Назад

Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Изумруды пророка

   Венецианский князь Альдо Морозини полагал, что с приключениями в его жизни покончено. Он разыскал четыре камня из священной пекторали, а главное – нашел любовь. И вот в самом начале свадебного путешествия его молодую жену похищают… Чтобы спасти ее, князь должен найти еще два священных камня – изумруды, за которыми тянется длинный кровавый след. В своих поисках он не раз оказывается на краю гибели: в турецкой тюрьме, в замке Дракулы… Но, ловко ускользая от опасностей, Морозини смело идет от одного удивительного открытия к другому…


Жюльетта Бенцони Изумруды пророка

   Моей дочери Анне – самой первой и бесценной читательнице, с нежностью…

Часть I
Набатеянка

1. Ночь над Иерусалимом…

   После жаркого дня на город опустилась мягкая прохлада, в темно-синем бархатном небе засияли мириады звезд. Только земли Востока знают тайну такой синевы, словно созданной для того, чтобы часами безмятежно сидеть на террасе, вдыхая аромат цветов и прислушиваясь к отзвукам отдаленной песни или внимая сказке тысяча второй ночи. Альдо Морозини, пожалуй, даже получил бы удовольствие от ночной прогулки, если бы только она не была ему так бесцеремонно навязана этим странным мальчишкой. Для Морозини – князя-антиквара – в ночной прогулке явственно присутствовал дух приключений, от страсти к которым его не способна была исцелить даже недавняя женитьба. Впрочем, Лизе этого и не хотелось, больше всего она боялась, как бы муж не «погряз в быту и не закоснел», о чем и сообщала, забавно морща свой хорошенький носик, правда в глубине души надеясь, что Альдо не слишком серьезно отнесется к ее заявлениям.
   Вот и теперь, когда этот нелепый мальчишка, такой серьезный, в белой кипе, с пейсами, и при этом одетый в смешные короткие штанишки, внезапно появился на террасе отеля среди суетившихся между столиками кафе высоченных суданцев в белых перчатках, национальных одеждах и красных фесках, Лиза ничего не сказала. Мальчик уверенно, так, словно хорошо знал Морозини, направился прямо к нему и, не обращая никакого внимания на погнавшегося за ним метрдотеля, протянул князю письмо, сказав при этом на безупречном английском, что подождет ответа снаружи. И вышел, держась все с тем же достоинством, но так быстро, будто опасался, что кто-то может задержать его.
   Новобрачные в тот вечер ужинали одни на украшенной олеандрами террасе нового отеля «Царь Давид», на стенах которого едва успела просохнуть краска. Все те, кто вызвался сопровождать их в этой поездке, являющейся одновременно и свадебным путешествием, удалились. Адальбер Видаль-Пеликорн – археолог, ставший за время долгих поисков драгоценных камней, которые пропали в незапамятные времена с пекторали Великого Первосвященника, лучшим другом Альдо, – отправился к какому-то своему английскому коллеге. Вот уж поистине, эти коллеги, где бы он ни появился, вырастали как грибы после дождя! Что же до старой маркизы де Соммьер – тетушки Амелии, – то она осталась на яхте барона Ротшильда, бросившей якорь в порту Яффы. Маркизу удерживал там приступ подагры, который наверняка был вызван тем, что она слегка злоупотребляла обожаемым ею шампанским. Естественно, Мари-Анжелина дю План-Крепен – ее компаньонка, кузина и «подручная» – осталась с ней и приплясывала на месте от нетерпения, как боевой конь, в ожидании исцеления маркизы, которому сильно мешало наличие на судне отличного погребка. Разумеется, Мари-Анжелина и не догадывалась о том, что госпожа де Соммьер добровольно выбрала для себя «заточение» на яхте, потому что больше всего боялась одного: как бы в то время, когда ее племянник и Видаль-Пеликорн будут передавать пектораль, План-Крепен, с ее страстью к приключениям, не сунула в их дела свой острый нос. Как только все будет закончено, маркиза сразу же «выздоровеет», переедет в отель «Царь Давид», и истовая католичка Мари-Анжелина сможет наконец направить свои обутые в белые полотняные туфли стопы по пути, пройденному когда-то Господом. А пока обе женщины бесконечно созерцали морские волны и минарет, возвышавшийся над древней Яффой, а Альдо и Лиза безмятежно наслаждались своим медовым месяцем…
   Пока Альдо читал послание, переданное ему мальчиком, Лиза Морозини, с деланно рассеянным видом помешивая ложечкой кофе, исподтишка следила за мужем. В те времена, когда она, скрываясь под псевдонимом Мины Ван Зельден, работала у него секретаршей, она бы, конечно, сама вскрыла письмо, прежде чем передать его хозяину, но молодая супруга уже не могла себе этого позволить. Что, впрочем, не мешало ей сгорать от любопытства… К счастью, ее пытка скоро закончилась, Альдо протянул ей листок со словами:
   – Вот, посмотри! И скажи мне, что ты об этом думаешь…
   Послание оказалось коротким. Всего три или четыре строчки и подпись.
   «Простите мне это обращение к вам, которое, должно быть, вас удивит, но мне необходимо как можно скорее переговорить с вами об очень важном деле. Если вы согласны, следуйте, ничего не опасаясь, за юным Эзекиелем, которому я всецело доверяю. Рабби Абнер Гольберг».
   Покрутив листок бумаги своими длинными тонкими пальцами, Лиза вернула его мужу.
   – А что, по-твоему, я могу думать? Ты знаком с этим Гольбергом?
   – Я лишь видел его. Он стоял рядом с Великим Раввином, когда мы передавали ему пектораль. Как я понял, его доверенное лицо…
   – Тогда мне просто нечего сказать…
   Альдо улыбнулся, глядя в фиалковые глаза жены, так чудесно оттенявшиеся пышной золотисто-рыжей шевелюрой, которую ни одни святотатственные ножницы не смогли бы превратить в модную гладкую короткую стрижку. Потом он взял жену за руку, нежно поцеловал в ладонь и встал.
   – Мне кажется, стоит пойти. Вернусь – обо всем тебе расскажу. Веди себя хорошо! – добавил он, бросив достойный Отелло взгляд в сторону четырех английских офицеров, сидевших неподалеку от их столика и уже в течение нескольких дней делавших столь же трогательные, сколь и безуспешные попытки познакомиться с Лизой.
   Эзекиель действительно ждал князя у выхода из отеля, сидя на низкой стенке в тени терпентинного дерева. Увидев Морозини, он встал, но тут же уселся снова, показав на элегантный белый смокинг лондонского покроя и лакированные туфли Альдо:
   – Идти предстоит довольно долго. Переоденьтесь…
   – Мы что – пойдем куда-то далеко отсюда?
   – Нет, не очень, но лучше переодеться…
   Альдо не стал спорить и расспрашивать дальше, поднялся к себе в номер, переобулся в теннисные тапочки, надел брюки попроще, сменил смокинг на свитер и вернулся к мальчику. Они сразу же пустились в дорогу.
   Обнаружив, что, пройдя гробницы семьи Ирода, они спускаются в долину Кедрона, Морозини мысленно поблагодарил своего спутника за добрый совет по части одежды. Ему уже показывали эту дорогу, совсем недавно открытую археологами. Два отрезка древних ступенчатых улочек, поросших за долгое время буйной растительностью, пробивавшей себе путь между разбитыми камнями. Попав сюда, князь-христианин, каким был Альдо Морозини, не мог не разволноваться, ведь именно по этим камням так часто ступали когда-то запыленные сандалии Иисуса Христа, когда Он направлялся в горницу Тайной Вечери, в Гефсиманский сад или еще дальше – в Вифанию, селение на склоне горы Елеонской, где жили Его друзья Лазарь, Марфа и Мария… И, может быть, потому, что в поздний час здешние места были пустынными, Морозини растрогался еще больше, его еще сильнее обступили воспоминания, чем на Виа-Долороза, Крестном пути Христа, где всегда было полным-полно визгливых паломников…
   Когда они углубились в долину Кедрона, Альдо показалось, будто небо отступило за стены Старого города и каменистые склоны, усеянные гробницами, и он подумал, что именно так и должно выглядеть самое начало долины Иосафата, где Господь намерен осуществить Страшный суд: именно здесь после конца времен соберутся все души перед Господом, и каждому воздастся по делам его…
   – Далеко еще? – спросил Морозини, понимавший, что они проделали уже немалый путь вокруг развалин древних крепостных стен.
   – Не так уж, – ответил Эзекиель. – Вот Гихонский ключ. Если хотите, можете напиться. Вода здесь свежая, чистая. С древнейших времен это самое драгоценное достояние нашего города.
   – Спасибо, мне не хочется пить.
   – Вам повезло! – сказал мальчик, жадно глотнув из согнутой ковшиком ладони несколько капель воды. – Ну вот, мы уже пришли, – прибавил он, зажигая светильник, взятый им из выемки в скале. И они углубились в проход, который начинался у родника и исчезал под тяжелыми скалами с развалинами крепостных стен.
   – Хорошо еще, что уровень воды невысок, – заметил Альдо, разглядывая свои уже промокшие туфли. – Тут можно было бы попросту утонуть… И вообще, если бы я знал заранее, то надел бы высокие сапоги!
   – Вода пробивается только раз в три часа, – пояснил мальчик, – так что опасаться нечего. Это подземелье было вырыто царем Езекией, чтобы защитить Гихон и уберечь город от жажды…
   Несколько скользких ступенек, вырубленных в скале, железная решетка, которую мальчик открыл и запер снова, когда они ее миновали, а затем – погружение в недра земли. Это погружение, показавшееся Морозини бесконечным, пробудило воспоминания о прошлом, которое ему совсем не хотелось пережить заново. Его первая встреча с Симоном Ароновым, хромым одноглазым человеком с гордой душой, ввергшим его в лавину самых невероятных приключений, произошла в похожем месте. Все начиналось так же: с бесконечно долгого путешествия по галереям и коридорам подземелий Варшавского гетто. Была бы у него хоть малейшая надежда встретиться с Симоном в конце пути, по которому вел его этот незнакомый мальчик, Морозини с радостью согласился бы пройти еще столько же, но хозяина пекторали больше не было на свете: он положил конец своим страданиям, взорвав вместе с собой старинную часовню, а с ним погиб и его заклятый враг… И теперь Альдо пришло в голову: а вдруг этот паренек просто-напросто начитался Жюля Верна и открыл новую дорогу к центру Земли… В желтом свете фонаря впереди была видна лишь все та же черная дыра, и уже чудилось, что этот путь никогда не кончится, но тем не менее должен же был он хоть куда-то привести! Морозини беспокоила и еще одна «мелочь»: вода теперь доходила до щиколоток… Наконец над водой показались высокие ступени, они поднялись и… оказались под открытым небом. Во дворе какой-то мечети, построенной, должно быть, еще во времена крестовых походов. Во всяком случае, от нее мало что осталось. Посреди двора был большой водоем, где собиралась вода из источника. Рядом, на камне, сидел длинноволосый бородатый мужчина со сгорбленной спиной, одетый в черный долгополый сюртук. На голове его красовалась черная же фетровая шляпа. Фотографическая память Морозини позволила ему мгновенно и безошибочно узнать в нем раввина Абнера Гольберга. Раввин встал, приветствуя гостя.
   – Ты можешь оставить нас, Эзекиель, – сказал он мальчику. – Ты отлично выполнил поручение. А князя Морозини я провожу сам…
   – Могу ли я узнать, где мы находимся? – спросил князь, которому было неудобно в промокших брюках и туфлях. – Хотя, кажется, я когда-то уже видел это место…
   – Нет никаких оснований скрывать, – спокойно ответил раввин, и голос его звучал ровно и мягко, почти вкрадчиво. – Вот перед нами – Силоамская купель, в которую, благодаря каналу, прорытому Езекией, постоянно поступала вода, и потому жители Святого города могли выдержать любое нападение, не страдая от жажды.
   – Силоамская купель? – удивился Морозини. – Разве нельзя было прийти сюда посуху, обычным путем? По-моему, мы не меньше трех километров шлепали по грязи!..
   – Не преувеличивайте, а кроме того, для такого молодого и тренированного человека, как вы, князь, это не так уж тяжело, тем более что жара спала. Успокойтесь: я не заставлю вас возвращаться назад той же дорогой!
   – Вам-то самому, видно, не хочется промочить ноги?
   – Дело в другом – необходимо было сохранить нашу встречу в тайне. В туннеле Езекии никто не мог вас выследить, а то, что я вам сейчас скажу, крайне важно для будущего Израиля.
   – Как? Опять? Мне казалось, что, возвратив вам пектораль, я сделал уже достаточно для вашего народа!
   – Конечно, и наш Великий Раввин выразил вам нашу глубокую признательность. Вот только… пектораль еще не обрела того могущества, которым обладала изначально…
   – Не понимаю, чего ей еще не хватает, этой пекторали? Может быть, это не ей, а вам просто-напросто недостает терпения? Не могли же вы всерьез предполагать, что стоит ей со всеми камнями оказаться здесь, на месте, и тут же, немедленно, возродится в наши дни царство Соломоново? Слава богу, сейчас мирное время и…
   – Да, мирное, но это мир на английский манер, а кроме того, повторяю, символ единства двенадцати колен Израилевых когда-то обладал необычайным пророческим могуществом… в котором мы сейчас испытываем большую нужду. Скажите, неужели вы не заметили на оборотной стороне пекторали двух отверстий, напоминающих маленькие кармашки?
   – Конечно, заметил, но я не придал этому значения, поскольку никто не смог объяснить мне, зачем они нужны.
   – Они имеют колоссальное значение, потому что именно в этих «кармашках» находились в незапамятные времена «Урим» и «Туммим», «Свет» и «Совершенство», – два изумруда, пришедшие к нам из тьмы веков. Пророк Илия, на котором уже была рука Господня и в которого вселился дух Яхве, получил их во время одного из своих видений прямо с Неба… Илия был уже немолодым человеком, и Господь хотел помочь ему в беспощадной войне, которую он вел с нечестивым безбожником царем Ахавом и его женой, бесстыдной Иезавелью. Достаточно было взять в каждую руку по чудесному изумруду, чтобы ясно увидеть будущее, и это ясновидение снисходило на пророка подобно тому, как вода начинает бить из родника в скале…
   – Я никогда не слышал ничего подобного о пекторали, и, думаю, по той простой причине, что она была изготовлена по приказу царя Соломона, то есть намного позже…
   Тонкие губы раввина раздвинулись, и в зарослях его черной бороды ослепительно сверкнула улыбка.
   – Вероятно, но воссоединение пекторали с этими священными изумрудами придало ей особое могущество. Я не могу и не хочу рассказывать вам всю историю – мы потеряли бы слишком много времени впустую, но кое-что вам знать нужно. До наших дней дошли сведения о том, что Илия оставил своему ученику Елисею изумруды тогда же, когда и свою власяницу, – перед тем как вознестись в огненной колеснице на небо. Затем камни передавались из рук в руки Великими Первосвященниками – по мере того как они наследовали друг другу. И когда была наконец создана пектораль, они нашли там себе место. Но это место – ненадежное, потому что, в отличие от всех остальных камней, изумруды не были закреплены в оправах – их вставляли в «кармашки» только на время обрядов. Впрочем, поскольку изумруды предназначались Господом для укрепления могущества истинного пророка, Первосвященники обретали пророческий дар, лишь надев на себя пектораль. А поскольку хранить столь драгоценные камни в ничем не защищенных «кармашках» пекторали было небезопасно, изумруды обычно держали в специальном кожаном мешочке, подвешенном к золотой цепи, которую Первосвященники носили на шее…
   – В таком случае почему же они в свое время не предсказали появления римского императора Тита, который принес с собой войну, разрушение Храма и почти полное уничтожение народа?
   Абнер Гольберг отвел глаза, словно не желая видеть развернувшейся перед ним страшной картины.
   – Люди стали совсем другими, гнусные пороки, страсть к золоту завладели умами даже тех из них, кому следовало бы быть среди самых достойных, самых благородных, самых великих… Во времена разграбления Иерусалима «Урим» и «Туммим», «Свет» и «Совершенство», уже не были в Храме. Впрочем, пророчества никогда не помогали избежать катастроф, потому что люди в них не верили.
   – И что же сделали с этими камнями? Продали их? Может быть, потому, что перестали верить в их силу? Господь ведь не слеп и не глух, вполне возможно, что Он попросту отнял у изумрудов их чудодейственную силу, посчитав недостойными тех, кто владел «Уримом» и «Туммимом»? В таком случае они стали обычными драгоценными камнями… Очень красивыми, наверное? – добавил князь, невольно поддавшись своей страсти к драгоценностям, в особенности к тем, которые имеют свою историю.
   – Нет, до этого все-таки не дошло! Камни были украдены незадолго до того, не знаю кем, но знаю точно, что они побывали в руках у вождя ессеев, которые укрылись в Масаде, последней и самой мощной из выстроенных Иродом крепостей, той, что смогла устоять дольше других…
   – Я знаю героическую историю Масады, – проворчал Морозини, – и, поскольку вам она тоже хорошо известна, вы, несомненно, понимаете, что искать ваши изумруды так же бесполезно и бессмысленно, как считать песчинки в пустыне. Если ессеи не закопали их в каком-то укромном местечке громадной каменной платформы, они стали военным трофеем Флавия Сильвы, а может быть, их попросту украл какой-нибудь из солдат Десятого легиона… Ну и как же вы собираетесь отыскать их?.. Потому что ведь именно это послужило причиной нашей с вами встречи, правда? Вам угодно, чтобы я нашел эти камни?
   – Вы правы! Если кто-то и может это сделать, то только человек, который сумел восстановить пектораль!
   – Увы! Уж вам-то хорошо известно, что путеводной нитью для меня был Симон Аронов – единственный, кто исчерпывающе был осведомлен о проблеме. Но Симона Аронова больше нет, да он и при жизни никогда даже не упоминал о таинственных изумрудах…
   И без того довольно мрачное лицо раввина потемнело еще больше.
   – Может быть, он не упоминал о них только потому, что сам владел ими? Я слышал, ему удавалось предсказывать будущее… Возможно, именно этим и объясняется его прозорливость.
   Тут Гольберг попал в точку. Морозини не забыл предсказания Хромого, касающиеся того, что он называл «черным порядком». И Аронов оказался прав: фашизм, с которым сам Альдо уже успел познакомиться в Италии, воцарился и в Германии с приходом к власти Адольфа Гитлера. Идеология фашизма – безбожная и не знающая никаких запретов идеология – совратила многих людей из числа побежденных в Великой войне.
   – Мне кажется, – убежденно ответил Морозини, – что не требовалось никакой помощи, пусть даже и полученной в наследство от пророка Илии, чтобы ясно увидеть будущее в столь очевидной ситуации. Но почему вы и словом не обмолвились об этих камнях раньше, при передаче пекторали? Хотели действовать без посторонней помощи?
   – Наш Великий Раввин – мудрый старик, чьи мысли чаще обращаются к Всевышнему, чем к грешной земле. Возвращение священного сокровища глубоко обрадовало его, и он, не думая о большем, довольствуется ожиданием времен, когда пророчество сбудется и Израиль станет независимым государством. Может быть, ему не суждено увидеть это своими глазами, но я еще молод, и будущее мне небезразлично. Поэтому мне нужны эти камни, и поэтому я хочу их найти.
   – Никто не мешает вам этим заняться… Только без меня!
   – Вы отказываетесь помочь мне?
   – Решительно! Я деловой человек, господин раввин, и я не могу посвящать свое время поискам по меньшей мере сомнительным, я не могу позволить себе блуждания в тумане: ведь, кроме Масады, которая представляет собой сейчас развалины среди пустыни, вы не даете мне никакого следа… Я не знаю даже, как выглядят эти камни, да и вы, видимо, знаете об этом не больше, чем я…
   – Ошибаетесь! Вот они, в натуральную величину, – сказал Гольберг, вытаскивая из кармана сюртука картонку, на которой акварелью, несомненно талантливым художником, было выполнено изображение того, что казалось Морозини до тех пор совершенно невероятным. Два абсолютно одинаковых изумруда, два правильных семигранника высотой в три сантиметра и шириной в один, два изумительных прозрачных камня глубокого зеленого цвета, каждый с миниатюрным вкраплением: одно из них напоминало солнце, другое – нарождающуюся луну… Никогда еще этот известный всей Европе, да что там Европе – прославленный везде, вплоть до Америки, эксперт по драгоценностям не видел камней, до такой степени идентичных и тем не менее совершенных каждый в своем роде. Внезапно в Альдо проснулась умолкнувшая было страсть.
   – Невероятно! – воскликнул он. – Никогда бы не мог поверить, что на склонах Джебел-Сикаита, где примерно в 2000 году до Рождества Христова были открыты первые изумруды, могло таиться подобное чудо!
   – Вы очень точно заметили: чудо! – откликнулся раввин. – И они вовсе не ведут своего происхождения с берегов Красного моря. Не стоит забывать: это «Урим» и «Туммим», «Свет» и «Совершенство», и они были переданы самим Ягве пророку Илии, к чьему роду я принадлежу…
   – Что вы хотите этим сказать?
   – То, что Великий Раввин Палестины естественно наследует Великому Первосвященнику древних времен и что однажды меня призовут к этому высокому служению… Тогда «Свет» и «Совершенство» позволят мне услышать голос Всевышнего… Вот почему они мне необходимы!
   – Я говорю вам: напрасные мечты! Подумайте лучше о том, что если эти камни не были погребены в незапамятные времена, то должны были пройти путь, который невозможно проследить, что их, вероятно, разделили, а может, и раздробили…
   Он не решился добавить: «…если считать, что они вообще существовали не только в предании и изображение не является плодом фантазии романтически настроенного художника», – но и без того его сомнения натолкнулись на полное уверенности возражение:
   – Нет! Ягве такого не допустил бы. Я знаю, что они существуют и сейчас, знаю, что их великолепию ничто не повредило. Ничего другого и вообразить невозможно!
   – Вот это и называется слепой верой! – не без иронии произнес Альдо, которому не слишком понравился фанатический огонек, блеснувший на мгновение в полуприкрытых тяжелыми веками глазах раввина. Он никогда бы не позволил себе подумать так, когда Аронов рассказывал ему о пекторали, впрочем, подобная мысль вообще не могла бы тогда прийти ему в голову. – Что бы там ни было, насколько я понимаю, вы отправляете меня на новые поиски Грааля – разве не говорили, что эта Чаша, между прочим, тоже священная, была сделана из цельного громадного изумруда? Но ведь я не Галахад, не Персеваль и не Ланселот! Я всего лишь коммерсант, к тому же молодожен, надеющийся стать отцом семейства и…
   – Не болтайте глупостей! – вдруг взорвался Гольберг. – Вы человек, избранный Симоном Ароновым. А это означает, что только вы один способны найти «Свет» и «Совершенство». И вы должны это сделать! Это необходимо для Израиля.
   – Послушайте, господин раввин, – сделал Морозини еще одну попытку, чувствуя, что тоже вот-вот вспылит, – единственное, что я могу пообещать вам, – если я волею судьбы набреду на след ваших изумрудов, то пойду по этому следу, но выбросьте из головы мысль о том, что я целиком отдамся этим поискам. А теперь, если вам угодно объяснить мне, как выйти отсюда, я хотел бы вернуться к себе в отель. Представьте себе, у меня замерзли ноги!
   Он ожидал приступа гнева, ярости, возмущения, ожидал, что раввин будет настаивать, может быть, примется умолять его, но ничего такого не произошло. Гольберг всего лишь посмотрел на часы и улыбнулся.
   – Вы можете еще передумать… Да, я забыл сказать об одной существенной детали. Поскольку для вас как для коммерсанта деньги имеют определенное значение…
   – А для вас – нет?
   – В большей или в меньшей степени… В день, когда вы доставите мне «Урим» и «Туммим», я заплачу вам полмиллиона долларов.
   Хотя Морозини и удивило то, каким крупным оказалось предложенное ему вознаграждение, он не подал виду и лишь пожал плечами.
   – Да хоть бы вы и целый миллион мне предложили, я не изменю своего решения! Если мне попадутся ваши камни, я верну их вам без всякого вознаграждения, мне хватит и возмещения расходов – на их покупку, например, – но ни на что другое не рассчитывайте!
   – Значит, вы не станете утруждать себя поисками изумрудов?
   – Вы на редкость понятливы! Знаете, за три года ваша пектораль просто перевернула всю мою жизнь, а я слишком дорожу тем, что сейчас имею, чтобы начать все сначала. Молите Бога, чтобы мне улыбнулась удача, а поскольку вы – верный Его слуга, – может быть, Он и смилостивится к вам. Итак, мы все прояснили, и мне пора в обратный путь.
   – Еще минуточку, раз уж вы вспомнили о Всевышнем! Известно ли вам, что именно водой из Силоамской купели Христос исцелил слепого?
   – Да, я знаю об этом.
   – Я надеялся, что такое же чудо произойдет здесь и с вами, князь, потому что вы слепы, вам не дано предвидеть, какие тяжелые последствия может иметь ваш отказ и для будущего этой несчастной, раздираемой на части страны, так и для вашего собственного!
   – Это угроза? – Морозини был явно удивлен.
   – Лишь предупреждение. Хотите вы того или не хотите, но ваши недавние поиски привязали вас к священным камням, которые хранились в храме Соломона. Вы стали им служить, а такую связь не так-то просто разорвать!
   – Поживем – увидим… Вот как щедро мне платят за мои труды!.. И напоминаю вам: у меня еще больше замерзли ноги!
   – Подумайте еще и… извольте следовать за мной.
   Даже без долгого пути по подземельям, необходимость которого, несмотря ни на какие заверения раввина, по-прежнему казалась Морозини весьма и весьма сомнительной, возвращение в отель «Царь Давид» заняло довольно много времени. Какие там пять минут! Миновав развалины сооружений времен Давида, они благодаря открытому в результате осыпей подземному ходу благополучно прошли через крепостные стены и оказались в Старом городе, в древнем еврейском квартале, где в этот поздний час можно было заметить лишь редкие призрачные тени прохожих да кошек, которые в поисках ночных приключенияй бесшумно двигались по улицам. У ворот Яффы спутники, холодно простившись, расстались, и Альдо припустился бегом – и чтобы наконец согреться, и чтобы скорее очутиться рядом с Лизой, по которой уже успел соскучиться. Он знал, что она одобрит его решение отклонить просьбу Гольберга, потому что возвращение пекторали принесло ей такое же облегчение, как и ему самому. То, что камни-убийцы смогли занять свои места в золотых лунках, не смыло с них кровавых следов, и Лиза постоянно опасалась, что разразится еще какая-то катастрофа. «Свет» и «Совершенство», исчезнувшие так давно, что найти их представлялось нереальным, вполне могли оказаться ничуть не менее опасными…
   Первым человеком, увиденным Морозини, когда он наконец добрался до окружавшего отель сада, стал Адальбер Видаль-Пеликорн, который мерил шагами расстояние между двумя кипарисами, росшими перед входом, и мусолил сигару такую толстую, что она вполне могла бы служить насестом для пары канареек. Заметив Альдо, археолог набросился на него, как ястреб на цыпленка:
   – Что происходит, черт побери? Вот уже битый час, как я тебя дожидаюсь! И в каком ты виде! Ты что – свалился в болото?
   – Нет. Всего лишь прошелся по туннелю царя Езекии. Мне нужно с тобой поговорить. Но почему ты здесь один? Где Лиза?
   – Чудный вопрос! Я как раз собирался спросить тебя об этом! Похоже, господа Морозини ведут сегодня ночью бурную жизнь! Некий парнишка с пейсами явился за ней часа через два после того, как увел тебя самого…
   После хорошей пробежки Альдо было очень жарко, но в этот момент он почувствовал, как холодный пот покрывает его тело.
   – Что ты такое говоришь? – с трудом прошептал он, потому что в горле у него пересохло. – Лиза ушла с этим…
   – Да, портье даже показалось, что он понял, в чем дело: с тобой что-то приключилось, во всяком случае, по его мнению, Лиза выглядела очень встревоженной. Зато он совершенно не понял, почему при этом для тебя оставили письмо.
   – Письмо?
   – Перестань повторять, как попугай, мои слова! На, держи письмо: портье передал его мне, и потребовалась вся почтительность по отношению к чужой переписке, воспитанная во мне моей бабушкой, чтобы я не вскрыл это послание.
   Альдо, ничего не ответив, схватил конверт, дрожащими от нетерпения и внезапно нахлынувшего на него смутного страха пальцами разорвал его, вынул сложенный вдвое листок бумаги, развернул и… едва не лишился чувств.
   На листке было написано:
   «Вашу жену вернут вам, когда вы добудете для меня известные вам камни. Я знаю, что вы их найдете. И только от вас зависит, с легкостью ли госпожа Морозини перенесет заточение, или оно станет для нее мучительным, и закончится ли оно когда-нибудь. Ведите себя благоразумно, и к ней будут относиться как к принцессе. Известите о случившемся любые власти – гражданские или религиозные, – и ее закуют в цепи и бросят в темницу, к которой вы никогда не найдете дороги, тем более что она будет находиться за пределами страны. Следовательно, вам нужно немедленно приступить к поискам. Когда вы найдете камни, вам надо будет вернуться в Иерусалим и дать в местной прессе следующее объявление: „А. М. желает встретиться с А. Г., чтобы завершить известное обоим дело“. Но не рассчитывайте воспользоваться этим средством в надежде поймать меня в ловушку. Знайте: никакими пытками никому не удастся заставить меня признаться в том, где я прячу вашу жену, а если бы даже страдания и заставили меня выдать тайну, охранникам дан приказ убить княгиню, если я не приду за ней сам, один, и не произнесу пароля. Выбор за вами».
   – Подлец! – пробормотал Морозини, комкая в кулаке письмо, которое Адальбер поспешил у него изъять.
   – Может, дашь мне прочесть?
   – Извини!.. Я… мне кажется, я схожу с ума!
   – И есть от чего, – согласился археолог, дочитав письмо. – А теперь объясни мне, – добавил он, прикуривая сигарету и засовывая ее в рот друга, губы которого побледнели как мел, – объясни мне прежде всего вот какую штуку: что это за камни?
   Альдо рассказал ему и о камнях, и обо всех тех приключениях, какие ему пришлось пережить с тех пор, как он, оставив Лизу за столиком на террасе, вышел из отеля. Адальбер умел слушать: он ни разу не перебил князя. Впрочем, Морозини рассказ помог овладеть собой: описывая случившиеся события, он анализировал происшедшее в последние часы. Тем не менее, когда он заканчивал свое повествование, на глазах его блестели слезы.
   – Похоже, ты близок к отчаянию… Ради бога, держи себя в руках! – прошептал Адальбер, не глядя на друга.
   – Со мной такое в первый раз… Но скажи, как ты думаешь, есть ли у меня хоть малейшая надежда найти эти проклятые изумруды, а значит – увидеть снова мою жену?
   – Мне не нравится, что ты говоришь «есть ли у меня»! А обо мне ты случайно не забыл? Поиски камней для пекторали были нашим общим делом. Ее окончательное восстановление – тоже наше общее дело. И мы не успокоимся, пока не найдем Лизу, она-то, в отличие от этих пресловутых изумрудов, вполне реальна. Поэтому мы станем искать ее, а не их, мой мальчик, и будем соблюдать при этом все предложенные нам условия: не ставя в известность полицию и делая вид, что больше всего на свете озабочены тем, как бы нам найти «Свет» и «Совершенство». Мы же не впервые самостоятельно проводим расследование…
   – Но прежде, чем вслепую броситься на поиски, может быть, лучше сделать кое-что еще. Я повидаюсь с Гольбергом, дам ему слово выполнить его просьбу, касающуюся изумрудов, и у него не останется никаких оснований для того, чтобы задерживать у себя Лизу…
   – Дитя мое, сколько тебе лет?.. Я сказал бы: пятнадцать, в лучшем случае – шестнадцать! Что за глупая наивность! Ты полагаешь, он поверит твоему слову?
   – До сих пор никому и в голову не приходило поставить его под сомнение!
   – Никому не приходило, а ему пришло. Лучшее тому доказательство – то, что он приказал похитить Лизу еще до того, как закончилась твоя с ним беседа. Ты ошибаешься, говоря: «У него нет никаких оснований»; напротив, у него есть все основания верить, что тебе уже слегка поднадоели древнееврейские сокровища и потому тебе вовсе не хочется становиться «сверхсрочником» в этом деле. Однако добавлю, что отнюдь не собираюсь отговаривать тебя от откровенного разговора с этим Гольбергом, хотя при этом, по-моему, камень за пазухой тоже не помешает!
   Морозини прикурил новую сигарету, но на этот раз руки его уже не дрожали. Он понял, как ему следует действовать, а это всегда было для него лучшим средством обуздать тревогу. Тем временем Видаль-Пеликорн снова взял в руки письмо и принялся изучать его.
   – Эй! Послушай, а тут, оказывается, есть постскриптум! Ты заметил?
   – Нет… Ну, и что же там, в этом постскриптуме?
   – Что сначала надо искать в Масаде, потому что…
   – Потому что изумруды находились у изгнанного вождя ессеев в момент, когда его убили, так? – перебил друга князь. – Он надеется, что этот достойный человек успел где-то там закопать их, прежде чем отдать Богу душу, и рассчитывает, что я смогу перевернуть тонны скальной породы и каменных развалин в поисках его вожделенных камней!
   – Ишь, какой важный! Он рассчитывает не на тебя одного, но и на меня тоже. Тут есть несколько весьма лестных слов по части моих археологических талантов…
   – Ну и прекрасно! Отправляйся туда, если тебе это улыбается. Что до меня, то я хочу только найти Лизу. И как можно быстрее!
   – Каким образом? Пойдешь к губернатору? Устроишь допрос Великому Раввину? Возьми-ка перечитай письмо – и ты поймешь, что Лиза может погибнуть, если ты предпримешь что-то в этом роде!
   – Понимаю, но прежде всего я хочу отыскать мальчишку. Ведь именно он приходил сюда за ней. Я хочу узнать, куда он ее отвел…
   – А знаешь, сколько еврейских мальчишек живет в этом Святом городе? Мне кажется, что для Лизы было бы лучше всего, если бы мы и впрямь отправились в Масаду. Нужно сделать вид, что мы повинуемся и делаем все так, как нас заставляют делать.
   – Возможно, это разумное решение, но я никуда не поеду, прежде чем не попытаюсь еще раз встретиться с Гольбергом. Он же не убьет мою жену только из-за того, что я сейчас отправлюсь в Большую синагогу и попрошу его поговорить со мной, а не брошусь немедленно к Масаде.
   – Действительно, ты можешь так поступить, – согласился Видаль-Пеликорн. – Это не повлечет за собой тяжелых последствий. А еще можно расспросить портье. Если он дважды за один вечер видел мальчика, то наверняка запомнил его и, может быть, знает, откуда тот взялся?
   Но портье, как выяснилось, никогда прежде не видел мальчика и ничего не мог о нем сказать.
   – Такие люди, как он, воспринимают наш отель как место греха и погибели, – сказал портье с явным презрением, – и у парнишки должны были быть очень веские причины для того, чтобы два раза подряд явиться сюда. Но если его сиятельство пожелает, мы могли бы известить полицию…
   – Нет-нет, благодарю вас, – поспешил отказаться от предложенной помощи Морозини. – По-моему, нет никакого смысла впутывать полицию в подобное дело… в общем, не имеющее большого значения…
   Похищение Лизы – дело, «не имеющее большого значения»! Произнеся эту святотатственную для него фразу, Альдо почувствовал стыд, но разве он мог из-за каких-то неосторожных слов позволить подвергнуть даже малейшим страданиям ту, которую он любил всей душой?..
   Весь остаток ночи он просидел на кровати, прикуривая одну сигарету от другой и комкая в руках батистовую ночную сорочку в кружевах, которую горничная положила на одеяло, стеля постели на ночь. Никогда в жизни он так за нее не боялся, никогда еще у него не было так тяжело на сердце…
   Однако никому бы не пришло в голову это заподозрить, когда на следующее утро Альдо, по обыкновению элегантно одетый, с беспечным видом направился к зданию главной синагоги и спросил там, нельзя ли ему повидаться с рабби Абнером Гольбергом. Нет, сказали ему там, это невозможно, господин Гольберг еще на рассвете отправился в Хайфу, сопровождая Великого Раввина, который отплывает сегодня в Геную, чтобы сесть там на пакетбот, идущий в Нью-Йорк. Святой человек вознамерился исполнить обещание, уже давно данное им евреям огромной диаспоры, обитающей в Соединенных Штатах Америки. Ничего другого князь и не надеялся услышать, но все-таки он уточнил:
   – Господин Гольберг тоже отплывает в Америку?
   Левит, принимавший Морозини, видимо, решил, что незваный гость задает слишком много вопросов, потому что ответил уклончиво:
   – Возможно… Но я в этом не уверен… Может быть, вам угодно встретиться с рабби Левенштейном, он остался сейчас главным в синагоге.
   Поначалу князь отклонил предложение: нет, он хотел видеть только господина Гольберга лично и никого другого… Разве что юный Эзекиель находится где-то поблизости? Брови удивленного новым вопросом левита подскочили над очками.
   – Эзекиель?! Какой еще Эзекиель?
   – Только не говорите, что не знаете, о ком идет речь. Когда рабби Гольберг совсем недавно представлял мне его, то сказал, что он – дитя его души… За неимением, быть может, дитя его тела?
   Левит, казалось, очень огорчился.
   – Вполне возможно, но, поверьте, я ничего от вас не скрываю, сударь, я приехал из Наблуса… И я тут прожил совсем мало времени… И я ничего… или почти ничего не знаю о рабби Гольберге…
   – Но вы думаете, что рабби Левенштейн знает больше?
   – Может быть… Может быть… Надо спросить его самого.
   Альдо только зря потерял время! Рабби Левенштейн, у которого был такой длинный нос и полностью отсутствовал подбородок, так что при виде его нельзя было не вспомнить зеленого дятла, от которого он отличался разве лишь цветом, вовсе не интересовался своим собратом, считал Гольберга высокомерным и чересчур резким и старался держаться от него подальше. Еще меньше, естественно, его занимало какое-то «дитя души» этого собрата, более того, князю показалось, что «дятел» явно рад, что хоть на время избавился от Гольберга.
   – Вполне возможно, что его какое-то время вообще не будет в Иерусалиме! – ликующим тоном поведал он Морозини. – Я уверен, рабби Гольберг приложит все усилия к тому, чтобы получить возможность сопровождать Великого Раввина и в Америку…
   Выложив все это, он внезапно покинул своего гостя и отправился возносить хвалу Господу, который милостиво снизошел до исполнения самых тайных помыслов своего верного слуги. Для очистки совести Альдо, выйдя из Старого города, отправился в квартал Меа-Шарим, слывший цитаделью иудаизма, где селились в основном выходцы из Польши и Литвы, и построенный примерно в 1874 году неким Конрадом Шиком. Князю удалось узнать, что Гольберг живет именно в этом квартале. Довольно долго Морозини простоял перед суровым на вид зданием из серого камня, созерцая забранные решетками окна, потом, сделав вид, что просто прогуливается, принялся бродить по узким улочкам, наводненным хасидами, казалось скроенными по единой модели и отличавшимися друг от друга лишь незначительными деталями одежды, напоминавшей о том, откуда они родом. Ему попадались на глаза дети и подростки, но ни у одного из них не было мрачного взгляда Эзекиеля, взгляда, который, как был уверен Альдо, он узнает из тысячи. А может быть, он тоже уехал вместе с Великим Раввином?
   Нет, это невозможно! Совершенно очевидно, что именно этот парнишка отвел Лизу туда, где ее держат заложницей, или передал тем людям, которые должны вывезти ее за пределы страны, как было обещано в послании. И так удивительно, что Гольберг отправился бороздить моря вместо того, чтобы следить за своей пленницей. Но, в конце концов, очень может быть, что он предпринял дальнее путешествие как раз для того, чтобы спасти свою драгоценную шкуру, чтобы избежать расправы со стороны выведенного из себя мужа, который вполне способен уничтожить его, невзирая ни на какие угрозы. Должно быть, он полностью доверяет тем, у кого прячет Лизу, среди этих людей может находиться и мальчик. Гольберг, несомненно, отлично подготовился, прежде чем совершить свое черное дело: он не оставил князю даже кончика нити, за которую можно было бы ухватиться в надежде выбраться из этого лабиринта… И тем не менее выбраться необходимо, но как? Как? Если нельзя обратиться за помощью к полиции, которая, наверное, могла бы все-таки выследить кого угодно даже в таком запутанном городе, как Иерусалим, если их всего лишь двое… В то время как они с Адальбером, похоже, имеют дело с реально существующей могущественной организацией…
   Вернувшись в отель, Морозини попал на семейный совет, который оказался в самом разгаре. Госпожа де Соммьер и Мари-Анжелина дю План-Крепен только что прибыли в Иерусалим, решив, что настало наконец время присоединиться к бывшим хранителям пекторали. Не последнюю роль в их решении сыграло и еще одно обстоятельство: Луи Ротшильд был вынужден выехать в Вену – его вызвали туда по радио. С присущей ему любезностью он оставил свою яхту в распоряжении друзей, тем более что можно было воспользоваться куда более быстрым способом передвижения – поездом. А корабль просто-напросто встанет на рейд в самом большом местном порту – Хайфе и будет там дожидаться новых распоряжений. Друзья расстались на вокзале, где маркиза и ее компаньонка сели в поезд, следовавший по маршруту Хайфа – Лод – Иерусалим, а барон – в другой, до Триполи. Потом «Таурус-экспресс» отвезет его через Сирию и Анкару в Стамбул, а оттуда, уже на Восточном экспрессе, он довольно скоро попадет домой.
   После того как путешественницы смыли с себя дорожную пыль, Адальбер рассказал им обо всем, что произошло за последнюю ночь, и теперь они, ожидая Альдо и часа обеда, обсуждали случившееся, попивая одна – коктейль, а другая – шампанское. От приступа подагры не осталось и следа: видимо, помог чудодейственный пластырь, доставленный из лавки некоего аптекаря, проживавшего в Яффе.
   Морозини вошел в бар, и сразу же три пары глаз вопросительно уставились на него. Адальбер вскочил и устремился ему навстречу.
   – Ну? Говори скорей! Что нового?
   – Ничего… или почти ничего. Великий Раввин плывет в Нью-Йорк, а Гольберг сопровождает его. Может быть, правда, только до Генуи, но никакой уверенности в этом нет. Что же касается юного Эзекиеля, то, если бы он явился с планеты Марс, о нем, наверное, и то было бы известно больше, чем сейчас. Никто его не знает, никто его не видел…
   Высказав таким образом в двух словах все, что ему удалось установить, Альдо поцеловал руки маркизы и Мари-Анжелины, опустился в кресло и позвал бармена, чтобы заказать виски с содовой. Потом с вежливой улыбкой обратился к путешественницам:
   – Ну как? Все прошло нормально? Дорога не тяжелая? Тетушка Амелия, мне кажется, вам стало лучше?
   – Я бы не сказала этого о тебе, мальчик мой! Ты выглядишь чудовищно.
   – Какое это имеет значение! Адальбер рассказал вам?..
   – Да. Тебе следовало послать эту чертову пектораль по почте и отправиться в свадебное путешествие в Индию или Египет!
   Мари-Анжелина, чей острый нос уже описывал дуги, вынюхивая следы и делая ее похожей на охотничью собаку, вышедшую в поиск, повернулась к Морозини.
   – Как княгиня была одета вчера вечером?
   – В платье от Жанны Ланвен из белого муслина в желтых цветах…
   – Были ли на ней какие-нибудь… стоящие драгоценности?
   – Нет. Было бы слишком неосторожно брать с собой в дорогу слишком дорогие вещи. Впрочем, она и не любит «быть похожей на церковную раку», как она выражается. Вечером на ней было только несколько тонких золотых браслетов с мелкими топазами и бриллиантами, обручальное кольцо и изумруд, который я подарил ей к помолвке и с которым она никогда не расстается…
   – Тридцать каратов! Ну, просто не на что покуситься! – не удержался от иронии Адальбер. – Но мы же знаем, что Лизу похитили не из-за этого. Куда вы клоните, Анджелина?
   Произносимое на итальянский манер, это имя на самом деле не очень подходило его обладательнице, но зато приводило в восторг засидевшуюся в девушках компаньонку маркизы, которую та звала просто-напросто по фамилии: План-Крепен. Анджелиной ее вообще-то окрестил Адальбер, но Лиза и Альдо поддержали друга. Еще не совсем привыкшая к новому имени, Мари-Анжелина покраснела от удовольствия.
   – А вот куда. Мне кажется, очень трудно предположить, что такую красивую и элегантную молодую женщину, как Лиза, да еще одетую в нарядное вечернее платье, могли умыкнуть так, чтобы никто из окружающих ничего не заметил. Тем более что, насколько я понимаю, она шла пешком…
   – Да, действительно. Во всяком случае, портье мне сказал так. У входа в отель не было автомобиля…
   – Машина могла стоять… А можете ли вы сказать мне, как выглядел этот мальчик?
   – Только не я, – проворчал Адальбер. – Я его вообще не видел.
   – Ну, я-то имел возможность разглядеть его как следует, – сказал Альдо. – Но описать…
   – В чем тут проблема? – удивилась госпожа де Соммьер. – Ты же отлично рисуешь! Вот и сделай его портрет, если трудно описать словами!
   Альдо поморщился.
   – Я еще могу кое-как справиться с пейзажем, изобразить какую-нибудь драгоценную безделушку, но вряд ли справлюсь с портретом…
   – И все-таки давайте попробуем, – предложила Мари-Анжелина, извлекая из большой кожаной сумки, с которой никогда не расставалась, альбом для рисования и карандаши. – Вдвоем мы должны справиться…
   И они справились. Морозини сделал набросок, План-Крепен в соответствии с его указаниями принялась с поразительным мастерством вырисовывать детали. Не прошло и получаса, как с листа бумаги на собравшихся уставился Эзекиель собственной персоной, точно такой, каким он сохранился в памяти Альдо.
   – Просто фантастика! – воскликнул князь. – Вам удалось невозможное: вы смогли уловить его взгляд, который потряс меня: одновременно алчный и горделивый! Решительно, список ваших скрытых талантов день ото дня растет!
   – Не буди в ней тщеславие, мой мальчик! – с притворной суровостью проворчала маркиза. – Ну а теперь, когда мы знаем, как он выглядит, что будем делать?
   – Если я правильно поняла, – сказала Мари-Анжелина, к которой мало-помалу возвращался обычный цвет лица, – если я правильно поняла, эти господа должны обследовать… какое-то место, названия которого я не уловила…
   – Масада! – буркнул Морозини. – Каменистое плато, формой напоминающее то ли гондолу, то ли веретено. Словом, удлиненный ромб, примерно в семьсот метров длиной и с максимальной шириной где-то метров в триста пятьдесят. Чудное место для поиска двух камешков! Можно провозиться до конца жизни! Да и то, если согласиться с тем, что есть хоть один шанс их там найти, во что я совершенно не верю. Достаточно вспомнить, что драма, связанная с осадой и падением этой крепости, разразилась в 73 году христианской эры! Тогда иудеи – защитники крепости от римлян (их было около тысячи человек) – сожгли все, что представляло собой хоть какую-то ценность, а затем убили всех своих родных и покончили с собой! Даже если эти проклятые камни и были там в те времена, то все равно их там давным-давно нет и в помине!
   – А вот это никому не известно, – вздохнул Видаль-Пеликорн. – Если твой раввин считает, что там можно найти какие-то следы, значит, надо попытаться это сделать…
   – Но если он так уверен, почему не попробовал поискать сам?
   – Потому что археология – серьезная наука, и без специальной подготовки этим делом не занимаются, старина! И рабби это знает… Кроме того, может быть, тут есть и другие причины…
   Сегодня утром, пока ты ходил в синагогу, я снова навестил сэра Персиваля Кларка, у которого был в гостях вчера вечером. Он – представитель Британского музея. Ему уже немало лет, но от этого он не менее пылко относится к Палестине, где надеется окончить свои дни. Тебе, вероятно, известно, что сэр Персиваль – великий специалист по иродианской эпохе. Он отлично знает Масаду, где много работал на развалинах дворца царя Ирода I Великого, знаешь, этого дворца, выстроенного террасами на носу нашего неподвижного «корабля», стоящего на берегу Мертвого моря. Он говорит, что это одно из прекраснейших мест в мире и что…
   – Давай-ка без подробностей из путеводителя для туристов! Мы здесь не для этого собрались.
   – Увы, увы! Тем не менее сэр Персиваль дал мне настолько детальные, насколько только можно пожелать, сведения об осаде крепости, которая велась под руководством Флавия Сильвы, и – главное! – о тех местах, где жили ессеи. Это намного сокращает периметр наших изысканий…
   – Но почему камни не могли быть спрятаны в каком-то другом месте?
   – Господи, да мы же все время возвращаемся к отправной точке! Пойми, наконец: эти камни – священные предметы и потому они могли находиться только в святом месте! А вовсе не во дворце тирана или в каком-то там, бог знает каком, гражданском строении. Одно из двух: либо, если они еще оставались в руках предводителя ессеев в момент массового самоубийства, тот постарался как можно лучше припрятать их прямо у себя в доме или в синагоге. Если принять эту версию, появляется шанс найти изумруды. Но может быть и другой вариант: камни перенесли куда-то еще или попросту украли… В этом случае нам их никогда не обнаружить…
   – Держу пари, что верным окажется именно другой вариант. Но ты прав: надо все же посмотреть. А теперь – скажи, как нам следует подготовиться к этой экспедиции: это будет настоящая осада, не так ли?
   – Послушай, Альдо, – вмешалась маркиза, – мы отлично понимаем, что тебе очень тяжело, но нельзя же быть таким озлобленным и сварливым? Это ни к чему хорошему не приведет…
   – Простите меня… Я прихожу в бешенство от одной только мысли о том, что придется потерять на этой чертовой горе кучу времени, которое я мог бы целиком посвятить поискам Лизы!
   – Подумай о том, что своими действиями ты, по крайней мере, обеспечишь ей более сносные условия в плену. Может быть, ей было бы куда хуже, если бы они видели, что ты рыщешь по всему Иерусалиму, стараясь узнать не где камни, а где твоя жена… Мы это сделаем сами, без тебя, и, будь уверен, отлично с этим справимся!
   – «Мы»? Кого вы имеете в виду, тетушка Амелия?
   – Конечно, главным образом План-Крепен! Вспомни о шестичасовых мессах в церкви Святого Августина и о той ценной информации, которую она оттуда приносила! Ее-то никто ни в чем не заподозрит… Ведь вы именно потому и хотели иметь портрет мальчика, Анжелина?
   – Конечно. Мы абсолютно правы, – улыбаясь, сообщила старая дева, которая никогда не обращалась к своей хозяйке и родственнице прямо, а говорила о ней лишь в первом лице множественного числа.
   – Что же касается всего необходимого для «осады», как ты выразился, – снова заговорил Адальбер, – то главное, о чем нам надо будет позаботиться, это надежный автомобиль и все то, что нужно для разбивки лагеря. Что до остального, сэр Перси посоветовал мне повидаться с неким Халедом, который руководил его собственной командой. Он живет в дивной романтической местности – в оазисе Эйн-Геди, где все изрыто пещерами и водопады стекают в чудные горные озера. Там, по преданию, Давид скрывался от царя Саула. А расположено это чудо в каких-нибудь двадцати километрах от Масады, и потому этот Халед знает плато как свои пять пальцев. У него мы сможем найти все, чего нам будет не хватать…
   – Что ж, все, о чем ты говоришь, совсем неплохо, но я не понимаю, каким образом ты представил цели нашей будущей экспедиции своему гостеприимному хозяину? Надеюсь, ты даже и не намекнул ему на то, что…
   – На изумруды? Археологу, пусть даже и отставному? Ты что – за дурака меня держишь или за сумасшедшего? По официальной версии, мною владеет страстный интерес к народам, населявшим в незапамятные времена берега Мертвого моря, а особенно – к ессеям. Халед покажет нам, где они селились, куда перемещались, и мы выиграем время…
   Впервые за долгие часы улыбка озарила напряженное лицо Морозини.
   – Кем надо быть, – сказал он, – чтобы осмеливаться давать тебе советы в деле, в котором ты прекрасно разбираешься! Я просто неуч! – И, обратившись к женщинам, добавил: – Благодаря вам троим я, слава богу, почувствовал себя хоть немного лучше. Может быть, мне даже удастся более трезво мыслить…
   – Если человек хочет ясно мыслить, он прежде всего должен хорошо питаться, – нравоучительным тоном произнесла Мари-Анжелина. – А я умираю с голоду. Может быть, отправимся обедать?
   Они прошли на затененную террасу, где суданцы в белых перчатках уже начали свои ритуальные движения вокруг столиков. Мужчины помогли дамам усесться, Альдо уже успел занять свое место, когда перед ним внезапно появился молодой гигант с соломенными волосами и длинным, обожженным солнцем лицом. На исполине была военная форма цвета хаки. Он вытянулся, щелкнул каблуками, потом поклонился.
   – Прошу прощения, если я проявляю нескромность… – сказал молодой человек по-английски.
   – Пока не знаю, скромны вы или наоборот… Кто вы такой?
   – Лейтенант Дуглас Макинтир из генерального штаба… Я… Я ужинал здесь вчера вечером с товарищами…
   – Да, я вас заметил, – сухо ответил Морозини. – Насколько я помню, вас заинтересовала княгиня Морозини, моя супруга, и…
   Обветренное лицо лейтенанта побагровело, но простодушные голубые глаза смотрели все так же прямо.
   – Мы восхищаемся ею! Простите еще раз, пожалуйста, но мне хотелось бы узнавать… узнать, не случилось ли с ней что-нибудь неприязненное?
   – Неприятное, – машинально поправил перешедшего на французский шотландца Альдо. – А почему вы так решили?
   – Понимаете, я очень удивлен, поскольку не вижу ее рядом с вами. Я думал, она вчера встретилась с вами в том старом доме…
   – В старом доме?! Ну-ка, пойдемте вон туда! Начинайте без меня! – бросил Альдо своим спутникам, взял офицера под руку и вывел в сад.
   – А теперь – говорите. Что это еще за дом?
   – Сейчас объясню…
   И шотландец действительно рассказал удивительную историю. Оказывается, вчера, вопреки ожиданиям Альдо, когда он ушел, ни Макинтир, ни его друзья не осмелились подойти к Лизе.
   – Мы же ей не были представлены, но она… она произвела на нас такое впечатление! Она довольно долго оставалась одна на террасе. Видимо, ждала вас. В конце концов она ушла. Я думаю, поднялась к себе. Мои товарищи ушли, а я остался. Сам даже не знаю почему, но мною овладело какое-то беспокойство… Понимаете – такая смутная тревога, необъяснимая… Я устроился у бара и стал ждать вашего возвращения. Но вместо вас пришел мальчик. У него еще было письмо для княгини, он ее подождал внизу, потом она спустилась, и они ушли вместе… Вот… И я пошел за ними…
   – И куда они направились? К машине, стоявшей где-то поблизости?
   – Нет, там не было никакой машины. А если бы и была, я бы все равно последовал за ними: у меня есть мотоцикл! – гордо добавил шотландец. – Но они пошли пешком, и, надо сказать, очень быстро…
   – Моя жена переоделась? В чем она была?
   – Нет, не переоделась. На ней было то же самое восхитительное платье, что и за ужином, и позолоченные туфельки…
   – На высоких каблуках! Бежать в таком виде по иерусалимским улицам! И куда же они отправились?
   – Это был дом в квартале Меа-Шарим… Хотите, я вам его покажу?
   – Хочу ли я?!. Дайте мне только время сказать моим друзьям, чтобы они обедали без меня…
   Минуту спустя Морозини, занявший место на багажнике тарахтящего мотоцикла, и Макинтир уже неслись по направлению к кварталу, где жили польские и литовские евреи. Какое-то время спустя Морозини тронул водителя за плечо:
   – Лейтенант, ваша машина грохочет, как танк. Слишком много шума. Давайте пойдем дальше пешком.
   Они попросили торговца фруктами, дремавшего среди своих фиников, винных ягод, миндаля и прочих щедрых даров природы, присмотреть за мотоциклом, и тот поклялся беречь его пуще глаза. Теперь можно было спокойно следовать дальше. Снова эти узкие запутанные улочки, часто перегороженные зигзагообразно расставленными препятствиями, чтобы предупредить внезапное нападение. К тому же на ночь эти улочки еще и перекрывались цепями… И вот он – дом! Альдо сразу же узнал его: это был дом Гольберга…
   – Вы видели, как они вошли сюда, – спросил князь, – но видели ли вы, как кто-то оттуда выходит?
   – Нет. Никто не вышел. Хотя я стоял тут долго… очень долго… столько, сколько смог… Уже начинало рассветать, когда мне пришлось уйти. Ведь я же солдат…
   – …и вам нужно следовать предписаниям начальства, так? Спасибо за все, что вы сделали, – сказал Альдо, похлопав по плечу молодого человека, который еще недавно казался ему таким несимпатичным.
   – Разве мы не войдем туда?
   – Нет. Хозяин этого дома сегодня утром уехал в Хайфу, а может быть, и в Соединенные Штаты вместе с Великим Раввином Палестины.
   – Не может этого быть! – заупрямился Макинтир. – Я же видел: никто оттуда не выходил! Ни раввин, ни кто еще! И даже этот мальчишка в локонах!
   – Это означает одно: что у дома есть еще один выход. Евреи вообще обожают подземные ходы. Мания какая-то… Но надо признать, что подобная мания спасала им жизнь во многих обстоятельствах. Конечно, этому кварталу всего-то лет пятьдесят, но, думаю, и при его строительстве следовали все тем же обычаям… Ну что, возвращаемся?
   – А вы не хотите объяснить мне, что произошло?
   Морозини внимательно вгляделся в лицо лейтенанта, простодушное выражение глаз… В конце концов Альдо решил, что ему можно доверить часть тайны: с одной стороны, он не имеет никакого отношения к властям, а с другой, – видимо, он влюблен в Лизу и, возможно, сможет хоть чем-то помочь.
   – Понимаете, я не могу рассказать вам все, и мне придется апеллировать не только к вашей скромности, но и к вашей чести. Дело в том, что мою жену похитили… Если это станет известно какому бы то ни было представителю власти или полиции, она рискует жизнью…
   – Вы не можете сказать мне, кто похититель, но ведь можете хотя бы намекнуть, чего он хочет? Выкупа? Мне кажется, вы богаты…
   – Нет, ему не нужны деньги, ему нужен предмет, утерянный очень давно. И он думает, что мне удастся отыскать его.
   – Вы тоже так считаете?
   – Нет. Но поскольку это – единственный способ вернуть Лизу, – а меня заверили, что с ней будут хорошо обращаться только в том случае, если я не пущу собак по следу, – мне нужно попытаться…
   – Я могу помочь вам? Я же не представитель власти, не официальное лицо! Но в генеральном штабе можно узнать очень много…
   – Почему бы и нет? Тем более что мне необходимо на какое-то время уехать из Иерусалима… Вам и карты в руки… А теперь – вернемся в отель, я хочу представить вас своей семье.
   Назавтра, в то самое время, когда Мари-Анжелина, надев на голову колониальный шлем, а на ноги – крепкие полотняные туфли, повесив на плечо этюдник и явно намереваясь заняться живописью в разных местах старинного города, первым делом направила свои стопы в сторону Большой синагоги и квартала Меа-Шарим, Морозини и Видаль-Пеликорн двинулись к Масаде…

2. Последнее убежище

   Одетые в полотняные рубашки и шорты цвета хаки, водрузив на головы пробковые шлемы, Видаль-Пеликорн и Морозини с тяжелыми рюкзаками за спиной взбирались по Змеиной тропе, которая извивалась по восточному склону горы Масада. Проводник Халед, нанятый ими по рекомендации сэра Перси, шел чуть впереди. Он оказался человеком быстрым и легким, хотя ему и стукнуло шестьдесят. Его крепкие икры, мелькавшие перед глазами друзей, были такими сухими и твердыми, словно их вырезали из старого масличного дерева. У подножия горы один из сыновей Халеда сторожил верблюдов-дромадеров, на которых путешественникам удалось преодолеть двадцать километров, отделявших древнюю разрушенную крепость от оазиса Эйн-Геди. Там, в оазисе, они оставили большой серый автомобиль марки «Тальбот», предложенный им для поездки Дугласом Макинтиром. На этой надежной машине они проехали примерно восемьдесят километров – от Иерусалима до оазиса, сорок пять километров вполне приемлемой дороги до Хеврона и больше тридцати по тропе, идущей к берегу Мертвого моря через Иудейские горы. Другие сыновья проводника замыкали шествие, взвалив на себя остальную кладь.
   По мере того как они поднимались, пейзаж становился все величественнее. Красновато-охряная пустыня, на фоне которой внезапно вырастала гигантская скала Масады, врезалась неровными клиньями в обширное пространство воды почти аспидного цвета. Тяжелое колыхание волн с оборками густой пены выдавало необычайную плотностную соляную насыщенность морской воды. Порой солнце бросало луч на один из соляных кристаллов и, отражаясь от него, пускало в глаза стрелы ослепительно белого света… Желваки серы, ветки окаменевших деревьев довершали причудливый образ этого чересчур соленого моря, в котором битум, гипс и многие другие минералы заменили неспособных жить в подобных условиях рыб и водоросли. Если посмотреть на север, внизу можно было разглядеть маленькую впадину Эйн-Геди и длинные ряды тамарисков, зонтики акаций и содомских яблонь, обрамляющих дорогу к источнику, который дал оазису свое имя и благодаря которому там появилась такая буйная растительность. Небо над всем этим пространством было таким чистым, что казалось, можно увидеть устье Иордана, чьи священные воды терялись в глади водоема, названного древними озером Асфальтит…
   Подъем оказался тяжелым, и Адальбер на минутку остановился, чтобы перевести дыхание.
   – Почему бы, – спросил он у проводника, – нам было не воспользоваться эстакадой, построенной Флавием Сильвой для подъема к крепости его боевых машин?
   – Потому что за долгое время она частично обвалилась у вершины. Она – с другой стороны, на западе… – ответил Халед, который из вежливости тоже остановился. – Кроме того, вы же мирные люди, и то, что построено ради смерти, не годится.
   – Что-то я не знаю в мире ни одной дороги, которая – в то или иное время – не использовалась бы ради смерти, – пробормотал Адальбер, пыхтя, как паровоз. – Я, между прочим, археолог, а не альпинист!
   – А что – разве ты никогда не взбирался на пирамиды? – не удержался от иронии Морозини. – Там ты не чувствовал себя альпинистом?
   – Ну, взбирался, но это было так давно…
   Наконец они добрались до места, когда-то служившего одним из входов в крепость, и вышли через эти ворота на обширное пространство желтой земли, усеянной камнями. Со всех сторон их окружали величественные руины. Все увиденное повергло Альдо в отчаяние.
   – Господи, это безумие! Как найти здесь два камешка размером с детский мизинчик? – процедил он сквозь зубы. – Даже если допустить, что они по-прежнему здесь.
   – Нужно верить в благоприятный исход. Какого черта ты опять стал сомневаться? Благодаря сэру Перси я знаю, где нам надо искать.
   Видаль-Пеликорн вытащил из нагрудного кармана некое подобие плана местности и разложил бумагу на камне.
   – Вот где мы находимся. Как видишь, наибольший интерес представляет собой эта точка на севере, которая сейчас расположена справа от нас. А там возвышался дворец царя Ирода Великого, состоявший из трех связанных между собою террас, выстроенных на уступах. Такое расположение позволяло с легкостью защищать дворец. Из преданий известно, что дворец был великолепен. К нему примыкало множество вспомогательных помещений. Есть и другой дворец, западный, наверное, это он – вон там, внизу, прямо напротив нас…
   – Нет, – поправил археолога Халед, – это византийская церковь. Дворец левее…
   – Древняя синагога и квартал, где жили ессеи. Это внизу над обрывом.
   Было решено на следующий день осмотреть этот город-дворец, где уже после разгрома Иерусалима Титом девятьсот зелотов Елеазара бен-Иаира прожили, отрезанные от мира, долгих три года и где они в течение нескольких месяцев упорно сопротивлялись наступавшему на них Десятому римскому легиону. Все это закончилось массовым самоубийством жителей, на которое они добровольно решились, не видя пути к спасению. Когда римляне закончили строительство эстакады, по ней была поднята к стенам крепости осадная машина с мощным тараном, и стало очевидно, что никакой надежды уже нет. В ту ночь, после которой должна была начаться решающая атака римлян, зелоты разделились на группы по десять человек, включая детей и женщин. В каждой группе был назначен старший: ему предстояло зарезать остальных. После этого формировались новые десятки – и так до тех пор, пока в живых не остался только один из защитников крепости. Это был Елеазар, он последним покончил с собой.
   Наутро, когда Флавий Сильва с легионерами, распахнув тяжелые створки ворот, ступили на каменистую почву развороченного города, они увидели лишь трупы, над которыми уже кружились прилетевшие из пустыни грифы…
   – Говорят, правда, – заключил Адальбер, – что две женщины и пятеро детей спаслись. Вероятно, отцы этих детей не смогли лишить жизни своих близких. И кто скажет, правы ли были они, ведь и женщинам, и детям предстояло очутиться в рабстве у консула…
   – А еще говорят, – продолжил Халед, – что одна из этих женщин была настоящей красавицей и что консул полюбил ее… А теперь пора выбрать место, где вы разобьете лагерь…
   Действительно, солнце уже заходило, заставляя пустыню сверкать огнем и окрашивая гладь Мертвого моря в пурпурно-фиолетовый цвет. Альдо и Адальбер выбрали для лагеря древний каземат с полуразрушенными стенами, но пока еще крепкой кровлей.
   Халед помог мужчинам снять рюкзаки и затем спросил:
   – Вы ведь не станете просить меня остаться? Я беспокоюсь о сэре Перси…
   – Что ж, конечно, мы не станем тебя задерживать. У нас есть все необходимое, ты показал нам источник с питьевой водой. Ждем тебя через два дня. Посмотришь, как мы устроились, и доставишь нам съестные припасы. Надеюсь, мы сможем здесь спокойно работать.
   Араб с тяжелым вздохом пожал плечами.
   – Тут не было никого с тех пор, как сэр Перси прекратил свои походы… Разве что джинны, которых приносят злые ветры…
   – И тем не менее кто-то здесь, по-моему, есть… – сказал Морозини, выглядывая в дыру в стене каземата. – Только что я видел, как что-то шевельнулось между камнями…
   Мужчины вышли наружу и направились к византийским развалинам. В косых лучах заходящего солнца они заметили человека, закутанного в темно-синее покрывало. Силуэт, казалось, возник из самих сумерек. Едва заслышав шум и голоса людей, неизвестный бросился со всех ног, причем острый глаз Альдо заметил, что ноги в запыленных сандалиях весьма изящны. Женщина! Халед, предвосхищая вопрос удивленного князя, тяжело вздохнул.
   – Иншаллах! Она вернулась!
   – Ты ее знаешь? – спросил Морозини. – И кто эта женщина?
   – Безумная! Сумасшедшая! Время от времени она является сюда как вестница бедствия! Она переворачивает камни, она ищет неизвестно что. Однажды одному из моих сыновей удалось приблизиться к ней, но она говорила на языке, которого он не понимает. Все, что он смог о ней узнать, это имя. Ее зовут Кипрос… Очень странное имя!
   – Кипрос! – задумчиво повторил Адальбер. – Так звали мать Ирода Великого, который построил эти дворцы… Она принадлежала к странствующему племени набатеев… Караваны набатеев бороздили пустыню во всех направлениях между Красным морем и Средиземноморьем. Мне кажется, они первыми сделали верблюдов-дромадеров домашними животными и доставляли на них от одного моря к другому специи, привезенные из Индии, арабскую смирну и китайские шелка из царства Хань…
   – Набатеев давным-давно не существует, и Петра, их столица, – это мертвый город, где живут только дикие звери, – презрительно сказал Халед.
   – Если только народ не истребить полностью, до последнего человека, он не может совсем исчезнуть с лица земли, – отозвался Морозини. – Скоро стемнеет, а до Эйн-Геди еще надо добраться… Тебе пора возвращаться, Халед. Спасибо за помощь.
   Женщина тем временем уже скрылась за развалинами северного дворца. Араб отправился по Змеиной тропе к своим сыновьям и верблюдам, но прежде, чем проводник исчез за воротами в крепостной стене, Альдо успел заметить, как он, подняв с земли камень, изо всех сил швырнул его в сторону развалин и крикнул что-то, чего князю не удалось понять. Морозини вернулся к Адальберу, пытавшемуся разжечь огонь в импровизированном очаге, сложенном из трех камней, и рассказал ему о том, что увидел минуту назад.
   – Я не знаю, кто эта женщина, но ясно, что твой Халед ее ненавидит…
   – Да, это очевидно. Он, к счастью, не «мой» Халед, а Халед сэра Перси.
   – Халед тебе не нравится?
   – Не очень. Да и мы с тобой ему нравимся не больше. Если бы мы в какой-то степени не были гостями сэра Перси, он ни за что не согласился бы стать нашим проводником и помогать нам…
   – Тебе понятна причина такого отношения?
   – Еще как понятна! Да он же просто-напросто роется здесь в своих собственных интересах. Наверняка. Скажу тебе больше – могу держать пари, он ищет то же самое, что и женщина-призрак.
   – Можно подумать, ты знаешь, что они ищут!
   – Конечно, догадываюсь. Впрочем, и сэр Перси мне говорил об этом, правда, только как о любопытной легенде, бытующей в простонародье. Они ищут сокровища Ирода Великого!
   Морозини, расхохотавшись, уселся по-турецки перед огнем.
   – Мне надо было самому сообразить… Ведь всегда повторяется одна и та же история: как только какой-то великий исторический персонаж приказывает построить крепость, а особенно если ее строят в труднодоступном, диком месте, из этого следует, что он обязательно зароет здесь какие-то сокровища, сохранность которых обеспечит эта крепость…
   – В данном случае главным сокровищем для Ирода Великого был он сам, собственной персоной. Его можно понять: он женился вторым браком – а всего у него было пять жен! – на Мариамне, внучке первосвященника Гиркана II, чтобы его династия оказалась в кровном родстве с домом Давидовым, а потом, превратившись в кровавого деспота, без колебаний истребить весь дом Асмонеев, прямых потомков законных правителей еврейского народа, включая и любимую жену. Таким образом он разделался с истинными наследниками иудейских царей. Это был жестокий подозрительный человек, и дворец, выстроенный посреди пустыни, – лучшее тому доказательство.
   – Избиение младенцев – это его рук дело?
   – Нет, его сына, Ирода Агриппы I,[1] того самого, который поднес голову святого Иоанна Крестителя на блюде своей падчерице Саломее. Возвращаясь к Ироду Великому, можно допустить, что он закопал нечто, приберегаемое на черный день, именно в этом месте…
   – Но эта женщина, Кипрос, которая носит имя его матери, откуда она тут взялась?
   – Поди знай! Если удастся поймать ее, может, тогда узнаем. А пока давай-ка поужинаем и ляжем спать. Я просто умираю от усталости.
   – Вот что значит превратиться в салонного археолога! Ржавеешь… Но я совершенно поражен твоими обширными познаниями! Есть ли хоть один народ, древняя история которого была бы тебе неизвестна?
   Адальбер потянулся, довольно хмыкнул, явно польщенный таким предположением, затем, вконец разлохматив свою густую шевелюру, поправил непокорную прядь и бросил на друга исполненный лукавства взгляд.
   – Не стоит преувеличивать мои познания. Признаюсь, что во всем, что касается Палестины, со мной позанимался сэр Персиваль Кларк. Помог отстающему ученику… Вот уж кто истинный кладезь самых разнообразных познаний! Жаль, что слабое здоровье приковало его к креслу, а то бы он наверняка отправился сюда вместе с нами!
   – Если бы он был вполне здоров, то не дал бы тебе никакой полезной информации. Археологи – самые скрытные люди на свете и, как правило, весьма недоверчиво относятся друг к другу…
   – Так же, как и антиквары! Но в твоих словах есть доля истины. И я думаю, его не особенно огорчило то, что какие-то «вольные стрелки» без особенных средств и амбиций интересуются его работами и, в частности, Масадой, в которую он так страстно влюблен. Тем более что я пообещал ему сделать кучу фотографий, чтобы он смог себе представить, в каком сейчас это все виде… Ладно, на сегодня – хватит разговоров! Я сплю…
   А к Альдо сон не шел. Адальбер уже давно похрапывал, а он все еще вглядывался в небо, сидя на обвалившейся колонне и куря одну сигарету за другой. Таким образом он хотел успокоить нервы, что, по правде говоря, плохо ему удавалось. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким ничтожным и беспомощным, как теперь, когда у него похитили Лизу. Великолепие окутывавшей его своим покрывалом звездной ночи, которое давало ощущение, будто он один стоит на мостике корабля, покачивающегося на волнах в открытом море, отнюдь не умаляло тревоги. Наоборот, ночь заставляла его лишний раз соизмерить собственную малость с безграничностью Вселенной… А может быть, его попросту подавляли масштабы этих развалин, среди которых так трудно отыскать путеводную нить, способную помочь найти эти проклятые камни… Где-то в пустыне раздался крик шакала, и это еще больше раздосадовало Морозини: он увидел в этом дурное предзнаменование и торопливо перекрестился, как сделал бы любой суеверный итальянец…
   И, как ни странно, именно этот простой жест позволил ему наконец выплыть из этого болота тоски, в которое он погрузился, когда исчезла Лиза. Не потому, что, перекрестившись, он внезапно ощутил божественную защиту, нет, он вдруг снова стал самим собой. Не только последним в длинной веренице мужчин, – да и женщин тоже! – умевших вести непримиримую борьбу, но и человеком, способным противостоять любым неблагоприятным обстоятельствам с той самой беспечной улыбкой, которая привлекала к нему так много людей. И если сейчас и речи не могло быть об улыбках, оставалось другое, не менее существенное. Князю пришло в голову, что его уныние и его мрачные мысли могут оскорбить Господа, потому что на самом деле битва с роком не была для него единоборством. Ему помогали друзья. С ним был Адальбер, чье мерное похрапывание придавало спокойствие. С ним была Мари-Анжелина, эта смешная старая дева, которая всегда так неожиданно и так своевременно приходила к нему на помощь. С ним была тетя Амелия, способная весь мир перевернуть, лишь бы у ее любимого племянника стало все в порядке. И этот влюбленный шотландец, готовый пожертвовать собой, не считаясь ни с чем, ради женщины, которая, как ему было отлично известно, никогда не одарит его ничем, кроме улыбки или, в лучшем случае, целомудренного поцелуя в щеку. И, наконец, сама Лиза – дочь влиятельного швейцарского банкира Морица Кледермана и внучка неукротимой австриячки, этой восхитительной старой дамы, графини фон Адлерштейн. Да и не только в происхождении, не только в родственниках дело. Сама Лиза, княгиня Морозини, не из тех женщин, которые позволят распоряжаться их судьбой. Она непременно попытается найти выход из положения. Лиза любит его так же сильно, как он ее, и эта любовь поможет им преодолеть любые превратности судьбы…
   Альдо встал, выбросил, докурив едва до половины, последнюю сигарету и, захватив в своем временном пристанище одеяла, улегся среди развалин византийской церкви. Какое бы спокойствие ни навевал храп Видаль-Пеликорна, все-таки он был слишком громким…
   Когда из-за безжизненных, голых Моабских гор, тянувшихся вдоль восточного берега Мертвого моря, поднялось солнце, друзья уже принялись за работу. Археолог начал с того, что сделал несколько фотоснимков руин, находившихся в разных местах крепости, памятуя о своем обещании сэру Перси. И это позволило ему обнаружить, что в трехъярусном дворце царя Ирода, фотографии которого он видел, будучи в гостях у сэра Перси, произошли некоторые изменения.
   – Должно быть, время от времени сюда приходят люди, которые роются в развалинах, причем, увы, не профессионалы. Посмотри-ка на это безобразие, – добавил он, присев на корточки рядом с фрагментом чудесной мозаики в розово-коричневых тонах с изображением цветка, в центре которого находилась дыра, явно проделанная киркой или ломом. – Видишь? Тут наверняка поработал кто-то, кто ужасно торопился и крушил все, что под руку попадалось. Добавлю, что это было совсем недавно…
   – Думаешь, набатеянка?
   – Возможно… Но скорее тут все-таки трудился мужчина. Ничего удивительного, если подумать, сколько слухов бродит в здешних краях о спрятанных сокровищах!
   – Но ведь мы с тобой, по существу, тоже охотимся за сокровищами, к тому же за такими миниатюрными… Грабители, по крайней мере, не теряют надежды найти огромный сундук…
   – Мы тоже, хотя наш может оказаться не таким огромным. Ессеи наверняка очень тщательно упаковали каждый изумруд, а не стали класть их вместе с другими священными предметами… Хотя кто поручится, что все было так, а не иначе?! А может быть, они положили камни вместе с какими-нибудь текстами? Но в любом случае во дворце тирана им не место! Лучше займемся синагогой!..
   – Думаешь, это правильное направление? Победители – легионеры Флавия Сильвы – должны были разграбить ее, как войска Тита разграбили Иерусалимский храм… А где жили ессеи?
   – Там, где мы с тобой разбили лагерь: в казематах крепости – в стороне от святого места. А семьи зелотов скорее всего размещались напротив, между дворцом и Змеиными воротами, которые были наиболее защищенным местом.
   – Ладно. Как бы там ни было, главный здесь – ты. Будем делать так, как ты скажешь…
   В течение нескольких дней друзья трудились не покладая рук. Они начали с раскопок на том месте, где в древности находился храм, и прежде всего набросились на углы разрушенного здания. Но им не удалось обнаружить ничего интересного. По вечерам сил у них едва хватало даже на то, чтобы приготовить скромный ужин и сразу же улечься спать. Халед или один из его сыновей появлялись раз в двое суток, чтобы снабдить их продуктами. Но никто из них не задавал никаких вопросов, и вообще арабы здесь не задерживались. А когда, посмотрев с каким-то недоуменно-презрительным видом на все происходящее, арабы удалялись, друзьям становилось понятно: любому из них кажется, что эти иностранцы роются здесь напрасно – ничего им не найти… Как-то, совсем выбившись из сил и потеряв терпение, Морозини оставил Адальбера продолжать свои каторжные работы, а сам прошел в соседний зал, который был куда меньше размером, и стал выстукивать стены и шарить по углам. Не то чтобы он надеялся добиться здесь большего успеха, чем Адальбер, но сама работа казалась ему не такой бессмысленной и трудоемкой. В конце концов он пришел к мысли о том, что Видаль-Пеликорн, повинуясь своей профессиональной страсти, больше думает о тайнах, которые скрывает древняя синагога, чем о розыске изумрудов.
   Может быть, в данном случае пословица звучала не совсем верно, но свою удачу Альдо воспринял именно по принципу: «дуракам – счастье». Как-то, постучав уже без всякой надежды на успех пару дней по поверхности, напоминавшей терракоту, он внезапно обнаружил под ней пустое пространство. Весьма этим обстоятельством удивленный, он просунул руку в образовавшуюся дыру и… вытащил оттуда какой-то продолговатый предмет, завернутый в ветхую ткань. Это оказался пергаментный свиток, покрытый древними письменами. Альдо бросился к другу, крича:
   – Адаль!.. Посмотри!.. Я что-то нашел!
   Археолог рванулся ему навстречу, с алчным блеском в глазах выхватил из рук свиток и принялся внимательно рассматривать его.
   – Слава богу, ты не стал развертывать этот свиток! Он такой древний, что это потребует особых предосторожностей…
   – Скажи-ка, а тебе – специалисту по древневосточным языкам – знакомы эти письмена?
   – Пока не понимаю. Думаю, что скорее всего это арамейский – язык, на котором говорил Христос… Сэр Перси, конечно, скажет нам, что тут на самом деле. Где ты его нашел?
   – Пойдем покажу.
   Археолог изучил дыру и обломки глины, которые Альдо оттуда вытащил.
   – Этот свиток находился в глиняном кувшине. Надо его вытащить, но очень осторожно. Может быть, там есть и другие…
   – Думаешь, это важная находка?
   – С точки зрения археолога? Еще бы не важная! А если иметь в виду то, чем мы с тобой занимаемся, – совсем другое дело… Но в любом случае – это несомненное доказательство присутствия здесь ессеев. Чтобы спасти от осквернения римлянами свои самые священные книги, им пришлось захоронить их таким образом… Они, так сказать, спасали свои сокровища. А мы попытаемся отыскать их…
   – Как ты думаешь, изумруды могут быть среди этих сокровищ? – спросил Морозини, в голосе которого прозвучала слабая надежда.
   – Если бы речь шла об обычных драгоценных камнях, даже самых сказочных, я бы, не колеблясь, сказал «нет», потому что у ессеев царили суровые нравы, они презирали земные блага. Но если речь для них шла о предметах божественного происхождения или, по крайней мере, священных, тут могло быть и иначе. Во всяком случае, я с такой уверенностью «нет» не скажу… За работу!
   Однако трудиться им пришлось недолго. Стемнело, наступила ночь, а кроме того, они очень устали за день. Рассудительный Адальбер решил отложить продолжение раскопок на завтра. Они скромно поужинали остатками жаренного на углях козленка, маслинами и финиками, потом археолог, как обычно, сразу же рухнул на свою походную постель и захрапел, а Морозини закурил последнюю за день сигарету и принялся рассматривать ночное небо. Но усталость взяла свое, и он, вытащив свой матрас наружу, как чаще всего делал здесь, улегся спать под звездами…
   Подсознание – или, может быть, это было столь присущее ему шестое чувство, чувство опасности, не раз его выручавшее в чрезвычайных обстоятельствах, – внезапно разбудило князя. И не зря. Рядом с собой он различил неясный силуэт человека, стоявшего на коленях. Зато кинжал, который тот занес над ним с несомненным намерением вонзить оружие в грудь спящего, был виден вполне отчетливо, его сталь сверкала в холодном свете полной луны. Альдо увернулся от удара, вскочил на ноги и навалился на нападавшего, пытаясь обезоружить его. Под руками Альдо скользила пахнущая ладаном ткань, тело агрессора оказалось весьма гибким, а формы ничуть не напоминали мужские… Силы были неравны, и борьба оказалась короткой, но женщина выскользнула из рук князя и собиралась было удрать, когда он схватил ее за щиколотку. Потеряв равновесие, незнакомка упала на землю, и Альдо, прижав коленом ее вздымавшуюся грудь, свободной рукой отбросил с лица женщины прикрывавшую его ткань. Лицо, которое ему открылось в серебряном свете луны, было красивым, черты его тонкими и правильными, но оно явно не принадлежало юной девушке. Это было лицо женщины лет сорока – сорока пяти, явно не вкушавшей сладостной жизни гарема. Тело, которое он придерживал, чтобы пленница не вырвалась и не убежала, было нервным и сухим, как у горной козы. Глаза показались Альдо огромными: два сумрачных озера, в которых мелькали молнии.
   – Кто ты? – спросил Морозини на своем весьма неважном арабском. – Почему ты хотела убить меня?
   Вместо ответа она плюнула ему в лицо. Такой поступок заслуживал хорошей пощечины, но что-то удержало от нее князя, что-то кроме того, что перед ним была побежденная женщина. Может быть, он угадал ее знатное происхождение?..
   – Не стоит так вести себя, – только и заметил он, выворачивая себе шею в надежде вытереть о рубашку влажную щеку. – Впрочем, можешь и не отвечать на первый вопрос: я знаю, кто ты. Тебя зовут Кипрос, а прозвали Набатеянкой. Так или не так?
   – Лучше говори с ней по-гречески, – спокойно посоветовал только что подошедший Адальбер, которого, должно быть, разбудил шум борьбы.
   – Я не говорю по-гречески, разве что на языке Демосфена, благодаря моему дорогому наставнику…
   – Думаю, это подойдет. Набатеи когда-то говорили на арамейском наречии, но постепенно перешли к языку Гомера, потому что так оказалось удобнее для торговли. Слушай, а могу я предложить тебе позволить ей встать? Понимаешь, в таком положении ей трудновато поддерживать беседу…
   – Если я ее отпущу, она сбежит. Ты себе не представляешь: это настоящий угорь!
   – Ну, все-таки…
   Морозини подчинился и нехотя освободил свою пленницу. Адальбер протянул ей руку и произнес по-гречески какое-то приветствие, которое удовлетворило ее, потому что женщина улыбнулась и приняла предложенную ей помощь. Она гибким движением поднялась и стояла теперь перед ними с таким надменным видом, что Альдо сразу же понял: первое впечатление его не обмануло. Эта женщина в истоптанных сандалиях, одетая в потрепанную серую тунику и нищенского вида покрывало, выглядела так, словно сама была княгиней. Она немного помолчала, потом спокойно забрала у Альдо свой кинжал и засунула его за пояс.
   – Надеюсь, вы не станете ждать от меня извинений, – сказала она на таком чистейшем французском, что Альдо с Адальбером вытаращили глаза от удивления.
   – Вы говорите на нашем языке? – наконец выдавил из себя ошеломленный Адальбер.
   – С детства, когда я жила в Ливане… Могу ли я узнать, кто вы такие?
   Все еще несколько обалдевший Адальбер представился сам и представил своего друга, причем сделал это так по-светски, словно они находились в гостиной, а не на пустынной скале, возвышавшейся над берегом Мертвого моря.
   – Что ж, мне очень жаль, – сказала женщина. – А я приняла вас за грабителей, за таких же разбойников, как этот Халед и его сыновья, – ведь это они доставили вас сюда…
   В отличие от Адальбера, Морозини не желал складывать оружие. Ему казалось, что для женщины, которая наверняка убила бы их обоих, если бы он вовремя не проснулся, подобное раскаяние звучит несколько неискренне.
   – Довольно странное заявление. Эти, как вы выражаетесь, разбойники настроены по отношению к нам куда более дружелюбно, чем вы.
   Она дерзко улыбнулась в ответ:
   – А вы, оказывается, злопамятный!
   – Я был бы менее злопамятным при других обстоятельствах… Но раз уж, по вашему мнению, речь идет всего лишь о недоразумении, скажите, кто вы такая и почему вам так хотелось разделаться с нами?!
   – Кто я такая? Вы же знаете – меня зовут Кипрос…
   – Этого вовсе недостаточно!.. Да и вряд ли вас действительно так зовут.
   – И все-таки меня зовут именно так, к тому же это очень известное имя.
   – Да, так звали мать Ирода Великого, – подтвердил Адальбер. – Но с тех пор прошло слишком много времени. Вряд ли вы станете утверждать, что имеете к нему отношение…
   – Вы ошибаетесь, я имею к нему отношение. Я – его потомок. Он – мой предок по одной линии, точно так же, как по другой…
   Она произносила все это надменно, высоко подняв голову, но вдруг умолкла: видимо, почувствовала, что из-за своего высокомерия зашла дальше, чем ей хотелось бы.
   – Так кто же ваш предок по другой линии? – поинтересовался Морозини.
   – Это неважно… Вам не нужно знать больше…
   – Хорошо, держите при себе тайну вашего происхождения, но скажите: почему вы набросились на меня? Да, вы сказали, что приняли нас за грабителей, но на что тут покушаться грабителям? Мне кажется, вряд ли в этой разрушенной крепости можно найти что-либо представляющее интерес…
   – И тем не менее вы ищете! И даже что-то нашли. Я слышала, как вы в конце дня звали вашего друга посмотреть на находку.
   Видаль-Пеликорн открыл было рот, чтобы ответить, но Морозини жестом остановил его. Эта самонадеянная и высокомерная женщина все больше и больше раздражала его: какого черта она сует нос в их дела? У него не было ни малейшего желания делиться с ней своими планами.
   – Мы не нашли ничего такого, что могло бы представлять интерес для вас. Мы ищем вовсе не сокровища Ирода.
   – Я тоже их не ищу. Что ж, желаю вам спокойной ночи, господа!
   У них даже не было времени ответить: незваная гостья стремительно метнулась к развалинам Иродова дворца и исчезла, легкая и бесшумная, как тень.
   – И что же ты обо всем этом думаешь? – сказал Альдо, закуривая.
   Видаль-Пеликорн, не сводя глаз с развалин, среди которых исчезла женщина, пожал плечами.
   – Ничего не могу понять… Знаю лишь одно: нам теперь придется спать по очереди…
   – Мудрое решение. Ее невнятные извинения никоим образом меня не убедили. Слишком уж ей хочется знать, что мы такое здесь нашли, и будь уверен: она вполне способна повторить свою попытку еще до рассвета. Иди спать, мне все равно не хочется…
   – Всего лишь час пополуночи, – сказал Адальбер, посветив карманным фонариком на наручные часы. – Разбуди меня часа через два, я покараулю до утра.
   Не прошло и трех минут, как в ночной мгле разнесся могучий храп археолога. Поистине, Видаль-Пеликорн обладал драгоценным даром засыпать в любую минуту. К Альдо, в отличие от него, сон не шел. Но Кипрос в ту ночь не вернулась…
   Она появилась через день, словно животное, привлеченное знакомым запахом. Альдо как раз варил кофе, а надо сказать, что итальянцы вообще наделены особыми способностями к приготовлению этого напитка. Свой рецепт он унаследовал от покойной Чечины, дорогой его сердцу кормилицы и кухарки, выбравшей смерть как последнее и самое верное доказательство своей преданности Морозини…
   – Как хорошо пахнет! – негромко произнесла Кипрос. – Я просто не могла устоять…
   В нежном свете восходящего солнца она уже нисколько не походила на призрак, несмотря на то что на ней была все та же жалкая одежда. Морозини, смотрел на гостью внимательно. Ему уже приходилось видеть таких женщин – ну, скажем, среди тех, кто увлекается теннисом: гибкая, с быстрой реакцией, с отличной осанкой. Тренированное тело настоящей спортсменки. Но в данный момент Кипрос больше напоминала маленькую девочку, облизывающуюся при виде любимого лакомства. Альдо позабавила подобная перемена.
   – Могу предложить чашечку. Кофе сейчас будет готов, – улыбаясь, предложил он.
   – Большое спасибо… С удовольствием…
   Она уселась на большой камень, скрестив свои сухие жилистые ноги. Поза выглядела чрезвычайно естественной и до такой степени не соответствовала персонажу, с которым отождествлялась у князя ее внешность, что он чуть не предложил гостье сигарету. Впрочем, когда он попробовал представить ее себе в европейской одежде, пригубливающей стаканчик в баре отеля «Царь Давид», из этого тоже ничего не вышло: видимо, мешал арабский тип, к которому принадлежала эта женщина. Ее гордо посаженная голова была явно сотворена для того, чтобы носить корону, диадему или тиару… Нет, особа, находившаяся перед князем, точно была загадкой…
   Кипрос тоже наблюдала за князем, внимательно глядя на него сквозь полуопущенные густые черные ресницы. Казалось, созерцание Морозини приносит ей какое-то странное облегчение. Теперь, когда она увидела Альдо при свете дня, она уже сожалела о своем ночном поступке. Хоть он одет как цивилизованный человек, но все равно сразу видно, какое это красивое животное! Элегантный мужчина, высокий, породистый, а как ему идет эта рубашка! И до чего привлекательно его узкое лицо с надменным профилем, как хороши его темные, чуть посеребренные на висках волосы, его небрежная улыбка, серо-голубые глаза, отливающие блеском стали! Она снова заговорила:
   – До чего удивительно: вы итальянец, южанин, а глаза у вас – голубые…
   – Во-первых, я венецианец, а не просто итальянец, это имеет существенное значение. А во-вторых, цвет глаз я унаследовал от своей матери, она была француженкой…
   Кофе был готов. Альдо налил дымящийся напиток в чашку, протянул ее нежданной гостье. Та сосредоточенно принялась пить.
   – Ну, как? Вкусно?
   – Божественно! Давно я не пила ничего подобного! В наших краях выбор есть только между жидкой кашей по-турецки и водянистыми помоями, столь милыми сердцу унылых англичан!
   Альдо налил ей вторую чашку, позвал Адальбера, который что-то внимательно рассматривал в византийской церкви, и уселся напротив Кипрос, чтобы самому отведать восхитительного напитка.
   – Халед… Простите, что упоминаю его имя, ведь я знаю, что вы его не любите… Но Халед сказал нам, что вы не всегда живете здесь. Это правда?
   – Совершенно верно. Я появляюсь здесь только два раза в год: в зависимости от движения Солнца и Луны…
   – А в остальное время?
   Она неопределенно повела рукой с зажатой в ней пустой чашкой и чуть отвернулась от Альдо – так, что ему был виден только ее профиль.
   – О-о… То здесь, то там… Как придется!..
   – Вы по-прежнему относитесь к нам с подозрением? Разве я, предложив вам выпить с нами кофе, не предложил вам в некотором роде преломить кусок с нашего стола, оказав доверие как уважаемой гостье?
   – Может быть, и так… Но все равно я прошу вас: не старайтесь узнать обо мне больше, чем я сказала. Моя жизнь принадлежит мне одной!
   – Я и не буду пытаться вырвать у вас правду, пока довольно и того, о чем вы рассказали. Но все-таки признайте, что хотя бы в одном я прав: трудно считать вас набатеянкой. Этого племени давно уже не существует…
   – Но кровь людей этого племени все еще течет в жилах немногих его представителей. Я – одна из них.
   Тут наконец появился Адальбер, на ходу рассматривавший что-то, лежащее у него на ладони. Он протянул находку другу и повернулся к Кипрос, любезно приветствуя ее так непринужденно, словно ее присутствие здесь было совершенно закономерным.
   – Погляди-ка, что я раскопал! – обратился он к Альдо.
   – Кольцо?
   – Скорее печатка. Но гравировка почти неразличима. Мне кажется, тут что-то вроде листочка дерева…
   – Покажите!
   Кипрос потянулась к находке, и ее жест был настолько естественным, что можно было подумать, она имеет право первой увидеть ее.
   Адальбер, не противясь, отдал ей печатку и заметил поспешно:
   – Вы, конечно, сию же минуту обнаружите, что этот предмет сделан не из золота.
   – Да, я знаю, из бронзы. Это, конечно, вещь времен осады крепости, возможно, принадлежала кому-то из защитников. Может быть, даже и самому Елеазару, который намеревался воспользоваться этой печатью в день, когда снимут осаду и надо будет подписывать мирный договор…
   – Браво! – Адальбер захлопал в ладоши. – А вы очень сильны в истории!
   – Можно набраться знаний за много лет. Что вы собираетесь сделать с этой печаткой?
   Ей явно хотелось забрать находку себе. Однако Адальбер не собирался уступить ей перстень. Он мягко, но решительно взял печатку из рук Кипрос.
   – Я отдам ее сэру Персивалю Кларку. Может быть, он сумеет рассказать нам о ней побольше…
   – Вы с ним знакомы? – удивленно спросила Кипрос.
   – Конечно же. А как иначе мы смогли бы познакомиться с Халедом, его доверенным лицом?
   Женщина пожала плечами, на лице ее появилось презрительное выражение.
   – Ах, эти англичане! Они совсем не понимают, кому можно доверять. Спасибо за кофе!
   Кипрос поднялась, но прежде, чем она успела сбежать – легкая и быстрая, как антилопа, – Морозини взял ее за руку и удержал.
   – Всегда готов услужить вам… Куда вы так торопитесь?
   – Нет, не тороплюсь, просто не люблю подолгу оставаться среди людей, – выпалила она, но сразу же добавила, чтобы хоть как-то смягчить фразу, которая могла показаться гостеприимным хозяевам лагеря слишком грубой: – Какими бы приятными они ни были…
   Но улыбка не осветила при этом ее лица, скорее всего она вообще не умела улыбаться.
   – Разрешите мне, по крайней мере, задать вам еще один вопрос. Где вы живете среди этих камней? Мы уже много раз обошли руины большого дворца, но ни разу не видели там ни одной живой души…
   – Вы меня искали?
   – Можно сказать и так. Вы – это опасность, и нам хотелось знать, откуда она может прийти.
   – По-прежнему так думаете?
   – Теперь нет, – вмешался в разговор Адальбер, – и поэтому вы могли бы доверять нам чуть-чуть больше…
   – Я никогда никому не доверяю. Никому!
   На этот раз она скрылась из глаз так быстро, что друзья даже не успели заметить, куда она делась. Морозини пожал плечами.
   – Халед говорил мне, что где-то здесь есть пещеры. Наверное, она скрывается в одной из них. А потом, она ведь знает Масаду как свои пять пальцев, так что вполне могла выбрать убежище в противоположной стороне от дворца… Искать бесполезно. И вообще, может быть, она больше не появится…
   Но она приходила еще дважды. И Морозини с Адальбером заметили, что она неизменно появляется в те дни, когда ни сам Халед, ни его сыновья не поднимаются на плато, чтобы принести продукты. Зато араб с течением времени проявлял все большее любопытство. Он никак не мог понять, что на самом деле здесь так долго делают эти люди, приехавшие для того, чтобы ознакомиться с местностью.
   – Если вы хотите производить раскопки, вам нужны люди. Хотите, я вам их приведу?
   – С какой стати, Халед?! – Видаль-Пеликорну явно не понравилось предложение араба. – Если бы нам понадобились помощники, мы обратились бы к тебе, и ты это отлично знаешь. Но пока нам никто не нужен. На самом деле мы находимся здесь, чтобы доставить удовольствие сэру Персивалю Кларку. Он пишет книгу о Масаде, а так как он сам не может передвигаться, то поручил нам кое-что проверить на месте. Проверка заняла гораздо больше времени, чем мы предполагали поначалу. Вот и все.
   – А эта набатеянка вам помогает? – неожиданно поинтересовался Халед.
   – С чего бы это? – сухо проговорил Морозини, которого уже начинали раздражать настойчивые расспросы Халеда.
   Араб кивнул понимающе, сложив руки на груди и стараясь спрятать появившуюся у него на губах загадочную улыбку. Но эта улыбка не ускользнула от внимания его собеседников.
   – Действительно, незачем, – согласился проводник. – Я только подумал, что в конце концов она явится поговорить с вами… Да хранит вас Аллах в мире и спокойствии!
   Произнеся это воззвание к Аллаху, которое, впрочем, отнюдь не убедило друзей в том, что Халед действительно желает им мира и спокойствия, араб удалился.
   – Ставлю десять против одного, что по его приказу один из его многочисленных сыновей шпионит за нами! Тут хватает развалин, чтобы среди них остаться незамеченным.
   – Ты прав, и я думаю, что и за Кипрос тоже скорее всего шпионят.
   Ощущение безопасности, в котором пребывали двое друзей до того, как Кипрос напала на Альдо, теперь рухнуло окончательно. Они снова взялись за работу, но без прежнего рвения, тем более что им пока не удалось найти ничего примечательного. Даже простодушная вера Адальбера в успех предприятия сильно поколебалась, и порой его охватывало ощущение беспомощности.
   – Не знаю, откуда взял твой раввин сведения о том, что на этом залитом кровью плато мы сможем найти «если не сами изумруды, то, по крайней мере, следы, наверняка ведущие к ним»… Мечтать, конечно, очень приятно, но эти мечты не всегда могут послужить предвестниками открытий…
   – Если только на этот счет нет никаких указаний в том манускрипте, который мы нашли и не можем прочесть.
   – Что-то мне в это не верится… У меня такое впечатление, что это скорее какой-то священный текст, что было бы естественно, учитывая место, где мы его нашли. Во всяком случае, если мы не придумаем ничего другого, нам, увы, придется довериться переводу сэра Перси.
   – Неужели ты думаешь, что он подсунет нам какие-то бредни? Ты не доверяешь ему?
   – Кто знает, до какой степени можно доверять археологу! Особенно если речь идет о драгоценных находках. Если обнаруживается какой-то след, слишком сильно искушение самому попытать счастья…
   – И ты сам бы так поступил?
   Адальбер возвел к небу – а точнее, к падавшей ему на лоб непокорной пряди – невинный взгляд.
   – Да что уж там… – только и сказал он.
   Морозини, не удержавшись, расхохотался. Он слишком хорошо знал, что и сам не способен сопротивляться магии, исходящей от какого-нибудь потрясающего камня. Бесспорно, им придется пойти на риск, но что делать? Значит, так тому и быть.
   – Знаешь, а ведь мы можем сфотографировать свиток и заказать другой перевод… Посмотрим, совпадет ли он с переводом сэра Перси… Да и вообще: не можем же мы провести в этой чертовой крепости всю жизнь!
   Последнее было очевидно. Они пришли к единодушному решению порыться здесь еще дня два-три, а затем вернуться в Иерусалим. Но заняться дальнейшими раскопками им было не суждено…
   Следующей же ночью, когда Адальбер дежурил, а Альдо, которому никак не удавалось заснуть, только успел задремать, вдруг раздался душераздирающий крик. Морозини вскочил, и они с Адальбером, не сговариваясь, бросились к отверстию в одной из стен каземата, за которой зияла пропасть.
   – Кричали там, внизу, – прошептал Видаль-Пеликорн. – И это был женский крик…
   – Значит, Кипрос живет где-то под нашим убежищем. Но как нам спуститься к ней?
   – По канату! Окажемся прямо на месте.
   Новый крик, более слабый, заставил их действовать быстрее. На то, чтобы привязать к надежному камню веревку и выбросить ее в дыру в стене, потребовалось не больше минуты, и вот уже Альдо, более спортивный и легкий, чем его товарищ, соблюдая всяческие предосторожности, стал скользить по канату вниз. Ночь выдалась достаточно светлой, и, опустившись на несколько метров, он смог сориентироваться на местности. Он обнаружил слева от себя вход в пещеру и узкую тропу, пробитую в скале, – тропу, огибавшую еще два куда-то ведущих отверстия и терявшуюся после этого в руинах дворца. Альдо раскачал веревку, чтобы оказаться поближе к этой тропе, но спрыгнуть туда не успел: ему помешали. Из одной из пещер вышли двое мужчин с мешками на спине. Они, согнувшись под кладью, пробежали по узкому карнизу и скрылись среди камней. При этом они так торопились, что не заметили Альдо. А тот через три секунды уже спрыгнул на тропу и, как было условлено заранее, трижды дернул за веревку, чтобы известить Адальбера о том, что спустился благополучно. Видаль-Пеликорн спустился в свою очередь, и друзья устремились к отверстию в скалах, из которого только что выбежали мужчины с мешками – скорее всего грабители. Здесь царила непроницаемая тьма, и Альдо зажег лампу, прикрепленную к его поясу. Но ориентировались они в основном на звук: откуда-то издалека по-прежнему доносились стоны.
   Первая пещера, в которую они попали, была совершенно пуста, но за неким подобием каменного столба находился низкий проход, по которому они, пригнувшись, и двинулись вперед. Зрелище, открывшееся им в следующем «помещении», было настолько ужасным, что они невольно вскрикнули. Кипрос, в изорванной в клочья тунике, лежала на земле в луже крови. Она лежала на боку и окровавленной рукой зажимала страшную рану в животе. Несчастная женщина задыхалась и время от времени испускала жалобные стоны, еще более душераздирающие, чем любые крики. Обстановка в ее убежище была проста почти до убожества: набитый соломой матрас, одеяла, несколько предметов туалета, два кувшина: побольше – с водой и поменьше – с маслом, кое-какая провизия: финики, винные ягоды, оливки, сухие сыры…
   Адальбер снял с шеи висевшую на ней сумку с аптечкой для оказания первой помощи – он сообразил прихватить ее с собой. Он попытался перевернуть Кипрос на спину, чтобы осмотреть рану, но несчастная сопротивлялась.
   – Нет… Ради бога, нет… Мне слишком больно! Лучше помогите мне умереть!
   – Кто это сделал? – спросил Альдо, опустившись на колени по другую сторону раненой и смоченным в воде платком стараясь стереть с ее лица грязь и кровь.
   – Двое… два сына Халеда…
   – Но почему?
   – Там… Позади…
   Окровавленная рука указала на стену пещеры, возле которой валялся окованный железом полусгнивший кедровый сундук, раскрытый и опустошенный. Возле него в лучах одного из светильников что-то сверкало. Морозини нагнулся и поднял выпавший из оправы лунный камень, видимо потерянный грабителями…
   – Вам удалось найти сокровища царя Ирода?
   – Да… Частично… Там должно быть еще что-то… О, сжальтесь надо мной! Сделайте что-нибудь! Мне больно!..
   – Сейчас вам станет легче, – пообещал Адальбер, наполняя какой-то жидкостью из ампулы шприц. – Это вам наверняка поможет…
   – У тебя с собой морфий? – удивился Морозини.
   – Всегда! Когда отправляешься в экспедицию, на раскопки, никогда ведь не знаешь, кто и что себе сломает. И укол часто помогает сделать обезболивание, прежде чем приступить к лечению.
   Действительно, чудовищные страдания раненой, казалось, немного затихли, ее удалось уложить на спину, но о том, чтобы сдвинуть ее с места, по-прежнему не могло быть и речи. Впрочем, в этом не было и необходимости, потому что смерть приближалась к ней семимильными шагами. Это было видно по тому, как побледнело ее лицо, как запали ноздри, как угасали глаза. Но в эту минуту смерть была единственным избавлением для Кипрос, и нельзя было пожелать ей ничего лучшего: рана была ужасающей, от развороченных внутренностей шел тяжелый запах, кровь не переставала течь. И тем не менее Кипрос попыталась улыбнуться – впервые за время их знакомства.
   – Я нашла это… случайно… Я их не искала…
   – А что же вы тогда искали?
   – Вот… там…
   Она показала на довольно широкий и сильно потертый кожаный пояс, которым придерживалась на талии ее туника и который Адальбер расстегнул, чтобы получше рассмотреть рану. Альдо, стараясь действовать как можно осторожнее, вытащил пояс из-под неподвижного тела и, следуя указаниям Кипрос, нашел в толще кожи карман, из которого извлек пластинку слоновой кости, на вид очень древнюю. На пластинке с безупречным мастерством была вырезана женская фигура, судя по короне – фигура королевы, а у этой королевы в ушах были длинные и очень странные серьги: видимо, оправленные в золото семигранники, в центре которых неведомый художник ухитрился разместить в одном – миниатюрное солнце, в другом – нарождающуюся луну…
   – Эта штука – римского происхождения! – воскликнул Адальбер, выхватывая из рук друга пластинку. – Кто эта женщина?
   – Бе… Береника… Но ее служанка… должна была… привезти серьги сюда…
   – О ком вы говорите?
   – О… О-ох!.. Как… как мне плохо!..
   Дыхание раненой стало прерывистым. Кипрос умирала. Она с трудом повернула голову к Альдо и, собрав последние силы, прошептала:
   – Спасайтесь!.. Они убьют и вас тоже!.. И… и пойдите к Перси… Кларку… Скажите ему, что… что его… его дочь… умерла!..
   С последним словом совпал и последний вздох несчастной.
   Стоя на коленях по обе стороны от тела Кипрос, Альдо и Адальбер ошеломленно посмотрели друг на друга. Потом Морозини, легко коснувшись век Кипрос, навсегда закрыл ее глаза…
   – Его дочь? – наконец вымолвил он. – Не понимаю, как это может быть?
   – В Палестине все может быть! – откликнулся Видаль-Пеликорн. – И вообще, он находится здесь так долго, что тут нет ничего удивительного. Что нам теперь делать?
   – Прежде всего – похоронить ее, – ответил Альдо, взяв одно из одеял и бережно оборачивая им мертвое тело. – Мы же не можем оставить Кипрос на растерзание стервятникам, которые наверняка слетятся на запах крови.
   – Не так уж легко сделать могилу в скале, если нет динамита. В этой пещере сухо, в ней нет ни одного отверстия, кроме того хода из первого грота, по которому мы пришли. Если мы завалим камнями этот проход, ее убежище станет для нее вполне достойной могилой.
   Два часа спустя дело было сделано, и друзья уже стояли в сумеречном свете только нарождающегося дня на той самой тропинке, по которой убежали убийцы. О том, чтобы вернуться наверх тем же путем, каким Морозини и Адальбер попали сюда, и речи не было: предприятие могло оказаться слишком рискованным, да и торопиться теперь было некуда. Они пошли по тропинке. Казалось, она должна совсем затеряться среди обломков горной породы, но, дойдя до конца тропы, они обнаружили маленький изогнутый туннель, выходящий в гуще кустарников на одну из узких лесенок, соединявших три уступа Иродова дворца. Оттуда до места, где они разбили лагерь, было уже совсем недалеко. Друзья отвязали веревку и занялись своими обычными утренними делами: умылись и стали готовить завтрак. Когда в воздухе распространился аромат свежеприготовленного кофе, у каждого из них кольнуло в сердце: они сразу же вспомнили о той, которая больше никогда не придет сюда и не попросит угостить ее чашечкой любимого напитка.
   Склонившись над своей чашкой и прихлебывая маленькими глотками обжигающий кофе, Альдо сказал:
   – Мы должны серьезно отнестись к предупреждению Кипрос. Халед и его сыновья очень опасны. Они дожидались, пока она обнаружит часть сокровищ, чтобы напасть на нее, а значит, теперь они ждут, когда же мы что-то найдем…
   – Что ты предлагаешь?
   – Весь день провести так, будто ничего не произошло, а ночью потихоньку отсюда уйти…
   – Замечательная мысль! Особенно если учесть, что наша машина находится в Эйн-Геди под их присмотром… Если у них дурные намерения, они ни за что нам ее не отдадут…
   Адальбер вытащил трубку, набил ее табаком, заботливо прикрывая от ветра, зажег и выпустил с задумчивым видом два или три кольца дыма.
   – А ты не припоминаешь, как мы добирались из Гальштата в Бад-Ишль, словно доблестные ландскнехты?
   – Что же, ты хочешь отправиться отсюда в Иерусалим пешком?!
   – Если в этом заключается единственная возможность спасти свою шкуру, не вижу здесь ничего невозможного… Да и для тебя тоже. Достаточно будет добраться до Хеврона – а это всего-навсего каких-то тридцать километров по Иудейским горам. Мы оставим все пожитки здесь, машину – у Халеда, пойдем налегке, а потом заберем все при помощи английских властей.
   – Иными словами, мы сбежим, оставив безнаказанным убийство этой несчастной женщины? Да ведь у нас же есть оружие, черт побери!
   – Мне бы тоже хотелось отомстить, но подумай: нас всего лишь двое против целого селения, наверное! Сначала они разделаются с нами, а потом будут кричать на всех перекрестках, что произошел несчастный случай. Сгоревший автомобиль легко скроет все следы преступления… А кроме того, нам ведь ничто не помешает принять участие в карательной экспедиции, когда мы вернемся в Иерусалим, если сэр Перси сочтет, что ужасная смерть его дочери таковой заслуживает… Улавливаешь?
   – Постепенно… Может быть, старик-археолог просветит нас и насчет этой пластинки слоновой кости…
   Когда совсем стемнело, друзья покинули лагерь, взяв с собой только свои находки, оружие и фотоаппарат. Совершенно бесшумно они двинулись по направлению к тому отверстию в крепостной стене, которое было проделано тараном Флавия Сильвы.
   Поднявшееся к зениту солнце застало их уже довольно далеко от Масады: они отважно взбирались на красные скалы Иудейских гор, к счастью не очень высоких. Но силы их были на исходе, когда они оказались наконец на последнем склоне, ведущем к Хеврону – маленькому городку, раскинувшемуся на четырех холмах. Арабское название этого городка «Эль-Халиль» означало «Друг Божий» – в соответствии с прозвищем патриарха Авраама в Коране. В этом, почти целиком мусульманском городке главной достопримечательностью была мечеть Харам-эль-Халиль, мощное сооружение, возведенное над могилой Авраама, которого мусульмане почитали как одного из пророков исламской религии. Иностранцев здесь не любили. Наши путешественники, выглядевшие к тому же не лучшим образом после долгого путешествия по горным тропам, сразу ощутили это. Владельцы постоялых дворов встречали их надменными взглядами. После нескольких безуспешных попыток устроиться им пришлось попросить убежища в английском караульном помещении. Имя сэра Персиваля Кларка послужило паролем, благодаря которому они не только почувствовали британское гостеприимство, но и получили на следующий день лошадей, чтобы добраться до Иерусалима, расположенного в сорока километрах от Хеврона. Этот необычный для них способ передвижения и странный вид привлекли к ним внимание всех постояльцев отеля «Царь Давид»…

3. Письмо, пришедшее ниоткуда

   – Это глава из Второзакония, и я могу сказать с полной уверенностью, что запись относится ко времени осады, – заявил сэр Перси, поглаживая двойную стеклянную пластинку, в которую был заключен большой фрагмент развернутого пергаментного свитка. – Это важное открытие, но ведь, я полагаю, там должны были быть и другие находки? Вам следовало бы быть настойчивее и продолжать поиски…
   Несмотря на самоконтроль, если и не данный от природы, то являвшийся непременной частью воспитания настоящего британского подданного, достойного такого высокого звания, голос старого археолога дрожал от возбуждения, и это очень трогало: ведь этот больной человек был навеки прикован к инвалидной коляске. Морозини со свойственной ему склонностью к совершенным творениям подумал о том, как это жаль, потому что отметивший уже свое семидесятилетие старик, несмотря на увечье, представлял собою все-таки потрясающий образчик человеческой породы. Его волевое лицо, его оставшиеся могучими плечи, его гордая голова могли бы принадлежать Цезарю или Тиберию. Чисто выбритый, с коротко подстриженными почти белоснежными волосами, с удивительными дымчато-серыми глазами, страстного блеска которых не могли спрятать никакие очки…
   Он принимал своих гостей в просторном рабочем кабинете. Через широкие оконные проемы, выходившие на затененную корявой старой оливой террасу, был виден весь Святой город, раскинувшийся за долиной Кедрона. Дом археолога был перестроен из древнего византийского монастыря. Письменный стол представлял собой доску из белого мрамора, установленную на скульптуры каменных львов. Вокруг можно было увидеть множество книг: книги всех мыслимых и немыслимых форматов, книги в разноцветных переплетах, книги новенькие и потрепанные, читанные и перечитанные не один раз… Кроме них, в кабинете было несколько предметов искусства: восхитительная лампа из мечети, сделанная из голубоватого стекла; позеленевший бронзовый семисвечник, который можно было бы, вероятно, датировать эпохой Христа, и, наконец, в специальной нише, за стеклом, поразительная статуя финикийской богини Астарты, перед которой Адальбер застыл в немом восторге.
   Тем не менее именно он первым отреагировал на замечание сэра Перси.
   – Конечно, стоило поискать еще, но для этого нам понадобилась бы вооруженная охрана!
   – Господи боже мой, от кого там защищаться?
   – От банды убийц! От вашего хваленого Халеда и его сыновей. Они только и дожидались, чтобы мы отыскали там золото, или драгоценные камни, или еще что-нибудь, не менее для них интересное, после чего они разделались бы с нами столь же безжалостно, как и…
   – Халед?! Да вы с ума сошли! Этот человек безгранично предан мне, и именно по этой причине я и послал вас к нему. То, что вы говорите, просто оскорбительно!
   – Погодите, сэр Персиваль, вы не дали мне закончить, – с подчеркнутой мягкостью сказал Адальбер. – Я начал говорить о том, как они убили одну женщину, видимо хорошо вам известную, и убили, как только она нашла часть сокровищ Ирода Великого.
   Из бледного лицо старого археолога стало серым.
   – Кипрос?.. Вы видели Кипрос?.. Значит, она была там?
   – Да, была. Халед, ненавидевший ее, сказал нам, что она иногда появлялась в Масаде. Раза два в году…
   – Наверное, в дни солнцестояний, – прошептал, словно говоря с самим собой, сэр Перси.
   – Но на этот раз она уже никогда не покинет крепость. Мы захоронили ее изуродованное тело в дальней части пещеры, где она жила, но прежде, чем умереть, она успела назвать нам своих убийц.
   – Как она умерла?
   – Ее зарезали. Чтобы облегчить ее страдания в последние минуты жизни, мой друг Видаль-Пеликорн сделал ей укол морфия…
   – Расскажите мне все!
   Голос сэра Перси стал таким же бесцветным, как его лицо, и он не вымолвил больше ни слова за все время рассказа Адальбера о пребывании друзей в Масаде, об их встречах с женщиной, которую они считали чуть ли не дикаркой, и о том, что произошло накануне вынужденного побега из крепости.
   – Нам очень хотелось отомстить за нее, уничтожив ее гнусных убийц, – взволнованно сказал Альдо, – но мы подумали, что право покарать их должно принадлежать вам. Кипрос сказала нам, что она ваша дочь, это ведь так?
   Слово было произнесено. Оно вылетело из уст Морозини, пронеслось по просторной комнате, словно камень, выпущенный из пращи, и, прежде чем вылететь в открытое окно, задело старика, заставив его склонить голову. Воцарилось молчание. Тишину нарушали лишь доносившиеся из сада звуки. Адальбер и Альдо не решались потревожить того, кто, совершенно очевидно, был сражен жгучей болью. В конце концов сэр Перси поднял голову, и стала видна блестящая дорожка от слезы, прокатившейся по его щеке. Но глаза сразу же обрели прежнее жесткое выражение, и можно было подумать, что слезу эту пролила мраморная статуя.
   – Она сказала вам правду. Кипрос, которую мне удалось убедить на какое-то время принять имя Александры, на самом деле была моей дочерью. Единственным ребенком за всю мою жизнь… Но, несмотря на это, я не получал от нее никаких известий больше десяти лет…
   – К несчастью, нам тоже нечего рассказать вам о ней, кроме того, что уже было сказано. Мы еще знаем только, что она изучала французский язык в Ливане.
   – У нее были прекрасные способности к языкам. Как и ко многому другому. Знаете, мне кажется, пора рассказать вам нашу историю, как вы думаете? Если, конечно, я не отнимаю у вас время…
   – Мы готовы слушать вас сколько угодно, – ответил Морозини. – И мы очень гордимся тем, что вы сочли нас достойными узнать вашу историю.
   – Это совершенно естественно, что тут говорить… Разве вы не были ее последними друзьями, а ведь у нее за всю жизнь было так мало друзей… Могу я вам что-нибудь предложить выпить… Я не стану предлагать вам чай, это наш, английский обычай, а вы наверняка его не любите. Может быть, виски… или бренди?
   – Как то, так и другое было бы прекрасно!
   Повинуясь приказу хозяина, слуга, одетый в белое, вывез инвалидную коляску на террасу, затем принес туда поднос, заставленный бутылками и стаканами. В пейзаже, открывавшемся с террасы, было что-то магическое, волшебное… В косых лучах заходящего солнца позолоченный купол Омаровой мечети, которую называли еще мечетью Скалы, поскольку она сама служила как бы куполом, прикрывающим священную скалу – вершину горы Мориа, отливал багрянцем. Старые городские стены, белые дома, будто сложенные из кубиков, колокольни церквей, башни, минареты и сады закат окрасил во все оттенки цветов радуги – от бледно-зеленого до оранжевого, – и вид Старого города, подернутого дымкой, какую увидишь только в Иерусалиме, ясно говорил о том, почему паломники прежних времен, попав сюда, полагали, что дошли наконец до Земли Обетованной. Именно этот божественный вид и выбрал старый англичанин фоном для того, чтобы поведать венецианцу и французу историю той, кого называли Набатеянкой…
   – Мне было чуть за двадцать, – начал сэр Персиваль, – когда я впервые отправился в Палестину. Меня взял с собой мой дядя, сэр Персиваль Мур, который организовал тогда археологическую экспедицию с целью разведать после открытия мертвого города Петры караванные пути древних набатеев. Были все основания считать, что они строили на каждом этапе пути настоящие крепости, и самой мощной из них была Обода, расположенная между Петрой и Газой. Я тогда только что закончил Кембридж, но уже за два или за три года до того понял, что археология станет самой большой страстью всей моей жизни. Всем своим существом я стремился к знаниям, и это, пожалуй, было единственным, что меня по-настоящему интересовало… Все остальное, даже женщины, если только им не было три или четыре тысячи лет от роду, совершенно меня не привлекало. А уж с тех пор, как я ступил на эту священную землю, где все проникнуто ароматом древности, я осознал: вся моя жизнь пройдет именно здесь и только здесь находятся ключи к моему полному счастью. Я, дитя туманов, дождей и зеленых английских газонов, был околдован сухой, выжженной солнцем бесплодной пустыней, да она и сейчас не меньше чарует меня… Могу сказать, что в течение первых месяцев я работал больше любого раба, пытаясь вырвать у песков их секреты. Мои глаза и уши не воспринимали ничего, что не было бы связано с этими тайнами. И так продолжалось до тех пор, пока в поистине волшебном месте я не встретил юную девушку…
   В трех или четырех километрах к северу от города, выстроенного некогда набатейским королем Ободасом Первым, в глубине горного ущелья находился источник. Его прозрачная, отливающая бирюзой вода выделялась среди охряных скал, и только благодаря этим чистым водам здесь появилась невиданная для этих мест растительность, и под зизифусы приходили утолять жажду каменные бараны, которых называли ибексами. Именно здесь я и увидел впервые Арету, которая пришла с кувшином по воду, – в лучших традициях библейских историй. Ей было всего шестнадцать лет, и она была так же красива, как, должно быть, были красивы эти древние царицы, которые очаровывали завоевателей: Клеопатра, Береника или Балкис, царица Савская… В ее жилах текла кровь царей набатейских, а я… я был всего лишь молодым англичанином, которого попросту ослепило чудесное видение, дарованное Судьбой… Мы с первого взгляда полюбили друг друга, и полюбили так сильно, как бывает только раз в жизни. Каждую ночь я сбегал из нашего лагеря, чтобы встретиться с нею под самым прекрасным в мире небом. Почти восемь километров туда и обратно! – с улыбкой добавил рассказчик. – Я почти не спал и настолько неохотно работал, что это не ускользнуло от внимания дяди, который решил понаблюдать за мной. Таким образом была довольно скоро раскрыта тайна моей любви к той, кого среди нас, приезжих, пренебрежительно называли «местной»…
   Старик так произнес это определение, словно оно обжигало его губы. Гнев и печаль, соединившиеся в простом слове, болью отзывались в сердцах слушателей. А сэр Перси тем временем продолжил свою историю:
   – Мой дядя был человеком суровым, несгибаемым, с твердыми принципами, да и жили мы в викторианском веке… Он настоял на моем возвращении в Англию. Я был еще несовершеннолетним, пришлось повиноваться. А когда я попал домой, то успел как раз вовремя, чтобы еще застать моего отца живым. Вскоре он скончался, и я стал наследником титула, состояния, стал свободен, как птица, мог делать все, что только захочется… Тогда меня преследовала одна навязчивая идея – вернуться к голубому источнику среди рыжих скал. И чем больше проходило времени, тем сильнее становилось это желание, но я оказался не способен вот так, сразу, оставить мать и сестер, тяжело переживавших потерю… А время шло, наступила зима, душа моя рвалась назад, в пустыню, – ведь там, ко всему прочему, оставалось дело, которое я страстно любил и которое стало мне еще дороже в душной атмосфере лондонских гостиных. В общем, выдержки моей хватило на полтора года. Поскольку теперь я мог снарядить собственную археологическую экспедицию, я это и сделал спустя восемнадцать месяцев после кончины отца. И решил, естественно, направиться прямо в Ободу. Тем более что в Британском музее я узнал: мой дядя сменил место своих изысканий из-за проблем с окрестными племенами и перебрался к Петре. Путь был свободен, и я вернулся к скалам, помнившим царя Ободаса, возвышавшимся над обширным плато. Я вновь увидел ущелье Нахаль-Зин, вновь увидел источник, но, несмотря на все мои поиски, никак не мог найти Арету. Она была дочерью вождя племени кочевников, и никто не мог сказать мне, куда это племя двинулось за прошедшие месяцы. Пустыня молчала в ответ на мой зов, следы замело песками…
   Восемь лет спустя я вел раскопки на берегу Красного моря, поблизости от тех мест, где некогда находился порт Эзион-Гебер, куда приходили корабли царя Соломона, нагруженные золотом, сандаловым деревом, драгоценными камнями или слоновой костью. Здесь-то я и встретился снова с Аретой. Она жила в бедности, добывала в заливе кораллы и, преодолевая множество трудностей, воспитывала маленькую дочку: девочке было около десяти лет. Оказалось, что я напрасно пытался отыскать след ее соплеменников: после моего отъезда ее изгнали из племени, несмотря на то что она ждала ребенка, и предоставили ей выживать как сама сможет. Но малышка была прелестна!
   Говорят, что Судьба играет человеком. Я испытал это на себе в полной мере. В момент, когда я снова увидел Арету, ее земному существованию приходил конец: во время одного из погружений под воду что-то задержало ее там дольше, чем позволяло дыхание, и она утонула. Девочка осталась одна. Я взял ее с собой и хотел воспитать ее и дать ей образование, а затем обеспечить достойное существование. С этой целью я прежде всего отвез ее в Ливан, где поместил к родственнице-ирландке, замечательной женщине. Я представил ей Александру как свою приемную дочь и попросил научить ее жить по правилам западного мира. Девочка очень хорошо училась, вскоре она стала увлекаться историей и географией в целом, археологией, а моими работами – в особенности. Кроме этих явных склонностей, насчет нее трудно было хоть что-то понять: малышка оказалась довольно скрытной. Впрочем, она была достаточно вежлива, хорошо воспитана и настолько талантлива во всем, что касалось языков, что я из чистого удовольствия стал учить ее арамейскому и древнегреческому, побуждал писать. Вскоре я обнаружил, что ее мать, пока была жива, познакомила Александру с традициями изгнавшего ее племени, с его историей и даже с его легендами. Чуть ли не с младенчества, во всяком случае с того возраста, когда девочка хоть что-то научилась понимать, она знала о двух женщинах, носивших имя «Кипрос»: о той, которая была женой Ирода Агриппы, и о другой, ее тезке, – тоже набатеянке, которая оказалась в осажденной крепости вместе с любимым человеком, неким зелотом по имени Симон. Эта Кипрос была так хороша собой, что в момент массового самоубийства защитников Масады ни у кого не хватило духа убить ее, и она оказалась одной из тех двух женщин, которых Флавий Сильва взял в рабыни. Но и он был покорен ее красотой и, возвращаясь в Рим, увез ее с собой, как Тит увез Беренику, служанкой которой впоследствии и стала Кипрос.
   Драматические события могли бы на том и закончиться, но случилось так, что, покидая Масаду, Кипрос захватила с собой два священных камня, которые для нее священными не были: два огромных изумруда изумительной красоты, похожих как две капли воды, но отличавшихся тем, что в глубине одного светилось миниатюрное солнце, а в глубине другого – нарождающийся месяц. Она подарила камни иудейской царице, для которой была скорее подругой, чем служанкой. А Беренике было известно, что эти камни на самом деле не что иное, как «Свет» и «Совершенство» из Иерусалимского храма, так называемые «Урим» и «Туммим». Чтобы не привлекать к ним внимания любопытных, она приказала оправить изумруды в золото и стала носить их в ушах как серьги. Вскоре, когда Тит стал императором, он предал свою любовь, и, по его желанию, Береника вместе с Кипрос вернулась в Иудею. Там на нее было совершено покушение, и Кипрос, чрезвычайно этим взволнованная и перепуганная, опасаясь, что на этот раз именно изумруды навлекли на царицу несчастье, поклялась умирающей Беренике, что отнесет их туда, откуда взяла. Так она и сделала. А потом вышла замуж и в день собственной смерти завещала старшей дочери тайну «Света» и «Совершенства», но не открыла ей места, где они спрятаны, чтобы у потомков не возникло желания вернуть себе камни, способные притягивать беды.
   – И вы думаете, что изумруды и до сих пор находятся там, где их укрыла служанка Береники?
   – Разумеется, нет! Но дайте мне закончить мою историю… Доверие, установившееся между мною и Александрой, как и наша взаимная привязанность, казалось, только росли по мере того, как проходили годы. Однажды я показал ей предмет, найденный мною у одного дамасского антиквара. Это была пластинка, сделанная из слоновой кости, с вырезанным на ней изображением Береники в короне и с серьгами, которые явно были не чем иным, как «Светом» и «Совершенством». Вид этой пластинки произвел на Александру чрезвычайно глубокое впечатление. Не проходило и дня, чтобы она не принималась умолять меня отдать ей пластинку, но я и сам был очень привязан к миниатюрному портрету и потому не соглашался подарить его ей. В конце концов я сказал уже почти взрослой тогда девушке, что она получит пластинку после моей смерти, потому что я намерен завещать ей все, чем владею в Палестине. Но она отказалась мне поверить и обвинила меня в том, что я пытаюсь таким образом отвлечь ее внимание от пластинки. «Что бы вы там ни говорили, вы никогда по-настоящему и не собирались удочерить меня! – воскликнула она. – Я для вас никто, по существу, вы только из милосердия занимаетесь мной!» И тут я совершил тягчайшую ошибку: я рассказал ей историю о голубом роднике и о молодых людях, которые около него встречались, которые любили друг друга. Мне казалось, она будет счастлива узнать правду о своем происхождении, узнать, что она и на самом деле моя дочь. К сожалению, ничего подобного не произошло. Наоборот. С ней случился приступ бешеного гнева, и она осыпала меня упреками. Среди прочих преступлений, в которых я был повинен, как и все англичане, по ее мнению, я оказался виноват в том, что злоупотребил доверием ее матери, что совратил ее, а потом бросил, обрекая на позор и нищету. Еще она сказала мне, что никогда меня не любила, а напротив – всегда ненавидела. После чего заперлась у себя в комнате, откуда ее никакими силами не удавалось выманить. Так никто и не видел, как и когда она оттуда вышла, – просто однажды утром я обнаружил комнату пустой: Александра сбежала… Все, что я смог узнать: кто-то якобы видел выходящую из дома женщину в национальном костюме… Она оставила для меня прощальную записку с очень жестокими словами: Александра писала, что мы никогда больше не увидимся и что, если я стану искать ее, она покончит с собой. Записка была подписана «Кипрос», и я сразу же понял: Александра исчезла навсегда, чтобы вернуться к дикой, кочевой жизни… Перед уходом она открыла мой сейф, шифр которого был ей хорошо известен, и взяла оттуда деньги и пластинку слоновой кости, ту самую, что я отказался ей подарить… И вот теперь вы сообщаете мне о ее смерти. Я сражен, я убит – ничего уже нельзя изменить, ее жизнь завершилась, а моя, жалкая и никому не нужная, продолжается.
   Кларк отвернулся от хранивших молчание гостей. Альдо, выждав минутку, тихонько сказал:
   – Я понимаю, что в вашем горе это не утешит, но, может быть, все-таки вам будет приятно увидеть эту реликвию снова?
   Вытащив из кармана пластинку слоновой кости, он развернул бумагу и протянул сокровище Кипрос ее отцу.
   – Значит, она так и была все время с ней?
   – Да, это она нам передала пластинку… Она просила передать ее вам!
   Это даже не было ложью. Скорее всего умирающая Кипрос действительно хотела вернуть пластинку отцу, в существовании которого только что призналась… Сэр Перси с удивительной нежностью погладил слоновую кость кончиками пальцев, потом прошептал:
   – Как это странно… Вы сказали, что она нашла сокровища царя Ирода или, по крайней мере, часть этих сокровищ, тогда как их она вовсе и не искала… Потому что если на самом деле ей чего-то хотелось, так это найти эти легендарные изумруды. Бедная девочка! Она просто помешалась на них! Она всей душой верила в сказки, которые рассказывала ей мать, и не хотела слушать меня, когда я говорил ей, что нет ни единого шанса отыскать «Свет» и «Совершенство» в Масаде. Она отвечала мне на это, что просто мне хочется помешать ей заняться там раскопками…
   Пока сэр Перси прихлебывал виски, друзья быстро обменялись понимающими взглядами. Потом Адальбер, стараясь говорить как можно спокойнее и не терять простодушного вида, благодаря которому он легко завоевывал симпатию стольких людей, сказал:
   – Ужасная, трагичная история! А как вы думаете, где могла бы жить ваша дочь, когда уезжала отсюда? Ведь, если верить Халеду, она появлялась в крепости не чаще двух раз в год…
   Старик пожал плечами.
   – Неужели вы думаете, что, узнав о том, где она скрывается, я не отправился бы немедленно туда, чтобы попытаться вернуть ее? Что же до ее визитов в древнюю крепость, я предполагаю, что частота их зависела от расположения Солнца на небосводе… Не знаю, может быть, дело тут было в днях солнцестояния… Или есть какая-то связь с положением Луны… Древние набатеи-кочевники прокладывали свой путь по звездам… Об их истинных познаниях в астрономии и других науках сохранились кое-какие сведения, но, конечно, за прошедшие века они в большей или в меньшей степени трансформировались. Должно быть, в ее бедной голове смешались все легенды, рассказанные матерью и касавшиеся этих двух камней, о которых говорили, что они были переданы на землю самим Господом Богом… Вы же понимаете, – добавил старик, – что, если бы я верил в малейшую возможность найти изумруды в Масаде, я бы сам бросился на их поиски… Тем более что я долго работал на этой площадке…
   Голос и выражение лица Адальбера являли собой воплощение наивного простодушия. Он наконец смог задать вопрос, который так долго вертелся у него на языке.
   – Но откуда у вас такая уверенность в том, что этих предметов там нет? Ведь вы же сами сказали: служанка Береники поклялась вернуть их туда, откуда взяла!
   Сэр Перси усмехнулся:
   – Дорогой мой, археолог с вашим опытом и вашим талантом не должен верить любым сказкам, какие только бродят по земле!
   – В любые, конечно, нет, но почему бы не поверить в такую красивую легенду, особенно если учесть, что до сих пор я никогда не слышал об этих камнях и их истории?
   – Да, правда, вы ведь в основном занимались египтологией… Тем не менее, видимо, вы заинтересовались и ессеями, раз приходили ко мне за советом?
   – Еще бы не заинтересовался! Дело в том, что они уже попадались мне на пути, когда барон Ротшильд еще и не помышлял пригласить меня и моего друга Морозини поехать с ним на Восток. А когда я оказался тут, мне вдруг захотелось узнать о них поподробнее. Таким уж я уродился! – добавил он с невинной улыбкой. – Хватаюсь за все, к чему толкает меня любопытство. А ваша история так прекрасна…
   – И, поскольку я его очень хорошо знаю, – подхватил Морозини, – то легко могу догадаться, что теперь он потерял голову из-за ваших магических изумрудов. Впрочем, и я сам тоже, потому что драгоценные камни – моя специальность, и, признаюсь, никак не могу понять, почему вы так уверены, что набатейская легенда лжет. Почему вы так уверены, что в Масаде ничего нельзя найти, если та женщина поклялась вернуть туда изумруды?
   – Только потому, что у меня для этого есть все основания… Вы ведь француз, господин Видаль-Пеликорн, и вам, может быть, известны записки одного бургундского путешественника XV века? Его звали Бертрандон де Ла Брокьер…
   – Посланник герцога Бургундского Филиппа Доброго? Тот, кому было поручено найти путь по суше между Святой землей и Бургундией? Конечно же, я слышал о нем! Филипп действительно во время знаменитого пиршества в Фезане дал торжественный обет отправиться в крестовый поход, но, как истинно сухопутный человек, он чрезвычайно опасался путешествия по морям… Впрочем, он так никуда и не отправился – ни по суше, ни морем…
   – С чего это ты вздумал читать нам лекцию? – притворно возмутился Морозини, которого в глубине души забавляла вся эта ситуация. – Ла Брокьер известен мне не хуже, чем тебе, а может, и еще лучше. Когда Ги Бюто был моим наставником, он, как истинный бургундец, сто тысяч раз мне о нем рассказывал. Правда, я думаю, его рассказы основывались лишь на местных преданиях, потому что ни в каких книгах мне ни разу не попадались…
   – Да, это книга весьма редкая, – перебил князя сэр Перси. – Но случилось так, что у меня она есть. Не поможете ли вы мне добраться до кабинета? Уже темнеет, а нам понадобится свет…
   Адальбер подвез старика к книжным шкафам, и тот достал с полки толстый том в сафьяновом переплете с протертым насквозь – так, что стали видны места, где страницы были сшиты, – корешком. Внешний вид книги ясно говорил о ее почтенном возрасте. В руках англичанина она сама открылась на страницах, видимо, перечитанных множество раз. Сэр Перси протянул ее Адальберу.
   – Вот, посмотрите, пожалуйста… Здесь речь идет о событиях 1492 года в Дамаске.
   – «…многие французские, венецианские, генуэзские, флорентийские и каталонские торговцы, среди которых был француз по имени Жак Кер, который с тех пор завоевал завидную репутацию во Франции и стал королевским казначеем…»
   – Нет-нет, на правой странице! – нетерпеливо перебил Видаль-Пеликорна сэр Перси.
   – «Дамаск, разоренный и сожженный за тридцать лет до того отродьем Сатаны, которого звали Хромым Тимуром,[2] показался нам тем не менее красивым и процветающим. Мы видели наиба, или управителя, гордо проезжавшего по улицам и площадям на белом боевом коне с многочисленной свитой. Великолепное зрелище! Этого сына египетского калифа считали великим, но не слишком добросердечным и благожелательным правителем. Нам показалось, что его одежда целиком соткана из золотых нитей, у него было изумительное оружие, и он украсил себя множеством драгоценных камней. Самое большое восхищение вызывали два огромных изумруда, похожих, как две капли воды, но различавшиеся тем, что в центре одного из них светилось маленькое солнце, а в другом словно сиял лунный месяц. Эти изумруды были прикреплены к золотой цепи, надетой на шею государя. Ходили слухи, что принц никогда с ними не расстается и держит их при себе в качестве талисмана, поскольку эти камни перешли к нему как наследство от великого Салах-ад-дина…»
   – Салах-ад-дин! Саладдин! – воскликнул Морозини. – Каким образом эти проклятые камни попали к нему?
   – Это не имеет никакого значения, – спокойно ответил хозяин дома, быстро захлопывая книгу. – Важно то, что их видели в Дамаске на груди принца-мамелюка в 1492 году. Следовательно, искать их в Масаде – чистое безумие…
   – А Кипрос читала эту книгу?
   – Нет, я купил ее уже после того, как она сбежала из дома…
   – Но все равно: как вы могли допустить, чтобы она искала понапрасну? Я уверен, что вы могли узнать, где она скрывается, и предупредить ее.
   Альдо, ничуть не стараясь замаскировать свой гнев, говорил тоном обвинителя, но сэра Перси это, казалось, нисколько не задело.
   – Дорогой мой князь, если бы вы прожили в этой стране так же долго, как я, вы бы – так же, как и я, – склонились к фатализму и научились жить в соответствии с этим. Выбранный для себя Александрой образ жизни делал ее поистине неуловимой: искать ее было так же бесполезно, как пытаться вычерпать море или ловить ветер в пустыне… Злой рок поджидал ее в Масаде: рано или поздно она неизбежно погибла бы там…
   – Но можем ли мы надеяться, что вы озаботитесь хотя бы наказанием ее убийц? Вряд ли нужно скрывать от вас, что мы бы хотели быть в этом уверены!
   – Легко себе это представляю, но все-таки мне кажется, что не стоит превращать мое личное дело в международную экспедицию! Я отец Александры, и наказанием преступников следует заниматься только мне самому. А вам достаточно подумать о том, как вернуть машину, которую вам одолжил генеральный штаб.
   – О, это уже сделано! – заверил сэра Перси Адальбер, который еще не совсем оправился от бурного объяснения с молодым Макинтиром, сходившим с ума при мысли о том, что эта жемчужина британской короны находится в руках неверных, и о том, что по этому поводу скажет начальство. Его несколько успокоило только то обстоятельство, что сэру Перси, несмотря ни на что, будут переданы важные археологические находки…
   Тихий вечер, опустившийся на город, окрасил его в чудесные зеленовато-розовые тона. Погода была так прекрасна, что, выйдя из дома на Масличной горе, друзья отказались от предложенного любезным хозяином автомобиля и предпочли возвратиться в отель пешком. Они долго шли молча, потом Адальбер принялся размышлять вслух:
   – Из чистого любопытства я очень хотел бы узнать, как все-таки эти треклятые изумруды попали к Салах-ад-дину!
   – Я сам с тех пор, как мы вышли от сэра Перси, только и думаю об этом, и вот что пришло мне в голову. Может быть, служанка Береники все-таки не сдержала слова, которое дала хозяйке и, вернувшись к своим, попросту отдала камни соплеменникам, чтобы добиться их расположения с помощью такого исключительного трофея…
   – Мммм… Да-а… Может быть, может быть… А потом что?
   – Набатеянам, насколько мне с недавних пор известно, пришлось все-таки подчиниться римским законам. Они отказались от своих караванов, а при Траяне – и от своей независимости, чтобы превратиться в пастухов и земледельцев на всей территории страны от Мертвого до Красного моря. После Рима их подчинила себе Византия, после Византии начались крестовые походы. А я очень хорошо представляю себе, что такое были эти великие христианские экспедиции, благодаря которым западное рыцарство проникло на Святую землю. Мои предки по материнской линии принимали участие в крестовых походах, да и предки по отцовской линии тоже, правда, в другое время. Среди построенных крестоносцами крепостей самой мощной была, наверное, моабская крепость Крак, воздвигнутая вблизи от южного берега Мертвого моря, чтобы контролировать древние набатейские караванные пути, связывавшие Петру с Дамаском. Хозяином Крака, или Керака, был некий Рено де Шатильон, воплощенный тип правителя-корсара, не считающегося ни с чем, кроме собственных желаний…
   – Да знаю я это, знаю! Я ведь тоже изучал историю – и не только древнюю! Но не понимаю, при чем тут Шатильон. Что ты имеешь в виду?
   – Ничего конкретного – просто думаю, размышляю, стараюсь себе представить… Мне кажется, что камни еще и в те времена находились у набатеев, которые тогда были абсолютно порабощены, их без зазрения совести грабили как хотели. К тому же, введя в обычай обирать до нитки всех, кто осмеливался передвигаться по стране – в одиночку или в караване, Рено должен был и их ободрать как липку, особенно если до него дошел хоть малейший слух о легенде, а надо сказать, ушки у него в таких делах всегда были на макушке…
   – Ты думаешь, он мог подарить изумруды одной из своих жен или наложниц?
   – Конечно же, нет! Не боявшийся ни Бога, ни дьявола, но страшно суеверный, как большинство людей его эпохи, должно быть, он решил сохранить их для себя самого в качестве талисманов, тогда как настоящим его защитником был молодой человек исключительных достоинств, правивший тогда в Иерусалиме. Я говорю о Бодуэне IV, больном проказой царе, перед которым отступил сам Салах-ад-дин, причем не из-за его болезни, а благодаря его гению и отваге. Бодуэн дважды спасал Крак-де-Моаб, когда на крепость нападал курдский эмир… А потом ужасная болезнь, сделавшая его живым мертвецом, довершила свое черное дело, и никто уже ни разу не пришел на помощь старому бандиту. В конце концов Салах-ад-дин после грандиозной битвы при Тибериаде взял его в плен – кстати, в этой битве нашел свою смерть один из моих предков… Но вернемся к Рено де Шатильону. Возмущенный его наглостью, Салах-ад-дин хотел собственноручно отрубить ему голову, но разрубил только плечо. Голова же Рено пала под кривой турецкой саблей от руки безжалостного палача. Вполне возможно, что именно в этот день Салах-ад-дин и стал обладателем «Света» и «Совершенства» Израиля…
   – Браво! – Адальбер не удержался от аплодисментов. – Рассказываешь просто божественно, и я слушал бы тебя до утра, но все это напоминает роман, а не реальную историю!
   – Может быть, и роман, но, согласись, довольно правдивый. Во Франции, в замке Роклор, должно храниться донесение об этой битве, написанное раненным в ней Жераром, который потом мог вернуться на родину…
   – Было бы интересно убедиться в достоверности твоего рассказа, но это все равно не даст нам никаких сведений о том, как после того развивались события. Итак, мы в Дамаске, в 1492 году, и видим на груди у сына калифа изумруды. Вот и все, что известно. А дальше что?
   – А дальше… Надо подумать, надо, может быть, поехать в Дамаск, порыться в архивах, поискать там…
   – Ну да, ну да! Наглотаться там пыли, до того наглотавшись песка в пустыне! Ничего не скажешь, приятная перспектива!.. Только представишь себе – сразу начинает мучить жажда! Послушай, пойдем-ка лучше в бар, выпьем старого доброго виски, – предложил Адальбер, ступая на порог ярко освещенного отеля «Царь Давид».
   Но вдруг остановился.
   – Как странно, – сказал он. – С тех пор как мы вышли от сэра Перси, меня преследует мысль о том, что я заметил там что-то, что уже видел раньше, но никак не пойму, что именно…
   – Ничего удивительного! Наверное, ты читал какие-то научные труды о его раскопках, а там были фотографии или рисунки находок…
   – Да нет, я не читал о нем ничего такого особенного…
   – Ладно, действительно – пойдем выпьем, – поторопил друга Морозини, взяв его под руку. – Нет ничего полезнее приятной обстановки бара для того, чтобы в мозгах просветлело!
   К удивлению Альдо и Адальбера, они обнаружили в баре госпожу де Соммьер, между тем как бар никогда не был ее излюбленным местом отдыха. Она сидела у ног изображенного на фреске Голиафа одетая в вечернее платье – розовато-лиловые кружева и жемчуга на шее! – а перед ней стояла в ведерке со льдом бутылка шампанского, которое она потихоньку попивала с весьма меланхолическим видом.
   – Боже мой, тетя Амелия! Что вы тут делаете? – забеспокоился Морозини.
   – Коротаю время… И нервничаю… Как хорошо, что вы вернулись! А то я уже думала, что вы останетесь ужинать с этим старым гробокопателем, к которому отправились с визитом!
   – Нет, к ужину он нас не пригласил. А где Мари-Анжелина?
   – В этом-то все и дело! – вздохнула маркиза и взялась за бутылку, чтобы подлить себе шампанского, но Адальбер галантно оказал ей эту услугу. – Я жду ее уже почти три часа. Обычно она возвращается из своих походов на этюды вовремя – так, чтобы успеть помочь мне одеться к вечеру. А сегодня не появилась! Пришлось мне выпутываться из этого положения самой. Ну, я оделась, а потом, пометавшись немного по комнате – совсем как зверь в клетке, – спустилась сюда. И вот сижу…
   – Сейчас уже около девяти, – озабоченно заметил Альдо, посмотрев на часы. – Не знаете ли вы, куда именно она отправилась на этюды?
   Старая дама возмущенно повела плечами, от чего задрожали украшавшие ее шею жемчуга.
   – Вы ее знаете так же хорошо, как я сама! Куда она отправилась! План-Крепен просто помешана на расследованиях, теперь она перевоплотилась в сыщика и бродит повсюду с таинственным видом. Это забавляло бы меня, если бы уже не начало раздражать. Уходя, она сказала мне только, что напала на след…
   – Очень странно! – заметил Видаль-Пеликорн. – Она ничего нам не сказала вчера за ужином. В сообщении, которое она сделала после нашего возвращения из Масады, речь шла скорее об отрицательных результатах расследования. Ей не удалось обнаружить ничего интересного, а главное – она не нашла Эзекиеля, который, кажется, исчез с лица земли. То же касается и ее рисунков, показанных нам. Конечно, она не лишена таланта, но – нигде ни малейшей зацепки, даже на изображениях дома Гольберга, который она нарисовала во всех, какие были только возможны, ракурсах…
   Некоторое разнообразие в беседу внесло появление лейтенанта Макинтира, который, как и всегда каждый вечер, зашел в бар «Царя Давида» пропустить стаканчик. Еще более прокаленный солнцем, которое окончательно сожгло ему кожу на носу, офицер настолько обрадовался, увидев Морозини и Видаль-Пеликорна, что заговорил на ломаном французском.
   – Все в большой порядок! – объявил он. – Я уже прибыть из Эйн-Геди, откуда взять автомобиль и…
   – Говорите по-английски, старина, – посоветовал Альдо. – Вам легче будет точно выразить свои мысли. Значит, вы забрали армейскую машину? И как? Никаких затруднений?
   – Какие там могли быть затруднения? Несчастный старикашка, который там живет… Халед, по-моему?.. Так вот, этот бедный старик так до сих пор и не понял, почему вы решили уйти из крепости пешком, даже не попрощавшись с ним, тогда как он… он… Как он сказал?.. Он погружен в скорбь…
   – В скорбь? А почему, господи боже мой?
   – По случаю исчезновения трех его сыновей… Он говорит: «Свет очей моих…» И вот они бросили его посреди ночи – той самой ночи, когда вы сами ушли из Масады, – и забрали с собой и дромадеров, и все деньги – совсем немного! – сколько у него было… Если бы вы только видели этого бедолагу! Просто смотреть больно!
   Несчастный старик? Бедолага? Больно смотреть? Ни Альдо, ни Адальбер не могли себе представить Халеда в такой роли. Надо было быть очень наивным, чтобы поверить в его горе… Или араб – великий артист?
   – Что ж, мне очень жаль его, но я счастлив, что для вас все кончилось хорошо.
   – Счастливы? Что-то не похоже! – заметил лейтенант, который все-таки был не совсем слеп. – У вас огорченный вид. Какие-то неприятности?
   – Пока не знаем. Но уже девять, а мадемуазель дю План-Крепен еще не вернулась из города.
   – Девять часов вечера – это совсем не позднее время. Может быть, она задержалась у друзей?
   – Нет здесь у нее никаких друзей, – раздраженно сказала маркиза. – Она совершенно одинока и проводит свое время в поисках живописных уголков, где можно было бы написать этюд… Бог знает, куда она отправилась сегодня! Во всяком случае, она давно уже должна была прийти!
   Из красного Макинтир внезапно стал зеленым.
   – Вы полагаете, что и она… Как наша дорогая княгиня… Боже мой! Надо немедленно отправляться на ее поиски! Я думаю, что надо разделить город на участки и каждому искать в своем, мои товарищи вам помогут, – с горячностью произнес лейтенант, как по волшебству, на глазах превращаясь в гневного воителя. – Надо обыскать Старый город, и в первую очередь квартал Меа-Шарим.
   – Этого мало, – вздохнул Адальбер. – Надо обыскать весь Иерусалим. Мало ли куда ей заблагорассудилось податься…
   Мари-Анжелину искали всю ночь, к розыску подключились двое однополчан Макинтира, но не было ни малейшего следа пропавшей, никто ее не видел, никто о ней не слышал. И только на рассвете, когда перламутровый туман окутал город и умирающий от усталости Альдо вернулся в отель, и он, и только что присоединившийся к нему Адальбер просто-таки застыли перед открывшимся им зрелищем. На площадке лестницы, свернувшись калачиком, лежала Мари-Анжелина, рядом с ней был аккуратно поставлен ее этюдник, поверх него лежал колониальный шлем…
   – Ничего себе картинка! – удивился Адальбер. – Слушай, что она здесь делает?
   – Ты же видишь: спит!
   Альдо хотел было разбудить Мари-Анжелину, сначала тихонько позвал ее, потом стал трясти за плечи… Тщетно! Единственное, чего он добился: План-Крепен перевернулась на другой бок – так, словно почивала у себя в постели, – и что-то невнятно пробормотала. Именно в этот момент в нос друзьям ударил резкий запах.
   – Но… Но она же пьяная!
   – Отличный диагноз! Можно подумать, она искупалась в виски: просто пьяна в стельку… Остается узнать, где она так нализалась…
   – Вопросы будем задавать потом. А сейчас надо отнести ее в спальню, пока сюда не сбежались все постояльцы отеля. Возьми шлем и этюдник, а я понесу Анджелину.
   Морозини взвалил спящую старую деву себе на плечо, вошел вместе с ней в лифт, поднялся на третий этаж и в конце концов опустил свою ношу на кровать в номере, дверь которого была не заперта по очень простой причине: на этот раз госпожа де Соммьер решила «коротать время» в номере План-Крепен.
   – Тихо, тихо! – предупреждающе шепнул Альдо. – Не шумите, тетя Амелия, ничего особенного не случилось: она попросту мертвецки пьяна…
   – А я и не собиралась шуметь. Я вообще никогда не поднимаю шума из-за пустяков. Единственное, что мне хотелось бы знать: в каком кабаке она смогла дойти до такого состояния…
   – Здесь не так уж много кабаков, – сказал появившийся в эту минуту на пороге комнаты Адальбер. – Должно быть, это произошло у кого-то дома… Но ведь она терпеть не может виски!
   – Меня бы удивило, если бы она полюбила его после этой ночи, – заметил Альдо, рассматривая лицо Мари-Анжелины и нюхая ее одежду. – Ее явно заставили пить: вот у нее синяк на подбородке, а одежда пахнет виски… Спустись-ка на кухню, там уже наверняка включили плиту, и попроси сделать кофе, да покрепче! А пока мы ее разденем и уложим. Мы с тетей Амелией…
   – Нет уж, тетя Амелия в одиночку! – запротестовала старая маркиза. – Я охотно приму твою помощь, пока речь идет о верхней одежде, но что касается белья… Это – мое дело. Бедняжка умрет от стыда, если узнает, что ты видел ее голой! С нее станется посыпать голову пеплом и обойти босиком, хорошо если не во власянице, все окрестные соборы…
   – Вы очень плохо знаете женщин, тетушка! Все зависит от того, что скрывается под ее одеждой. Ладно-ладно, не надо кричать, я уже отвернулся.
   Чуть позже переодетая в трогательный пеньюар нежно-розового цвета, стянутый на запястьях и вокруг шеи розовыми ленточками, Мари-Анжелина мелкими глоточками пила крепчайший кофе. Впрочем, она тут же и отдавала выпитое, и все начиналось сначала. Кроме того, Альдо и Адальбер, поддерживая старую деву с двух сторон, время от времени заставляли ее пройтись туда-сюда по комнате. А она протестовала с тем большей энергией, чем дольше продолжалось исцеление.
   Когда наконец она оттолкнула своих лекарей, чтобы самостоятельно усесться в кресло, все вздохнули с облегчением: самое трудное осталось позади. Адальбер спустился вниз, чтобы сообщить помощникам по розыску План-Крепен хорошую новость (разумеется, не уточняя деталей!) и пригласить их поужинать вместе в тот же вечер. Заодно он заказал обитателям третьего этажа довольно плотный завтрак…
   Поднявшись, он обнаружил, что Мари-Анжелина с закрытыми глазами по-прежнему сидит в кресле, прямая, словно аршин проглотила, и при этом безудержно рыдает, поливая обильными слезами свой трогательный розовый халатик. Ее отчаяние, похоже, сильно раздражало маркизу, а Морозини изо всех сил старался успокоить безутешную женщину.
   – Ну же, Анджелина, не стоит так отчаиваться! Конечно, это было неприятное приключение, но зачем же так плакать? Никто вас не обесчестил, зря вы расстраиваетесь…
   – О, нет!.. Я знаю, что теперь обесчещена навеки! Я это знаю! – всхлипывала старая дева. – Ведь я – из рода План-Крепенов, и мои предки… они участвовали в крестовых походах!
   – Как? И они тоже? – удивилась госпожа де Соммьер. – С ума сойти, сколько народу там было, прямо толпами валили! А я считала, что вы, как Кольбер, ведете свое происхождение от славного торговца сукнами из Реймса…
   – А он-то, он от кого вел свое происхождение? От одного оруженосца… служившего графу из Шампани… А его дети потеряли право на дворянство, потому что занялись неподобающим для дворян делом… Они стали работать! Ох!..
   Все эти исторические изыскания, прерываемые всхлипываниями и шмыганьем носом, в другое время позабавили бы Морозини, но сейчас ему было очень жалко несчастную жертву алкоголя.
   – Нет никаких оснований в этом сомневаться, – ласково сказал он. – Ну же, Анджелина, успокойтесь! Сейчас вы позавтракаете, а потом расскажете нам, что же с вами случилось. Прежде всего: где вы были? Мы же искали вас всю ночь и по всему городу!
   Мари-Анжелина достала носовой платок, громко высморкалась и вытерла глаза.
   – Я… Я была в Синедрионе…
   Госпожа де Соммьер расхохоталась.
   – Чего еще ждать от этого города, если даже там евреи устроили кабак!
   – Я всегда знал, что вы безбожница, но уважайте, по крайней мере, чужие религиозные чувства! – проворчал Морозини. – Продолжайте, Анджелина…
   – Пусть она сначала поест, – посоветовал Адальбер. – Вот и завтрак доставили!
   Действительно, два суданца в белых перчатках уже вкатили в комнату нагруженный самыми разнообразными яствами столик на колесиках, на который кающаяся грешница накинулась с диким криком:
   – Господи, до чего же я голодна!
   Она проглотила подряд яичницу с ветчиной, порядочный кусок окорока и три тоста с апельсиновым джемом, запивая все это обжигающим чаем.
   – У вас железный желудок, План-Крепен, – желчно заметила маркиза, которая за это время успела съесть только одну тартинку…
   – Если у Анджелины не было во рту ни крошки и за сутки выпила только ведро виски и немного кофе, она, должно быть, и впрямь умирает от голода, – сказал Адальбер, и сам воздававший должное завтраку.
   Наконец умиротворенная и насытившаяся Мари-Анжелина, закурив – невероятное дело! – предложенную Альдо сигарету, принялась рассказывать о своих приключениях. На самом деле то, что она назвала Синедрионом, древним советом судей, пред которыми предстал в свое время Иисус Христос, было не чем иным, как вырытыми в скалах катакомбами, где находились могилы этих самых судей. Привлеченная красотой местности, а в особенности великолепным фасадом в эллинском стиле с колоннами и с вырезанным из камня растительным орнаментом, План-Крепен написала несколько акварелей и уже собиралась уходить. Но в эту минуту из зарослей кустарников вдруг показался тот самый Эзекиель, которого она столько дней искала и не могла найти. Сердце ее замерло, кровь застыла в жилах. Она глаз не могла оторвать от мальчика, а он, подозрительно оглядевшись по сторонам, решительно направился к подземному ходу и углубился в него. Естественно, ни секунды не потратив на размышления, Мари-Анжелина поспешила за ним.
   – Но у меня ведь не было электрического фонарика, – объяснила она, – поэтому пробираться по катакомбам пришлось практически ощупью. Не было слышно никакого шума, и я совсем было уж решила отказаться от преследования, когда увидела где-то вдали, в глубине подземной галереи, свет, который показался мне огоньком свечи. Ну, я и пошла на этот огонек, принимая все меры предосторожности, чтобы не поскользнуться и не упасть на неровной почве. Наконец я добралась до какого-то помещения, похожего на зал, где действительно горела свеча, поставленная на нечто вроде саркофага. И тут я потеряла сознание. Дальше идут только смутные, обрывочные воспоминания… Когда я пришла в себя, я находилась все на том же месте, и человек в маске вливал в меня какой-то крепкий напиток, наверное, для того, чтобы я очнулась окончательно, и я узнала вкус виски…
   – Ах, вы узнали! Значит, вы его уже пробовали? – не без сарказма спросила маркиза. – А я-то думала, что мне принадлежит честь воспитания вашего вкуса!
   – Чтобы знать, что выбрать, следует отведать всего, – достойно ответила План-Крепен. – Значит, и виски тоже. А в тот момент этот напиток оказался мне полезен, но люди в черном – а их оказалось двое! – настаивали на том, чтобы я пила еще и еще. У меня начала кружиться голова, и я хотела отказаться. Тогда меня стали поить силой, пока я снова не потеряла сознание. И дальше уже я ничего не могу вспомнить…
   – Эти люди принесли вас сюда вместе с вашим этюдником, – сказал Альдо, – и положили на площадку лестницы, ведущей в отель…
   – Господи! Сколько же людей могли увидеть меня в таком состоянии!
   – Ни один. Тогда едва рассветало, и в вестибюле не было ни души.
   – Ах! Что ж, это, конечно, удача… Но все же, какой стыд, какой позор! Меня обесчестили!..
   – Да ладно уж, не стоит столько говорить об обычной пьянке! – проворчала маркиза. – Что же до бесчестья… я бы очень удивилась, если бы это случилось. На вашей одежде не сохранилось ни малейшего следа какого бы то ни было насилия.
   – Только этого недоставало! Но, может быть, меня обокрали? Передайте мне, пожалуйста, мою сумку, – обратилась она к Видаль-Пеликорну.
   Ей не пришлось проводить инвентаризацию: едва открыв свой большой кожаный ридикюль, она наткнулась там на белый конверт, никогда прежде ею не виденный. Это было письмо, адресованное Морозини. Почерк, которым был написан адрес, заставил забиться сильнее сердце князя.
   – Это ведь почерк Лизы! – воскликнул он. – О господи!
   Альдо лихорадочно разорвал конверт и вытащил оттуда вчетверо сложенный листок бумаги. Развернул и обнаружил всего лишь несколько строк, начертанных рукой жены.
   «Если ты меня любишь, – писала молодая женщина, – не ищи меня, никого не посылай на мои поиски. Попытайся найти то, о чем тебя просят, я уверена, что ты способен это сделать. В любом случае, я не в Иерусалиме, и со мной хорошо обращаются. Ради тебя, ради нас обоих я должна позаботиться о себе. Люблю тебя. Лиза».
   – Вот и ответ на вопрос, который мы задаем себе с самого рассвета! – воскликнул Альдо, передавая письмо госпоже де Соммьер. Адальбер, пристроившись за ее плечом, тоже стал читать его. – Мари-Анжелину похитили для того, чтобы она стала почтальоном.
   – Как это почетно! – проговорила явно оскорбленная План-Крепен с сарказмом.
   – Эти восточные люди всегда перебарщивают, – недовольно сказала маркиза. – В наших замках принято предлагать почтальону стаканчик вина, а вовсе не накачивать его виски до потери сознания. И что же нам теперь делать? Остаемся здесь?
   – Зачем? – вздохнул Видаль-Пеликорн. – Мы уверены – то, что мы ищем, уже давно находится за пределами этой страны, и, если Анджелина не станет возражать, я употребил бы воровское выражение, сказав, что ее «засекли»… Будет куда лучше, как мне кажется, если вы, глубокоуважаемые дамы, отправитесь на яхту барона Ротшильда и пуститесь в плавание, целью которого станет Франция…
   – Мой друг прав, – подхватил Альдо. – То, что случилось с Анджелиной, наводит на размышления. Ни за что на свете я не хотел бы подвергать вас обеих какой бы то ни было опасности!
   – Вы просто хотите отделаться от нас! – простонала План-Крепен чуть ли не плача. – Куда вы поедете?
   – Это пока не решено, – признался Альдо. – Но здесь не останемся…
   – Тогда почему бы нам не поехать всем вместе?
   С внезапно проснувшейся нежностью маркиза накрыла своей ладонью руку верной служанки.
   – Будьте благоразумны, моя дорогая! Вы же понимаете, мы будем для них помехой. Альдо и так очень беспокоится за жену. Не хватало только, чтобы ему пришлось вот так же переживать из-за нас. Пошли телеграмму капитану яхты, мой мальчик, – завтра утром мы отправимся в Яффу…
   По дороге в расположенные рядом номера друзей, где можно было наконец принять душ и немножко отдохнуть, Адальбер, вопреки обыкновению, молчал, а Альдо, не выпускавший из рук письмо Лизы, поглаживал бумагу кончиками пальцев. Войдя в комнату, он наконец нарушил тишину:
   – И все-таки: у тебя есть хоть какая-то идея? Что будем делать? Ты думаешь, надо ехать в Дамаск?
   Адальбер, повинуясь привычке в затруднении ерошить свои и без того непокорные волосы, насмешливо улыбнулся.
   – Нет… По-моему, скорее надо двигаться в сторону… Дижона!
   – Дижона? Ехать во Францию?
   – А ты знаешь другой Дижон? Да-да, тот самый город, где делают горчицу!
   – Слушай, сейчас не время шутить!
   – А я и не шучу. Нам надо ехать именно в Дижон… или, на худой конец, следующей ночью ограбить библиотеку сэра Перси.
   – Не понимаю, о чем ты…
   – Сейчас пролью свет. Заметил ли ты, с какой быстротой, я бы сказал, с какой виртуозностью он отобрал у тебя книгу Ла Брокьера, как только ты прочел в ней указанное тебе место?
   – Ну, заметил, хотя тут…
   – Нет ничего особенного? А тебе не показалось, что ему очень не хотелось, чтобы ты читал дальше?
   – Нет, не показалось, а ты думаешь иначе?
   – Может быть, он не желал, чтобы мы узнали еще что-то важное об этих легендарных изумрудах? Не думаешь? В конце концов, вполне возможно, что твой раввин – не единственный, кому хотелось бы ими завладеть!
   – Не в обиду тебе будь сказано, но ты несешь околесицу! Ты видел, в каком он состоянии? Полупарализованный старик! Каким образом, по-твоему, он может заниматься поисками камней? Впрочем, кому, как не нам, знать это: ведь мы сами заменили его в Масаде!
   – Дорогой мой князь, если человек богат и его обслуживают по высшему классу, он еще и не то может себе позволить: может нанять корабль, поезд, автомобиль и даже самолет…
   – Но он не может, к примеру, ни проползти по подземелью, ни спуститься в пропасть по веревке, как мы тогда. Кроме того…
   – Всегда можно попросить кого-то другого сделать за тебя то, что сам не можешь.
   – Кроме того, если в этой священной книге осталось еще что-то интересное, ему не было смысла дожидаться нас. Он же не знал заранее, что мы появимся и захотим поработать на плато!
   – Ладно, с этим я согласен. Но, с другой стороны, мы же тоже не знаем, с какого времени он владеет этой книгой. Он сказал только, что купил ее уже после побега Александры-Кипрос. А это могло быть и сразу после этого события, и, скажем, недели две назад.
   – Возможно, но вынужден тебе напомнить еще одно обстоятельство. У него не было ни малейшего основания подозревать нас в чем-либо, поскольку он понятия не имел о том, что мы ищем на самом деле.
   – Ну да. И он даже проявил… ну, не скажу желание помочь, но все-таки некую благосклонность, рассказав нам во всех подробностях историю Береники!
   – Послушай, а тебе не кажется, что ты преувеличиваешь? Можно подумать, ты вдруг беспричинно невзлюбил его!
   – Вовсе нет. Он мне даже чем-то симпатичен, но он – археолог! И англичанин к тому же! С такими людьми всегда приходится быть настороже: будто идешь по темной улице и не знаешь, кто вынырнет из-за угла… В любом случае я настаиваю на своем: у меня есть смутное подозрение в том, что нам просто необходимо дочитать до конца этот кусок о приключениях Бертрандона. Вот почему мне и пришло в голову отправиться в Дижон: именно там хранятся архивы герцогства Бургундского и библиотека, где должен быть по меньшей мере один экземпляр этой книги…
   – Верю, но куда проще вернуться к сэру Перси и попросить его – в этом же нет ничего особенного! – еще раз показать книгу, которая нас заинтересовала.
   – Ставлю десять против одного, что из этого ничего не выйдет!
   – Согласен на пари. Пойдем к нему сегодня же, только поближе к вечеру, когда самая страшная жара спадет… Да и неудобно являться к человеку, когда он отдыхает после обеда…
   – С огромным удовольствием… Единственная просьба: найди машину, потому что после нашей ночной экспедиции я просто ног под собой не чую!
   – Как же, как же – ты без ног, он без ног, вот тебе и одна из тем для разговора с беднягой Кларком! – с беспощадной иронией откликнулся на просьбу Морозини.
   – Браво! Ты докатился до шутки весьма дурного вкуса, приятель!
   Альдо охотно согласился, хотя в этот момент ему и думать не хотелось о соблюдении самых элементарных приличий. Он мечтал только об одном: остаться поскорее одному, чтобы читать снова и снова эту коротенькую весточку от Лизы. Тем более что письмо заканчивалось фразой, которая особенно грела его сердце: «Люблю тебя»… Князю было о чем помечтать, пусть даже ожиданию суждено продлиться не одну неделю!
   Адальбер отправился к себе, а Альдо принялся рассматривать конверт, листок, на котором была написана записка. Отличная веленевая бумага, вряд ли ей дали бы такую, находись она в плохих условиях. Да и сам почерк тоже: твердый, разборчивый, не видно малейшего следа ни торопливости, ни какой-либо нервозности. Совершенно очевидно, что Лиза, когда писала, вполне владела собой. Казалось, она примирилась с тем, что ее взяли в заложницы, но ведь они оба пережили вместе слишком много приключений, чтобы она могла пусть даже и в неприемлемых для нее обстоятельствах позволить себе поддаться панике или даже просто излишне встревожиться. Как настоящая представительница рода князей Морозини, как княгиня былых времен, она была готова ко всему и не теряла достоинства ни в каких условиях. Всегда оставалась сама собой…
   

notes

Примечания

1

   Здесь у Ж. Бенцони явная ошибка: избиение младенцев – действительно дело рук Ирода Великого. (Прим. пер.).

2

   Речь идет о Тамерлане. (Прим. авт.).
Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать