогда еще она не казалась ему такой прекрасной! Полупрозрачная белоснежная стола подчеркивала безупречность ее золотистой кожи, великолепное колье с бирюзовыми камнями притягивало взор к стройной шее и округлым плечам. Она непривычно ласково улыбалась фавориту императора.
   – Я не всегда была справедлива к тебе, Лепид, и ты имеешь право сердиться на меня. Но я считала тебя виновным в том, что император забыл о своем долге. Мне казалось, что ты даешь ему дурные советы…
   – Делая это, я был бы просто безумцем, божественная Агриппина. Император ни с кем не советуется! Знаешь ли ты, что со вчерашнего дня он возненавидел лысых? Скоро все римляне с лысиной будут брошены на растерзание диким зверям.
   – Все? Мой дядя Клавдий также?
   – Надеюсь, Калигула не станет проливать собственную кровь. Однако кто знает… Но неужели ты думаешь, что я мог дать императору подобный совет?
   – Истребить всех лысых, – задумчиво промолвила Агриппина. – Какая странная мысль! Это же настоящая резня…
   – Странная мысль? Это еще мягко сказано. Самое ужасное, что император непредсказуем. А если завтра он возненавидит… ну, скажем, своих родных? Или ближайших друзей?
   – Ты имеешь в виду себя или меня? Я уже думала об этом, Лепид, и именно поэтому попросила тебя прийти. Подойди ко мне поближе, нам нужно многое сказать друг другу!
   Агриппина подвинулась, давая ему место на ложе, где полулежала, опираясь на локоть, и юноша робко присел рядом с ней. У него закружилась голова, когда в ноздри ему внезапно проник запах ее духов, и она улыбнулась, наслаждаясь его смятением. Пальцы ее нежно пробежались по руке юноши.
   – Ты мне нравишься, Лепид… Ты мне всегда нравился, хоть я и делала вид, что не желаю смотреть на тебя. Видишь ли… скорее всего я просто ревновала тебя к брату.
   – Ревновала? Ты так прекрасна, Агриппина! Какой мужчина не упадет к ногам твоим ради одной лишь улыбки?
   Она прижалась к нему, чуть приоткрыв свои полные алые губы.
   – А если я дам тебе больше, чем одну улыбку, Лепид? Чем бы ты отплатил мне за это?

   Вскоре любовники стали сообщниками, ибо без труда поняли друг друга. Устранение Калигулы было благом для Рима, которому угрожала постоянная опасность, пока им правил этот безумный человек. Он дошел до того, что приказал воздать консульские почести своему коню, и это переполнило чашу всеобщего терпения. Если же Калигула умрет, кто знает, кому достанется корона?
   Агриппина уверяла Лепида, что из него получится превосходный император. Надо было лишь заручиться поддержкой гвардии… и подмазать самых влиятельных сенаторов. Оставалось найти удобное средство для устранения Калигулы, но Агриппине оно было известно. У этого средства имелось имя – Локуста…
   Всегда одетая в черное, Локуста выглядела так, словно у нее не было возраста. Эта странная женщина поселилась за Капенскими воротами, в покосившемся домике, стоявшем на отшибе. Суеверный ужас окружающих служил ей лучшей защитой от излишнего внимания любопытных. Одиночество отнюдь не тяготило ее; целыми днями она варила свои зелья и ухаживала за змеями, в чем помогал ей глухонемой и черный как смоль слуга – истинное исчадие ада. Но Агриппина не ведала страха и уже несколько раз проникала в смрадное жилище Локусты с целью заказать любовный или приворотный напиток. Кроме всего прочего, Локуста умела предсказывать будущее и однажды, склонившись над мутной водой, налитой в медный щит, напророчила:
   – Ты станешь Августой, а твой сын будет Цезарем!
   Агриппина часто повторяла про себя эти слова, упиваясь радостью, по сравнению с которой восторги любви казались жалкими. Она станет Августой и будет царствовать! Что можно поставить рядом со столь великой судьбой? И разве не следовало пойти на все, чтобы осуществилась эта блистательная мечта?
   Как бы то ни было, молодая женщина вновь отправилась к Капенским воротам. Увидев Агриппину, Локуста тут же протянула тощую руку за тяжелым кошелем с золотыми монетами, а затем, выслушав просьбу, вытащила откуда-то небольшой флакончик темно-синего стекла.
   – Три капли, – прошептала колдунья, – всего лишь три капли в любое кушанье. Вкус не меняется.
   Агриппине уже казалось, что она одержала свою первую победу, но, к несчастью, Лепид слишком неосторожно вербовал сообщников, а у Калигулы всегда были хорошие осведомители. Через два дня заговорщиков арестовали. Локусту бросили в тюрьму, Лепиду отрубили голову, Агриппину же посадили на корабль вместе с ее маленьким Нероном и отправили – со всеми положенными ей по рангу почестями – на Понтийские острова.
   Агриппина могла только скрежетать зубами в бессильной ярости. Пока галера мчалась по волнам, все больше удаляясь от порта Остии, она призывала в свидетели своего гнева небо и землю, взывая к звездам и духам.
   – Не все тебе торжествовать, Калигула! – воскликнула она. – Я еще вернусь!
   И она действительно вернулась несколько месяцев спустя, но Калигуле не довелось увидеть триумф своей сестры. Простой преторианец Кассий Херея оказался более ловким заговорщиком, чем Лепид, и нанес императору смертельный удар кинжалом в коридоре театра. Этот человек знал, что для успешного осуществления плана действовать надо быстро и в одиночку!
   После смерти Калигулы Агриппина с сыном вновь поселилась в своей вилле на Авентинском холме, но радовалась она недолго. Молодую женщину поджидали новые треволнения: с гибелью Калигулы она избавилась от смертельного врага, однако на троне уже восседал другой император. Все нужно было начинать заново!

   Сменивший Калигулу император Клавдий приходился Агриппине дядей и считался слабоумным. В день убийства его вытащили из-за занавески, где он прятался, стуча зубами от страха, и поволокли на императорский престол. Впрочем, человек он был кроткий, тихий, образованный… и совсем не такой глупый, каким казался. На самом деле Клавдий долгое время успешно разыгрывал роль безобидного дурачка, что позволило ему уцелеть при всех государственных переворотах. Он сохранил жизнь – и это было самое главное, ибо жизнь со всеми ее радостями Клавдий любил, хотя ему давно перевалило за пятьдесят.
   А еще он любил свою жену Мессалину, которая была лет на сорок его моложе: ее опасная красота воспламеняла его уже начинавшую стынуть кровь. Мессалина, чей злобный нрав не был ни для кого секретом, помыкала своим супругом, словно собачонкой на привязи… и ненавидела Агриппину, инстинктивно угадав в ней врага. А в таких случаях эта маленькая похотливая тварь мгновенно показывала зубы и пускала в ход когти. Она не желала, чтобы красивая вдовушка свободно разгуливала по Палатинскому дворцу и разыгрывала перед Клавдием роль нежной племянницы. Агриппина вполне могла пробудить в нем желание своими прелестями, и Мессалина не сомневалась, что соперница без зазрения совести использует любой шанс. Родственные отношения с Клавдием ничуть не помешают ей залезть к нему в постель и прогнать оттуда Мессалину. Поэтому кроткая Мессалина заявила Клавдию, что у нее сердце разрывается при виде печали и одиночества Агриппины, которая должна либо вступить в брак, либо не высовываться из своего дома на Авентинском холме. И вскоре вышел императорский указ, в котором Агриппине возбранялось появляться во дворце до тех пор, пока она не выберет себе нового супруга.
   Вступить в брак? По правде говоря, Агриппина уже думала об этом: ее тяготило вдовство, из-за которого она оказалась в ложном и неуютном положении. Богатый, влиятельный и знатный мужчина всегда является наилучшей ширмой для предприимчивой женщины, тогда как бедную беззащитную вдову всякий может обидеть.
   Но приказывать легко… куда труднее найти такого мужа, который отвечал бы всем требованиям разборчивой Агриппины. Она совсем было решилась на брак с невероятно богатым вдовцом Гальбой, однако этот глупец никак не желал расставаться с матерью покойной супруги – женщиной проницательной и решительной. Агриппине пришлось в этом убедиться в тот злополучный день, когда она без всякой задней мысли явилась к Гальбе с невинным дружеским визитом. Разъяренная фурия буквально вытолкала ее за дверь с криком:
   – Прибереги свои улыбки и вздохи для другого, Агриппина! Гальбу ты не получишь! Ему не нужна вдова Агенобарба! Убирайся прочь!
   Агриппина убралась, но не забыла внести имя старухи Юлии в свой черный список. Недолго будет мерзавка скрипеть, когда исполнится предсказание Локусты!
   Именно тогда прославленный оратор Пассиен с робостью переступил порог племянницы Клавдия. С давних пор он обожал ее, не смея надеяться на взаимность, и лишь теперь, узнав о приказе Мессалины, дерзнул прийти. Пассиен заявил, что, если Агриппина согласится стать его супругой, он положит к ее ногам свое сердце, безграничную любовь и все состояние…
   Состоянием этим отнюдь не следовало пренебрегать. Пассиен был, вероятно, богатейшим человеком Рима – разумеется, после императора. Он славился пристрастием к роскоши, и Агриппина, которой не слишком много перепало от имущества Агенобарба, сочла этот вариант приемлемым.
   – Я всегда восхищалась твоим талантом, Пассиен, – сказала она с ободряющей улыбкой. – Я буду тебе верной и покорной женой.
   Пассиен о таком и мечтать не смел. Он упал перед красавицей на колени, а затем ринулся зажигать факелы в честь бога Гименея. Через несколько дней торжествующая Агриппина устроила грандиозное празднество в своем новом дворце, куда пригласила дядю и «милую тетушку» – с единственной целью посмотреть, какую мину скорчит Мессалина при виде драгоценностей, которыми осыпал жену Пассиен!

   Увы, брак с Пассиеном недолго радовал Агриппину, и недолго она утешалась мыслью, что стала самой богатой женщиной в Риме. Прежде всего, она очень скоро ощутила разочарование в своем супруге. Это был превосходный человек и в высшей степени талантливый оратор, но у него совсем не оказалось честолюбия – он был вполне доволен своей судьбой и не желал никаких перемен.
   – Чего нам не хватает? – с нежностью говорил Пассиен жене. – У нас есть все: любовь, богатство, слава. И нет на свете женщины красивее, чем ты.
   Безусловно, это звучало лестно, однако Агриппина могла бы многое сказать по поводу того, чего ей не хватает. Корона, пресловутая корона! Мысль о ней преследовала Агриппину, которая не оставила надежды в один прекрасный день завладеть ею.
   Молодая женщина убивала время, выслеживая Мессалину, – насколько это было в ее силах. Интуиция подсказывала ей, что рано или поздно эта красивая мегера сделает какую-нибудь глупость и тем самым погубит себя. Разве не шептались люди о том, что время от времени императрица, закутавшись в тяжелый плащ, наведывается в подозрительные притоны Субурры, где, словно последняя проститутка, заводит шашни с гладиаторами и матросами? Агриппина была убеждена, что нужно лишь дождаться того момента, когда Мессалина совершит какое-нибудь непростительное безумство.
   Пока же она целиком посвятила себя воспитанию сына, и можно смело утверждать, что юного Нерона не приводило в восторг такое материнское рвение. Агриппина требовала, чтобы он во всем превосходил сына Мессалины, молодого Британника, а это было делом совсем не шуточным. Нерон, любивший музыку и поэзию, вынужден был часами заниматься гимнастикой, принимать участие в бешеных скачках на лошадях, проходить полный курс обучения будущего олимпийского чемпиона – и все это ради того, чтобы мать насладилась его победами над сыном соперницы.
   – Я хочу общаться с поэтами и с тобой, – жаловался он своему наставнику Сенеке. – Почему мать подталкивает меня к соперничеству с кузеном?
   – Потому что надеется увидеть тебя на римском престоле! – отвечал испанский философ, посвященный во все тайны своей хозяйки. – Для этого ты должен стать самым сильным.
   – Но это же смешно! – негодовал мальчик. – С того дня, когда я стану императором, никто не посмеет соперничать со мной.
   – Это, пожалуй, верно… Однако ты еще не император, и тебе, вероятно, придется преодолеть множество препятствий. Следовательно, нужно готовить себя к этому!
   Такие речи были понятны Нерону; после беседы с Сенекой он с большей охотой отправлялся метать копье и лишь после изнурительных упражнений погружался в чтение обожаемых греческих поэтов.

   В 48 году наступил наконец момент, которого так долго ждала Агриппина. Мессалина забыла всякую осторожность и вступила на крайне опасный путь. Императрица уже давно была влюблена в Гая Силия, самого красивого мужчину в Риме, но, пока тот находился далеко, страсть эта роковых последствий не имела. Когда же Гай Силий вернулся в родной город, Мессалина без всяких раздумий отдалась своему влечению, и вскоре в Риме все знали, что Августа стала любовницей красавца Гая, – один лишь Клавдий пребывал в счастливом неведении. Безрассудство Мессалины достигло такой степени, что она приказала вынести лучшую мебель и дорогие картины из императорского дворца, чтобы украсить дом своего возлюбленного.
   – Она просто обезумела! Кроме Силия, для нее никто не существует, – рассказывал Агриппине вольноотпущенник Нарцисс, на глазах которого происходил грабеж.
   Мессалина совершила непростительную ошибку, поссорившись с этим чрезвычайно умным и крайне злопамятным человеком. Хитрая Агриппина, напротив, всячески привлекала его к себе, не считаясь с расходами и не скупясь на ласковые слова.
   – А что же Цезарь? Неужели он ничего не замечает?
   Нарцисс пожал плечами.
   – Он в ней души не чает. Она его просто околдовала! Я никогда не видел, чтобы мужчина до такой степени превращался в раба женщины.
   – Я считаю, что ради блага империи необходимо открыть ему глаза, – заявила Агриппина. – Цезарь не должен быть посмешищем!
   – Я за это не возьмусь, благородная Агриппина. Да и тебе не советую. Он не станет нас слушать. Будем надеяться, что Клавдий сам узнает обо всем, – если так решат всесильные боги.
   По правде говоря, Агриппина гораздо больше надеялась на помощь людей, а не богов. Она дорожила дружбой с Нарциссом, ибо это позволяло ей быть в курсе всех поступков и даже мыслей императорской четы. Кроме того, по ее просьбе он сумел вытащить из тюрьмы знаменитую Локусту, и она была очень признательна ему за эту услугу.
   – Если мне подвернется благоприятный случай, – сказала в завершение беседы, – я попытаюсь вразумить дядюшку.
   – Весь Рим будет благодарить тебя за это!
   Но Агриппине не пришлось тратить силы. Мессалина, сгорая от страсти, устремилась к гибели по собственной воле. В голове ее созрел дерзкий замысел – выйти замуж за своего любовника и посадить его рядом с собой на троне. Она заявила суеверному Клавдию, что слышала предсказание пифий, согласно которому в определенный день «супругу Мессалины» предназначено умереть. Трусливый от природы Клавдий настолько перепугался, что одобрил невероятный план своей жены: на этот день ей следует взять временного мужа… и эту роль исполнит преданный друг Гай Силий. А Клавдию нужно отправиться в Байи и сидеть там, пока не минет опасность.
   Самое поразительное состоит в том, что дерзкая затея Августы едва не увенчалась полным успехом. Неизвестно сколько времени наивный Клавдий спокойно дожидался бы окончания «маскарада», если бы в Байи не приехал Нарцисс в сопровождении нескольких человек из окружения императора. Все вместе они стали умолять Клавдия немедленно вернуться в Рим, а принесенные ими вести (большей частью выдуманные Агриппиной) были столь тревожными, что старик наконец осознал опасность и перепугался не на шутку. Он понял, что Мессалина обманула его с целью свергнуть с престола.
   Прибыв в столицу, разъяренный Клавдий приказал схватить обоих любовников. Силий был казнен публично, а Мессалину зарезали втихомолку… однако стоило ей умереть, император стал горячо оплакивать ее.
   И вот тогда во дворец явилась Агриппина. Проливая горькие слезы и не помня себя от скорби, она принялась утешать милого дядюшку, к которому испытывала бесконечную нежность и глубочайшую привязанность.
   – О Цезарь! Ты еще достаточно молод, твое сердце исцелится. Ты вновь познаешь любовь.
   – Любовь? Не говори мне об этом! Отныне я буду жить холостяком: ведь брак не принес мне ничего хорошего.
   – Тебе просто не повезло, и долго это не продлится. Я знаю женщин, которые грезят только о твоем счастье!
   – Старухи или уродки…
   – Вовсе нет, – Агриппина потупилась с превосходно разыгранной скромностью. – Я знаю по меньшей мере одну, которую все считают красивой и желанной… Она еще молода и безгранично любит тебя!
   Клавдий вытаращил глаза. Мысль о красивой молодой женщине мгновенно осушила его слезы, однако сдаваться он пока не желал.
   – Чуть позже, Агриппина, чуть позже ты расскажешь об этой женщине… – На мгновение его неожиданно проницательный взгляд остановился на племяннице. – Если эта женщина похожа на тебя, быть может, она и в самом деле мне понравится… Но сейчас я хочу только одного: оплакать мои разбитые мечты и мою глупость. Чуть позже, Агриппина… чуть позже!
   Он зарыдал вновь, и Агриппина не стала настаивать. Наживка была брошена – оставалось лишь ждать, пока рыба клюнет. В любом случае, упускать такой шанс, открывающий дорогу к трону, было нельзя!
   Внезапно она вспомнила об одной мелочи, которую в порыве радости как-то упустила из вида. Чтобы выйти замуж за Клавдия, надо быть свободной, а у нее между тем имелся законный супруг…
   Агриппина никогда не колебалась, если на карту было поставлено ее будущее. В тот же вечер она, закрыв лицо плотной вуалью, села в свои носилки и велела рабам двигаться к Капенским воротам. Оттуда она пешком дошла до жилища Локусты…
   Последствия не заставили себя ждать. Вскоре бедный Пассиен внезапно скончался, и скорбящая вдова поспешила к дяде, чтобы разделить общее горе и оплакать свалившееся на них обоих несчастье. Клавдию так понравилось это занятие, что весной 49 года он вступил в брак со своей племянницей.
   Агриппина делала все возможное, чтобы оградить от посягательств и корону, и супруга, а эта двойная задача требовала целого ряда весьма энергичных мер. Однажды в ее покои вошли рабы и водрузили на треножник отрубленную голову Лоллии Паулины. Ясный взгляд Агриппины не утратил своей безмятежности, и она лишь слегка побледнела. Грациозно и неторопливо императрица приблизилась к своей жертве.
   Кровь еще сочилась из точеной шеи. Смерть совсем недавно сомкнула эти чудесные черные глаза и залила синевой золотистую кожу, но прекрасное лицо, которое на секунду привлекло к себе внимание Клавдия, уже стало неузнаваемым. Застывшие на этом лице ужас и мука изуродовали его. Созерцая останки казненной, Агриппина нахмурилась и недоверчиво сощурила глаза: она вдруг усомнилась, та ли это женщина, которая посмела уже после смерти Мессалины с вожделением взглянуть на Клавдия.
   – Какая уродливая голова! – воскликнула императрица. – Ты уверен, Фарос, что это Лоллия Паулина?
   Старший из рабов не смог скрыть своего изумления, но Агриппина говорила вполне серьезно.
   – Ты хочешь доказательств, Августа? Эту женщину мы схватили в доме Лоллии Паулины, на ней были одежды Лоллии Паулины, она спала в постели Лоллии Паулины. Что я могу добавить к этому?
   – Жалкие у тебя доказательства! К счастью для тебя, я знаю способ удостовериться в истине твоих слов. Открой ей рот!
   – Как это…
   – Делай, что приказано, если не хочешь подвергнуться той же участи! – нетерпеливо оборвала его императрица.
   Дрожащий раб повиновался. Наклонившись, Агриппина некоторое время внимательно разглядывала зубы умершей, затем выпрямилась и произнесла с удовлетворенной улыбкой:
   – Да, это Лоллия Паулина. Смерть исказила ее черты, но таких позолоченных зубов больше ни у кого нет. Унесите голову и сделайте с ней, что хотите.
   С этими словами Агриппина, которая уже два месяца была римской императрицей, со спокойной душой отправилась к поджидавшим ее рабыням, чтобы достойным образом подготовиться к вечернему пиршеству.
   Надо сказать, после свадьбы Агриппина уделяла повышенное внимание своей внешности. Хотя Клавдий был стар и уродлив, он все же являлся императором – иными словами, мужчиной, привлекавшим к себе взоры всех женщин. Красивейшие из них были готовы по первому же знаку броситься в объятия Цезаря, а печальная участь Мессалины доказывала, что ее преемнице следует постоянно пребывать настороже и во всеоружии.
   Впрочем, Мессалина также это знала, и в ее броне имелось лишь одно уязвимое место: покойная императрица была влюбчива и не умела бороться со своими страстями. Новая Августа мысленно поклялась навсегда закрыть сердце для любви – чувства слишком опасного. Она завоевала трон и твердо решила, что отныне будет жить ради того, чтобы передать престол своему сыну Нерону – в обход Британника, сына Клавдия от Мессалины.
   «Царствовать прекрасно, – думала Агриппина, нежась под ласковыми руками своих женщин, – но царствовать до конца своих дней еще лучше!»

   У Клавдия было два фаворита – Нарцисс и Паллант, – и последний даже не скрывал страсти, которую испытывал к новой Августе. Еще до того, как Клавдий сделал ее своей супругой, Паллант всеми силами стремился ускорить этот брак, расхваливая перед своим господином чарующую красоту его прелестной племянницы… и надеясь обрести награду. В один прекрасный день он решился объясниться с Агриппиной напрямик.
   – Ты стала императрицей только благодаря мне! Лоллия Паулина всегда нравилась Клавдию ничуть не меньше, чем ты, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не мои советы. Но знай: я действовал лишь во имя любви к тебе!
   – И что из этого следует? – сухо осведомилась Агриппина.
   Столь откровенные речи были ей неприятны, однако она ощущала какое-то странное смятение, не желая признаваться в том даже самой себе. Паллант не блистал красотой, но в нем чувствовались мощь и порода, которые не оставили ее равнодушной.
   – Из этого следует, – произнес Паллант, склоняясь к ложу, на котором отдыхала императрица, – что я могу многое сделать для тебя… гораздо больше, чем ты думаешь!
   – Но мне от тебя ничего не нужно, – возразила Агриппина. – Разве Клавдий меня не любит? Он только мной и дышит! Прислушивается к любому моему слову… и каждую ночь приходит ко мне.
   – Зато каждый день он слушает мои советы и даже сам о них просит. Я хорошо знаю тебя, Агриппина, и мне известны твои тайные устремления. Тебе мало быть Августой, ты жаждешь большего.
   – Чего же?
   – Трона для сына! А ведь у Клавдия есть наследник, который сменит его на престоле. Если ты хочешь сделать Нерона императором, Клавдий должен его усыновить. Иначе он никогда не будет царствовать… даже если с Британником случится какое-нибудь несчастье.
   – Я сама сумею уговорить Клавдия усыновить Нерона! – воскликнула молодая женщина, все еще не желая уступать.
   – Мне будет проще добиться этого. Клавдий никогда уже не доверится полностью жене. Мессалина оставила вечный шрам на его сердце. Но своему лучшему другу он поверит.
   Агриппина ответила не сразу: в душе ее боролись противоречивые чувства. Она испытывала влечение к этому Палланту – ни один мужчина не оказывал на нее такого сильного воздействия. Ей было понятно, к чему он клонит, и она не собиралась превращать его во врага. Но уступить ему означало оказаться в полной его власти! Паллант слишком нравился ей, и кто знает, не утеряет ли она в его объятьях ту блистательную ясность ума, которую следовало сохранить любой ценой…
   Чтобы испытать его, Агриппина презрительно спросила:
   – Чем же я смогу отблагодарить тебя за услугу? Ведь ты уже безмерно обогатился, Паллант… и вся государственная казна в твоем распоряжении!
   – Мне не нужно золота! Мне нужна ты! – вскричал дерзновенный Паллант. – Дай мне то, чего я желаю больше всего на свете, и у тебя не будет более верного слуги. Я все сделаю для твоего величия, и сам император уйдет в тень перед тобой! Я буду любить тебя так, как никто никогда не любил – ни грубая скотина Агенобарб, ни тупица Пассиен, ни старая развалина Клавдий. Я молод и силен, Агриппина. Поверь мне, ты ни о чем не пожалеешь!
   И тогда Агриппина во имя собственной выгоды уступила домогательствам мужчины, которого сама полюбила.
   Связь Агриппины с Паллантом долгое время оставалась тайной для всех. Для молодой женщины это было довольно странным приключением: в объятиях страстно любимого ею человека она всегда стремилась сохранять самообладание, чтобы он не догадался об обуревавших ее чувствах и считал, что обязан своим счастьем самопожертвованию со стороны императрицы. Очень редко Агриппина позволяла себе забыться.
   Паллант выполнил все свои обещания, и любовники правили Римом без помех, а Клавдий стал послушным инструментом в их руках. Безмерно влюбленный в свою жену, он беспрекословно усыновил юного Нерона и даже объявил во всеуслышание, что после его смерти Нерон мог бы занять престол. Эти поразительные слова были сказаны в тот день, когда Нерон – неслыханная честь для тринадцатилетнего мальчика! – впервые выступил с речью в сенате.
   Паллант сделал даже больше, чем обещал: он добился для своей возлюбленной почестей, полагавшихся только императору. Были отчеканены монеты с ее профилем, в честь нее устраивались воинские парады, она принимала послов иностранных государств и даже получила право подъезжать к Капитолию на золотой колеснице! Наконец, дочь Клавдия Октавия вышла замуж за Нерона, и теперь перед этим юношей открывалась прямая дорога к трону.
   Но если Паллант стал пылким и восторженным рабом Агриппины, то Нарцисс превратился в ее заклятого врага. Второй фаворит Клавдия ревниво следил за соперником, укрепившим свои позиции благодаря связи с императрицей. Вдобавок ко всему, Нарцисс полагал, что его обошли, невзирая на давние заслуги. Разве не он помог Агриппине избавиться от Мессалины? Прежняя дружба померкла перед раздражением и обидой, а от обиды всего лишь шаг до ненависти. И Нарцисс решил всеми силами защищать интересы Британника.
   В одно апрельское утро 54 года Нарцисс остался с императором наедине и решил, что настал подходящий момент. Дело происходило в термах, а растиравшие Клавдия рабы-массажисты были, конечно, не в счет.
   – Нерон ведет себя так, словно ты уже объявил его своим наследником, – сказал фаворит. – Пора бы тебе вспомнить о законном сыне и поставить на место этого приемыша.
   Клавдий приподнял тяжелые морщинистые веки и уставился на вольноотпущенника бессмысленным взором.
   – Кто говорит, что я забыл о своем сыне? Разумеется, я усыновил Нерона, чтобы доставить удовольствие его матери… кроме того, Нерон – способный мальчик и вполне этого заслуживает. Но наследником моим будет Британник.
   – В таком случае пусть об этом узнает народ! Пусть Британник облачится в мужскую тогу во время ближайшей торжественной церемонии, и тогда все сомнения исчезнут. Как только он будет объявлен совершеннолетним, народ примет его как будущего Цезаря!
   Какое-то мгновение Клавдий колебался: он не знал, как отнесется Агриппина к этому своеобразному государственному перевороту. Однако Нарцисс продолжал наседать на императора:
   – Берегись, Клавдий! Честолюбие Августы не имеет границ. Она хочет, чтобы ее Нерон воцарился на троне, и если ты не защитишься от нее при помощи своего родного сына, то неминуемо погибнешь… как погиб Пассиен!
   – Что тебе известно о смерти Пассиена? – подозрительно спросил император.
   – Ничего! Разве только то, что к Локусте перед его смертью заходили необычные гости…
   – Локуста гниет заживо в подземелье Туллианской тюрьмы!
   – Лучше бы ты приказал убить ее, Цезарь. Так было бы куда надежнее!
   Однако судьба хранила Локусту. Клавдий, уверенный в своих тюремщиках, счел казнь ненужной. Он вообще испытывал ужас перед кровопролитием – даже если речь шла о признанной отравительнице. Но все прочие советы Нарцисса он скрупулезно выполнил… и подписал себе тем самым смертный приговор. Церемония облачения Британника в мужскую тогу до такой степени встревожила Агриппину, что она решилась нанести ответный удар. Если Клавдий возжелал утвердить своего сына на троне, то Клавдию незачем было больше жить.
   Императрица чрезвычайно дорожила Локустой и предприняла все необходимые меры для ее безопасности. Агриппина прекрасно знала, что колдунью держат в Туллианской тюрьме, и давно уже дала тайное распоряжение немедленно перевести ее в надежное место, если кто-либо, пусть даже сам император, прикажет разделаться с ней. В остальном же императрицу вполне устраивало, что Локуста томится в подземелье, – так было легче держать ее в узде.
   И вот настал момент, когда Агриппина приказала освободить Локусту и, встретившись с ней, потребовала изготовить средство, позволяющее как можно быстрее избавиться от императора. У Локусты не было выбора: в случае отказа ее вернули бы в Туллианскую тюрьму – на сей раз без всякой надежды выбраться оттуда. Отравительница согласилась, поскольку ценой смерти Клавдия была свобода.
   – Цезарь обожает грибы, – доверительно сообщила ей Агриппина.
   Покорная ее воле Локуста изготовила грибное блюдо – необыкновенно вкусное… и абсолютно смертельное. Несчастный Клавдий, как обычно, набросился на него с жадностью, но, вопреки ожиданиям императрицы, громадной дозы яда оказалось недостаточно. Клавдий, судя по всему, не собирался умирать и велел Агриппине, которая неотлучно находилась при муже и нежно держала его за руку, позвать врача. Приглашенный врач был всецело предан императрице.
   – Цезарь съел слишком много грибов, – сказала она.
   – В таком случае, надо вызвать у него рвоту.
   И врач ввел в горло императора гусиное перо… смазанное сильнейшим ядом. На сей раз бедный Клавдий не устоял и на рассвете 12 октября отдал богам свою наивную душу.
   Теперь Нерона отделял от престола лишь один шаг – совсем крохотный. Уверенная в своих силах Агриппина устремилась к Британнику. Горе ее было беспредельно: распустив волосы и сотрясаясь от рыданий, она крепко прижала к груди осиротевшего юношу… с единственной целью задержать его во дворце. Тем временем Нерон заключил договор с всемогущими преторианцами, которые провозгласили его императором.
   Все было разыграно как по нотам! Верная своей политике устранения всех подозрительных лиц, Агриппина приказала казнить нескольких человек – в том числе и дерзкого Нарцисса. Агриппина и Паллант могли торжествовать – они славно поработали. По крайней мере, так им казалось в тот день, когда Нерон стал Цезарем и избрал для своей гвардии паролем слова «Лучшая из матерей».
   Агриппина полагала, что сын окажется в ее руках еще более послушным инструментом, чем покойный супруг. Однако Нерон в свои семнадцать лет уже твердо знал, чего он хочет – и чего не хочет. А не хотел он прежде всего иметь такую супругу, как Октавия, ибо считал ее холодной и бесцветной. Ему нравилась яркая, вызывающая красота, и сердце его вскоре пленила вольноотпущенница Акта, на которой он решил жениться после развода с Октавией. Это стало причиной первой ссоры между матерью и сыном.
   – Мне стоило больших трудов добиться твоего брака с Октавией, – негодовала Агриппина. – О разводе не может быть и речи! Разве ты забыл, что она дочь Клавдия?
   – Я ничего не забываю. К примеру, я прекрасно помню, что римский император усыновил меня. Отныне моя воля является законом для всех, и я не собираюсь терпеть рядом с собой женщину, которая мне надоела.
   – Это не имеет никакого значения! Что скажет Рим, когда ты отвергнешь дочь Цезарей ради бывшей рабыни? Твоя власть еще недостаточно укрепилась. А что, если преторианцы восстанут против тебя? Твою корону, сынок, позолотили совсем недавно, и ты напрасно об этом забываешь.
   Нерон задумался и пришел к выводу, что в каком-то смысле его мать права. Так ли уж сильна его любовь к Акте, чтобы рисковать из-за нее потерей трона? Он знал, что народ очень любит Октавию и в Риме найдется немало претендентов на престол, если царствующий император совершит подобную глупость.
   – Хорошо, матушка, – вздохнул он наконец, силясь улыбнуться. – Вы победили. Я не разведусь с Октавией и буду во всем следовать вашим советам.
   – И ты в этом никогда не раскаешься! Мы с Паллантом знаем, что идет тебе во благо. Твое счастье – наше единственная цель.
   Злополучные слова! Агриппине не следовало упоминать Палланта, но она тогда еще не знала, что ее сын терпеть не может быть кому-то признательным. Через несколько дней у Палланта отобрали должность распорядителя императорским имуществом и приказали немедленно отправляться в загородное поместье. Обезумевшая от гнева Агриппина устремилась в покои сына и обрушилась на него с яростными упреками.
   – И это твоя благодарность за оказанные услуги? Неужели я до такой степени в тебе ошиблась?! Я думала, что подарю Риму лучшего из императоров, а ты ведешь себя как тиран!
   – Выбирайте выражения, матушка, иначе мне придется доказать вам, что я действительно император!
   – А кто сделал тебя императором? Да знаешь ли ты, что я могу уничтожить твою власть одним мановением руки? Завтра же я отведу Британника в лагерь преторианцев и верну ему украденную у него корону! Завтра ты превратишься в ничто, а Британник будет царствовать!
   Нерон, побледнев от бешенства, вскочил на ноги и подошел вплотную к Агриппине, которая теперь едва доставала ему до плеча.
   – Я знаю, чем обязан вам, матушка, – сказал он, пытаясь сохранить спокойствие. – Но я не желаю распространять на Палланта признательность, которая принадлежит только вам. Этот человек обогащался за счет императорской казны, и я велел прогнать его, как прогоняют недостойного слугу. Не советую вам просить за него, это бесполезно. Мое решение принято, и ничто не заставит меня изменить его.
   – Ты в этом уверен?
   – Абсолютно уверен.
   – Тогда подумай о Британнике!
   Толстые губы императора искривились в улыбке.
   – Поверьте, матушка я постоянно думаю о нем!
   И действительно, спустя неделю бедный Британник скончался при весьма странных обстоятельствах. Этот сильный юноша захворал внезапно, во время веселого пиршества. Агриппина поняла, что здесь снова не обошлось без Локусты, которая отныне ревностно служила Нерону, как прежде – его матери…
   Затворившись в своих роскошных покоях, вдовствующая императрица впервые в жизни ощутила смертельный ужас. Она вдруг осознала, что любимый сын воистину плоть от плоти ее – так же жесток и не ведает никаких угрызений совести. Паллант был далеко, и она чувствовала себя совершенно одинокой во дворце. Но главное – Агриппина очутилась целиком во власти незнакомца, в душе которого, как ей казалось прежде, она читала, словно в открытой книге… Она хотела, чтобы Нерон царствовал, – и Нерон стал императором. Но с ее влиянием было покончено навсегда!
   В последующие дни у нее не осталось сомнений в том, что ситуация ухудшается. Нерон не простил ей намерения посадить Британника на трон. Агриппине было предложено покинуть Палатинский дворец – она получила куда более скромный дом в Риме. Ее личная гвардия была распущена, а изображение исчезло с монет. Она оказалась теперь всего лишь матерью императора…
   Рана Агриппины была глубокой, но на помощь пришла гордость. Никто не должен был увидеть, насколько она уязвлена и унижена. С гордо поднятой головой она покинула Палатинский дворец и, не удостоив вниманием предложенное ей жилище, удалилась в свой роскошный дом в Бауле, недалеко от Неаполя. Ей хотелось надеяться, что когда-нибудь Нерону понадобится помощь, и тогда он сам призовет ее к себе. Что ж, она выручит сына… но за это он должен будет возвратить Палланта!
   Так все могло бы и оставаться. Нерон правил бы в Риме, Агриппина разводила бы цветы в Бауле, и каждый из них вел бы свою жизнь, не мешая другому. Но судьба решила иначе.
   Красавица Акта, некогда внушившая Нерону столь бурную страсть, недолго оставалась его фавориткой – именно потому, что была слишком чистой и доброй, а молодого императора влекли более острые наслаждения. Как-то в присутствии Нерона стали расхваливать прекрасную Поппею, жену Сальвия Отона, принадлежавшего к кругу его ближайших друзей. Она получила приглашение во дворец – и это был удар молнии! Пышные формы Поппеи и ее надменная красота потрясли Нерона. Он безумно влюбился в молодую женщину и не стал этого скрывать.
   Поппея ничуть не уступала Агриппине в честолюбии. Когда перед ней замаячила императорская корона, она решила устранить все преграды на пути к трону. Став любовницей императора, она прежде всего избавилась от мужа. Отона послали в Лузитанию, где он вскоре подхватил злокачественную лихорадку – ни один врач не взялся бы определить причину подобных болезней. Едва лишь Отон умер, прекрасная вдова потребовала удалить из дворца безропотную Акту. Естественно, в этой ничтожной просьбе Нерон отказать не мог.
   Оставалось преодолеть еще два препятствия: избавиться от законной супруги императора Октавии и от его матери Агриппины. Из этих двух женщин Поппея более всего опасалась последней, ибо Агриппина, узнав о новой пассии сына, покинула свои приморские владения и принялась наконец обустраивать дом в Риме. Она хорошо знала Поппею, оплакавшую уже второго мужа, и считала связь с этой вероломной красавицей крайне опасной для Нерона, который и без того проявлял отцовскую склонность к развратным оргиям. Влияние Поппеи могло стать роковым.
   В очередной раз мать попыталась вразумить сына и едва не добилась своего. Но Поппея не уступала ей в хитрости и понимала, что из них двоих кто-то должен исчезнуть. Она хорошо знала, как воздействовать на Нерона, и однажды ночью, когда он явился в ее покои, объявила, что более не допустит его на свое ложе.
   – Но почему?! – взорвался Нерон. – Что означает этот отказ? Ты уверяла, что любишь меня!
   Зеленые глаза Поппеи сверкнули из-под длинных ресниц, и она томно потянулась, чтобы подчеркнуть кошачью гибкость своего тела.
   – Верно, я любила тебя… точнее, я любила мужчину, перед которым дрожал Рим. Я любила владыку мира, чья воля была законом для всех!
   – А разве сейчас это не так?
   – Конечно! – бросила Поппея с презрительной усмешкой на красивом лице. – Сейчас ты просто трусливый мальчишка, который дрожит перед своей мамочкой. Клянусь Венерой, если Агриппине вздумается выпороть тебя, ты сам побежишь за розгами!
   Уловка была грубой, но подействовала. Побагровевший от ярости Нерон бросился на молодую наложницу и стал выкручивать ей руки.
   – Да как ты посмела? Ты хоть понимаешь, что я могу сделать с тобой за такие слова?
   – Мне наплевать! – прошипела Поппея, стиснув зубы от бешенства и боли. – Убей меня, если хочешь! Но никогда не будет мной обладать тот, кого водят на помочах! Пока жива Агриппина, тебе не освободиться от этих пут.
   Невзирая на всю свою жестокость, Нерон побледнел: он понял, чего добивается его возлюбленная.
   – Я не могу убить мать!
   – Кто говорит об убийстве? Это будет просто несчастный случай… Твое участие не потребуется!
   – Не могу!
   – Ну, что же… в таком случае и я не могу принадлежать тебе. Мне нужен настоящий мужчина!
   В ту же ночь Нерон в ужасе сбежал из ее спальни, закрыв ладонями уши. Однако любовь была сильнее – и он вернулся. Постепенно Поппее удалось уговорить его, и был разработан преступный план, в котором главную роль отвели ловкому сообщнику – мастеру на все руки. Его звали Аницетий, он был вольноотпущенником и несколько лет прослужил на римском флоте. Аницетий продумал все детали: Нерон отправится в Байи на торжества в честь Минервы и пригласит мать на роскошный пир, дабы отпраздновать примирение, а затем Агриппина вернется в Баулу морем, на императорской галере. Остальное Аницетий брал на себя.
   Так и было сделано. Агриппина доверчиво откликнулась на приглашение сына. Нерон был нежен, внимателен, покорен… это походило на раскаяние. Осыпав мать поцелуями, он после пира лично проводил ее на галеру, проследил за тем, чтобы ей было удобно в отведенной для нее каюте, и пожелал доброго пути.
   – Я была к нему несправедлива, – сказала Агриппина служанке. – Он хороший сын! Поппее пока не удалось развратить его.
   Убаюканная сладкими мечтами, она не заметила, как опасно накренился потолок. Едва галера отплыла от берега, обитые свинцовыми полосами балки рухнули на обеих женщин. Служанка тут же завопила, что она – Агриппина: ей казалось, что так ее спасут быстрее. Но подбежавшие люди набросились на нее с веслами. Между тем императрицу защитил от балок возвышавшийся над кроватью балдахин. Она осталась невредимой, но с ужасом осознала, какая участь ее ожидает. Ни секунды не колеблясь, Агриппина спрыгнула в воду.
   Ночь была ясная, до берега не слишком далеко, а плавала Агриппина отменно с детских лет. Она благополучно достигла побережья, где могла чувствовать себя в безопасности. Ее доставили на виллу в Баулу – место абсолютно надежное, – но мрачные предчувствия отравляли ей радость спасения. «Мой сын хотел убить меня! – думала Агриппина. – На этот раз у него ничего не вышло… но что будет в следующий раз?»
   Когда Нерону сообщили, что его мать чудом избежала смерти, он впал в благородную ярость. Впрочем, к ярости примешивался и суеверный страх: на мгновение император вновь превратился в мальчика, напуганного мощью этой женщины, которую, по всей видимости, охраняли сами боги. Но рядом с ним были Поппея и Аницетий. Сообщники быстро организовали ложный заговор против императора, и схваченные «преступники» признались, что во главе их стояла Агриппина. Разве не положила она столько сил на борьбу с собственным сыном? И Нерон хладнокровно подписал смертный приговор.
   Отныне руки у Аницетия были развязаны. Когда бывший моряк со своими людьми явился на виллу в Бауле, никто не решился оказать им сопротивление: весть о гневе императора распространилась быстро, и все в ужасе отшатнулись от Агриппины. Слуги разбежались, и даже любимая рабыня императрицы покинула ее.
   Агриппина была одна в своей спальне – ей приходилось много лежать, поскольку она еще не совсем оправилась после происшествия на галере. Когда вошел Аницетий, она слегка побледнела, но самообладания не потеряла.
   – Тебя прислал мой сын, чтобы узнать о моем здоровье? Передай ему, что мне гораздо лучше!
   Вместо ответа Аницетий обнажил меч. Солдаты сделали то же самое. Агриппина переводила взгляд с одного лица на другое – и в каждом видела смерть. Тогда она посмотрела прямо в глаза Аницетию и, откинув покрывало, произнесла с невыразимым презрением:
   – Рази во чрево! Оно должно быть наказано за то, что выносило Нерона!
   Через секунду императрица уже хрипела под градом ударов. Затем Аницетий спокойно вытер свой окровавленный меч о покрывало…

Базилисса Теофания
(956 год)

   Таверна Кратероса, грека из Лаконии, находилась в самом жалком квартале Константинополя, недалеко от акведука Валанса. Однако дела у Кратероса шли бойко. Разумеется, он отличался такой же вороватостью, как и все прочие городские кабатчики, но у него подавали отменное греческое вино, а его дочь Анастасия воистину была перлом создания. В справедливости этой оценки никто не мог бы усомниться: девушке едва минуло шестнадцать, ее золотистая кожа была гладкой, как отполированный до блеска мрамор, громадные зеленые глаза с пушистыми ресницами притягивали взор, полные алые губы словно бы приглашали к поцелую, а пышным формам юного тела позавидовала бы сама богиня Афродита. Двигалась же она с такой грациозностью и изяществом, что при взгляде на нее все мужчины замирали от вос-хищения. Поэтому осторожный и расчетливый Кратерос старался не слишком выставлять напоказ свою красавицу-дочку. Каждый вечер под закопченными сводами его таверны собиралось множество гостей, но лишь немногим счастливчикам удавалось взглянуть на Анастасию. Отец берег ее для богатого клиента, который сумел бы оценить это сокровище по достоинству – иными словами, очень дорого.
   И в один прекрасный день ему показалось, что он нашел подходящего человека. Было уже совсем темно, когда по трем ступенькам, отделявшим подвал от улицы, спустилось несколько человек. В таверне оставалось совсем мало народа – всего четверо. Один храпел, уткнувшись лицом в залитый вином стол и обнимая опрокинутый кувшин. Второй сидел на полу, бессмысленно вытаращив глаза, перебирая струны воображаемой арфы и подвывая дурным голосом. Еще двое расположились возле очага, бросая кости и тихонько переговариваясь.
   Самому Кратеросу не терпелось лечь спать. Он нахмурился, увидев новых посетителей, поскольку уже собирался закрывать. Но, приглядевшись к ним, мгновенно переменил решение. Все пятеро были закутаны в плотные черные плащи, однако от зоркого глаза кабатчика не укрылись дорогие кафтаны и золотые украшения. Угодливо изогнувшись, он поспешил навстречу гостям и проворно смахнул крошки с лучшего своего стола.
   – Что угодно благородным господам?
   Один из мужчин, откинув капюшон плаща и открыв лицо с резкими суровыми чертами, небрежно бросил:
   – Лучшее твое вино… и пусть его нам подаст самая красивая девушка твоего дома!
   – Сию минуту, сеньор!
   Кратерос побежал в погреб за вином, но, оказавшись за дверью, остановился в некотором смятении. Люди эти явно были богатыми, а повадки их показывали, что они принадлежат к высшей знати. Но к нему в кабачок не в первый раз заглядывали вельможи. Стоит ли будить ради этих господ Анастасию? Как узнать, достойны ли они того, чтобы познакомить их со своей прелестной дочерью? Прильнув к щели между кедровыми досками, он внимательно изучал посетителей…
   Внезапно его хитрое лицо побагровело от волнения, и он протер глаза, желая убедиться, что это не сон. Пятеро мужчин расселись за столом, откинули капюшоны своих плащей, и Кратерос узнал самого молодого из них – того, что занял место посередине. Совсем недавно он видел его на Ипподроме, во время состязания колесниц.
   Отбросив все колебания, грек кликнул слугу и велел нацедить кувшин лучшего кипрского вина, а сам ринулся вверх по лестнице в комнату Анастасии. Девушка крепко спала, но отец энергично встряхнул ее.
   – Живо! Вставай и надевай лучшее твое платье! К нам пришел сын императора!
   Полусонная Анастасия широко открыла глаза и пробормотала:
   – Сын императора? Ты бредишь, отец! Опять перебрал?
   Но Кратерос сильным толчком сбросил ее с кровати на холодные плиты пола.
   – Если ты сейчас же не встанешь, я возьму плеть! – угрожающе прохрипел он. – Я знаю, что говорю! Наследник престола Роман сидит внизу и ждет, чтобы ему подала вино самая красивая девушка в доме…
   На сей раз Анастасия ему поверила и без дальнейших пререканий бросилась к сундуку, откуда вытащила свое единственное шелковое платье. Она уже кончала одеваться, когда с первого этажа донесся какой-то шум. Кратерос выскочил на лестницу.
   – Собираются уходить! – крикнул он. – У тебя всего одна минута. Если проворонишь их, я отделаю тебя так, что больше ты никому никогда не понравишься!
   – Тебе же будет хуже! – презрительно бросила Анастасия.
   Однако она заторопилась. Между тем поздние гости Кратероса действительно начали подниматься, но грек поспешил к ним с широкой улыбкой.
   – Я подумал, что только моя дочь достойна подать вино столь знатным господам. Пришлось разбудить ее… Уж простите, девчушка замешкалась, но сейчас она придет.
   Словно по волшебству, посетители успокоились и снова уселись за стол; при этом кабатчик увидел, как наследник обменялся взглядом с человеком, который заговорил первым. Кратерос возликовал: он не ошибся, эти знатные господа явно слышали о красоте его дочери! Ему хотелось потереть руки от радости, но он сдержался.
   Мгновение спустя появилась Анастасия, и гости тут же забыли про ее отца. Она шла неторопливо и грациозно, поставив кувшин с вином на плечо и придерживая его правой рукой, а в левой несла кубки. На алых устах ее играла легкая улыбка. В кабачке все тут же стихло: мужчины затаили дыхание, ибо никогда прежде не доводилось им видеть столь прелестную девушку. Легкая ткань платья облегала тело, не столько скрывая прекрасные формы, сколько подчеркивая их, глаза цвета морской волны сверкали из-под блестящих прядей черных волос, которые крупными кольцами спускались до пояса, ласково струясь по обнаженным плечам Анастасии.
   Наследник, потрясенный такой красотой, невольно поднялся с места и, опершись руками о грубые доски стола, неотрывно смотрел на приближавшуюся к нему Анастасию. Та, в свою очередь, также не могла отвести от него глаз. Она была приятно удивлена миловидностью и юным возрастом принца. Роману исполнилось восемнадцать лет. Высокого роста, с широкими плечами, стройный, он походил на молодой кипарис, у него были прекрасные черные глаза, нежная кожа и правильные черты лица. Девушке особенно понравилась его властная манера держаться, и она решила сделать все, чтобы завоевать его расположение.
   Уже через несколько секунд ей стало ясно, что цели своей она добилась: юноша не сводил с нее глаз, пока она расставляла кубки на столе и разливала густое черное вино. Несмело улыбнувшись ему, девушка хотела было уйти, но он удержал ее, положив руку на округлое плечо.
   – Как тебя зовут, милая?
   – Анастасия, сеньор.
   – Ты очень красива, Анастасия!
   – Ты очень добр ко мне, сеньор…
   И это было все. Девушка удалилась с той же неторопливой грацией, и, пока она не исчезла из виду, молодой Роман неотступно следил за ней. Лишь после этого он повернулся к старшему из своих спутников и сказал:
   – Ты был прав, Теодор. Афродита и Артемида слились воедино в этой женщине. Я никогда не смогу забыть ее!
   Евнух Теодор, наставник принца, тут же осведомился:
   – Каковы будут твои распоряжения, сеньор? Скажи только слово – и мы похитим ее. Через час она окажется в твоей постели.
   Но Роман медленно и задумчиво покачал головой.
   – Нет, я не хочу брать ее насильно. Мне пришла в голову куда более удачная мысль… А теперь идемте отсюда.
   Они направились к выходу, тогда как Кратерос жадно схватил кошель с золотом, небрежно брошенный ему Теодором.
   Через несколько дней гонцы императора Константина VII выехали за ворота Священного дворца и понеслись во все стороны, дабы во всех провинциях стало известно о решении базилевса.[1] Молодому наследнику трона пришла пора жениться, и посланцам императора было поручено собрать самых красивых девушек на смотрины. Таков был обычай: если принца не женили на какой-нибудь иностранной принцессе, то супругу ему – с величайшим тщанием! – подбирали из числа самых восхитительных его подданных женского пола. Принц находил свою суженую среди трех или четырех тысяч девушек, привезенных со всех концов империи. Титулы и состояние при этом не имели никакого значения – учитывались лишь молодость, красота и здоровье.
   Константин VII отдал свое распоряжение по настоятельной просьбе сына, но, по правде сказать, и сам испытал великую радость: наконец-то наследник престола всерьез задумался о свадьбе, пресытившись прежними легкими победами. Он не знал, что принц уже сделал выбор и затеял эту грандиозную комедию лишь для того, чтобы все происходило в соответствии с установленными правилами. По приказу Романа Анастасию тайно увезли из отцовского кабачка и поместили в приличный дом, где ее и должен был «случайно» обнаружить один из посланцев императора.
   Отовсюду в столицу прибывали девушки, которых собирали в отдаленных покоях огромного дворца. Там евнухи и придворные дамы производили предварительный самый тщательный отбор. Поскольку старшим евнухом являлся наставник принца Теодор, можно было не сомневаться, что среди оставшихся двухсот девушек окажется и Анастасия.
   В назначенный для смотрин день всех девушек вымыли и обрядили в роскошные наряды, а затем начали вводить одну за другой в тронный зал, где они преклоняли колени на голубом мозаичном полу перед двумя идолами, сверкающими золотом и драгоценными камнями, – базилевсом и сыном его Романом. Разумеется, невестой принца была избрана Анастасия.
   Чтобы избежать докучных слухов, жених сделал все, чтобы скрыть ее более чем скромное происхождение. Было объявлено, что его невеста родом из Македонии и принадлежит к знатной, но разорившейся семье. Будущий зять осыпал золотом Кратероса, и тот охотно согласился исчезнуть из города. Продав свой кабачок, грек переселился в Малую Азию. Наконец Анастасия сменила имя, данное ей при крещении, на более благозвучное и соответствующее ее новому положению – этого требовал дворцовый этикет.
   Став принцессой Теофанией, дочь кабатчика сочеталась браком с сыном императора под сводами собора Святой Софии. Пышная церемония венчания состоялась в октябре 956 года. Прошел год с небольшим, и в порфировом дворце, предназначенном для августейших рожениц, она произвела на свет мальчика, которому дали имя Василий. Так дочь Кратероса начала свое восхождение к вершинам власти…
   Среди приближенных к императору вельмож выделялся своим коварством и непомерным честолюбием паракимомен – или попросту министр – Иосиф Брингас. Подобно большинству высших сановников государства, он был евнухом. У этого алчного, умного и жестокого человека имелась только одна страсть – стремление повелевать. Теофания, став принцессой и поселившись в Священном дворце, вскоре обратила внимание на Брингаса, оценила по достоинству присущие ему качества и поняла, что он может быть ей полезен.
   Физическая ущербность Брингаса позволяла ему беспрепятственно посещать гинекей – женскую половину дома, – и юная супруга Романа без всякого труда завоевала его преданность. Начала она с богатых подарков, используя очевидную жадность евнуха, а затем пустила в ход чисто женские уловки. Притворяясь наивной девочкой, она всячески выказывала Брингасу свое восхищение, бесстыдно льстила ему и советовалась с ним по любому, самому незначительному поводу. Но главное – Теофания внушала ему, что именно он должен взять в свои руки судьбу Византии, поскольку старый император все больше выживает из ума. Убаюканный этими приятными словами, евнух стал мечтать о грядущем величии. Когда молодая базилисса, столь простодушная и столь разумная, займет главенствующее положение в Священном дворце, Брингас будет руководить ею и править от ее имени.
   Именно поэтому он благосклонно выслушивал опасные речи Теофании. Однажды базилисса со вздохом произнесла:
   – Император так добр ко мне, и человек он воистину замечательный. Но как же он одряхлел! Друг мой, тебе следует дать ему хороший совет… пусть он удалится от дел и передаст власть своему сыну. Ведь в его возрасте стремятся только к покою, не правда ли?
   Брингас невольно улыбнулся наивности этой очаровательной малышки.
   – Допустим. Однако сам император так не считает. Он твердо намерен умереть на троне…
   – Неужели? – только и смогла сказать Теофания. – Какая жалость…
   Но мечты ее неожиданно исполнились. В октябре 959 года базилевс Константин, словно не желая огорчать прелестную молодую женщину, внезапно скончался – столь внезапно, что по городу поползли слухи об отравлении. Тем не менее престол был теперь свободен, и наследник мог вступить в свои законные права.

   Роман II был помазан на царство в соборе Святой Софии, получив свою корону из рук патриарха Полуэкта, а на голову Теофании водрузили чудовищно тяжелую, усыпанную драгоценностями золотую корону. В тот же день новая базилисса перебралась в легендарные императорские покои из мрамора и порфира. По пышности убранства этому дворцу не было равных во всем мире.
   Через несколько недель после грандиозных торжеств, ослепивших своим блеском великий город на берегах Золотого Рога, в гинекее дворца происходила весьма странная сцена. Пять женщин с растрепанными волосами, рыдая, обнимали колени Романа II, который взирал на них с надменным бесстрастием. В углу затаилась Теофания, и на устах ее играла легкая улыбка…
   Если бы кто-то из подданных императора увидел этих плачущих женщин, он наверняка изумился бы. Базилисса Елена – вдова Константина и мать Романа – пришла молить сына за четырех своих дочерей, ибо по приказу брата им предстояло постричься в монахини. Елене было разрешено остаться во дворце, но участь несчастных дочерей повергла ее в полное отчаяние.
   – Сын мой, – взывала она к Роману, – вы не можете обречь сестер своих на вечное затворничество! Они молоды, красивы и хотят жить, как все женщины. В чем они провинились? За что хоронить их в монастыре?
   – Только в религиозной жизни они обретут спасение! – промолвил Роман, отводя взгляд.
   Голос его звучал так неуверенно, что Агата, старшая из сестер, поняла, с какой стороны нанесен удар. Мгновенно вскочив на ноги, она заставила подняться и Елену.
   – Не стоит унижаться, матушка, это пустая трата времени. Поймите же наконец, что решение принял вовсе не ваш сын. Его принудила поступить так эта мерзкая женщина, которая прячется в углу, эта Теофания, подобранная бог весть где! Именно она выгоняет нас из нашего дома. Посмотрите на нее! Она смеется от радости!
   – Агата! – вскричал император. – Ты сошла с ума!
   – Хотелось бы мне сойти с ума. Неужто ты и в самом деле полагаешь, великий базилевс, будто тебе удалось обмануть тех, кто живет в этом городе? Кто поверил в твою байку о знатной македонской семье?! Все знают, что эта девка родилась возле акведука Валанса, что ее отец…
   Принцесса не договорила – по знаку императора двое стражников схватили ее и потащили из комнаты. Она бешено отбивалась и продолжала выкрикивать гневные слова, но все было напрасно – в тот же день ее отвезли в один из монастырей Пропонтиды. Та же судьба постигла и остальных сестер императора – Елена не смогла защитить их. Когда увозили младшую из сестер, обезумевшая от горя мать повернулась к Теофании:
   – У тебя нет ни сердца, ни души, базилисса! Но запомни мои слова: настанет день, когда и тебя навечно похоронят в монастыре… если сразу не бросят в могилу!
   Даже не взглянув на сына, старая императрица удалилась в свои покои. Однако испытание оказалось слишком тяжким для нее. Всего за несколько недель Елена тихо угасла и навсегда покинула земной мир… весьма своевременно, как шептались во дворце.
   Между тем евнух Брингас ликовал: мечты его осуществились, он стал премьер-министром и заправлял теперь всеми делами в государстве. Базилевс охотно уступил ему эти обременительные заботы, поскольку единственным достойным занятием считал охоту. Впрочем, время от времени Роман вспоминал о том, что он император, – и тогда на свет появлялись указы, которые не всегда нравились Брингасу. Самое же неприятное заключалось в том, что громадная часть императорских доходов оседала в сундуках Теофании.
   Роман был по-прежнему безумно влюблен в свою молодую жену, подарившую ему уже троих детей – двух мальчиков и девочку. Он не отказывал ей ни в чем и осыпал ее драгоценностями.
   Материнство придало еще больший блеск изумительной красоте базилиссы, и многие придворные втайне любовались ею, не смея надеяться на ответное чувство. Напротив, Брингас постепенно начинал тяготиться зависимостью от бывшей союзницы. Хотя он не сумел еще до конца понять коварную и лживую натуру Теофании, но аппетиты ее казались ему чрезмерными, а безумное расточительство – опасным для государства…
   15 марта 963 года, ровно через два дня после того, как императрица родила свою вторую дочь, Анну, император Роман II внезапно почувствовал недомогание во время охоты и той же ночью скончался. Однако умирал он в полном сознании и успел объявить свою последнюю волю. Распоряжения его были чрезвычайно просты и утверждали существующий порядок вещей – в числе прочего было указано, что командующий Восточной армией Никифор Фока должен сохранить свой пост.
   Этот Фока был необычным человеком – в момент смерти Романа ему не было равных в империи по славе и популярности. Он принадлежал к знатному каппадокийскому роду, который подарил Византии множество полководцев, и Фока оказался достойным своих великих предков. Благодаря блестящим победам он завоевал всенародную любовь: его воины выгнали арабов с Крита, потерянного Византией более ста лет тому назад, захватили Сицилию и взяли штурмом громадную крепость в Алеппо. Понятно, что солдаты обожали своего предводителя, вот только внешностью победоносный вождь похвалиться не мог: низкорослый и толстоватый, он никак не напоминал Адониса. У него был мощный торс и коротенькие ножки, кожа настолько смуглая, что скорее подошла бы африканцу, длинные волосы цвета воронова крыла, черные, глубоко посаженные глаза и очень густые брови. Ко всему прочему, ему уже было за пятьдесят и борода его начинала седеть. Словом, Никифор Фока был человеком могущественным, но отнюдь не красавцем.
   Теофания видела его лишь однажды, когда он вернулся в Византию с Крита, дабы принять вполне заслуженные почести. В памяти у нее сохранился образ человека уродливого, но сильного – истинного властелина, который умеет повелевать и добиваться покорности. Так или иначе, именно к нему обратились ее мысли, когда отношения между ней и Брингасом стали стремительно ухудшаться. Едва лишь Романа II предали земле, евнух-министр начал единолично распоряжаться всем, значительно урезав расходы базилиссы и отстранив ее от воспитания обоих сыновей, которые были провозглашены равноправными императорами.
   Однако Теофания, назначенная регентшей, намеревалась править сама и не желала делить власть с кем бы то ни было. Всего лишь через месяц после смерти мужа она стала вынашивать планы, как избавиться от бывшего сообщника. Это было нелегким делом: в распоряжении Брингаса находились мощная полиция и войска, расквартированные в городе и на другом берегу пролива. Лишь один человек в империи обладал равной силой и значительно большей популярностью, только он мог бы одержать победу в неизбежной схватке с Брингасом, и Теофания решила любой ценой привлечь его на свою сторону.
   Однажды вечером базилисса тайно вызвала к себе верного слугу – скриба Марианоса.
   – Ты отправишься в лагерь Фоки, – сказала она, – и передашь ему от меня, что он должен немедленно прибыть в Константинополь. Моя жизнь и судьба юных владык находятся в его руках.
   Говоря это, она посматривала в большое зеркало из полированного серебра в золотой оправе, и взгляды эти лучше всяких слов поясняли ее намерения. Марианос сдвинул брови.
   – О госпожа, ты вступаешь на неверный путь! Не надейся обольстить Фоку своими чарами. Это глубоко набожный человек. После смерти жены и единственного сына он дал обет целомудрия. Он ведет жизнь аскета, он стал мистиком, и его лучший друг – игумен Афанасий, тот самый, который построил монастырь на горе Афон. Говорят, Фока уже присмотрел там для себя келью. Он равнодушен как к мирским почестям, так и к женской красоте. Все его нынешние мысли направлены к достижению святости и…
   Взбешенная Теофания жестом указала слуге на дверь.
   – Проклятый болтун! Кто тебя спрашивает?! Я не нуждаюсь в твоих советах. Тебе велено пригласить сюда Фоку… а до обетов его мне нет никакого дела!
   Марианос не посмел возразить. Поручение императрицы он исполнил быстро и ловко – через несколько дней Никифор Фока ступил с палубы корабля на императорскую набережную Буколеон, где его дожидалась ликующая толпа. Горожане на плечах своих донесли любимого полководца до ступеней Священного дворца. В громадном тронном зале, больше походившем на неф собора, победоносный командующий был принят со всеми подобающими ему почестями. Он преклонил колено перед фантастическим золотым троном, на котором восседали юные императоры. Над их головами висела огромная икона Христа Пантократора, и они с необычайной серьезностью исполняли свою роль.
   А ночью Никифор Фока был допущен в покои императрицы. Встреча эта навсегда осталась тайной: никто так и не узнал, о чем говорили прелестная базилисса и коротышка-генерал. Но уже на следующий день при дворе все поняли, что произошло нечто важное, ибо отныне у Теофании не было более пылкого и ревностного обожателя, чем вышеупомянутый полководец. Забыв про все свои обеты, как и предвидела красавица, Фока безумно влюбился в нее и уже не помышлял о келье на горе Афон. Он мечтал теперь только об одном – навсегда завладеть этим чудом природы. Ей было двадцать два года, а ему пятьдесят один, но он обожал ее с такой силой, на какую способна только поздняя любовь. И, разумеется, первым об этой необузданной страсти узнал Иосиф Брингас…
   Излишне говорить, что такая новость не слишком его обрадовала.
   – Этот человек может быть опасен для нас! – сказал он префекту Бардасу, своему верному союзнику. – От него надо избавиться.
   – Избавиться от Фоки? Легко сказать! – ответил Бардас, заплывший от жира толстяк, на котором едва не лопался расшитый золотом шелковый кафтан, а пояс с трудом держался на громадном брюхе. – Ты же знаешь, что весь город кишит его фанатичными приверженцами. Если мы арестуем Фоку, простонародье ринется на штурм дворца!
   – На этот случай у нас имеется стража, – сухо заметил Брингас. – Кроме того, нет нужды арестовывать его открыто. Надо заманить Фоку под каким-нибудь предлогом ко мне. Здесь мы в полной безопасности. Я прикажу выколоть ему глаза, а потом запрячу в такое место, где никто его не найдет![2]
   Однако префекта эти слова не убедили. Он покачивал головой, недоверчиво выпятив толстые губы.
   – Слишком большой риск!
   – Может быть, но другого выбора у нас все равно нет. – отрезал Брингас. – И потом… я уверен, что все пройдет отлично!
   Бардас вовсе так не думал. Напротив, городской префект считал затею Брингаса настолько сомнительной, что в тот же вечер втихомолку предупредил императрицу, предоставив ей самой решать, как выпутаться из затруднения. Теофилия, в свою очередь, поделилась этим известием с возлюбленным.
   Когда Никифору Фоке передали приказ явиться к премьер-министру, полководец устремился в собор Святой Софии, дабы умолять о заступничестве патриарха Полуэкта. Тот отнюдь не обладал достоинствами великого святого или даже великого прелата, ибо был чрезмерно упрям, мстителен и нетерпим к инакомыслящим. Но энергии ему было не занимать, и ничто не могло остановить его, если речь шла о пастырском долге. В данном случае долг пастыря был очевиден: когда бесстрашный воин со слезами на глазах воззвал к нему, умоляя о защите, Полуэкта обуяла священная ярость. Спрятав своего гостя в неприступном убежище, он ринулся в Священный дворец, где, призвав проклятие небес на голову Брингаса, громогласно разоблачил подлый заговор и пригрозил поднять народ на восстание.
   Евнух перепугался не на шутку. Он знал, что византийская толпа отличалась буйством, отвагой и свирепостью. Мятеж всегда перерастал в резню, и чернь с таким же наслаждением купалась в крови, как свинья валяется в грязной луже. Брингас отнюдь не жаждал стать мучеником. Как всегда бывает в подобных случаях, он поклялся в полной своей непричастности к этому постыдному делу, заявив, что произошло явное недоразумение и виновные будут сурово наказаны. Фока был торжественно восстановлен в ранге командующего Восточной армией и получил гораздо более широкие полномочия, чем прежде. Осознав собственную глупую неосторожность и закаявшись появляться в Византии без надежной охраны, генерал поспешно простился с Теофанией, сел на корабль и отбыл в свой лагерь. Ему было очень жаль расставаться с возлюбленной, но он здраво рассудил, что вряд ли сумеет помочь ей, если его убьют.
   Теофания, со своей стороны, была заметно встревожена его отъездом.
   – Мне пришла в голову одна мысль, – сказала она Фоке при прощании. – Когда прибудешь в лагерь, держи своих людей наготове. Скоро ты узнаешь, что я придумала…
   Императрица боялась не за себя: она была твердо убеждена, что в данный момент Брингас не посмеет ничего предпринять. Страх перед патриархом был слишком силен, и столкновение произошло так недавно, что министр вряд ли отважится строить ей козни сразу же после отъезда Фоки. Но Теофания чувствовала злобу евнуха и опасалась за своего возлюбленного.
   Брингас и в самом деле пока не помышлял о том, чтобы разделаться с базилиссой. Прежде всего следовало устранить главного ее заступника – ненавистного Фоку. И, вернувшись к прежним своим замыслам, он решил погубить генерала руками близких ему людей.
   Между тем Фока назначил заместителем командующего собственного племянника. Его звали Иоанн Цимисес, он был гораздо моложе и намного красивее своего дяди, пользовался такой же большой любовью солдат и отличался безрассудной храбростью. Именно к этому человеку и обратился хитроумный министр, не поскупившись на самые заманчивые посулы.
   «Хочешь ли ты, Цимисес, стать главнокомандующим всех войск, расквартированных в Азии? – спрашивал Брингас в своем тайном письме. – Хочешь ли ты занять второе место в империи и, сверх того, получить руку прекраснейшей из женщин, базилиссы Теофании? Добиться этого проще простого: нужно убить Фоку и привезти его голову премьер-министру».
   Для большей надежности евнух решил заручиться поддержкой и второго заместителя Фоки – Романа Куркуаса. Ему были сделаны сходные предложения – правда, о Теофании речь не шла, – и в награду предназначались войска, расположенные в западной части империи. Брингас считал, что Куркуас и Цимисес смогут легко сговориться ради успеха общего дела.
   И заместители действительно пришли к полному согласию. В тот же вечер оба отправились к своему командующему. Никифор Фока был нездоров и весь день провел в постели, так что когда Куркуас и Цимисес вошли к нему, он спал. Но, вместо того чтобы спокойно перерезать ему горло, молодые люди с силой встряхнули его. Фока, еще не вполне пробудившись, смотрел на них с изумлением.
   – Пока ты спишь, – сказал ему Цимисес, – мерзкий евнух готовится посягнуть на твою жизнь. Вот, прочти! – И он сунул Фоке под нос оба письма министра. Прочтя послание, бесстрашный генерал невольно содрогнулся.
   – Что же мне делать? – спросил он.
   Цимисес пожал плечами.
   – Все очень просто. Мы покажем эти письма солдатам. Они провозгласят тебя императором – и тогда ты двинешься на Константинополь.
   Прекрасное видение ослепило Фоку. Неужели он будет базилевсом, предстанет перед Теофанией в императорском пурпуре и сможет просить ее руки? Какая чудесная мечта! Но его смущало одно неприятное обстоятельство. Что подумает императрица об этом избрании? Ведь она может воспринять его как мятеж против своей законной власти и отвергнуть дерзкого претендента на престол…
   Словно бы в ответ на эти тайные страхи на следующий день в лагере появился скриб Марианос с посланием от Теофании.
   «Пусть войска провозгласят тебя императором, – писала базилисса. – И возвращайся как можно скорее! Никто не посмеет восстать против тебя!»
   Несомненно, это был перст судьбы. Отбросив все сомнения, Фока начал действовать быстро и решительно. Приказав собрать войска на главном плацу, он облачился в пурпурную мантию и котурны – знаки императорского достоинства. Солдаты с восторгом присягнули ему.
   Утром 16 августа 963 года новый базилевс торжественно вступил в Константинополь. Верхом на коне, в императорском облачении, он миновал Золотые Ворота под исступленные крики ликующей толпы, которая забрасывала его цветами. Город точно обезумел: неистово звонили колокола, и под лучами знойного солнца купола церквей вспыхивали золотым пламенем. Никогда еще Константинополь не казался таким прекрасным новому властелину, получившему столь искреннее благословение на царство от своей верной столицы.
   Брингасу сохранили жизнь, но отправили в ссылку в Пафлагонию. Там он через несколько лет умер, снедаемый бессильной яростью и жаждой мести.
   Спустя месяц, 20 сентября 963 года, Никифор Фока обвенчался с Теофанией. Но странное дело! Красавица-императрица выглядела в этот день не слишком радостной и улыбалась явно через силу. Причиной тому был Иоанн Цимисес: она познакомилась с ним после возвращения Фоки, и в ее сердце впервые вспыхнула настоящая любовь.
   К несчастью, к новому своему супругу Теофания никаких чувств не испытывала. Как ни принуждала она себя, в ее глазах он оставался уродом, невзирая на всю его славу и блеск императорских регалий. Благодаря ему она сохранила престол, но благодарность – еще не любовь. Пылкая страсть Никифора вызывала в ней только раздражение, и ночи, проведенные с этим неудавшимся отшельником, были в тягость прекрасной базилиссе. Впрочем, она, очевидно, могла бы примириться с существованием Никифора, если бы не влюбилась без памяти в его обольстительного племянника…
   Иоанну Цимисесу было около тридцати пяти лет. Он был не слишком высок, но никто этого не замечал, настолько он был красив и хорошо сложен. О его силе ходили легенды; в отличие от дяди, он любил роскошь и наслаждения.
   Понятно, что рядом с таким человеком толстый и старый Никифор выглядел бледно, поэтому императрица без долгих колебаний расставила силки для красавца-племянника. Ей без труда удалось покорить молодого полководца: в искусстве обольщения она не знала себе равных, и чарам ее никто не мог противостоять.
   Однако с радостями взаимной любви пришлось повременить, поскольку сразу же после венчания на Никифора и Теофанию обрушились неприятности. И первым выступил против них почтенный старец Афанасий, который возвел монастырь на горе Афон. Когда-то базилевс, преисполненный мистической веры, обещал присоединиться к Афанасию, и тот нетерпеливо ожидал столь знатного послушника. Получив известие о свадьбе, монах проникся святым гневом и, оставив духовных чад, явился в Константинополь, чтобы повидаться с новым императором.
   – Вот чего стоят твои священные обеты! Ты должен был прославить нашу веру, превзойдя тем самым даже воинскую славу твою! И где же я тебя нахожу? В роскошном дворце, под гнетом золота и драгоценностей, в объятиях порочной и злонравной женщины! Как мог ты пасть столь низко? В кого ты превратился, Никифор?
   Стоявший перед золотым троном монах еще долго изливал свою яростную скорбь, а император, опустив голову от стыда, не смел возразить ему ни единым словом.
   – Мог ли я поступить иначе, Афанасий? – выдавил он наконец.
   – Разве для спасения души своей женился ты на Теофании? Ты должен был гнать одну лишь мысль о подобном кощунстве! Разве ты не знаешь, что вдовец и вдовица не имеют права сочетаться браком? Сие запрещено законами нашей Церкви!
   – Но без этого нельзя было обойтись, – пробормотал Фока, – ведь она императрица-регентша, мать юных императоров. Если бы я удалил ее, меня могли бы обвинить в узурпации власти…
   На тощем и длинном лице Афанасия появилась гримаса отвращения. Седая борода, клочковатые брови и нечесаные космы волос придавали ему диковатый вид, а горящий фанатичной верой взор еще более усиливал это впечатление.
   – Какими разумными доводами умеют мужчины прикрывать свое желание затащить женщину в постель! Готов биться об заклад, что, если бы базилисса была уродлива или просто стара, ты нашел бы столь же прекрасный предлог, дабы избавиться от нее. Но всей империи известно, какую преступную страсть внушила тебе эта Теофания. О ваших шашнях судачат на всех перекрестках…
   В надежде остановить этот поток оскорблений и упреков, Никифор встал с трона и подошел к своему старому другу, протягивая руки в знак примирения.
   – Все это пустые сплетни! Действительно, на какое-то время я подпал под власть ее чар, но быстро в том раскаялся. Прошу тебя верить мне, Афанасий! Никогда более я не взойду к ней на ложе, мы будем жить как брат и сестра…
   – Этого недостаточно, – промолвил непреклонный монах. – Ты поклялся стать слугой Господа…
   – И я сдержу свое обещание! Как только маленькие императоры достигнут того возраста, когда смогут править, я сложу с себя власть, клянусь тебе! И приму послушание в твоем афонском монастыре.
   Возможно, Афанасий не слишком-то поверил в чистосердечие императора – особенно в его обещание жить отныне с обольстительной Теофаний словно брат и сестра. Но монах счел за лучшее не показывать этого, а роскошные подарки монастырю окончательно склонили его к большей терпимости. Поэтому он удалился на свою гору в довольно мирном расположении духа.
   Чрезвычайно обрадованный, Никифор решил, что теперь примирение с Церковью не вызовет затруднений, хотя это было делом нелегким: обряды ее отличались типично византийской изощренностью – далеко не каждый был способен разобраться в подобных хитросплетениях. Однако когда новоиспеченный базилевс явился в собор Святой Софии, чтобы получить святое причастие, патриарх Полуэкт преградил ему путь, объявив, что женитьбой своей он совершил смертный грех, в котором должен теперь покаяться. Удар был нанесен исподтишка, однако цели своей достиг.
   В покоях Теофании все предвещало бурю. Никифор, упав ничком на низкую тахту и закрыв ладонями лицо, являл собой живую картину беспримерного отчаяния. Теофания стояла у окна, выходящего на террасу, откуда открывался великолепный вид на Золотой Рог и мачты бесчисленных кораблей. Скрестив руки на груди, императрица мрачно всматривалась в голубые волны залива.
   – Так вот каков могущественный базилевс? – произнесла она наконец с невыразимым презрением, которое не ускользнуло от несчастного супруга. – Я вижу перед собой испуганного мальчика, который проливает слезы из-за анафемы выжившего из ума старика! Хорош защитник для Византии и для меня!
   – Я не могу, не могу вступить в открытую схватку с Церковью! Постарайся понять меня, Теофания. Я люблю тебя, ты же знаешь, люблю безмерно, но есть предел и моим возможностям! Я не в состоянии жить вне лона Церкви…
   – Ты предпочитаешь жить без меня?
   Никифор, отняв руки от лица, взглянул на нее с такой печалью, что на мгновение в ее сердце шевельнулась жалость.
   – Ты же знаешь, что нет. Этого я тоже не могу…
   Между тем дела шли все хуже и хуже. У Полуэкта появились новые, очень серьезные доводы, чтобы с полным правом подвергнуть анафеме их брак. Никифор был крестным отцом одной из дочерей Теофании, и такое духовное родство считалось столь близким, что супружество приравнивалось к кровосмешению. Едва узнав об этом, Полуэкт стал метать громы и молнии. Каждый день он произносил страстные проповеди в соборе Святой Софии, обличая преступную чету и призывая на нее проклятие небес. В конце концов патриарх холодно объявил Никифору, что выбор за ним – либо он расторгнет брак с Теофанией, либо вся подвластная ему империя будет подвергнута интердикту, а сам он отлучен от Церкви на веки вечные.
   Сообщив эту новость Теофании, император уронил голову ей на плечо и зарыдал, как дитя. Но молодая женщина вырвалась из его объятий и, подойдя к своему ложу, ударила в гонг золотым молоточком. Никифор вздрогнул от неожиданности.
   – Что ты собираешься делать?
   – Сейчас увидишь… Я не позволю этому безумному попу свергнуть меня с престола.
   Явившаяся на звук гонга служанка простерлась у ног императрицы.
   – Этот человек здесь? – спросила Теофания.
   – Да, госпожа.
   – Пусть войдет!
   Через секунду в дверях возник благообразный священник – в богатом одеянии, с холеной черной бородой. Он склонился в почтительном поклоне перед императорской четой, и Никифор узнал его – этот дьякон состоял при часовне Священного дворца и наряду с десятком других совершал там богослужения.
   – Ты его помнишь? – обратилась Теофания к своему супругу.
   – Я не раз видел его…
   – Не сомневаюсь. Зовут его Теофил, и он участвовал в той церемонии крещения, где ты якобы был крестным отцом…
   – Якобы? Но, Теофания… – начал явно смущенный император, не понимая, куда клонит жена.
   Она жестом заставила его умолкнуть.
   – Пусть Теофил говорит. Расскажи-ка императору, как происходило крещение и кто в действительности был крестным отцом!
   В отличие от Никифора, дьякон совсем не казался смущенным. Потупив взор и сложив руки на животе, он еще раз поклонился и промолвил сахарным елейным голосом:
   – Святой патриарх ошибся, могущественный базилевс! Я совершал обряд крещения, и мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, что августейшим крестным отцом был твой отец, мой господин. Да, это был благородный Бардас Фока… и я готов принести в том клятву перед самим Полуэктом!
   В черных глазах императора вспыхнуло пламя. Теперь он наконец все понял: Теофания, несомненно, подкупила этого человека, который не моргнув глазом публично поклянется в том, что Никифор никогда не был крестным дочери базилиссы! Базилевс, прищурившись, оглядел Теофила с головы до ног.
   – Ты поклянешься… на святом Евангелии?
   Дьякон и бровью не повел.
   – Хоть сейчас, божественный император!
   – Очень хорошо. Благодарю тебя… рвение твое не останется без подобающей благодарности.
   Никифор пошел на это безбожное клятвопреступление, не испытывая никаких угрызений совести. В соборе Святой Софии, в присутствии задыхающегося от бессильной ярости патриарха и злобно настроенной толпы Теофил принес клятву, за которую было заплачено полновесным золотом.
   Полуэкт ничего не мог с этим поделать. Преисполненный отвращения, он с тех пор просто перестал обращать внимание на императорскую чету. Вся ее подноготная была ему известна, но патриарх понял, что с Теофанией бороться бесполезно, да и опасно. Сумела же она избавиться от могущественного евнуха Брингаса! Прекрасная базилисса торжествовала: власть ее упрочилась, трону никто более не угрожал, и она могла без помех отдаться своей любовной страсти…
   Однако в громадном змеином гнезде, каким был в то время Константинополь и особенно Священный дворец, сохранить тайну оказалось невозможно. Слишком много было глаз, следивших за любым движением властителей, поэтому вскоре ушей императора достигли смутные слухи, а затем он получил неопровержимые доказательства явной склонности Теофании к его красавцу-племяннику.
   Первым побуждением Никифора было отправить наглеца на плаху, однако он быстро одумался: Иоанн Цимисес пользовался большой популярностью. Как в свое время сам Фока, он командовал Восточной армией, и добраться до него было затруднительно. Если же напасть открыто, то кто поручится, что Цимисес не последует примеру собственного дяди и не двинется с восставшим войском на Константинополь?
   Укротив гнев, Никифор решил действовать осторожно. Воспользовавшись тем, что его целиком захваченный страстью племянник совершил служебную оплошность, базилевс лишил Цимисеса командования и приказал ему удалиться в свои малоазийские поместья. Императрица пришла в ярость, но ей тоже приходилось соблюдать осторожность, поэтому вступиться за любовника открыто она не посмела.
   Никифор по-прежнему осыпал ее роскошными подарками и всячески демонстрировал свою любовь к ней, однако с каждым днем становилось все очевиднее, что он избегает близости и старается как можно реже встречаться с супругой. Под пышным золотым одеянием император теперь вновь носил власяницу и почти не показывался в гинекее. Ночи он проводил в своей комнате, где укладывался спать на полу, укрывшись от ночной прохлады шкурой пантеры и словно не замечая уютного ложа с мягкой периной. Впрочем, спал он мало, а вместо этого исступленно молился, посвящая святому бдению все больше и больше времени.
   Теофания с вполне понятной тревогой наблюдала за странностями мужа. Она с содроганием замечала, как уменьшается ее власть над императором, ибо тот вновь окружил себя монахами и священниками. Но главное – ей была невыносима разлука с возлюбленным. Донельзя взбешенный Иоанн вынужден был отправиться в свои каппадокийские владения, и Теофания не помнила себя от горя: впервые она познала, что такое отчаяние и муки, впервые ее сердце терзалось неутоленными желаниями. И в душу прекрасной императрицы мало-помалу проникал яд ненависти и жажда мести…
   Прошел год. В один прекрасный день Теофания не выдержала и потребовала вернуть изгнанника в Константинополь.
   – Среди народа зреет недовольство тобой, а ты, словно обезумев, отослал вернейших своих людей! – говорила она мужу. – Ты настраиваешь против себя и удаляешь своих бывших сподвижников, тогда как должен был бы, напротив, опереться на них. Ты думаешь, я не знаю, что произошло сегодня, когда ты возвращался во дворец из церкви Святого Иоанна? Народ осыпал тебя проклятиями, а кое-кто даже кидался камнями. Твои реформы непопулярны, базилевс… а ты, подобно обиженному мальчику, надулся и спрятался от всех. Зато Полуэкт не дремлет, он настраивает против нас людей, и мы бессильны, потому что лучших своих полководцев ты изгнал.
   С почерневшим от внезапного приступа ярости лицом Никифор, сжав кулаки, устремился к своей бесстыдной супруге.
   – Если ты надеешься вымолить прощение для Цимисеса, Теофания, то у тебя ничего не выйдет! Уж я-то знаю, что о вас обоих рассказывают…
   Императрица великолепно разыграла недоумение, пожав своими прекрасными плечами, прикрытыми лишь прозрачной тканью, на которой были вышиты золотом крохотные звездочки.
   – Твой племянник интересует меня не больше, чем старое платье. Если тебя так тревожат эти глупые слухи, есть очень простой способ заткнуть болтливые рты. Ты должен женить Иоанна!
   – Женить? На ком?
   – Хотя бы на одной из твоих кузин. К примеру, Елена вполне для этого подходит. Она красива, богата и вдобавок носит титул принцессы. Такой брак польстит Цимисесу, и он простит совершенную тобой несправедливость.
   Никифор недоверчиво вглядывался в лицо жены. Произнесенные Теофанией слова о браке заронили в его душу серьезные сомнения. Раньше он был уверен в ее виновности, но какая женщина согласится отдать своего возлюбленного другой?
   Пока он размышлял, Теофания исподтишка наблюдала за ним, скрывая ненависть за беззаботной улыбкой. На груди у нее хранилось последнее письмо Иоанна:
   «Постарайся добиться моего возвращения. Тогда мы обретем свободу. Я больше не могу жить без тебя…»
   Теофания несколько раз возобновляла этот разговор, стараясь, однако, не быть слишком назойливой. Между тем женитьба Иоанна на Елене стала самым заветным ее желанием. В конечном счете она убедила императора, и Иоанну Цимисесу было разрешено покинуть Каппадокию. Впрочем, Никифор, не вполне избавившийся от подозрений, приказал ему поселиться не во дворце, а на роскошной вилле в Хризополисе, расположенной на другом берегу Босфора.
   Счастливая Теофания с нетерпением ожидала приезда любовника. При этом она была так нежна с мужем, что Никифор в знак примирения даже согласился принять Иоанна в Священном дворце. Теперь Теофании предстояло осуществить вторую часть плана: несговорчивый базилевс должен был умереть.
   Вилла в Хризополисе, утопавшая в зелени садов, которые спускались террасами к голубым водам Босфора, вскоре превратилась в место встреч тех, кто был недоволен политикой императора. Ядро заговора образовали офицеры Восточной армии, сохранившие верность своему бывшему генералу, а главной пружиной была, естественно, Теофания. Именно она с рвением страстно влюбленной женщины готовила почву для будущего триумфа Иоанна и одновременно обдумывала все детали убийства мужа.
   С Никифором предстояло расправиться во дворце, где на каждом углу стояла стража, а значит, туда следовало внедрить своих сообщников.
   – Нужно использовать гинекей, – сказала императрица любовнику. – Пусть несколько твоих людей переоденутся в женское платье. Я спрячу их среди горничных.
   – Это слишком рискованно. На них могут обратить внимание: ведь раньше их никто не видел.
   – Вовсе нет! Через три дня мы ждем в гости трех болгарских принцесс. Они пробудут у нас почти месяц. Твои люди могут выдавать себя за их служанок. Кому придет в голову приглядываться к ним?
   Идея показалась Цимисесу удачной, и он согласился. В день приезда иностранных принцесс дюжина заговорщиков, выбранных среди самых юных и стройных воинов, укрылась в гинекее императорского дворца – базилисса лично провела их туда. Было решено убить Никифора в тот же день – вернее, в ночь с 10 на 11 декабря 969 года…
   Однако кто-то шепнул императору о готовящемся нападении, и – к великому ужасу Теофании – двое стражей Никифора явились вечером в гинекей с приказом обыскать всех и вся.
   Базилисса сама вышла им навстречу и с наигранным радушием провела их по всем комнатам гинекея. Либо в ее присутствии стражники не посмели обыскивать женщин, либо ей удалось подкупить их – как бы то ни было, явившись к Никифору, оба решительно заявили:
   – Никого там нет, божественный император. Тебя обманули.
   Полностью удовлетворенный, Никифор не стал продолжать расследование, и Теофания вздохнула с облегчением. Положительно, удача была на ее стороне!..
   Расположившись на террасе гинекея, возвышавшейся над морем, чьи волны с рокотом бились о высокие стены, базилисса замерла в ожидании. Закутанная в широкий плащ из черной шерсти, она жадным взором вглядывалась в горизонт. Зимняя ночь была темна и безмолвна, но постепенно глаза ее свыклись с мраком. Ей показалось, будто на волнах качается какое-то пятно, но Теофания не была уверена, лодка ли это.
   – Ты видишь что-нибудь? – прошептала она, обращаясь к своему спутнику, тоже закутанному в темный плащ.
   Скриб Марианос, оставшийся ее доверенным лицом, склонился над парапетом, чутко прислушиваясь. Над Босфором завывал ветер, на море было неспокойно, однако тонкий слух Марианоса уловил долгожданный звук.
   – Кажется, я слышу, как они гребут…
   Базилисса вздрогнула: ей вдруг стало холодно, несмотря на теплый плащ, доходивший до пят.
   – Они должны поторопиться! Если императору вздумается прийти сюда, чтобы узнать, почему я так задержалась, мы все погибнем…
   Дело в том, что Теофания, желая действовать наверняка и оставить дверь императорской опочивальни открытой для Цимисеса, пошла на хитрость. Когда Никифор после ужина пожаловался на легкое недомогание, она последовала за ним в спальню, окружила самой нежной заботой и заявила, что проведет ночь вместе с ним, – но, уже взойдя на ложе, вдруг остановилась, словно вспомнив о некоем важном деле.
   – Эти бедные болгарки так взволнованы и растеряны, что их надо подбодрить, – сказала она с улыбкой. – Я обещала, что зайду пожелать им доброй ночи. Подожди меня, это недолго. Я загляну к ним и сразу же вернусь…
   И тут же вышла из спальни.
   – Не закрывай дверь, – приказала она одному из стражников, – мне нужно отлучиться на пару минут.
   Едва повернув за угол коридора, Теофания помчалась в гинекей, но к болгаркам и не подумала заходить – ей надо было предупредить заговорщиков, что час пробил и Иоанн вот-вот появится. Пока убийцы сбрасывали женское платье и вооружались, она устремилась в свою комнату и вышла на террасу, к которой должна была подплыть лодка. Для того чтобы поднять наверх Цимисеса, сюда заранее принесли большую корзину и веревки.
   Внезапно снизу трижды прозвучал негромкий свист. Это был условленный сигнал. У Теофании бешено застучало сердце.
   – Вот они! Быстрее… опускайте корзину! – крикнула она Марионосу и его помощникам.
   Это было сделано мгновенно, но поднять корзину с грузом оказалось несравненно тяжелее из-за сильных порывов ветра. Все же через несколько минут им это удалось, и любовники бросились в объятия друг друга. Их порыв безжалостно пресек Марианос.
   – Нужно спешить, господин! Любовь подождет…
   – Он прав, – промолвила Теофания. – Идем!
   Взяв любовника за руку, она сама проводила его до дверей императорской опочивальни. Стражники не успели даже вскрикнуть – их мгновенно задушили ловко наброшенными шнурками. Однако, проникнув внутрь, заговорщики едва не выругались от досады: ложе было пустым.
   Не растерялась одна Теофания. Приложив палец к губам и по-прежнему держа Иоанна за руку, она заставила его обогнуть внушительное ложе, на котором должен был почивать император. Никифор лежал на полу под шкурой пантеры – судя по всему, он устал ждать ее и перебрался в свой излюбленный угол, где горел вставленный в кольцо на стене факел. Благочестивый император крепко спал.
   – Вот тот, кого ты ищешь! – прошептала базилисса.
   Все дальнейшее не заняло много времени. Вооруженные мечами мужчины бросились на спящего. Первым же ударом ему проломили череп, однако Никифор, ослепленный кровью, все же сумел приподняться, нащупывая кинжал. Тогда вперед выступил Иоанн и ухватил дядю за бороду с такой силой, что вырвал клок, а один из заговорщиков быстро перерезал императору горло. Тот сразу обмяк и затих. Прижавшись к балдахину кровати, Теофания с горящим взором следила за казнью…
   Между тем дворец ожил, разбуженный воплями Никифора. Солдаты сбегались во двор. Из окна им показали отрубленную голову Никифора, которую Цимисес держал за волосы.
   – Я убил этого предателя! – крикнул он. – Теперь я ваш император!
   Изменить было уже ничего нельзя, и солдаты дружно приветствовали убийцу. Продажный Константинополь, всегда уважавший только силу, последовал их примеру, когда на заре людская молва разнесла весть об убийстве. На сей раз Теофании показалось, что она в самом деле обрела столь долгожданное счастье.
   Впрочем, трусами в этом городе были далеко не все. Нашелся человек, которого до глубины души возмутила ночная резня, устроенная новым императором, и он не собирался молчать. Это был все тот же неукротимый патриарх Полуэкт. Когда через два дня после преступления Иоанн с торжеством направился в собор Святой Софии, дабы получить благословение на царство вместе с императорской короной, он, к своему великому изумлению, увидел, что громадные двери заперты и вдобавок прикрыты живым щитом. Прямо перед порталом стоял Полуэкт в полном патриаршем облачении, а вокруг него толпились дрожавшие от ужаса священники. Едва лишь новый базилевс поднялся по ступенькам, как Полуэкт, широко раскинув руки, преградил ему путь.
   – Прочь, убийца! Гнусный преступник, запятнанный кровью собственного дяди! Пока я жив, ты не войдешь в жилище всемогущего господа нашего. Ему противны злодеяния твои, и точно так же ты мерзок для всех добрых христиан. Убирайся! Пусть демоны благословят тебя, и у них проси корону, которую ты замарал в крови…
   Звенящий от гнева голос святого старца разносился по площади, достигая последних рядов собравшейся у храма огромной толпы. Полуэкт, воздевший руку для анафемы, был столь внушителен, что испуганный Иоанн попятился, невзирая на всю свою отвагу. За его спиной уже начинало глухо роптать громадное человеческое море. Императора охватил ужас: еще одно слово этого тощего старика – и он станет добычей озверелой толпы! Мгновение назад эти люди восторженно приветствовали его, а теперь готовы растерзать… Ему стало так страшно, что он решился на отчаянный шаг. Смиренно преклонив колени перед патриархом, он возопил со слезами на глазах:
   – Святейший, мне понятен твой гнев, и я с радостью принял бы справедливую кару, если бы совершил то преступление, в котором ты меня обвинил. Император мертв, это правда… он был подло убит, но не мною! Я не запятнал рук своих кровью дяди…
   Патриарх, ошеломленный такой наглостью, сдвинул брови. В глазах его сверкнула молния, и голос задрожал от ярости.
   – И ты смеешь это отрицать?! Разве не ты с торжеством показывал солдатам окровавленную голову законного государя?
   – Неужели ты больше веришь россказням пьяной солдатни, чем мне? Да, я поднял голову моего несчастного государя, но лишь для того, чтобы показать всем, что он действительно мертв. Как ты можешь обвинять меня в его убийстве, если я со всех ног бежал, чтобы помочь ему? Единственное мое преступление состоит в том, что я опоздал. Вся спальня была уже залита кровью…
   Лицо Полуэкта исказилось гримасой отвращения. Он опустил руку, внезапно ощутив бессилие и усталость. Ему стало ясно, что он и на сей раз проиграл: подобно своей жертве, этот человек сумеет найти свидетелей, которые поклянутся на Евангелии, что он говорит чистейшую правду… Бороться с подобными людьми было бессмысленно. Но патриарх все же решил предпринять последнюю попытку.
   – Быть может, ты не лжешь, и я готов тебе поверить, если ты докажешь чистоту своих намерений. Ты оплакиваешь смерть дяди? Значит, ты должен отомстить за него. Отдай преступников в руки палача и изгони из дворца коронованную шлюху, которая открыла дверь убийцам собственного мужа! Лишь тогда врата Церкви раскроются перед тобой. Лишь тогда получишь ты корону…
   Слова старика вызвали оглушительную овацию. Пришедшая в неистовство толпа горячо поддерживала его. Слышались громкие крики:
   – Смерть убийцам! Теофанию в монастырь!
   И вновь Цимисес, уже считавший, что опасность миновала, побледнел от страха. Он понял, что должен уступить, иначе ничто не спасет его от этого разъяренного простонародья. Полуэкт, воспрянув духом, ждал ответа. Впервые ему удалось одержать победу – пусть даже и неполную. Он бросил взгляд на коленопреклоненного человека, у которого внезапно поникли плечи, словно роскошное одеяние оказалось для него непосильной тяжестью. Что ж, если ему так нужен императорский пурпур, он за него заплатит!
   – Ты подчинишься? – сурово вопросил патриарх.
   – Подчинюсь! – воскликнул Иоанн, отбросив все колебания. – Убийцы будут казнены, а Теофания отправится в обитель на вечное заточение.
   Он вернулся в Священный дворец под восторженные приветствия толпы. На следующий день его сообщников повели на плаху, а в роскошные покои Теофании ворвалась группа солдат. Несчастная вопила от ужаса и ярости, но никто не слушал ее. Согласно приказу императора, бывшую базилиссу отвезли в монастырь на острове Проти…
   Облаченная в грубое монашеское одеяние, с обритой головой, Теофания задыхалась от негодования в суровых стенах своей обители. Не будь так велика в ней жажда жизни, она, наверное, размозжила бы себе голову о каменные стены. Как могла она совершить подобную глупость – предать любившего ее Никифора и предпочесть этого жестокосердого Иоанна, который отказался от нее ради короны? А ведь она пылала к нему страстью и готова была всем пожертвовать во имя своей любви…
   Византийская сирена ничего не понимала и не желала смириться с поражением. У нее не укладывалось в голове, что мужчина оказался способен променять ее красоту на трон… В конце концов она решила, что Иоанн отверг ее только потому, что испугался, но если бы им удалось увидеться вновь, все переменилось бы. А значит, они должны встретиться. Тогда она обретет прежнюю власть над ним – в этом у нее не было сомнений.
   Теофании было всего двадцать девять лет, и красота ее достигла полного расцвета – даже обритая голова ничего не могла изменить. Ни у кого не было такого роскошного тела и столь нежной, бархатной кожи. Опальная императрица сказала себе, что если Иоанн увидит ее хотя бы раз, он не устоит. Мысль о бегстве из монастыря пришла ей в голову сразу, и она все больше укреплялась в своей решимости…
   Так прошло несколько месяцев. Теофания обдумывала план побега и с жадностью следила за тем, как отрастают волосы. Наконец все было готово, и в одну тихую летнюю ночь она спустилась по веревке со стены монастыря. Ей удалось подкупить рыбака, который согласился отвезти ее в Константинополь за несколько золотых монет. Когда она ступила на мостовую бывшей своей столицы, ей показалось, что победа близка. Она знала, как можно пробраться во дворец, не привлекая к себе внимания. Надо было только дождаться темноты…
   К несчастью, блистательная красота сослужила Теофании плохую службу. Ее мгновенно узнали, и в погоню за ней бросилась разъяренная толпа. Не помня себя от ужаса, бывшая императрица побежала к собору Святой Софии. Церковь была обязана предоставлять убежище любому.
   Полуэкту пришлось открыть двери перед женщиной, которую он искренне ненавидел. На святость этого места никто не осмелился бы посягнуть, и Теофания была здесь в полной безопасности.
   – Мне необходимо увидеться с императором, – заявила она. – Я согласна сделать это в твоем присутствии и даже не покидая собора, если ты так хочешь. Мне нужно сообщить ему нечто очень важное.
   Разумеется, Полуэкт ей не поверил, но отказать в подобной просьбе не мог. Он передал слова Теофании новому министру Василию, а тот известил императора.
   – Она говорит, что должна увидеться с тобой по очень важному делу. Как мне поступить? Выманить ее из убежища и отправить обратно в монастырь?
   Иоанн с улыбкой пожал плечами.
   – Посмотрим, что ей нужно от нас. Мы всегда успеем отправить ее на остров Проти или в другое место. Ее можно больше не опасаться!
   Император был абсолютно спокоен, поскольку в его переменчивом сердце успела воцариться некая прекрасная рабыня и Теофания стала для него всего лишь воспоминанием…
   Бывшая базилисса едва не лишилась чувств от бешенства, когда ее доставили во дворец. Иоанн принимал ее как обыкновенную подданную: в полном императорском облачении и с высоты трона.
   – Что тебе нужно? – холодно спросил он. – Говори быстрее и уходи! Для тебя здесь больше нет места.
   Теофания на мгновение онемела. Какая невероятная наглость со стороны человека, которого она собственными руками возвела на престол! Однако не в ее характере было отступать, и она разразилась проклятиями, припомнив Иоанну все – клятвопреступление, убийство, трусость.
   – Это я, я сделала тебя императором! Быть может, патриарх поверил твоей лжи, но я-то знаю, что ты убийца! Ты собственноручно отрубил голову моему супругу…
   Теофания вопила, словно обезумев от ярости. На нее набросились, чтобы заткнуть ей рот, но гнев, казалось, удесятерил ее силы. Она схватила министра Василия за горло и неминуемо задушила бы, если бы ее не оттащили за волосы. С пеной на губах Теофания билась в руках стражников. Под усиленной охраной ее привезли в порт, и вскоре в открытое море вышел корабль с бывшей императрицей на борту.
   Никто так никогда и не узнал, в каком монастыре ей суждено было провести долгие годы жизни. Но в Константинополь она все-таки вернулась. Иоанн умер, и на престол вступил ее сын от первого брака. Священный дворец вновь открылся для нее, и Теофания могла наслаждаться прежней роскошью. К несчастью, от ее прославленной красоты ничего не осталось – теперь это была никому не нужная старуха. Ослепительная Теофания, из-за которой пролилось столько крови и слез, скончалась в полной безвестности – неизвестна даже точная дата ее смерти. Она исчезла, как дурной сон…

Королева вассалов
(Изабелла Ангулемская)
(1200 год)

   Б ольшой зал Ангулемского дворца радовал взор своим праздничным убранством. На каменных плитах пола были рассыпаны свежие цветы и благоуханные травы, а стены увешаны цветистыми коврами. От множества горевших факелов было так жарко, что пришлось распахнуть окна. Стоял дивный майский вечер, пышно разодетые гости толпились вокруг столов, уставленных разнообразной снедью. Все предвкушали пиршество, достойное Пантагрюэля.
   Здесь собрались самые знатные люди провинции, самые красивые юноши и самые обольстительные дамы – наряду со сплетниками и гурманами обоих полов, которые также слетелись во множестве, ибо Эймар Тайфер, граф Ангулемский, славился своим гостеприимством и радушием. К тому же нынешнее празднество пропустить было никак нельзя – воистину, то был великий день! Год 1200 от Рождества Христова только что вступил в свои права, а граф Эймар выдавал замуж пятнадцатилетнюю дочку Изабеллу. Завтра ее должен был повести к венцу самый доблестный, самый могучий и самый любезный из всех сеньоров округи – Гуго де Лузиньян, граф де ла Марш. Вдобавок уже разнесся слух, что эту прекрасную свадьбу почтит своим присутствием новый король Англии и герцог Аквитанский Иоанн, которого некогда прозвали Безземельным. Теперь печальные времена для него миновали, и он стал полновластным владыкой – к радости своих английских и французских подданных.
   Наиболее шумную группу образовали дворяне, окружившие счастливого жениха. Это были блистательные сеньоры – Жоффруа де Ранкон, Рено де Понс, рыцарь-поэт Савари де Молеон, Эд де Марсильяк. Но всех их превосходил ростом и красотой Гуго де Лузиньян. Этот гигант обладал легендарной силой. Черноволосый и смуглый, с глазами цвета лазури, он без труда завоевывал женские сердца. Никто не удивлялся, что именно его выбрала Изабелла Ангулемская, отвергнув множество других претендентов.
   Надо сказать, эта пятнадцатилетняя малютка умела настоять на своем и во всем выказывала твердость характера, поразительную в столь юном существе. Она прекрасно знала себе цену и не сомневалась, что достойна лишь самого лучшего избранника.
   – Со мной никто не сравнится! – часто говорила Изабелла, глядясь в зеркало. – И я выйду замуж только за самого красивого, самого знатного, самого могучего…
   Казалось, желания ее осуществились, и больше никому не приходило в голову насмехаться над высокомерными претензиями девчонки. Когда она под звуки труб появилась в пиршественном зале, все затаили дыхание. Никогда еще свет не видел подобной красавицы! Высокая, стройная, гибкая Изабелла поражала взор своими безупречными и уже вполне зрелыми формами, но еще более пленяла точеными чертами прелестного лица. Золотистые волосы оттеняли ее зеленые глаза и белизну кожи. В каждом движении надменной девушки чувствовалась порода: она ступала с необыкновенным изяществом и легкостью, невзирая на почти варварскую роскошь своего наряда – тяжелого платья из зеленой парчи, усыпанного массивными драгоценностями. Шепот восхищения, пронесшийся по залу, вызвал у нее легкую улыбку: на мгновение застыв у дверей, она бросила удовлетворенный и слегка презрительный взгляд на толпу гостей. Затем взор ее остановился на высокой фигуре жениха… А тот уже покинул круг молодых дворян и поспешил ей навстречу с радостным блеском в глазах. Гуго не скрывал своей страстной любви, и Изабелле это льстило. Ей нравилось держать в узде сильного хищника, который не смел показывать когти, покорно ложился к ее ногам и глядел на нее с обожанием. Вложив нежные пальчики в протянутую ей руку, Изабелла снисходительно улыбнулась жениху. Он был по-прежнему хорош, им можно было гордиться, но от ее прежнего увлечения, увы, не осталось и следа. А ведь всего год назад Изабелла любила Гуго с неистовой страстью и пылом…
   К несчастью, за год многое изменилось, и Изабелла Ангулемская уже не так стремилась к браку с Гуго де Лузиньяном. Год назад произошел великий мятеж: могущественные вассалы восстали против своего сюзерена, короля Англии. Но английский престол занимал тогда Ричард Львиное Сердце, и взбунтовавшиеся бароны были разбиты наголову. Ричард победителем вступил в Ангулем, и дело могло бы обернуться совсем плохо, если бы не вмешался французский король Филипп II Август. Не желая обострять отношения с Капетингом, Ричард пошел на переговоры и упустил верную добычу. А потом стрела лучника оборвала его жизнь у замка Шалю. Однако Изабелла не забыла пережитого унижения. Гуго де Лузиньян, как и ее отец граф Эймар, оказались в стане побежденных: только благодаря королю Франции сохранили они свои владения. Все ее мечты пошли прахом – она хотела править независимым государством, а пришлось выходить замуж за вассала, который подчинялся воле двух королей!
   Вот почему она шла к венцу без особой радости, хотя и не отвергла своего избранника. Лишь одно обстоятельство служило утешением для ее оскорбленной гордости: сейчас здесь появится король Англии, а завтра именно он поведет ее к алтарю! Конечно, это было ничтожной компенсацией за поражение, но все же незримая душевная рана стала ныть чуть меньше…
   Изабелле не пришлось долго ждать – едва она успела поздороваться со всеми приглашенными на свадьбу, как оглушительно загремели трубы и герольд в расшитом золотом кафтане возвестил о прибытии короля Иоанна. Толпа мгновенно выстроилась в два ряда, образовав широкий проход, по которому Изабелла, ее отец и жених двинулись навстречу своему высокому гостю.
   Увидев короля, Изабелла с трудом скрыла разочарование. В свои тридцать три года Иоанн Безземельный обладал приятной внешностью, но не более того – во всяком случае, с Лузиньяном он тягаться никак не мог. Вдобавок он был слегка грузноват, и глаза у него бегали, что в сочетании с неискренней улыбкой производило неприятное впечатление. Однако это был король, и для безмерно честолюбивой девушки титула было достаточно – монарха всегда окружает неповторимый, слегка загадочный ореол. Не имело никакого значения, что этот Иоанн являлся узурпатором, поскольку отобрал власть у законного наследника английского престола – своего юного племянника Артура Бретонского. Можно было пренебречь и тем, как обошелся он со своей супругой Эдвизой Глостерской, которую попросту изгнал. Все равно это был король! Девушка присела перед ним в глубоком реверансе и оставалась в этом положении до тех пор, пока ее не подняла королевская рука.
   – Не вам быть у моих ног, а мне у ваших! – улыбнулся Иоанн.
   – Сир, это была бы слишком большая честь для одной из ваших смиренных подданных!
   – Смиренных подданных? Черт возьми, мадемуазель, вы так красивы, что подданной быть не можете: вам должно царить, а всем прочим склоняться перед вами!
   Покраснев от удовольствия, Изабелла взяла протянутую королем руку, и они вместе направились к столу. Помрачневший Гуго де Лузиньян и Эймар Тайфер двинулись следом за ними в сопровождении остальных гостей.
   За ужином Иоанн не оставлял Изабеллу своим вниманием: не сводил с нее глаз, нашептывал ей на ухо комплименты, словно бы невзначай касался руки. Девушка принимала ухаживания с улыбкой, тогда как Лузиньян, наблюдая за этим со своего места, бледнел, краснел и сжимал кулаки, пытаясь сдержать бессильную ярость. Когда пиршество наконец закончилось, на лбу жениха выступили крупные капли пота, однако Изабелла, казалось, ничего не замечала и с сияющими глазами смотрела на короля Иоанна.
   В конце концов монарх удалился в отведенные ему апартаменты, и Гуго смог подойти к невесте. Теперь он уже не скрывал своих чувств.
   – Глядя на вас, Изабелла, никто не поверил бы, что завтра вы собираетесь стать моей женой! Любой подумал бы, что ваш жених – король!
   – Неужели вы ревнуете? Как это глупо! Короля нельзя ревновать. Он здесь господин и владыка… стоит ему отдать приказ, и все подчинятся! Да и могла ли я быть с ним нелюбезной? Ведь он наш гость!
   – Знаю! Все это мне известно так же, как и вам! Но почему вы так радостно улыбались? Ведь он просто пожирал вас глазами, а вы, мне кажется, с охотою ему это позволяли!
   Изабелла лукаво усмехнулась.
   – Какая женщина устоит перед комплиментами? – кротко произнесла она. – Тем более если речь идет о короле. А теперь оставьте меня, Гуго. Уже поздно, и мне нужно отдохнуть. Завтра я хочу быть очень красивой…
   – Как вам угодно, Изабелла, – мрачно ответил Лузиньян. – Но, умоляю вас, будьте красивой только для меня! По правде говоря, порой мне хочется, чтобы у вас был хоть какой-то изъян…
   – Вы снова говорите глупости. Будь я уродливой, вы бы меня никогда не полюбили.
   Она направилась к двери вслед за своими камеристками, но молодой человек удержал ее.
   – Не уходите так! Скажите… скажите же, что вы меня по-прежнему любите!
   В зеленых глазах Изабеллы внезапно вспыхнул насмешливый огонек.
   – Я выхожу за вас замуж, Гуго! Разве это не лучший ответ?
   На следующий день весь город расцвел яркими красками. Шелковые покрывала и цветные полотняные простыни свисали из каждого окна. Улицы были заполнены радостными людьми в праздничной одежде. На подступах к первозданно белоснежному собору Святого Петра толпа густела, напирая на оказавшихся впереди с такой силой, что ее с трудом удерживали ряды вооруженных стражников. Сквозь распахнутые настежь двери был виден алтарь, уставленный бесчисленными горящими свечами. Священники, мальчики-певчие, люди на площади – все замерли в ожидании.
   Когда наконец появился конный кортеж, раздался оглушительный приветственный клик, от которого, казалось, содрогнулось само небо – синее, как в самые дивные летние дни. Народ славил доброго графа Эймара, прекрасную Изабеллу и короля Иоанна, украсившего своим присутствием долгожданную свадьбу. Гуго де Лузиньян оказался несколько в тени. Он был всего лишь жених, а все взоры были устремлены на красавицу-невесту.
   Под звуки труб всадники спешились перед порталом церкви, и Иоанн, подав руку Изабелле, повел ее по проходу, усыпанному свежими цветами. Одновременно запел стоявший у алтаря хор. Рука Изабеллы дрожала в ладони Иоанна, она не видела блистательных дворян, заполнивших собор, и смотрела только на короля. В эту минуту она ощущала себя королевой, и ей хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно… Какое несчастье, что ей не удалось встретиться с английским монархом до того, как она совершила величайшую глупость, согласившись стать женой Гуго! Хоть он и носил гордое имя Лузиньянов, но был всего лишь вассалом. Разве можно его сравнить с сюзереном? А взгляды, которые то и дело бросал на нее Иоанн, лучше всяких слов убеждали, насколько она ему понравилась.
   Остановившись у алтаря, Изабелла устремила на короля взор, полный сожалений. Однако Иоанн Безземельный и не подумал вложить ее руку в ладонь Гуго де Лузиньяна. Напротив, он крепко сжал пальцы Изабеллы и, обратившись к подошедшему к ним епископу, неожиданно провозгласил:
   – Венчай нас! Объявляю всем мою волю: я желаю взять эту девушку в супруги!
   В последовавшей сумятице никто не расслышал, что пролепетал в ответ ошеломленный прелат. Граф Эймар и Гуго кричали, перебивая друг друга. Молодой человек, не помня себя от ярости, уже готов был броситься на Иоанна; и его удержали с большим трудом – как раз в тот момент, когда он замахнулся на короля. Однако Иоанн оставался абсолютно спокойным, не выказывая ни малейшего смущения. Графа Эймара, который пытался объяснить ему, что такой брак совершенно невозможен, он оборвал без всяких недомолвок:
   – Ты мой вассал и твоя дочь тоже. Вы оба принадлежите мне и обязаны слепо повиноваться моему приказу. Я хочу Изабеллу и возьму ее… если понадобится, даже силой!
   – Изабелла! – воскликнул Гуго в полном отчаянии. – Скажи ему, что ты любишь меня и не хочешь быть его женой!
   Но восхищенной девушке казалось, будто она грезит наяву. Самые заветные ее желания сбылись! Одно лишь слово – и она станет королевой! Стараясь не глядеть на искаженное мукой лицо жениха, она бросила:
   – Нет, Гуго. Если король желает меня, я буду принадлежать ему!
   Обозвав ее грязным словом, Лузиньян захлебнулся в рыданиях и, словно взбесившийся бык, ринулся к дверям собора. Друзья и слуги последовали за ним. Тогда Иоанн повернулся к застывшему в испуге епископу и с улыбкой произнес:
   – Приступай к обряду! Ты должен не мешкая обвенчать нас.
   Началась торжественная церемония венчания, но, вероятно, никогда еще у присутствующих на свадьбе не было столь похоронного настроения. Слышался глухой ропот, однако протестовать открыто никто не решался. Ангулемцы едва сдерживали негодование, ибо в лице Лузиньяна английский король оскорбил всю провинцию. Граф Эймар боялся поднять глаза, а епископ старался отслужить мессу как можно быстрее.
   Получив последнее благословение, Иоанн вновь завладел рукой Изабеллы и повернулся к тестю:
   – Теперь твоя дочь стала моей, граф Эймар, и я собираюсь немедленно увезти ее! Прощай!
   Увлекая за собой девушку, он вышел на паперть в сопровождении своих людей, которые окружили молодую чету плотным кольцом. На площади стояла онемевшая от изумления и скорби толпа. Не раздалось ни единого радостного клика – никто не хотел приветствовать новобрачных. Если бы Изабелла отвергла Лузиньяна ради любого из ангулемских дворян, ей все простили бы. Но она обвенчалась с этим грабителем-чужеземцем! Впрочем, Иоанна, судя по всему, нисколько не смутило молчание горожан. Пожав плечами, он сначала подсадил Изабеллу на своего коня, а затем сам вскочил в седло. Толпа шарахнулась в разные стороны, и англичане вихрем промчались мимо нее, подняв тучу пыли и едва не опрокинув тех, кто слегка замешкался. Кавалькада устремилась на север – Иоанн решил отвезти свою добычу в замок Шинон.
   Изабелла, откинувшись на пухлое плечо мужа, в упоении закрыла глаза. Ее опьяняла мысль о грядущем величии. Какое ей было дело до скандала и до разлуки с родными! Свершилось – отныне она королева! Очень скоро на голову ее возложат корону, и она будет управлять огромной страной. О Гуго де Лузиньяне, который когда-то был ей так дорог, она даже не вспомнила. В висках у нее стучало одно слово – королева, королева, королева!
   Медовый месяц, начавшись в Шиноне, продолжился в Нормандии, а затем в Вестминстерском дворце. И конца этому не было видно! Вскоре Изабелла почувствовала, что в положении замужней женщины могут быть некоторые весьма неприятные моменты.
   Дело в том, что неистовая страсть Иоанна не знала ни сна, ни отдыха. Он не выпускал жену из спальни ни днем ни ночью, донимая ее своей ненасытной любовью. Когда же изредка они появлялись на людях, как и подобает достойной королевской чете, Иоанн не спускал с нее ревнивого взора, так что она и взглянуть не смела на других мужчин.
   – Того, кто осмелится на тебя посмотреть, я подвергну самой страшной казни! – восклицал король с такой звериной свирепостью, что Изабелла содрогалась от страха.
   – Но почему? – недоумевала она. – Ведь на королеву должны смотреть. Главное, чтобы она не заглядывалась на своих подданных. А этого быть не может, поскольку я твоя супруга.
   По правде говоря, никаких чувств к мужу она уже не испытывала, и в октябре месяце, когда на нее возложили наконец корону, ей хотелось только одного – освободиться от докучной супружеской опеки. Разумеется, она гордилась тем, что стала королевой, но физическая близость с Иоанном не приносила ей радости. Когда же она лучше узнала человека, с которым вступила в брак, от любви не осталось и следа.
   Лживый, жестокий и бесхарактерный Иоанн совершенно не обладал качествами, необходимыми подлинному королю. Когда против него затевалась смута, он укрывался в спальне жены и пытался найти утешение в ее объятиях. Лишь благодаря доблести своих солдат и мудрости полководцев он сохранил французские владения, хотя Гуго де Лузиньян приложил все усилия, чтобы изгнать из Пуату ненавистного соперника. Ему удалось поднять баронов на мятеж, который, к несчастью, вскоре был подавлен английскими войсками.
   Но разбитый наголову Гуго де Лузиньян не угомонился. В качестве герцога Нормандского Иоанн был вассалом французского короля. Гуго принес жалобу Капетингу, и Филипп II Август потребовал, чтобы Иоанн предстал перед судом пэров Франции. Тот и не подумал явиться, невзирая на мольбы Изабеллы, которая оценивала ситуацию совершенно иначе и жаждала увидеть своего супруга победителем в этом противостоянии двух монархов.
   – Пусть Капетинг убедится, что вы король! Отправьтесь в Париж с вашей армией, мой повелитель, и тогда все поймут, кто из вас сильнейший.
   – Это пустое дело, милая, оно не заслуживает нашего внимания. Филиппу все это скоро надоест. К тому же Лузиньян, по слухам, собрался жениться, так что все образуется само собой.
   Услышав эти слова, Изабелла невольно побледнела. Неужели Гуго женится?! В глубине души она полагала, что он всю жизнь будет любить только ее одну и никогда не взглянет на другую женщину. Внезапно она поняла, что прошлое никуда не исчезло и память о былом оказалась слишком жестокой. На мгновение ей показалось, будто она вновь видит высокую фигуру и красивое лицо Гуго, слышит его грубый голос, который становился таким нежным, когда он произносил ее имя… Как же он любил ее! А теперь он будет шептать страстные слова другой женщине, этой другой достанутся его ласки, тогда как английская королева, словно рабыня из гарема, должна безропотно сносить надоедливую похоть мужа! С каждым днем воспоминания терзали ее все сильнее и все труднее становилось ей обманывать себя.
   Терпению Изабеллы пришел конец, когда Иоанна вновь вызвали на суд за убийство юного племянника – Артура Бретонского. Английский король и на этот раз отказался прибыть в Париж. Даже известие о том, что Филипп II Август объявил ему войну и водрузил знамя французских королей в графстве Овернь, не побудило его к действию. Вскоре Капетинг отобрал у него владения на севере Франции, а в 1204 году пала крепость Шато-Гайар, которой так гордился Ричард Львиное Сердце. Вся Нормандия перешла под власть французского монарха.
   – Вы не король! – бросила мужу взбешенная Изабелла. – Вы даже не мужчина!
   – Эти французские земли Филипп раньше или позже все равно бы захватил, – равнодушно ответил Иоанн. – Какое нам дело до них? Разве мало у нас осталось для счастья?
   Подобные речи никак не могли понравиться дочери Эймара Тайфера. Несмотря на все свои недостатки, Изабелла обладала подлинно мужской отвагой, которой так недоставало ее супругу. И в этот вечер она впервые закрыла дверь спальни на ключ.
   Впрочем, не только Изабелла страдала от недостойного поведения короля: бесхарактерность Иоанна приносила жестокие муки еще одной женщине. Его мать Элеонора Аквитанская, которую некогда прозвали «орлицей двух королевств», не вынесла позора и скончалась от горя, обретя покой рядом со старшим сыном Ричардом Львиное Сердце под сводами анжуйского аббатства Фонтевро. Однако Иоанна это не опечалило, ибо все его помыслы были устремлены к постели Изабеллы!
   Каждый вечер в королевских покоях разыгрывалась трагикомическая сцена.
   – Откройте, мадам, иначе я прикажу взломать дверь!
   Побледнев от бессильной ярости и содрогаясь от неутоленного желания, Иоанн заходился в крике перед спальней жены. Он угрожал и молил, но Изабелла из-за тяжелой двери отвечала ему с холодной невозмутимостью:
   – Потребуйте, чтобы Филипп Французский вернул ваши земли! Лишь тогда я открою вам.
   – Я же сказал, что прикажу взломать дверь!
   – Как вам будет угодно. Вы только выставите себя на посмешище и ничего этим не добьетесь. Я скорее умру, чем позволю вам взять меня силой!
   Удрученный король уходил, признав свое поражение по крайней мере на эту ночь, однако на следующий день все повторялось сначала. Порой Иоанн пытался урезонить Изабеллу другими доводами:
   – Вы не смеете отказывать мне, Изабелла. Я ваш супруг, вы дали обет перед богом!
   – Мой супруг – король английский и герцог Нормандский! Он владел и другими землями, которых у вас больше нет. Вы не мой супруг!
   Подобные споры были совершенно бесплодными, но Иоанн тем не менее продолжал упорно осаждать спальню жены. И тогда Изабелла решила уехать. В одну прекрасную ночь она отплыла во Францию в сопровождении нескольких верных слуг, оставив лишь камергера, которому поручено было известить короля, что его супругу отец вызвал в Ангулем, а оттуда она отправится в Бордо, где и будет держать свой двор.
   В Ангулеме Изабелла воспряла духом. Возвращение в родной дом было радостным: граф Эймар слишком любил свою дочь, чтобы затаить на нее обиду из-за истории с похищением. В честь молодой женщины весь город украсился цветами, были устроены пиршества, на которые собралась вся пуатевинская знать – за исключением одного человека, хотя именно его втайне мечтала увидеть английская королева.
   Но жизнь все равно была прекрасна. Изабелла чувствовала себя молодой, свободной… и такой красивой, как никогда прежде! Дважды став матерью, она обрела совершенство зрелых форм, а лицо ее сохранило ослепительный блеск юности. Мужчины влюблялись в нее до безумия, и она вскоре выделила среди них Жоффруа де Ранкона, который в былые времена добивался ее руки.
   Ранкон был молод и хорош собой – во всяком случае, гораздо лучше Иоанна и бесконечно его храбрее. Впервые познав в объятиях Жоффруа сладость неверности, Изабелла сказала себе, что такой мужчина, как Иоанн, вполне заслуживает своей участи – отныне она будет наслаждаться всеми радостями любви.
   Утвердившись в этом решении, Изабелла приблизила к себе и других молодых сеньоров – в частности поэта Совари де Молеона, который умел с таким изяществом воспевать даму своего сердца. К несчастью, дальнейшие завоевания мужских сердец пришлось прекратить, поскольку Изабелле сообщили, что Иоанн находится в Бордо и просит ее немедленно приехать к нему.
   Одно дело – обманывать мужа, но совсем другое – порвать с ним. На кону стояла английская корона, расставаться с которой молодая женщина совершенно не желала. Кроме того, надо было считаться с мнением отца: граф Ангулемский полагал, что дочь несколько увлеклась в своем стремлении жить свободно. Поэтому Изабелла отправилась в Бордо… недели через две после страстного призыва Иоанна.
   Она не сомневалась, что избрала верную тактику, и оказалась права. Иоанн так боялся потерять жену навсегда и был так счастлив вновь увидеться с ней, что принял ее с распростертыми объятиями, не упрекнул ни единым словом, хотя имел на это полное право, и попросил прощения за все доставленные ей огорчения. На сей раз великодушная Изабелла соблаговолила впустить его в спальню, и опьяневший от счастья Иоанн забыл обо всем, кроме своей обожаемой королевы.
   Вернувшись с мужем в Англию, Изабелла решила продолжить приятные опыты, столь удачно начатые в Ангулеме. Она давно уже осознала свою власть над мужчинами, но находила особое наслаждение в том, чтобы вновь и вновь подчинять их себе. Супруга своего она теперь допускала в спальню довольно часто, но решительно пресекала все его любовные поползновения, если ей хотелось остаться на ночь одной. Иоанн, превратившись в покорного раба, подчинялся безропотно, поскольку больше всего на свете страшился ее бегства. Все, что угодно, лишь бы не эта мучительная разлука! Он готов был молиться на Изабеллу – единственную отраду своей жизни.
   Среди тех, кого пленила ее красота, королева выбрала прекрасного графа Ковентри и без всякого труда сделала его своим любовником. Иногда они встречались в маленьком замке в окрестностях Лондона, но бывало и так, что верная служанка открывала потайную дверь в королевскую спальню, куда монарху на это время вход был запрещен.
   Опасаясь пробудить неистовую ревность Иоанна, Изабелла старалась действовать с величайшей осторожностью, но это не помогало. Однажды вечером королеву поджидал крайне неприятный сюрприз: у себя в спальне она обнаружила графа Ковентри – со связанными за спиной руками он висел на крюке, вбитом прямо над ее ложем…
   Изабелле пришлось проглотить это оскорбление. Она была готова отразить все упреки Иоанна, однако король сделал вид, будто ничего не произошло. Он вполне удовлетворился тем, что избавился от соперника.
   На некоторое время Изабелла притихла, но отказывать себе в удовольствиях не могла. На смену Ковентри пришел смазливый трубадур из Гиени… который в один прекрасный вечер оказался на том же самом крюке. Третьего любовника постигла сходная участь, но Иоанн по-прежнему был ласков и нежен с женой.
   Озадаченная Изабелла сочла за лучшее родить ему еще одного ребенка…
   Между тем злополучное царствование Иоанна близилось к своему концу. Вступив в конфликт с папой Иннокентием III, король в 1213 году был отлучен от Церкви, а в 1215 году мятежные английские бароны вырвали у него обещание подписать Великую Хартию Вольностей – этот прославленный документ не утратил силу и по сей день. От пережитого унижения король впал в состоянии полной апатии, которая порой сменялась вспышками дикой ярости. И теперь уже Изабелла делала вид, будто ничего не случилось, хотя гордость ее была безмерно уязвлена и она страдала куда больше, нежели слабовольный монарх.
   Ситуация ухудшалась с каждым днем. Английские бароны, пользуясь тем, что папа наложил интердикт на все королевство, объявили о низложении Иоанна и обратились за помощью к французскому королю, который послал в Англию наследного принца Людовика. Иоанну пришлось бежать из столицы вместе с негодующей Изабеллой. Это бегство было таким стремительным, что король не сумел сохранить даже символ своей власти – его корона пропала в болотах Линкольншира!
   Несчастный Иоанн пытался найти забвение в обильной еде и, разумеется, в любовных утехах, которые Изабелла, по правде говоря, дарила ему весьма неохотно. Как-то вечером в Ньюарке, после плотного ужина, он поглотил громадное количество персиков, маринованных в вине. Ночью у него началась сильнейшая рвота, и врачи оказались бессильны помочь ему. По городу тут же поползли слухи, что болезнь оказалась столь тяжелой не без тайного содействия королевы… Как бы то ни было, на следующей день, 18 октября 1216 года, Иоанн скончался, не достигнув сорока девяти лет.
   Своей смертью он спас корону, которая перешла к его старшему сыну. Людовику Французскому пришлось вернуться в Париж.
   Спустя три года после смерти мужа Изабелла начала подумывать об отъезде из Англии, где правил ее сын Генрих III, а она сама была всего лишь королевой-матерью. Не довольствуясь этой незначительной ролью, которая так мало соответствовала ее ослепительной красоте, она устремилась мечтами в Ангулем, уверенная, что на сей раз Гуго де Лузиньян не станет уклоняться от встречи.
   Размышления ее привели к тому, что она наконец решилась – и не ошиблась в своих ожиданиях: подданные устроили ей восторженный прием. Разумеется, во дворец явились все окрестные дворяне – за исключением лишь одного. В течение нескольких месяцев Гуго де Лузиньян отклонял приглашения Изабеллы, пока не настал день, когда он наконец приехал – в черном одеянии и с траурным крепом по случаю кончины жены, так и не подарившей ему детей. Лишь теперь мог он увидеться с той, которую никогда не переставал любить.
   Когда Лузиньян вошел в зал, Изабелла восседала на троне – этим троном она дорожила чрезвычайно, поскольку никто не должен был забывать, что находится перед коронованной особой. Едва заметив Гуго, она поднялась с места и, протянув руки, двинулась ему навстречу. Подобное приветствие означало многое: Изабелла словно бы просила прощения за долгие годы сожалений и обид.
   Двадцать лет! Двадцать лет прошло, и вот они снова стоят друг перед другом – честолюбивая дочь графа Тайфера и ее прежний жених, который был так жестоко покинут. Казалось, ничто в них обоих не изменилось: в тридцать пять лет Изабелла по-прежнему блистала красотой, а сорокалетний Гуго сохранил все свое обаяние и мощь.
   – Господи, – в изумлении пробормотал он, – время не властно над вами! Будто бы вы покинули нас вчера…
   В глазах Изабеллы сияла радость. Нынешней осенью 1219 года английская королева вновь превратилась в графиню Ангулемскую, ибо граф Тайфер навеки упокоился под благородными сводами аббатства, стоявшего у ворот его родного города. И Изабелла вернулась домой – не только потому, что отныне стала здесь полновластной хозяйкой, но и потому, что любила свой добрый народ и свой край с его мягким климатом.
   – Я действительно обрел вас вновь? – спросил Гуго.
   – Неужели вы поверили, будто я для вас навсегда потеряна? Мне так и не удалось забыть вас, Гуго де Лузиньян!
   Через несколько месяцев, весной 1220 года, в соборе Святого Петра, который утопал в цветах и был разукрашен цветными лентами до самого свода, королева Англии Изабелла Ангулемская стала женой Гуго де Лузиньяна, получившего тем самым титул графа Ангулемского. И торжественный обряд венчания на сей раз не был нарушен высокомерным чужеземцем – ни один король не явился, чтобы похитить прямо у алтаря прекрасную невесту…
   В последующие годы Гуго де Лузиньян, граф Ангулемский и граф де ла Марш познал наконец заслуженное и долгожданное счастье. Он занял в сердце Изабеллы место, которое не принадлежало прежде ни одному мужчине, и если королеве-графине, подобно другим знатным дамам, нравилось окружать себя менестрелями и поэтами, выслушивать их галантные комплименты, а порой и слегка флиртовать с ними, то с любовными приключениями было покончено навсегда. Дав обет перед алтарем, Изабелла хранила нерушимую верность мужу, которому родила двух сыновей.
   И в Ангулеме, и в замке Лузиньян супруги жили в роскоши, наслаждаясь полным согласием и довольством. Они поддерживали превосходные отношения с Англией, где Изабелла оставила троих своих детей: короля Генриха, графа Корнуэлльского Ричарда и дочь Элеонору. Однако положение Гуго было довольно двусмысленным: как граф Ангулемский он являлся вассалом английского короля, а как граф де ла Марш находился в подчинении короля французского. Впрочем, благодаря своей дипломатической ловкости он умудрялся пользоваться благосклонностью обоих монархов-соперников… и собственной жены, которая готова была признать сюзереном сына, но категорически отказывалась склониться перед королем Франции Людовиком IX и его грозной матерью Бланкой Кастильской. В 1236 году надменность Изабеллы едва не привела к скандалу: король Англии выбрал себе в жены Элеонору Прованскую, сестру королевы Маргариты Французской, его мать сочла этот союз неравным. Однако ей пришлось скрепя сердце дать согласие на брак, и до конфликта дело не дошло.
   Отношения между супругами были совершенно необыкновенными: они напоминали служение рыцаря прекрасной даме. Гуго главенствовал только в спальне, тогда как на людях неизменно выказывал жене куртуазное обожание и глубочайшее почтение, словно она по-прежнему была царствующей королевой, а сам он состоял при ней в скромной роли принца-консорта. Верное сердце Гуго де Лузиньяна пылало одной лишь страстью – любовью к Изабелле. И она была счастлива: казалось, небеса наконец вознаградили ее за все муки уязвленной гордости.
   Однако близилось время, когда честолюбие в очередной раз одержало верх над любовью. Из-за глупой бравады и неумеренного тщеславия бывшая английская королева пожертвовала счастьем, за которое пришлось заплатить такую дорогую цену.
   В 1241 году Альфонсу де Пуатье, брату короля Людовика IX, исполнился двадцать один год, и он вступил во владение землями, доставшимися ему по завещанию отца – покойного короля Людовика VIII. Это были графства Овернь и Пуату, на территории которого находился фамильный замок Лузиньянов. Естественно, юный принц – в сопровождении коронованного брата, матери и всего французского двора – явился в свои новые владения, чтобы принять изъявления верности от вассалов… в число которых входили Гуго де Лузиньян и его супруга. Для надменной Изабеллы подобное напоминание о вассальной зависимости было невыносимым. Муж попытался кротко вразумить ее, но лишь пробудил в ней безумную, слепую ярость. Несчастный Гуго убедился в этом, когда молодой французский король вместе со своими братьями остановился на ночлег в замке Лузиньянов.
   Хотя Людовик IX по праву заслужил прозвище «святого», он был весьма чувствителен к тонкостям этикета и к почестям, положенным ему по рангу. Вместе с тем он ценил хорошую шутку и отличался своеобразным чувством юмора. Когда Гуго де Лузиньян ввел короля в парадную залу замка, где не оказалось ни одного ковра, ни одного предмета мебели, ни одного светильника, тот с лукавой улыбкой заметил:
   – Я знал, что у вас в Пуату роскошь не в почете, но чтобы до такой степени! Вам не кажется, что здесь не слишком уютно?
   Побагровевший от стыда Лузиньян растерянно смотрел на голые стены. Он прекрасно понимал, что произошло: Изабелла, вне себя от гнева, приказала вывезти из замка всю обстановку. Однако нужно было как-то спасать положение. Призвав к себе интенданта, который робко приблизился к коронованным особам и тут же опустился на колени, Гуго сурово спросил:
   – Что все это значит? На нас напали грабители? Где моя супруга?
   Интендант дрожал всем телом: у Лузиньяна была тяжелая рука, а молодой король с золотыми волосами и ясным взглядом внушал почтение одним своим видом.
   – Графиня… я хочу сказать, королева уехала в Ангулем. Это она распорядилась все отсюда забрать. Она… она говорит, что ей нужно обставить свой дворец.
   Глубоко униженный Лузиньян не нашелся, что ответить, а Людовик IX от души расхохотался:
   – Изабелла поступила совершенно правильно. Боже упаси, чтобы наша благородная кузина испытывала в чем-либо недостаток! Нам же вполне достаточно соломы для постели, хлеба и вина на ужин. Не в первый и не в последний раз! Не сокрушайтесь так, Лузиньян. Дамам следует уступать во всем!
   Пришлось Лузиньяну проглотить обиду, ведь король тонко намекнул на его бедность, из-за которой графиня должна была переезжать с места на место со всем своим имуществом. Однако едва лишь Людовик направился со своим эскортом в сторону Луары, Гуго вскочил на коня и поскакал в Ангулем, намереваясь потребовать объяснений у Изабеллы. Впрочем, ему не удалось даже рта раскрыть. Увидев супруга, Изабелла устремилась навстречу, словно разъяренная фурия, и закричала, указывая на дверь:
   – Вон отсюда! Как посмели вы явиться ко мне?! Вам нравится принимать с почетом тех, кто вас обездолил? В таком случае я не желаю вас больше видеть!
   – С почетом? – горько усмехнулся Лузиньян. – Хорош почет! Вы унизили меня, опустошив мой замок! За кого теперь принимает меня король? За нищего, который не может обставить два дома…
   – Это мне безразлично. По крайней мере, ваш король не расхаживал горделиво по моим владениям…
   – Но это вовсе не ваши владения, а мои! Что же касается короля, то не забывайте, что он мой сюзерен.
   – Я не признаю никаких сюзеренов, кроме себя самой! Вы вассал английской короны, а я королева Англии!
   – Вы уже не королева! И если уж говорить о сюзеренах, то я предпочитаю вашему сыну мудрого короля Людовика, которого почитает весь народ.
   Продолжать начавшийся таким образом спор было бессмысленно. В течение трех дней Изабелла, запершись в своей комнате, отказывалась впускать мужа – иными словами, прибегла к испытанному способу, который некогда принес ей полный успех. Но затем она решила сменить тактику, поскольку поняла, что не следует унижать такого гордого человека, как Лузиньян. И на следующий день Изабелла открыла мужу дверь.
   Войдя в ее покои, Гуго был потрясен: он никогда не видел свою жену плачущей – казалось, подобная женская слабость была ей неведома.
   – Изабелла! – в изумлении пробормотал он. – Что с вами? Что означают эти слезы?
   – Я поверила вам, я думала, что вы мой защитник, мой верный рыцарь! А вы позволили унизить меня и даже не помышляете о мести…
   – Я позволил унизить вас? Но кому? Кто посмел это сделать?
   – Вы прекрасно знаете. Ваш король и его гнусная мать! Это произошло год назад, когда я отправилась во дворец Пуатье, чтобы приветствовать их, – вас в то время не было во Франции. Неужели я поступила бы так с вашим домом в Лузиньяне, если бы у меня не было для этого веских оснований?
   – Что я слышу? Вас унизили? И вы ничего мне не сказали?! Каким образом это произошло?
   – Прежде всего, меня заставили ожидать три дня, прежде чем допустить к вашему королю и вашей королеве. Когда же я вошла, король сидел в высоком кресле, а обе королевы рядом с ним – и никто из них не поднялся, чтобы приветствовать меня, как того требует мой титул. Они не предложили мне сесть, и я стояла перед ними, будто служанка, в присутствии всего двора. И они даже не встали, чтобы проводить меня, желая выказать свое презрение! Вот как они относятся ко мне – и к вам тоже! А вы хотели, чтобы я покорно приползла к ним и открыла им двери моего дома…
   Удрученный Гуго не прерывал поток этих горьких жалоб, завершившихся рыданиями. Лишь тогда он опустился на колени перед плачущей женой и бережно взял ее руки в свои.
   – Почему же вы не сказали мне об этом раньше? Почему так упорно все скрывали?
   – Я не хотела подвергать вас опасности: ведь если бы вы заступились за меня, произошло бы неминуемое столкновение. Но когда я поняла, что вы хотите принять их со всеми почестями, мне стало так больно, так обидно…
   Зарыдав еще громче, она склонила голову на плечо мужа, который сел с ней рядом и нежно обнял ее. После долгого молчания Гуго наконец спросил:
   – Что я должен сделать, Изабелла? Приказывайте! Ведь вы знаете, что ради вас я готов совершить все возможное и невозможное.
   – Отомстите за меня, иначе, клянусь богом, я никогда не допущу вас к себе на ложе! Зачем вы давали присягу в верности графу Пуатье? Вы не уступаете ему в знатности, в ваших жилах течет такая же королевская кровь, как и у него… К тому же вы мой супруг, а я королева!
   Гуго был слишком взволнован и растерян, чтобы обратить внимание на то, с какой неожиданной твердостью заявила о своих требованиях жена, еще мгновение назад проливавшая слезы отчаяния. Она крепко прижималась к нему, и для него было важно только одно: Изабелла нуждалась в нем и взывала о помощи.
   Вот так и случилось, что Гуго де Лузиньян оказался во главе заговора против своего законного сюзерена. Он начал вербовать сообщников и без труда склонил на свою сторону многих дворян Пуату. Все без исключения предпочитали быть вассалами английского короля, который находился далеко и, следовательно, почти ничем не стеснял свободу сеньоров. Гуго сумел привлечь к заговору даже тестя юного Альфонса де Пуатье, коварного и алчного графа Тулузского, который грезил лишь об одном – возвращении под свою власть Лангедока. Вскоре Лузиньян собрал целую армию, и Изабелла преисполнилась честолюбивыми надеждами. Ее хитрость принесла блестящие результаты: пресловутая сцена унижения, почти целиком выдуманная ею, возымела должный эффект – именно тот, на который она рассчитывала.
   С какой радостью провожала Изабелла своего супруга в Пуатье! Она уже не сомневалась, что Гуго и его сторонники полны решимости отказаться от вассальной зависимости.
   – Я не признаю вас больше своим сеньором! – дерзко заявил Лузиньян, заявившись к юному Альфонсу де Пуатье. – И беру назад клятву в верности.
   Затем он вскочил на коня и умчался прочь во главе своего отряда, но перед этим приказал поджечь дом, где остановился на ночлег, отчего весь город Пуатье едва не сгорел дотла.
   И совсем уж счастливой почувствовала себя Изабелла, когда во Франции высадился ее сын, король Англии. По правде сказать, все его войско состояло из семисот всадников, но зато он привез деньги для продолжения войны. Генрих явился на помощь матери, не посчитавшись с мнением собственной супруги, которая защищала своего родственника, короля Франции, и осыпала упреками мужа, поддавшегося на уговоры мстительной и тщеславной женщины.
   – Скоро вы войдете победителем в Париж и займете место, принадлежащее вам по праву как лучшему и благороднейшему из монархов, – сказала Изабелла сыну.
   Однако всем этим дивным мечтам не суждено было осуществиться. Французский король ответил на брошенный ему вызов: двадцать галер были посланы на охрану побережья от англичан, а сам Людовик, взяв в аббатстве Сен-Дени знамя французских королей, двинулся на непокорные провинции во главе сильной армии.
   Благочестивому государю сдались без боя все города и крепости мятежников. Даже Тайбур-лё-Фье открыл ворота перед молодым королем, который расположил свой лагерь на берегах Шаранты. В сравнении с королевскими войсками маленькая армия, которой так гордилась Изабелла, выглядела жалко. Настолько жалко, что сама графиня-королева посчитала битву нежелательной и задумалась о других способах добиться победы…
   У Изабеллы был дворецкий по прозвищу Гоше Кривой – человек, всецело ей преданный. Ради своей королевы он готов был отречься от бога или убить собственную мать и выполнял любой приказ без всяких колебаний – Изабелла удостоверилась в этом во время внезапного недомогания короля Иоанна.
   – Лишь одно может спасти нас от гнева короля Франции, – сказала она ему. – Знаешь ли ты, что это?
   Гоше мрачно кивнул.
   – Все будет так, как вы пожелаете, благородная королева. Назовите только средство. Вы предпочитаете железо или огонь?
   – То, что не оставляет следов. Сейчас я тебе покажу…
   Из крохотной шкатулки, спрятанной в большом ларце, Изабелла достала пакетик, перевязанный серебряной нитью, и протянула его Гоше.
   – Это яд, убивающий без пощады и почти мгновенно. Отправляйся в лагерь, проберись в шатер короля и, улучив момент, подсыпь ему в питье или в пищу этот порошок.
   Гоше Кривой взял пакетик с ядом и, поклонившись, удалился. Ближе к вечеру он пробрался в королевский лагерь, где встретился со своим кузеном – главным помощником во всех его темных делишках. Они разделили яд на две части в надежде, что хотя бы одному из них удастся осуществить задуманное убийство.
   Но Людовика охраняли надежно: любовь и уважение подданных служили ему лучшей защитой, чем вооруженная до зубов армия. Двое злодеев привлекли к себе внимание, когда пытались подобраться к королевскому шатру. Их схватили и нашли при них яд. Пытка развязала им язык: они признались, что были посланы Изабеллой Ангулемской, приказавшей убить короля Франции.
   Через некоторое время Людовик IX нанес такое сокрушительное поражение мятежникам у стен крепости Сент, что Лузиньян посчитал за лучшее сдаться. Не обращая внимания на вопли и мольбы Изабеллы, которую пришлось запереть в спальне, чтобы она не убила и его, он попросил своего друга Пьера де Дрё, графа Бретонского, ходатайствовать за него перед королем.
   Людовик принял посланника в походном шатре.
   – Мой повелитель, – сказал Пьер де Дрё, – ваш вассал граф де ла Марш раскаивается в совершенном против вас преступлении и предает себя не правосудию вашему, а только милосердию.
   Король, прозванный «святым», не был злопамятен. Он простил Лузиньяна, приказав ему сдать все свои крепости королевским войскам и принести новую присягу в верности графу Альфонсу де Пуатье, своему законному сюзерену. Сверх того, на публичной церемонии присяги должна была засвидетельствовать свою покорность и графиня-королева, виновная в оскорблении величества.
   – Никогда она на это не согласится! – со стоном вымолвил Гуго, узнав об условиях примирения. – Она скорее умрет…
   – Тогда скажите ей, что смерть не заставит себя ждать, – сурово произнес Пьер де Дрё. – Король по-прежнему держит в темнице двух мерзавцев, которым она поручила отравить его и которые в любой момент готовы под присягой подтвердить ее вину. Если графиню не устраивают эти условия – согласитесь, весьма мягкие для подданной, замыслившей убийство своего сюзерена, – пусть гибнет от руки палача! Неужели Изабелла предпочтет позорную казнь на эшафоте?
   – Что ж, – вздохнул несчастный супруг, – я поговорю с ней.
   1 августа 1242 года военный лагерь Людовика IX расположился на дивном прибрежном лугу недалеко от города Понс. На зеленой траве были расстелены ковры, палатки покрыты нарядными гобеленами, бесчисленные знамена сверкали на солнце, а голову короля украшала корона с золотыми лилиями. Через мгновение должны были появиться мятежные вассалы, которым предстояло дать новый обет в верности и изъявить свою полную покорность.
   

notes

Примечания

1

   Базилевс – титул императора (примеч. пер.).

2

   В Византии обычно выкалывали глаза врагам, чтобы лишить их возможности смотреть куда не следует. Иногда им также вырывали ноздри, чтобы не совали нос куда не полагается. Византийцы отличались железной логикой. (Прим. пер.)
Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать