Назад

Купить и читать книгу за 14 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Ловушка для Катрин

   Обольстительная Катрин – дочь золотых дел мастера Гоше Легуа – с юных лет притягивала к себе мужчин, среди которых были и сиятельные вельможи, и благородные рыцари, и простолюдины.
   Ее мужем стал главный казначей Гарен де Бразен, любовником – герцог Бургундский Филипп, любимым – рыцарь Арно де Монсальви. Совершая роковые ошибки, искушая мужчин и сама поддаваясь соблазнам, Катрин неудержимо стремилась к тому единственному, кто навсегда завладел ее сердцем. И эта любовь вела Катрин через все испытания, давала силы и надежду, вознаграждала за унижения. Любовь Катрин победила все!


Жюльетта Бенцони Ловушка для Катрин

Пожар в долине

   Пригнувшись к гриве лошади, подгоняемая страхом, Катрин де Монсальви неслась к своему городу, благословляя небо за то, что своему изящному породистому иноходцу предпочла этого могучего жеребца, чья сила, казалось, не иссякала. Это давало ей шанс спастись от преследователей. Несмотря на то что дорога, шедшая по краю плоскогорья, была едва заметна, Мансур буквально летел, и его длинный белый хвост стлался в воздухе, как хвост кометы. В мрачных сумерках с последними отсветами кровавой зари светлая масть лошади была заметна за целое лье, но Катрин и так знала, что обнаружена и что на этой равнине бесполезно искать укрытия. За собой она слышала тяжелый галоп Машефера, лошади ее интенданта Жосса Роллара, который всегда сопровождал ее в разъездах; но еще дальше, в темных глубинах долины, раздавался другой топот, невидимый и угрожающий, – галоп банды наемников, брошенных по ее следу.
   На высоком плоскогорье Шатеньрэ, на юге от Орийяка, в том зябком марте 1436 года снег еще не сошел. Он таял, а потом опять покрывал бурую землю тусклыми бляшками, которые северный ветер превращал в лед. Всадница старалась их объезжать, и каждый раз, когда это ей не удавалось, боялась, что Мансур заскользит и рухнет, и тогда уже не будет спасения.
   Иногда, оборачиваясь, она высматривала белые барашки касок и прислушивалась к глухому звяканью оружия. Тогда она яростно отбрасывала голубую вуаль, которую ветер швырял ей в глаза. Бросив в очередной раз взгляд за спину, она услышала ободряющий голос Жосса:
   – Не стоит больше оборачиваться, госпожа Катрин, мы опередили их! Смотрите-ка, вот и замок! Мы будем в Монсальви намного раньше, чем они!
   И верно. На краю плато, венчая его варварской короной, чернели на фоне красноватого неба стены города, с башнями, не очень изящными, вытесанными из гранита и лавы потухших вулканов, с острыми зубцами, с узкими воротами, с крепкими железными опускными решетками, дубовыми подъемными мостами. Стены были действительно неуклюжие и грубые из-за топорщившихся заостренных бочарных досок. Они могли выдержать осаду и защитить людей. Но надо было еще немного опередить наемников, чтобы накрепко запереть ворота и подготовить город к обороне. А не то дикая волна вздыбится за владелицей замка и шквалом сметет Монсальви с его обитателями…
   При одной только мысли об этом у Катрин захватило дух и сжалось сердце. Она видела войну слишком часто и слишком близко, чтобы питать хоть какие-то иллюзии насчет того, что может произойти в завоеванном городе с женщинами и детьми, когда на них обрушится банда наемников, жаждущих золота, вина, крови и насилия. Она боялась не успеть защитить детей и своих людей – вот отчего дрожала госпожа де Монсальви, сжимая бока своей лошади.
   Как умирающему, который за мгновение успевает вспомнить всю свою жизнь, Катрин вдруг показалось, что она видит в дорожной грязи своего четырехлетнего маленького Мишеля, с круглыми щечками и золотой копной вечно взлохмаченных волос; десятимесячную малышку Изабеллу. Она увидела также Сару Черную, свою старую Сару, заботившуюся о ней с тех самых пор, когда еще девочкой в восставшем Париже она нашла убежище во Дворе Чудес, Сару, которая теперь в свои пятьдесят три года была главной над детьми и домочадцами. Нельзя было допустить, чтобы хищники Жеводана накинулись на ее близких и подданных.
   Теперь Катрин и Жосс неслись по краю плато. На скаку Жосс снял с пояса свой окованный серебром рог, с которым никогда не расставался, и огласил вечерний воздух протяжным ревом, чтобы предупредить часовых на крепостной стене о приближающейся опасности. Оба всадника ворвались под низкий свод почти одновременно. Въехав за ворота, Катрин обеими руками натянула поводья взвившейся на дыбы лошади.
   – Наемники! – вскричала она, когда ее оруженосец перестал дуть в рог. – Они преследуют нас! Собрать предместья! Поднять мост! Опустить решетку! Я – в монастырь и к воротам д'Антрэйг!
   Жосс уже спешился, чтобы прийти на помощь жителям, которые вооружались камнями и бочарными досками и устремлялись на защиту амбразур и стен. Женщины с криками и молитвами разыскивали свое потомство.
   Тем временем, не обращая на них внимания, Катрин с криками «Тревога!» галопом мчалась к монастырю.
   Не переводя дух, Катрин пересекла портал монастыря и почти рухнула у ног аббата, который в своем монастырском садике с засученными рукавами подстригал розовые кусты. Он обратил к ней лицо счастливого аскета с глазами, видевшими, казалось, дальше и глубже других.
   – Вы ворвались, подобно буре, с шумом и неистовством, дочь моя! Что с вами?
   Все церемонии Катрин показались лишними.
   – Бейте в набат! Наемники приближаются! Надо подготовить Монсальви к обороне…
   Бернар де Кальмон д'О поднял на владелицу замка чистый удивленный взгляд.
   – Наемники? Но… у нас их нет! Где вы их нашли?
   – В Жеводане! Это Апшье, ваше преподобие. Я узнала их по знамени. Они рушат и сжигают все на своем пути. Поднимитесь на башню, и вы увидите пламя и дым над Понсом.
   Бернар де Кальмон был не из тех, кому требовались долгие объяснения. Он поспешил к церкви, на ходу бросив Катрин:
   – Возвращайтесь в замок и займитесь южными воротами! Я позабочусь об остальном.
   Через мгновение большой монастырский колокол огласил сумерки громким гулом. Этот набат, наводящий ужас, был всегда предвестником несчастий и слез. И Катрин, возвращаясь из монастыря в замок, почувствовала, как ее сердце наполняется тревогой. Как и святая Дева Жанна, она любила колокола, все их голоса – от зябкого утреннего звона до густого вечернего – отдавались радостью в ее сердце. Но этот крик вековой тревоги рождал в ней первобытный страх.
   – Арно! – прошептала она. – Почему я одна? Тебя обуял демон войны, а мне одной приходится теперь платить ему дань…
   Через мгновение из черной впадины долины появились группы напуганных крестьян; они поднимались к спасительным стенам, гоня впереди себя коз и баранов. Люди тащили тюки с пожитками, ивовые корзины, полные зерна и птицы; женщины несли на руках грудных детей, и сзади, ухватившись за юбки матерей, тащились малыши, которые умели ходить. Все они должны были пройти в ворота Антрэйг, чтобы укрыться от наемников, чей нюх горцев обязательно бы их обнаружил. И всех надо было разместить, ободрить, успокоить.
   Несмотря на ограниченные военные силы, Катрин не особенно беспокоилась о своем городе. Люди Монсальви способны были его защитить, а монахи Бернара де Кальмона стоили старых поседевших в битвах вояк. Но удастся ли выдержать осаду, если наемники останутся у стен? Суровая зима подходила к концу, но и запасы продовольствия иссякали, а надо было кормить столько ртов!
   На мгновение Катрин остановилась у ворот, выходящих на долину. Они оставались открытыми, чтобы принять беглецов. Их закрывали только при крайней необходимости. Здесь ночная мгла уже сгустилась, но по ту сторону каменного свода, на равнине, еще было довольно светло.
   Под тяжелым сводом зажегся факел, и его пламя отражалось на железных шапках лучников, расставляемых здесь сержантом Николя Барралем, помогавших ему осматривать и распределять по группам беглецов.
   Заметив свою госпожу, Николя поднес руку к каске, и под густыми черными усами появилась улыбка.
   – Когда я услышал набат, то все понял! Наверху, на стене, стоят трое часовых и следят за Антрэйгской дорогой и всеми тропами… Вы можете заняться замком, госпожа Катрин…
   – Иду, Николя. Но постарайтесь принять как можно больше беженцев до того, как поднимете мост. Я боюсь, что те, кто не успеет войти, обречены быть жертвами.
   – Кто нас атакует?
   – Апшье. Они не оставляют ни одной живой души, судя по тому, что я видела около Понса.
   – Да, они всегда так! Сейчас конец зимы, и волки Жеводана давно уж, наверное, постятся. Я слышал, что они предприняли поход к Набиналу и слегка помяли монахов Обрака. Но не думал, что они доберутся до нас! Их здесь никогда не было.
   – Да нет же, – с горечью поправила его Катрин. – Они приезжали прошлой осенью. Беро д'Апшье был на крестинах моей дочери Изабеллы.
   – Странный способ платить за оказанное гостеприимство! И думается мне, госпожа Катрин, они, должно быть, узнали, что мессир Арно снова ушел на войну. Ну и увидели подходящую возможность: Монсальви в руках женщины!
   – Они это узнали, Николя, я даже знаю от кого. В Понсе я видела одного человека, который зажигал вязанку хвороста под ногами женщины, повешенной на дереве за волосы. Это был Жерве Мальфра!
   Сержант сплюнул и вытер рот.
   – Этот нищий ублюдок! Вы должны были его повесить, госпожа Катрин. Мессир Арно, уж он бы не замедлил.
   Катрин не ответила и, сделав прощальный жест, направила лошадь к крепостной стене замка. Вот уже скоро два месяца, как уехал Арно, уехал в разгар зимы, когда все было окутано снегом и дороги стали труднодоступными, уехал, уведя с собой цвет знати, самых молодых солдат, тех, кто горел желанием отличиться в сражениях. В ожидании готовящейся военной кампании коннетабль де Ришмон, которого король только что назначил своим наместником в Иль-де-Франс, снова поднимал войска для штурма Парижа. Пришло время, чтобы отобрать у англичан столицу, терпевшую, судя по разговорам, большие бедствия.
   Правда, на вечере по случаю праздника осени и крещения Изабеллы Арно пообещал своей жене, что они никогда больше не расстанутся и что она сможет следовать за ним, когда он снова отправится на войну. Но Катрин простудилась и была совершенно разбита. А сеньор, казалось, был даже удовлетворен, что ее болезнь освобождает его от обещания, которое он дал с ребяческой опрометчивостью.
   – В любом случае ты не смогла бы следовать за мной, – говорил он ей в утешение, когда она глазами, полными слез, следила, как ее муж примеряет доспехи. – Будут суровые бои. Англичане цепляются за французскую землю, как раненый кабан за свое логово. А дети, все наши люди… Они нуждаются в своей госпоже, моя милая.
   – Не нуждаются ли они также в своем сеньоре? Его им так долго не хватало.
   С сурового и красивого лица Арно де Монсальви исчезло выражение добродушной радости. Складка недовольства сомкнула его черные брови.
   – Они нуждались во мне, если бы им угрожала какая-нибудь серьезная опасность. Но, благодарение Богу, больше нет врагов, способных нам угрожать в наших горах. В Оверни уже давно нет английских крепостей, а те, чьи симпатии из-за дружбы с Бургундией могли бы быть на стороне англичан, не осмелятся более обнаружить себя. Что касается наемников, их время прошло. Нет больше Эмерико Марше, угрожавшего нашим землям и кошелькам. А король должен вернуть себе землю, данную ему Богом. Он не сможет называться королем Франции, пока Париж будет в руках англичан. Я должен идти туда. Но когда сражения закончатся, я позову тебя, и мы будем праздновать победу. А до этого, повторяю, тебе не грозит никакая опасность, мое сердце. Однако я оставляю тебе Жосса и самых закаленных моих солдат…
   Самых закаленных, но главным образом самых старых. Тех, кто больше любил греть свои суставы в караульной комнате, попивая вино, чем сырыми ночами неусыпно стоять на страже на крепостной стене. Самому молодому, их начальнику Николя Барралю, было уже около сорока, а это был возраст очень зрелый в ту эпоху, когда долгожители были большой редкостью. Правда, был еще один сеньор на этой земле, Бернар де Кальмон д'О и его тридцать монахов; и Арно прекрасно знал, что это были за люди.
   Итак, он покинул Монсальви заиндевелым утром, гордо восседая на своем боевом вороном коне, и злой ветер плоскогорья развевал его знамя. Мрачное, черное с серебром, оно составляло резкий контраст с яркими флажками, развевавшимися на копьях его рыцарей.
   С ним были лучшие представители местной знати – все те, кто счел за честь следовать за графом де Монсальви на помощь столице: Рокморели де Кассаниуз, Фабрефоры де Лабессерт, Сермюры, сеньоры де ла Салль и де Вилльмюр, все сопровождаемые своим эскортом, преисполненные радостью оттого, что идут на войну…
   Катрин с дозорной галереи замка смотрела, как они уходят под низкими облаками и прорываются сквозь резкий ветер. Ей так ни разу и не пришлось увидеть обернувшегося к ней Арно, чтобы послать ему последнее «прости». Она чувствовала, что если бы он мог, то послал бы лошадь в галоп. Ему хотелось поскорее присоединиться к товарищам по оружию, всем этим людям, для которых жизнь только тогда имела ценность, когда она проходила в смертельной опасности, в победах. Были еще и долгие годы братства, общих воспоминаний, радостных и трагических, полученные вместе раны.
   Жизнь мужчин и среди мужчин! Жизнь, принадлежащая только им, где женщина, даже самая любимая, всегда будет только незваной гостьей!
   «Его друзья ему по сердцу больше, чем я», – с горечью подумала она тогда.
   Тем не менее ночью, предшествовавшей отъезду, его любовь граничила с неистовством. Он овладевал ею снова и снова до тех пор, пока наконец не был вынужден сорвать взмокшие простыни, обнажив нежное покорное тело и наполнив комнату победными возгласами. Никогда еще Катрин не знала его таким, не испытывала радости, такой огромной и такой опустошающей. Но в этой пронзительной радости странная мысль вдруг зародилась в мозгу Катрин, и, когда наконец монастырский колокол зазвонил заутреню и муж упал рядом с ней, задыхаясь и готовый, как обессиленный пловец, пойти на дно самого глубокого сна, она съежилась около него и, прижавшись губами к его мускулистой груди, прошептала:
   – Ты никогда меня еще так не любил… Почему?
   Уже сквозь туман сна он ответил:
   – Потому что я этого желал… и чтобы ты не забыла меня, когда я буду далеко…
   Больше он не сказал ни слова и уснул, крепко сжимая в кулаке влажную руку жены, как если бы боялся, что она отдалится от него хотя бы на мгновение. И Катрин поняла, что не ошиблась. Он решил очень просто: лучший способ не дать молодой жене забыть мужа – это заполнить долгое время своего отсутствия недомоганиями ожидаемого материнства. В общем, чисто мужское умозаключение и совершенно в духе ревнивого мужа. И в теплом мраке галереи на куртинах[1] Катрин улыбнулась.
   Но эта безумная и последняя ночь прошла безрезультатно. И теперь, когда опасность обрушилась на Монсальви, Катрин была довольна, что все так случилось. Господи, что бы она делала с недомоганиями во время беременности теперь, когда ей надо было играть роль воинственной героини?
   Небрежным жестом Катрин прогнала сожаления как назойливых мух. Не думая больше об этом, она пересекла барбакан[2] замка, и ей сразу бросилось в глаза царившее там оживление.
   Двор жужжал, как майский улей. Повсюду носились служанки; одни несли корзины с мокрым бельем, другие везли на тележках тазы с водой, кувшины с растительным маслом и ставили их у пылающих костров, которые разжигали на крепостной стене слуги под присмотром Сатурнена, старого бальи. В одном из углов были заняты своим делом кузнец и оружейник, исторгая из наковальни искры и скрежет. Но на полпути между жилыми и кухонными помещениями, у печи, из которой женщины вынимали дымящийся и покрытый золотой корочкой круглый хлеб, Катрин заметила Сару, которая, сложив руки на животе, покрытом белым передником, верховодила этим беспорядком, такая же спокойная, как если бы этот день ничем не отличался от остальных. Жест ее руки и улыбка, обращенные издали к госпоже, были совершенно обычными, ни более быстрыми, ни более скованными. И все же еще до того, как Катрин успела отдать первый приказ, весь замок уже начал приготовления к военным действиям.
   Впервые замку предстояло испытать неприятельский огонь. Не прошло и года с тех пор, как он был завершен. Монсальви выстроили на месте старой крепости Пюи-де-л'Арбр, разрушенной ранее по приказу короля; на строительство пошли значительные суммы, вносимые ежегодно их другом, торговцем Жаком Кером[3], которому в трудный момент Катрин внезапно решилась подарить самую роскошную свою драгоценность – знаменитый черный алмаз, находящийся теперь в сокровищнице Нотр-Дам в Пюи-ан-Велей.
   На этот раз замок построили у южных ворот, вплотную к крепостной стене, чья огромная масса удваивала или даже утраивала стену в этом месте. Но сможет ли он в наступивший час осады выдержать огонь врага, удары камнеметов, катапульт, подведенных к стенам?
   Совсем недавно, огибая лесок, Катрин почти столкнулась с волками Жеводана, занятыми своим мрачным делом смерти. Она не успела определить их силы, ей оставалось только повернуть лошадь и спасаться бегством, когда по возгласу поняла, что обнаружена. Жосс, следовавший за ней, тоже ничего не успел рассмотреть. Кто мог знать, что за груз везли с собой Апшье? Катрин боялась за свой замок так же, как за своих людей. Он был отчасти и ее произведением.
   Именно она заложила первый камень, обсуждала план с аббатом Бернаром и с братом архитектором аббатства в то время, когда никто в Монсальви, и она в том числе, и не надеялся снова увидеть мессира Арно в этом презренном мире.
   Она хотела видеть замок неприступным, и для этого следовало бы его построить на отвесной скале. Но она прежде всего думала о сохранности города и аббатства, принеся в жертву собственную безопасность. Заключенный таким образом в крепостные стены, замок Монсальви имел свои недостатки, знакомые его владелице. Но больше всего Катрин страшила опасность предательства.
   Конечно, Катрин полностью доверяла своим двадцати пяти солдатам и их командиру Николя Барралю. Но кто бы мог поручиться, что среди одиннадцати сотен душ, живущих в городе, не найдется одна достаточно низкая, чтобы поддаться искушению тридцати сребреников Иуды? Один случай уже был – Жерве Мальфра, которого она приказала выгнать кнутом за пределы города оттого, что она не могла отдать приказ о его повешении, присоединился к Беро д'Апшье. Действительно, непростительное великодушие, и оно вывело бы из себя Арно, узнай он об этом. Ведь Жерве Мальфра сто раз заслуживал веревки. Это был вор, хитрый, как лиса, умевший с одинаковой легкостью прокрадываться в курятники и в девичью постель. Он обкрадывал отцов, брюхатил девиц, но – странное дело! – если первые приходили в бешенство и грозились содрать с него шкуру, то ни одна из девиц никогда не жаловалась. Можно было подумать, что они рады своему несчастью, несмотря на покрывший их позор.
   А потом последняя, милая крошка Бертиль, дочь Мартена, ткача. Эта не перенесла своего позора, и однажды утром ее выловили из Трюйера. И, несмотря на горе матери, на мольбы Катрин, ее не смогли похоронить на освященной земле. Она нашла покой у дороги. Вся деревня оплакивала Бертиль. Говорили, что в объятия смерти ее толкнула боль, боль любви, которую злодей Жерве всадил ей в сердце, как арбалетный наконечник, а после бросил ради другой юбки. Говорили даже, что на самоубийство толкнул ее он, потому что был жесток и любил женские страдания.
   И все же, когда люди Монсальви заполнили двор замка, потрясая вилами и косами и требуя смерти, Катрин приказала арестовать Жерве и не спускать с него глаз. Но объявить смертный приговор и соорудить виселицу было выше ее сил. Она приговорила Жерве к ударам кнута и приказала вышвырнуть его вечером с наступлением темноты на снег, отдав на суд Бога и на милость волков.
   Аббат Бернар ее одобрил.
   – Вы не могли убить человека, – сказал он ей в утешение. – Если Бог захочет, чтобы он умер, он умрет этой ночью, убитый холодом, голодом или диким зверем. Вы были мудры, отдав его Божьему суду.
   Но Жерве не умер, и теперь Катрин укоряла себя за милосердие, которое она расценивала как излишнюю чувствительность. Покарай она этого мерзавца, ее город, дом и ее близкие не подверглись бы сейчас смертельной опасности. Она была недалека от мысли, что Божий суд имеет свои слабые стороны.
   Со вздохом смирения Катрин тронула лошадь и пересекла главный двор замка.
   В воздухе стоял зловещий шум от звона оружия, ударов молотков и гула огня, и замок напоминал хорошо выдрессированного огромного сторожевого пса, готового к смертельной схватке. Набат все еще звонил: небо было черно.
   Катрин присоединилась к Саре, отчитывавшей напуганных девушек с кухни.
   – Можно подумать, – ворчала цыганка, – что через час их уже изнасилуют! Набат звонил всего три минуты, а шестеро из них уже спрятались под кровати! Эй, Гаспард, чем смотреть на небо так, будто оно тебе сейчас упадет на голову, ступай-ка лучше в сарай и скажи, чтобы подготовили для беженцев свежее сено. Вот уже первые подходят!
   Девушка исчезла, подняв вихрь своей юбкой. В ворота въезжала старая телега. В ней сидели ребятишки вокруг онемевшей от страха матери. Сара сделала движение, чтобы подойти к ним. Катрин ее удержала:
   – Где дети?
   – С ними Донасьена, и ты хорошо сделаешь, если к ним присоединишься. У тебя лицо человека, увидевшего дьявола.
   – Так я его и видела. У него было сто ревущих голов в касках, тысяча рук, опускавших топоры с одинаковым равнодушием на все, будь то живые тела или деревянные двери, и кидавших факелы в дома, из которых они вытаскивали жителей, швыряя их в грязь, чтобы потом зарезать, как баранов.
   – Что ты будешь делать?
   Катрин пожала плечами.
   – Сопротивляться, конечно! Аббат собирается нам помочь. – И с наивной гордостью добавила: – И пример должна подать я, потому что я – госпожа де Монсальви! Занимайся беженцами, я же отправлюсь к воротам Орийяка посмотреть, как там идут дела. Наступает ночь, и наемники не пойдут на осаду замка. Они не найдут в темноте дороги. Но они уже должны были обосноваться на плато.
   Развернув лошадь, она пустилась обратно. Продвигаться приходилось медленно, так как ее обтекал поток бегущих крестьян. У всех на лицах был написан ужас. Многие уже пережили четыре года назад нашествие Валетты, наместника кастильянца Родриго де Вилла-Андрадо. Одни подверглись пыткам, другие видели, как скончались под пытками их близкие.
   На ходу они молились, останавливаясь только для того, чтобы приветствовать Катрин и попросить ее покровительства. К каждому она обращала слова надежды и приветствия.
   Город, который обычно с наступлением ночи и после сигнала к тушению огней становился похожим на свернувшегося клубком огромного черного кота, теперь наполнился шумом и огнями, казалось, что готовится большой праздник, если бы взгляды людей не были так тревожны. Даже в скрежете вывесок, раскачиваемых ветром, было что-то угрожающее.
   На крепостной стене, над забаррикадированными по всем правилам воротами Орийяка, собралась толпа. Наседающие друг на друга мужчины, женщины, дети, старики яростно вопили и обрушивали поток оскорблений в адрес невидимого врага. Стоял невообразимый гвалт.
   В середине толпы Катрин заметила Жосса, который пытался заставить людей замолчать. Живо привязав лошадь к кольцу у дверей шорника и подхватив платье, она бросилась по крутой известняковой лестнице, которая вела к обходной галерее. Кто-то увидел, как она поднимается, и крикнул:
   – Вот госпожа Катрин! Расступись! Дайте место нашей заступнице!
   Эти слова вызвали у нее улыбку и одновременно тронули сердце, настолько трогательно говорили они о наивном доверии и нежной преданности. Для них владелица замка была в какой-то степени воплощением той другой госпожи-заступницы, более возвышенной и могущественной, которая была для них высшим упованием и последней опорой.
   Схваченная десятками рук, которые помогли ей преодолеть последние ступени, она вдруг оказалась, сама не зная как, у зубца стены рядом с аббатом Бернаром; выражение его лица показалось ей странно застывшим.
   – Я собирался за вами послать, госпожа Катрин, – прошептал он быстро. – Я попытался начать переговоры, но эти люди хотят говорить только с вами!
   – Тогда я буду говорить! Хотя у меня совершенно нет надежды быть услышанной.
   Опершись обеими руками на стену у зубца, она подалась вперед… По всему спуску, бежавшему от Пюи-де-л'Арбр и упиравшемуся в стены Монсальви, копошились люди. Значительное, но разрозненное войско сеньоров д'Апшье уже разбивало лагерь. На опушке леса натягивались палатки. Одни сооружались из грубых козлиных шкур со слипшейся от грязи шерстью, на других потускневшая и заляпанная грязью богатая ткань чередовалась с большими кусками мешковины. Зажигались огни, отражаясь красноватым глянцем на бородатых лицах солдат. Некоторые уже готовили ужин. Грязные слуги сдирали шкуру с только что убитых двух кабанов и трех баранов, другие вешали огромные котлы на пики, составленные в козлы, а в это время третья группа выкатывала бочку из покинутого дома. Казалось странным, что ни один дом маленького предместья еще не горел.
   Застывший взгляд Катрин остановился на нескольких всадниках, неподвижно стоявших по другую сторону рва и глядевших на стену. Один из них, самый старый, опережал остальных на несколько шагов. Узнав хозяйку, он начал ухмыляться.
   – Что же вы, госпожа Катрин! – крикнул он. – Вот оно, ваше гостеприимство? С какой стати, приехав к вам с моими сыновьями как добрые друзья, мы находим ворота запертыми, а на стенах вашу деревенщину?
   – Беро д'Апшье! Добрые друзья не приезжают с бандой, которая грабит, сжигает и убивает. Открывшись для вас и ваших сыновей, ворота Монсальви останутся закрытыми перед вашими солдафонами. Хоть раз будьте откровенны: зачем вы приехали сюда?
   Человек начал смеяться, и Катрин подумала, что жеводанский волк не зря получил свое прозвище. Несмотря на свой возраст, долгие конные переезды, тяжелую посадку в седле и ссутулившуюся спину, он обладал еще медвежьей силой. Грузный на своем боевом коне, Беро гораздо более походил на бандита, чем на сеньора из хорошего рода, каким на самом деле являлся. Открытое забрало его шлема позволяло видеть его костистое лицо, длинный подбородок, заросший серой щетиной, придававшей почтенному отцу семейства Апшье вид старой рыси. Неопределенного цвета никогда не мигающие глаза, глубоко сидящие в орбитах, багровое лицо, покрытое грязью, как тонкой сеткой, и фиолетового оттенка отвисшая губа, обнажавшая скопление гнилых пеньков во рту, – все это было отталкивающе уродливо.
   За ним вытянулись в ряд трое других всадников: его сыновья и его бастард. Сыновья – Жан и Франсуа – казались более юными копиями отца: та же страшная сила, те же лица хитрых волков, но зрачки горели, как угли, а полные губы были цвета свежей крови. Бастард Гонне был плодом чудовищного преступления. Его мать, хрупкая монашка, была изнасилована в объятом пламенем монастыре, затем ее увезли в баронский замок, где она служила потехой до самой своей смерти. Там и родился Гонне, в котором были немного притушены дикие черты его сводных братьев. Его волосы были светлее, он был более тонок, более раскован, но хитрость, как маска, приклеилась к тонким чертам, а в его бледных глазах тускло мерцал серо-зеленый отблеск болотной тины. Он был без каски, и его светлые волосы развевались на вечернем ветру. Он не носил шпаги, так как не был царем, но с луки его седла свешивались топор лесоруба и… только что отрезанная человеческая голова, на которую Катрин не решалась смотреть из боязни узнать знакомые черты.
   Так как ответа не последовало, она повторила вопрос:
   – Я жду! Зачем вы пожаловали?
   Старик засмеялся, вытер нос раструбом перчатки и прокричал:
   – Мы только просим, милая госпожа, разрешения проехать! Разве вы не госпожа и хранительница дороги, ведущей на Антрэйг и Конк? Каждый день путешественники едут через Монсальви и платят дорожную пошлину. Почему вы нам отказываете?
   – Да, путешественники проезжают, правда, днем, а не ночью, но вооруженное войско никогда не получит разрешения проехать через наш город. Если вам нужно в Антрэйг, можете ехать долиной.
   – Чтобы переломать кости наших лошадей? Покорно благодарен! Мы предпочитаем проехать через Монсальви. А может быть, и остановиться ненадолго. Мы выдохлись, умираем от голода. Вы что же, не можете оказать прием христианам?
   – У христиан не бывает такой поклажи, – крикнула хозяйка замка, указывая пальцем на чудовищный трофей Гонне. – Так что поезжайте своей дорогой, Беро д'Апшье. На этом пути нечего уже грабить и жечь!
   – Да, мало что осталось, – подтвердил Беро. – И таков ваш прием, госпожа Катрин? Еще совсем недавно ваш супруг нас принимал намного лучше.
   – Он был не прав. Уезжайте! Монсальви не открывает ворот, когда сеньора нет дома! И вы это отлично знали, в противном случае вас не было бы здесь, не так ли?
   – Конечно же, мы это знаем. За вашими стенами нет никого, кроме монахов, стариков и детей. Вам нужны мужчины, и я предлагаю вам свое покровительство.
   Вокруг Катрин поднялся сильный ропот.
   – Посмотрись в зеркало, Беро! – кричали женщины. – Уж не принимаешь ли ты себя за юнца? У нас еще остались мужчины получше и половчее тебя!
   Старый Беро поднялся на стременах и в бешеной злобе выдал истинные причины своего нашествия.
   – И все-таки я войду к вам, вы, орущие свиньи, и перережу вас всех в вашем свинарнике. Я хочу этот город, и я его получу, как получу, Катрин, тебя, бургундская шлюха! А когда этот напыщенный осел Арно вернется со своих военных прогулок, он найдет ворота запертыми, а свою жену – в моей кровати! Если только она мне еще будет нужна после того, как пройдется по рукам моих людей! Ты спрашивала, что мне здесь нужно, Катрин? Я тебе отвечу: сначала твое золото, а потом ты сама!
   – Мое золото, говоришь ты? Какое золото?
   – Ладно, моя красавица, не строй из себя невинность! Большой неосторожностью был ваш праздник по случаю крестин твоей дочери Изабеллы. Великолепно было принять старую королеву и коннетабля, но нам это дало возможность оценить богатство твоего замка. Ах! Как великолепны все эти ваши ковры, шелковое белье, большие буфеты, забитые золотой и серебряной посудой! Ей-богу, я хочу свою долю.
   – По какому праву?
   – По праву сильнейшего, черт возьми! Если бы ты знала мою башню в Апшье, то поняла бы, что мне необходимо обновить обстановку. Но особенно мне нужна кровать, большая кровать, мягкая, теплая, с хорошенькой блондинкой, чтобы меня согревать.
   Жителям Монсальви этого было достаточно. Катрин не успела открыть рот, как лучники уже натягивали тетиву. Быстрый, как молния, аббат Бернар вскочил на стену. Он понял, что надо продолжать тянуть время, смерть старого Беро ничего не решит.
   – Не стреляйте! – крикнул он. – Еще не пришло время! Не теряйте хладнокровия, ведь этот человек только того и ждет! А ты, Беро д'Апшье, перестань оскорблять Бога и людей! Даже в Жеводане известно, что земля эта принадлежит церкви и графскому фьеру. Это место – двойное пристанище, и кто осмелится посягнуть на него, посягнет на истинного сюзерена – самого Бога.
   – У меня достаточно времени устроить свои дела с Богом, монах. Когда я заполучу эту землю, я сделаю Богу отличный подарок из того золота, что найду здесь. У меня есть очень покладистый капеллан: три «Отче», три «Радуйся», полдюжины месс, и он сделает меня белее ягненка, даже если я выпотрошу все это крысиное гнездо.
   – Тебе уже было сказано, что здесь нет золота. Мессир Арно, уходя, унес с собой все имевшиеся в замке деньги…
   – Я довольствуюсь обстановкой, – проговорил упрямец Апшье. – А потом, скоро весна. Скоро по этой дороге будут проходить целые стаи торговцев на южные ярмарки, и толпы паломников будут стекаться по дороге на Конк и в Испанию. Вы же собираете пошлину? А пошлина – прибыльное дело!
   Да, этот бандит приехал не так, как остальные, – ограбить, сжечь и исчезнуть; он пришел обосноваться здесь и требовать огромный выкуп с тех, кто путешествует между верхней Овернью, долиной Лот и богатейшими южными землями – в Монсальви сходились все самые важные дороги!
   Приступ гнева вытолкнул аббата на стену.
   – Ты забыл только об одном, негодяй: о сеньоре этих мест! Даже если тебе удастся нас победить, даже если ты овладеешь городом, да не допустит этого Господь, знай, что рано или поздно Арно де Монсальви вернется. Его рука тяжелее твоей, и тогда уже ничто не спасет тебя от его мести. Помни, что его любит король, а коннетабль – наш друг.
   – Возможно! Если он вернется! Но только что-то подсказывает мне… он не вернется. Итак, тем более нам следует все уладить немедленно…
   – Что ты сказал?
   Голос Катрин захлебнулся в крике, переходящем в рыдания. Аббат сжал ее руку и прошептал:
   – Успокойтесь! Не подавайте вида, что придаете значение его словам! Ему только нужно вывести вас из равновесия, чтобы вы допустили какую-нибудь глупость. Впрочем, спорить уже невозможно.
   И в самом деле, настоящий шквал возмущения огласил окрестности, на бандитов обрушился град камней, под которыми они вынуждены были отступить.
   Но в то время, как сыновья не выказывали ни малейшего интереса к проявлениям народного гнева, Беро несколько раз обернулся и показал кулак.
   Катрин спустилась со стены и посмотрела на лица окружавших ее людей. В свете факелов они казались красными и все еще пылающими от гнева. Она слышала слова поддержки и преданности.
   – Мы выстоим, госпожа Катрин! Не бойтесь: стены крепкие, а у нас достаточно смелости.
   – Старый бандит скоро пожалеет о том, что пришел сюда.
   Катрин им улыбнулась, пожимая протянутые к ней руки, но внезапно раздался голос торговки полотном Гоберты:
   – Что это он там говорил, что мессир Арно не вернется?
   Воцарилось молчание. Толстуха Гоберта во всеуслышание высказала тайную мысль, мучившую госпожу.
   Вмешался аббат, который хотел прогнать тревогу из сердца Катрин.
   – Не бойтесь, – успокоил он ее, – мы это скоро узнаем. Даже если предположить, что сказано это было не только из желания сломить наше мужество. Если у него есть какой-то план, он обязательно обнаружит его; он угрожает и пытается вынудить госпожу Катрин на опасную для нас вылазку, зная, что на голой равнине мы беззащитны.
   Все еще дрожащей рукой Катрин провела по влажному лбу.
   – Если бы вас не было рядом, отец мой, я думаю, что решилась бы на эту безумную атаку. Теперь нам надо собрать совет и определить дальнейшие действия. Нам придется выдержать осаду, и мне нужны добровольцы…
   Галерея понемногу опустела. Именитые горожане направились в замок, где должен был состояться совет.
   В главном зале, украшенном коврами из Арраса и Обюссона, теми самыми, что раздразнили алчность Беро д'Апшье, огонь в огромном камине горел, как обычно, своды зала были заполнены ночными тенями, а по стенам плясал яркий свет факелов.
   Снаружи не слышно было обычной возни, смеха служанок и криков птиц. Была ночь, полная грозного тягостного молчания, а на скамье сеньора Арно де Монсальви сидел не он сам – мощный рыцарь, а хрупкая молодая женщина, казавшаяся такой беззащитной.
   Подле нее был аббат Бернар – человек церкви, человек молитвы, и его высшим оружием были самоотречение и любовь к ближнему, тогда как наступивший час был часом грубой силы.
   Со своей стороны, мадам де Монсальви смотрела, как один за другим входят ее люди, и удивлялась, что они, такие знакомые и привычные, стали вдруг совершенно другими. На каждом останавливала она свой взгляд.
   Все в полном молчании уселись на низеньких скамеечках вокруг скамьи своего сеньора. В центре восседал Сатурнен Гарруст, важный, по обыкновению, с широким подбородком и весьма ироничным выражением лица.
   Одним жестом аббат поднял с места всех этих людей, к которым только что присоединился сержант Николя Барраль.
   – Дети мои, мы собрались здесь для того, чтобы держать совет. Предметом нашего обсуждения будет не цена на полотно, не инциденты с пошлиной, не болезнь ржи, но наш собственный город, находящийся в смертельной опасности. Итак, перед тем как начать, нам надо просить Бога, который всех нас держит в своей власти, сжалиться над нами и не оставить нас в сражении против этих жестоких людей, стоящих у наших ворот…
   Покорно все опустились на колени, сплетя руки в молитвенном поклоне.
   Сама Катрин молилась в полном молчании. Ее мысли унеслись за пределы зала. Она страстно призывала спасительный случай… чудо, которое бы привело сейчас ее супруга на их землю, зная в глубине души, что никто и ничто не сможет отозвать Арно, пока в Париж не вернется истинный король Франции.
   Сложив руки на коленях, Катрин внимательно слушала отчет о запасах продовольствия в городе Жосса Роллара, интенданта. Итог был не очень обнадеживающим: город мог продержаться не более двух месяцев.
   Жосс свернул пергамент и посмотрел на Катрин.
   – Таковы наши дела, госпожа! Продовольствия у нас только на несколько недель, если выдержим нападение этих зверей.
   – Кто это здесь говорит, что не выдержим? – проворчал Николя, чья рука сжимала эфес шпаги. – Мы все твердо стоим на ногах, у нас зоркий глаз, и мы не трусы. С продовольствием или без него мы сумеем защитить наш город.
   – Я никогда не говорил обратного, – мягко возразил интендант. – Я говорю только, что Апшье сильны, а наши стены высоки, но вовсе не неприступны… и что мы можем быть окружены. Смотреть правде в глаза не значит быть трусом.
   Катрин встала, положив конец начинающейся ссоре.
   – Не спорьте, – сказала она. – Вы оба правы. Нам не занимать доблести, но, если мы хотим без особых потерь выйти из этого испытания, нам нужна помощь.
   – Откуда нам взять ее, Господи? – вздохнул бальи города Сатурнен. – В Орийяке? Я в это не верю! Люди Орийяка осторожны и не будут наживать себе неприятности ради того, чтобы устраивать дела сеньора Монсальви, принадлежащего к партии короля.
   Катрин с некоторым удивлением взглянула на старика. Он был самым миролюбивым, самым спокойным и скромным среди людей Монсальви, имел репутацию человека мудрого. Но только сейчас она поняла, что бальи ее города чутко прислушивался к малейшим слухам в королевстве. Он говорил мало, но как никто умел входить в доверие к торговцам, проезжавшим через город на те ярмарки Юга, которые войны не смогли разогнать.
   – Во всяком случае, – сказала она спокойно, – нашим ближайшим сюзереном является не герцог де Бурбон, а Бернар д'Арманьяк граф де Пардьяк, чью крепость Карлат мой супруг оборонял три года назад. Только в Карлате, и больше нигде, надо искать помощи…
   Крепость Карлат была теперь под началом жены Бернара Элеоноры де Бурбон, ожидавшей там своего супруга во время его долгих отлучек.
   Даже если допустить, что Бернара-младшего и не было сейчас в замке, графиня Элеонора, надо думать, не откажется послать помощь Монсальви, зная, что замок в опасности. Вряд ли она откажет, ведь она сестра Шарля де Бурбона. Выходя замуж за Бернара, она выбрала тем самым и своих друзей.
   – Надо дать ей знать как можно скорее, – настаивал аббат.
   Катрин поняла, что уже некоторое время размышляет вслух…
   – Арманьякское войско могло бы обойти Апшье с тыла и вымести их как мусор. Граф Бернар содержит в Карлате мощный гарнизон и может отправить нам на выручку несколько отрядов своих лучников…
   – Хорошо! – подытожил Антуан Гудек. – Значит, надо кого-нибудь послать туда этой ночью! Пока осада еще не началась, можно воспользоваться южной дорогой. Я и отправлюсь!
   Он уже встал со своего места, огромный и черный, как гора. Искреннее желание помочь и смелость выплескивались через край. Но ткач Ноэль Кэру воспротивился.
   – И речи быть не может, чтобы шел ты, Туан! Осажденному городу необходимы кузнец и оружейник. Но без суконщика обойтись можно вполне. Пойду я!
   Опять все стали возражать. Каждый хотел идти, полагая по врожденному благородству и великодушию, что именно он должен стать спасителем своего города. Все говорили хором, и поднялся страшный шум, который наконец был прекращен жестом аббата.
   – Успокойтесь! Я пошлю одного из наших братьев. Прекрасно зная эти земли, он легко преодолеет восемь лье, которые отделяют нас от Карлата. Более того, если не дай Бог наш посланец будет схвачен Апшье, то ряса спасет его от расправы. Брат Анфим, идите в монастырь и попросите брата Амабля прийти сюда. Госпожа Катрин передаст ему короткое письмо для графини, и он тут же отправится в путь.
   Такое решение примирило спорящих. Торжественный вход Сары с традиционным вином из трав, которое служанки разливали тут же по кубкам, окончательно вернул всем веселость и бодрость духа. Скованность ушла; пили за здоровье Монсальви, его госпожи и людей из Карлата.
   В эту минуту волк Жеводан уже не казался таким страшным. Когда все были обнесены вином, Сара подошла к Катрин, которая писала письмо за конторкой.
   – Вот уж не думала найти их такими веселыми в тот момент, когда враг у стен замка. Что это на них нашло?
   – Только надежда! – улыбнулась молодая женщина. – Мы решили послать монаха в Карлат с просьбой о помощи. И в этой помощи, конечно же, нам не откажут.
   – Вся трудность состоит в том, чтобы туда добраться. У Беро должны быть по всем углам факельщики. Ты не боишься, что твой монах попадется им в лапы?
   – Брат Амабль ловок и проворен. Он сумеет уберечься… К тому же, моя бедная Сара, нам приходится рисковать, ведь у нас нет выбора.
   Через минуту посланец в черном одеянии склонился на колени перед аббатом для получения письма и благословения своего настоятеля. После этого Николя Барраль проводил его, тогда как именитые граждане возвращались по домам. Катрин решилась наконец последовать за Сарой и вернуться к себе.
   Она пересекла порог спальни с ощущением глубокого облегчения. Цветные стекла, вставленные в свинцовую оправу в высоком узком окне, сверкали, как драгоценные камни, освещаемые кострами, пылающими во дворе да и везде на стенах замка. Эти костры будут поддерживать в течение всей осады, чтобы постоянно подогревать смолу и масло.
   Усевшись на широкую кровать, она освободилась от стягивающего голову убора, расплела косы. У нее болела голова. Мучительные мысли не давали покоя.
   – Причесать тебя? – предложила Сара.
   – Нет! – запротестовала молодая женщина. – Я слишком устала, чтобы спускаться ужинать в главную залу. Пойду поцелую детей, потом лягу, а ты принесешь мне что-нибудь поесть.
   – У тебя все еще болит голова?
   – Да. Но на этот раз, по-моему, у меня есть веские причины, ты не находишь?
   Не отвечая, Сара медленно начала массировать виски Катрин.
   – Постарайся ни о чем не думать, – бормотала Сара. – Иначе я не смогу облегчить боль…
   С тех пор как поселилась в Монсальви старая цыганка, она приумножила свои познания в искусстве облегчать человеческие страдания. Она собирала в окрестностях лекарственные травы, коренья и готовила из них всевозможные снадобья. Постепенно слава о Черной Саре распространилась на несколько лье от замка. Правда, ее репутация целительницы вызывала ненависть у местной колдуньи, Ратапеннады, или Летучей Мыши, молчаливой старухи с кошачьими глазами, чья хижина пряталась в глубине лесов Обеспейра.
   Ратапеннада, настоящее имя которой и возраст были никому не известны, жила в компании филина с вороном. В ее конуре обитали жабы и змеи, чей яд входил в ее колдовские напитки. Люди Монсальви смертельно боялись старуху, которая могла напустить на них всевозможные бедствия – падеж скота, ломоту, немощь. Боялись, но не решались ее трогать.
   Даже сам Арно остерегался ее. Он полагал, что в скором времени старуха отойдет в иной мир, где она никому не сможет досаждать. Местные жители любыми путями избегали ее жилище, но все же иногда случалось кому-нибудь увидеть ее бредущей по дороге безлунными ночами с корзиной яиц, хлебом или птицей.
   Говорили, что она богата и прячет свои сокровища в канаве со змеями, но все так боялись, что никто – ни самый отчаянный мальчишка, ни бандит – не рисковал ее трогать. У нее были кое-какие друзья, вроде Жерве, которого прогнала Катрин и который теперь пришел с мечом в Монсальви.
   Что же касается аббата Бернара, то, когда в его присутствии произносилось имя колдуньи, он молился и осенял себя крестом. Все его попытки вернуть колдунью Богу проваливались, и он понимал, что ничего больше не может поделать со слугой дьявола. Зато Сара получила его благословение, и он всячески рекомендовал своей пастве пользоваться ее советами. Так она понемногу стала местной целительницей.
   Катрин удалось наконец «создать пустоту» в голове, и мигрень отступила. Тогда Сара и сказала ей как бы между прочим:
   – Ты знаешь, что паж не вернулся?
   Хозяйка замка вздрогнула, и ее сердце заколотилось: что за несчастье могло случиться? Сколько у этого проклятого дня в запасе осталось дурных новостей?
   – Беранже? – встревожилась она. – Не вернулся? Почему ты мне раньше ничего не сказала?
   – Я думала, ты уже знаешь… В любом случае, что же мы можем поделать?!
   Катрин нервно зашагала по комнате. Она повторяла снова и снова:
   – Не вернулся! Ну где же он может быть? – Внезапно она остановилась, мысль о том, что ее паж мог находиться в руках Апшье, пронзила ее.
   С тех пор как полгода назад он поступил к Монсальви, Беранже де Рокморель, из тех Рокморелей де Кассаниуз, чей немного обветшалый, но еще достаточно прочный замок поднимал над просекой Лота свои суровые стены, казалось, что в дом ворвался свежий ветер.
   Четырнадцатилетний Беранже принадлежал к новому типу, еще неизвестному среди знати Оверни и Руерга: он считал, что жизнь – это нечто большее, чем битвы меча, охота на кабана или разгульное застолье, когда лопаешься от обжорства или падаешь под стол от перепоя. Это был мечтатель, выдумщик и пацифист. Он был единственный в своем роде, и никто не мог понять, откуда он набрался этих идей. Его отец, Обер, большой любитель ячменного пива, вечно искавший случая раскроить чей-нибудь череп или задрать какую-нибудь юбку, по своей силе и буйному нраву походил на галльского бога Тетатеса, хранителя молнии. Но у Шарите-сюр-Луар он встретил превосходящего по силе и ловкости разбойника Перрине Грессара. Меткая стрела крепко пригвоздила к дороге его мощное тело.
   Два его старших сына, Амори и Рено, два гиганта с соломенными волосами, хороши были только в драках и у винных бочек.
   Среди этих колоритных персонажей Беранже был похож на гадкого утенка. Его фамильное сходство ограничивалось только ростом: он был не по возрасту высок и силен. Во всем остальном он резко от них отличался. У него были каштановые волосы и нежное улыбчивое мальчишеское лицо. Он не скрывал, что не любит оружие. Его вкусы, о происхождении которых спрашивал себя каждый в Рокмореле, лежали в области музыки, поэзии, природы, а его кумиром был его тезка трубадур Беранже де Палазоль. К церкви он не питал любви, не хотел уходить в послушники. Однажды он преспокойно поджег монастырь, куда его заперли в надежде сделать из него епископа. После этого семейный совет решил отдать его Арно де Монсальви, чья репутация смелого вояки не нуждалась в подтверждении, надеясь, что хоть тот употребит его в какое-нибудь дело.
   Арно согласился, но, отбывая в Париж, отложил военное воспитание молодого Рокмореля до своего возвращения. Он доверил его заботам дона де Галоба, своего старого учителя фехтования, чтобы тот вбил в эту странную голову какие-то навыки, которые необходимы будущему рыцарю.
   «Будут и другие сражения, – сказал тогда Арно своей жене. – Битва за Париж будет слишком суровой, чтобы вести на нее неопытного мальчика».
   Итак, Беранже остался в Монсальви, где жил в свое удовольствие, сочиняя баллады и напевая их бессонными ночами Катрин. Он сделал Катрин своей музой, но в глубине души Беранже поклонялся своей кузине Оветте де Монтарналь, пятнадцатилетней девочке, хрупкой, как лилия. Именно по этой причине он так яростно противился постригу, но скорее дал бы вырвать себе язык, чем признался в своей любви. Две семьи – Монтарналь и Вьейви – составляли двойной ряд заграждений, и Беранже рассудил, что лучше немного подождать, прежде чем объявлять о своем увлечении. Но, отправляясь гулять по окрестностям, всегда выбирал направление к Логу…
   Катрин ее паж напоминал друга детства, Ландри Пигаса, с которым они облазили все парижские улицы. Песенки, которые он пел, были наивными и свежими, как букетик первоцвета. Поэтому она казнила себя, что за все это время ни разу не вспомнила о Беранже. Она, конечно, была поглощена приготовлениями к осаде, но все же должна была заметить его отсутствие. Неужели несчастный мальчик попал в руки Апшье?
   Стоя перед Сарой, которая одевала ее в далматику из серого бархата, подбитую серым, в тон, беличьим мехом, молодая женщина повторила волновавший ее вопрос:
   – Где он может быть? Он целыми днями бегает по лесам, никогда не предупреждая, куда идет.
   – И почти всегда в одном и том же направлении, – проговорила Сара, встряхивая платье Катрин. – Он спускается к долине.
   Глаза Катрин сузились до размера двух фиолетовых точек.
   – Что ты хочешь мне сказать, Сара? Сейчас не время для загадок…
   – А то, что малышка Монтарналь, которая так редко поднимает глаза от земли, вскружила голову Бернару. Ее ясный взгляд, да и то, что у нее под платьем, способны вскружить голову даже такому охотнику за звездами, как твой влюбленный паж, даже если он для отвода глаз во все горло воспевает фиалковые глаза своей госпожи Катрин – что вполне может стоить ему хорошей оплеухи от мессира Арно. Короче, я хочу сказать, что все это плохо кончится. Сир де Монтарналь заметит однажды эту страсть к купанию, и мальчик останется в реке навсегда.
   – Беранже влюблен! Почему ты мне об этом раньше не сказала?
   – Потому что это ни к чему бы не привело. Когда дело касается любви, ты начинаешь таять, как масло на солнце.
   – Пойди найди мне Николя Барраля! Надо попытаться найти его этой же ночью! Завтра город будет в осаде, и Беранже не сможет вернуться.
   Без дальнейших слов Сара пошла за сержантом, которого нашла у костра на стене.
   – Ночь очень темная, госпожа Катрин, – объяснил Барраль своей госпоже. – Все, что я могу сделать – это выставить часового. Если мальчик подойдет и покричит, ему откроют. Если же он не вернется с рассветом, я постараюсь предпринять короткую вылазку и поискать за воротами… Но вы уверены, что он появится со стороны Вьейви?
   – В этом убеждена Сара!
   – Тогда так оно и есть. Она никогда не ошибается…
   Это было сказано таким вкрадчивым голосом, с такой важностью, что молодая женщина поразилась. Неужели командир ее лучников влюблен в Сару? Решительно, сегодня – день сюрпризов.
   Отослав Николя, Катрин позволила Саре окончательно привести себя в порядок. Ее подбитое мехом платье приятно щекотало кожу от затылка до колен. Это платье, сшитое таким образом, чтобы супругам не тратить время на раздевание, напоминало ей слишком о многом!.. Нежное прикосновение меха к коже вызывало воспоминание, а в мягких складках бархата тонкий запах женских духов смешался с другим, мужским запахом, и сегодня это было невыносимо и жестоко. Неужели этот старый кабан уверен, что Арно больше не вернется, что его голос, его руки, его тело остались в прошлом и Катрин больше не суждено почувствовать всю силу любви Арно?
   – Сними с меня это платье! – крикнула Катрин. – Дай мне любое… только не это!
   Она зажмурила глаза, чтобы не дать волю слезам, и задрожала вдруг всем телом от любви, тревоги и страха. У нее было желание броситься вон из комнаты, вскочить на лошадь и мчаться до полного изнеможения вперед, оставляя за собой и ночь, и страх. Только бы вырваться из этого кошмара, который держит ее в заточении, скакать к мужу, броситься к нему на грудь…
   Нежные плечи Катрин сотрясались от рыданий. Сара обняла ее.
   – Успокойся, – сказала она с нежностью. И добавила уверенно: – Он вернется!
   – Нет… нет! Бело д'Апшье бросил мне это прямо в лицо: я никогда больше не увижу Арно. Поэтому он и решился напасть.
   – Это ловушка. И тебе должно быть стыдно, что попалась в нее. Говорю тебе, он вернется. Я тебя хоть раз обманула? Ведь ты знаешь, что иногда передо мной приподнимается завеса над будущим? Твой супруг вернется, Катрин! Твои страдания с ним еще не кончены.
   – Страдания?.. Если он вернется живым, как он может заставить меня страдать?
   Сара предпочла прервать этот разговор. Она уже набросила на Катрин мягкое платье из белой шерсти и решительно завязала тесемки на шее и запястьях Катрин, которая понемногу начинала успокаиваться.
   – Вот так! Теперь у тебя вид настоящей монашки. Именно так тебе предстоит держаться сегодня вечером, – сказала Сара со смехом. – Теперь иди поцелуй малышей – и в кровать!
   Обессиленная, Катрин направилась в соседнюю комнату. Там в камине горел огонь, а у изголовья большой кровати с красными занавесками небольшая масляная лампа мягко освещала светлую головку маленького мальчика. Его густые кудри блестели, как золотая стружка, темные густые ресницы бросали мягкую тень на круглые щечки. Он приоткрыл рот и сосал большой палец, другая рука с маленькими розовыми растопыренными пальцами лежала поверх одеяла и была похожа на морскую звезду.
   С сердцем, полным нежности, Катрин взяла эту ручонку и осторожно поцеловала. Потом повернулась к девочке.
   Изабелла де Монсальви поразительно походила на своего отца. Ее крошечное личико с ямочками было уменьшенной копией властного отцовского лица. Густая шелковистая прядь темных вьющихся волос выбивалась из-под чепчика на маленький носик. Крепко сжатые кулачки придавали ей весьма серьезный вид, но это была лишь видимость, так как Изабелла была невероятно веселым ребенком. Ее обожали все, и малышка этим прекрасно пользовалась.
   Опустившись на колени, молодая женщина стала страстно молиться о том, чтобы опасность миновала ее дом, ее детей.
   – Господи, сделай так, чтобы с ними ничего не случилось! Умоляю тебя…
   И как будто в ответ на ее обращение к небу послышались крики часовых. На стенах города солдаты Николя несли охрану, и, может быть, очень скоро войско графа д'Арманьяка придет к ним на помощь и поможет отстоять город.
   Унося с собой эту утешительную мысль, Катрин, в последний раз осенив себя крестом, покинула комнату своих детей.

Азалаис

   – Посланец!.. Он мертв!.. Они убили его!..
   Отчаянный голос Сары разогнал остатки сна.
   Этот крик вновь вернул ее в страшный мир реальности.
   – Что ты такое говоришь?
   – Что убит брат Амабль. Люди Беро схватили его…
   – Откуда это известно? Нашли его тело?
   Сара горько усмехнулась.
   – Тело? Весь город сбежался на стены, чтобы на него посмотреть. Беро д'Апшье подвесил его на крюк мясника на углу первого дома предместья Сент-Антуан! Бедняга! Его пронзило столько стрел, что он похож на ежа! А одной из них на груди прибито твое письмо.
   Бедная женщина рухнула на сундук. Она простонала, и Катрин впервые в жизни не узнала ее голоса.
   – Это злодеи… демоны… Они нас всех погубят!
   Молодая женщина, уже успевшая вскочить с постели, остановилась, пораженная:
   – Сара, ты ли это? Ты боишься?
   Никогда, даже в самые суровые моменты своей жизни, Катрин не видела Сару в таком состоянии. Если рушится самое надежное укрепление, каким оружием поддержит она мужество в самые черные минуты?
   В полном отчаянии, она повторяла снова и снова:
   – Ты боишься?
   Сара закрыла руками лицо и заплакала одновременно от страха и от стыда.
   – Прости меня! Я понимаю, что расстраиваю тебя… но если бы ты только видела…
   – Я иду…
   Охваченная яростью, Катрин поспешно натянула платье, сунула ноги в сапожки и, не подвязав волосы, бросилась из комнаты, вихрем слетела по широкой лестнице.
   Ничего не замечая вокруг, пересекла широкий двор, чуть не сбила с ног возвращающегося Жосса и, не слыша того, что он ей сказал, бросилась дальше. Она неслась по главной улице, до колен задирая юбки, чтобы легче было бежать. Ее нес такой гнев, который она испытывала впервые. Она не знала, ни что будет делать, ни зачем бежит, ее толкала неизвестная сила, делавшая Катрин другим человеком.
   Она бросилась на стену и влетела в молчаливую толпу, расступившуюся перед ней.
   Кто-то пробормотал хриплым голосом:
   – Божий человек… Он умер.
   Амабль действительно был мертв. Как Сара и говорила, изрешеченный стрелами несчастный монах висел на крюке мясника, в своей грубой монашеской одежде, задубевшей от засохшей крови. Ужас сковал ее людей: жертвой был человек Бога!
   Внизу около трупа, повернувшись к потрясенным людям, скалили зубы два солдата.
   Стоя на колючем ветру плато, Катрин закричала вне себя:
   – Да, он мертв! Его убили! А вы все так и будете молча смотреть на него, ничего не делая?
   И, прежде чем ее жест был предупрежден, она вырвала лук у одного из солдат. Ее гнев, превосходящий силы, легко натянул тугую тетиву. Как рассерженная гадюка просвистела стрела, вонзилась в горло одного из бандитов, который рухнул, задыхаясь и захлебываясь кровью. Молодая женщина потянулась за новой стрелой, чтобы сразить второго, но тот уже рухнул рядом с первым, сраженный стрелой Жосса.
   Люди Монсальви словно проснулись, их оцепенение прошло. Стрелы из луков и арбалетов свистели в воздухе, вынудив людей Апшье отступить к лагерю. Скоро на пространстве между стеной и лагерем не осталось осаждавших.
   – Прекратить стрельбу! – крикнул Жосс. – Не тратьте стрел понапрасну…
   Послышался чей-то протестующий голос:
   – Мы что же, так и оставим бедного брата Амабля висеть там, как лису, попавшую в капкан, чтобы он разлагался у нас под самым носом на ветру и под дождем?
   Врезавшись в толпу, как корабль в штормовые волны, в чепце, развевающемся наподобие парусов, Гоберта встала рядом с Катрин; она была выше госпожи на целую голову.
   – Это был святой человек, смирный, как овечка, и он умер за нас, – кричала торговка полотном. – Ему нужен покой христианской земли, а не издевательства грешников. И если никто не хочет пойти и отцепить его, я клянусь на кресте моей матери, что сделаю это сама! Откройте мне ворота!
   Катрин колебалась. Выйти сейчас – значит ввязаться в сражение, в котором у осажденных не было ни малейших преимуществ. Помимо этого, был риск, что враг войдет в приоткрытые ворота и захватит город. Но, с другой стороны, Гоберта была права: позором для всех было оставлять останки монаха в руках его палачей!
   Чувствуя, что Катрин вот-вот склонится на ее сторону, Гоберта спросила:
   – Ну так что же, сеньора? Как поступим?
   Ее слова покрыли медленные удары монастырского колокола. Все повернулись к внутренней части города, откуда одновременно раздавалось песнопение.
   – Монахи! – произнес кто-то. – Вон они! Они вышли все!
   И действительно, шествуя двумя рядами, августинцы аббатства шли к воротам Сент-Антуан. Погрузив руки в широкие рукава, надвинув капюшоны на лица, они громко читали заупокойную молитву. Во главе, сопровождаемый двумя братьями, несущими большие свечи из желтого воска, шествовал аббат Бернар.
   Подойдя к опущенной решетке, аббат знаком приказал ее поднять. На стенах все устремили на Катрин вопросительные взгляды.
   На этот раз она не противилась. Богу пути не преграждают!
   – Откройте! – крикнула она. – Но пусть лучники на стенах будут готовы стрелять. Вооружите арбалетчиков. Если кто-нибудь сделает шаг в сторону сеньора аббата, стреляйте, не ожидая приказа!
   Скрежет поднимающейся решетки прошелся по нервам, как рашпиль.
   Катрин снова взяла свой лук, уперла его в зубец стены и не спеша вложила стрелу.
   – Если Беро д'Апшье появится, убью его я, – объявила она спокойным голосом.
   Поставив ногу на камень, она натянула тетиву. Тонкая ясеневая дуга согнулась вдвое. В таком положении она стала ждать.
   Лагерь внизу был неподвижен. Никто не показывался.
   Процессия пересекла мост. Песнопения затихли на мгновение под сводом стены и барбакана, потом, освобожденные, раздались с прежней силой, возвещая Божий гнев.
   Они остановились и даже отступили назад, подчинившись короткому приказу настоятеля:
   – Отступить за стены. Пусть поднимут мост!..
   Удивленная Катрин ослабила тетиву. По ту сторону стен оставался один аббат, такой тонкий и хрупкий, протягивающий к серому небу руки, несущие солнце. Его сопровождали три монаха: двое – с носилками, один – с лестницей. И, повинуясь его приказу, мост медленно стал подниматься.
   – Он не хочет подвергать опасности город, – выдохнул Жосс, стоявший за спиной Катрин. – Но он рискует!
   – Прикажите не закрывать мост. Мы должны взять на себя свою долю риска!
   Отдав приказание, Катрин снова перевела взгляд на аббата.
   Он продвигался не спеша. Ветер раздувал ризу вокруг его худого тела, как знамя вокруг древка. Облака, подгоняемые западным ветром, бежали к пустошам Обрака, и там, по другую сторону широкой лощины, где шумел Трюйер, небо было сумрачно. Облака проходили так низко над плато, что, казалось, хотели укрыть маленького дерзкого священника, собравшегося очистить мир.
   Когда он дошел до трупа, в лагере произошло движение. У заграждений показалась массивная фигура. Катрин узнала Беро д'Апшье и направила на него стрелу. Его длинные руки опирались на огромный обнаженный меч, но далее он не двигался.
   – Уходи, аббат! – прокричал он. – Здесь я судья! Нечего тебе вмешиваться!
   – Это один из моих детей, убитый тобой, Беро д'Апшье. Я пришел забрать его. А это твой Бог, распятый тебе подобными. Бей, если осмелишься, но затем ищи лес такой густой и местность такую дикую, чтобы спрятать там свое преступление и свой позор, ибо проклят ты будешь на земле и на небе до скончания веков! Иди! Приблизься! Чего ты ждешь?.. Присмотрись повнимательнее! У меня в руках золото, то самое, которое ты так любишь и за которым пришел. Тебе стоит только руку протянуть… Тебе стоит только поднять свой длинный меч, которым ты так ловко орудуешь.
   Оставив трех монахов снимать труп и укладывать его на носилки, что было не так-то просто из-за топорщившихся стрел, бесстрашный аббат двинулся по направлению к лагерю с высоко поднятой дароносицей. По мере того как он приближался, старый бандит вдруг странно съежился, как великан, превращенный в карлика. Он дрожал, как лист на ветру, и показалось даже, что он вот-вот уступит древним тайным силам, пришедшим к нему из туманных времен детства, и преклонит свои колени, задеревеневшие от ревматизма и высокомерия. Но за ним стояли теперь его сын, его бастард и Жерве Мальфра. Самолюбие одержало верх над боязнью потустороннего мира, к которому его неминуемо вел возраст.
   – Уходи, аббат, – повторил он снова, но уже голосом, в котором слышалась усталость. – Уноси своего монаха. Ночью все кошки серы. Он уже был мертв, когда мы поняли, кто он такой. Но не думай, что я раскаиваюсь. Мы еще встретимся, и тогда у тебя в руках не будет Бога, за которого ты прячешься.
   – Он всегда со мной, и я всегда могу за него укрыться, ибо руки мои ежедневно касаются Его Тела и Его Крови! Даже если тебе Он не виден, Он со мной, так же как и с этим мирным городом, который ты хочешь разрушить.
   – Разрушить его? Нет! Я хочу сделать его моим, и он будет мой!
   Но аббат Бернар уже не слушал его. Как мать, которая старается защитить свое дитя, он повесил золотое солнце себе на грудь и поддерживал его. Теперь он возвращался к немому городу, следившему за всей сценой, затаив дыхание.
   Медленно монахи с носилками вошли в ворота. За ними следовал аббат, который молился, свесив голову к своей священной ноше. Потом город закрылся снова.
   За стенами никто не проронил ни слова, но как только монахи оказались в городе, как только упала решетка, раздались радостные восклицания, вздохи облегчения и победные крики.
   – Стреляйте, госпожа Катрин! – прошептал Жосс. – Вы держите этого бешеного пса на кончике стрелы! Стреляйте и освободите нас от него!
   Но молодая женщина вздохнула и с сожалением покачала головой.
   – Нет. Аббат мне бы этого не простил. Беро не осмелился его тронуть. Если он еще страшится Бога, может быть, он откажется от мысли нас уничтожить. Дадим ему время подумать…
   – Подумать? Его люди голодны и жаждут золота. Они пойдут до конца. Если вы думаете, что они отступят, вы ошибаетесь, госпожа Катрин. Говорю вам, они нас атакуют.
   – Что ж! Пусть атакуют! Мы сумеем им противостоять.
   Однако приступ в тот день не состоялся. Беро д'Апшье употребил все время на то, чтобы обложить город. Все утро люди Монсальви видели, как враги медленно забирают их город в кольцо, просачиваются между скалами и густыми зарослями кустарника, ставят посты на дорогах, разбивают новые палатки и зажигают новые огни.
   Катрин оставалась на крепостной стене почти весь день. Сопровождаемая повсюду Жоссом Ролларом и Николя Барралем, она обходила замок по дозорной галерее, осматривала башни и посты, проверяла крепость балконов с бойницами, запасы камней, стрел, дров, оружия и инспектировала посты будущего сражения.
   Смелый поступок аббата Бернара, рисковавшего жизнью из-за убитого посланца, укрепил всеобщее мужество и удвоил решимость. Великий страх, страх почти священный, быстро исчез. Каждый был глубоко убежден в том, что сам Бог будет сражаться с ним рядом, когда наступит час, и сама Катрин была теперь уверена в том, что им удастся справиться с врагом без большого труда.
   И только одна тревога никак не отпускала ее: отсутствие пажа, но она еще смутно надеялась, что он успел вернуться под защиту своей матери.
   Смущенная внезапным приступом слабости, Сара с удвоенной активностью принялась хлопотать по дому, успевая выполнять свои обычные обязанности и одновременно следить за тем, чтобы беженцы, которых она устраивала, испытывали как можно меньше неудобств на чужом месте. Она даже предложила аббату помочь обрядить и обмыть брата Амабля; с помощью острого ножа и масла она вынимала стрелы. И вот его тело, обмытое вином и завернутое в кусок тонкого полотна, положили в склепе монастырской церкви, в ожидании похорон, которые должны были состояться этой ночью, так как днем монахи занимались обороной города вместе со всеми другими жителями.
   Вскоре основное было сделано, и осажденным оставалось только ждать и наблюдать за движениями противника. Женщины, закончив свои дела, собрались у фонтана и бурно обсуждали события последнего дня.
   Катрин, спустившись со стены, приблизилась к шумным горожанкам. Только одна женщина сохраняла молчание. Опершись о высокую резную ограду фонтана, она молча слушала разговоры остальных с полуулыбкой на губах.
   Эта была красивая девушка с темными волосами, может быть, самая красивая во всем городе, с кожей, как у персика, и с бархатными, черными, как у испанки, глазами.
   Десять лет назад она появилась в Монсальви вместе со своей матерью, кружевницей из Пюи, вдовой, сочетавшейся вторым браком с Огюстеном Фабром, плотником. У матери было слабое здоровье. Суровая зима унесла ее жизнь, но Огюстен привязался к маленькой девочке и воспитал ее как родную дочь. Что сталось бы с девочкой без него? Понемногу Азалаис заняла место своей матери. Она вела хозяйство и, как ее покойная мать, научилась тонкому искусству плетения кружев. Потом, превзойдя и ее в этом искусстве, она стала получать заказы из всех замков и ото всех богатых горожанок округи. Из самого Орийяка приезжали богатые дамы купить ее кружева.
   Госпожа де Монсальви первая сделала большой заказ Азалаис, но кружевница была, пожалуй, единственной женщиной в городе, с которой у нее были весьма прохладные отношения. Впрочем, ни одна женщина в Монсальви не любила Азалаис. Может быть, из-за дерзкого пристального взгляда, с которым она рассматривала как юношей, так и женатых мужчин, из-за низкого горлового смеха, раскатистого, как у горлицы, когда во время веселья ребята приглашали ее в общий танец. Или еще за манеру теплыми летними вечерами расстегивать воротничок несколько больше, чем допускалось, когда сидела у раскрытого окна.
   Красивая, ловкая и имевшая некоторое состояние, Азалаис давно могла бы выйти замуж, но, несмотря на явное внимание, которое ей оказывали молодые люди, ни один не был выбран.
   – Я отдам себя только по любви и полюблю только достойного меня человека… – говорила она с усмешкой.
   Она уже достигла двадцать пятой весны, не выбрав себе мужа, поощряемая, правда, в этом Огюстеном, который боялся потерять такую хозяйку.
   – Никто из этих мужланов недостоин тебя, моя жемчужина, – говорил он ей, поглаживая ее бархатистую щеку, – ты стоишь знатного сеньора!
   Мечты Огюстена о браке его приемной дочери стали известны и Катрин. Донасьена, почтенная супруга старого Сатурнена, высказала свое возмущение, но Мари Роллар, жена Жосса, немедленно поставила все точки над «i»:
   – Огюстен говорит о «сеньоре», а дочка его думает о мессире Арно. Надо видеть, какими глазами она смотрит на него, когда верхом на лошади он проезжает по городу: кошка перед миской со сливками! И когда она делает перед ним реверанс, то это вовсе не из уважения к сеньору.
   – Ты говоришь глупости, Мари! – ответила тогда Катрин. – Она бы не осмелилась метить так высоко.
   – У девиц такого сорта от большой высоты голова не кружится, можете не сомневаться!
   Помимо своей воли, мадам де Монсальви испытала уколы ревности. Она была уверена в любви мужа и не боялась, что какая-то деревенская девушка сумеет расставить ему ловушку. Однако Азалаис напомнила ей о двух женщинах, которых она боялась больше всех в жизни: Мари де Комборн, кузине, любовь которой к Арно довела ее до преступления, и Зобейде, жене султана, которая так долго держала его в заточении. Она сочетала в себе черты обеих – и внешностью и характером. И иногда, когда кружевница заходила в замок, предлагая свой товар – воротничок или вуаль, – Катрин казалось, что перед ней земное воплощение женщины-демона, посланной отнять ее любовь.
   Конечно, и Мари и Зобейда умерли, и умерли от руки Арно, заколотые кинжалом с серебряной насечкой, который всегда был для Катрин защитой и талисманом, но кто может загадывать на будущее и предугадывать поступки мужчины!
   Родись в доме сеньора, Катрин не обратила бы внимания на эту девушку. Она считала бы для себя недостойным ревновать к кому-то из вассалов. Но дочь Гоше Легуа, золотых дел мастера с Моста Менял, была лишена подобного высокомерия. Она знала по собственному опыту, что любовь может толкнуть на отчаянные поступки. Она знала, что нельзя недооценивать противника…
   Со времени отъезда мужа Катрин уже немного забыла страхи, которые внушали страстные глаза Азалаис. Их совершенно стерла надвигающаяся на город опасность. Однако, заметив кружевницу среди женщин, Катрин невольно нахмурилась. Может быть, потому, что Азалаис держалась в стороне и была излишне спокойна, а возможно, из-за насмешливой полуулыбки и легкого презрения, с которыми она оглядывала остальных горожанок. Можно было подумать, что их дальнейшая судьба и судьба всего города ее не касаются.
   С приходом владелицы замка энтузиазм удвоился. В минуту опасности Катрин была душой Монсальви, и каждой женщине было приятно, что она сейчас рядом с ними. Так же как и их мужья, они были растроганы тем, что такая непосильная задача ложится на ее хрупкие плечи, и одновременно считали, что она способна совершить чудо. Разве не отправилась она за своим мужем прямо ко двору султана и не привезла его обратно здоровым? А ведь он столько времени провел в лепрозории. Никто в Монсальви не хотел верить, что мессир Арно на самом деле не был болен проказой. Для всех это было чудом исцеления, совершенным святым Иаковом и любовью госпожи Катрин. Ее любили за красоту, за любезность и смелость. Ей поклонялись за то, что она несла любовь, редкую, достойную самых прекрасных рыцарских романов.
   Женщины продолжали бурно обмениваться впечатлениями. Громогласной Гоберте удалось перекричать всех:
   – По-моему, надо думать о том, чтобы послать еще одного посыльного.
   – А как ты пошлешь его, – возразила ей Бабе Мальвезен. – Теперь и ворота не откроешь без риска получить стрелу! Перебросить его через стены, моля Бога о том, чтобы отнес подальше?
   Презрительно пожав плечами, Гоберта выкрикнула:
   – И где только твоя голова! В замке есть подземный ход; для чего он вообще нужен, как не на эти случаи?..
   Действительно, в те времена, когда Катрин и аббат Бернар восстанавливали в пределах Монсальви старый замок Пюи-де-л'Арбр, они сделали особый заказ мастерам снабдить его этой необходимейшей деталью на тот случай, если надо будет срочно покинуть замок во время осады. Как было принято, потайной ход начинался из донжона, вел в поле и терялся в скалах и густых зарослях кустарника, которым придали самый естественный вид.
   Этот подземный ход был в своем роде произведением искусства – внутри он был снабжен различными защитными приспособлениями на тот случай, если враг, обнаружив случайно выход, вздумает пробраться по нему в город. Но было совершенно очевидно, что о вещах такого рода не следовало трезвонить на всех углах.
   Катрин сделала знак умолкнуть и бросила:
   – Мы думали об этом, но, умоляю, Гоберта, не кричите так громко. Вас могут услышать.
   – Кто же это, госпожа? Не прячется же враг в наших домах?
   – Нет, – улыбнулась Катрин, – но ваш голос разносится далеко, моя дорогая. Вы могли бы, как Орлеанская Дева, стать во главе армий, к тому же я знаю, что вы ее глубоко почитаете…
   Грохот молотка прервал Катрин на полуслове. Он донесся из дома, где жил Огюстен. Дверь в его мастерскую была открыта, и можно было видеть разлетающуюся во все стороны стружку.
   Катрин повернулась к кружевнице:
   – Ваш отец работает с таким жаром. Чем это он занят?
   – Он делает гроб. Первый… гроб для брата Амабля!
   – Первый? Он что же, рассчитывает, что будут другие?
   На губах Азалаис показалась улыбка, и она посмотрела на Катрин с едва скрываемой дерзостью.
   – Будет еще много других, и вы это прекрасно знаете, госпожа Катрин! Пусть осада длится сколько угодно, и пусть город будет взят – мой отец не останется без работы. Вы же отлично знаете, что их будет очень много, тех, кто умрет из-за вас.
   Наступила полная тишина. Катрин спрашивала себя, не ослышалась ли она. Гоберта и ее подружки переглядывались, не веря своим ушам. Но молодая женщина быстро пришла в себя и нахмурила брови:
   – Что вы хотите этим сказать?
   – Ничего, все уже сказал сеньор д'Апшье… если я правильно его поняла. Он хочет золота, госпожа Катрин, и вас! Что касается золота, то его вы, конечно, можете ему дать, но себя?.. Вы хотите сохранить себя, а из-за этого идут умирать все эти люди. Себя одну… раз мессир Арно не вернется.
   Продолжая говорить, она подняла с края колодца полный кувшин и легким движением поставила его на плечо. Она продолжала улыбаться, явно получая удовольствие от эффекта, который произвели ее слова. Она наслаждалась, что поразила Катрин в самое сердце. Но уйти не успела. Просвистела пара увесистых оплеух, и Азалаис оказалась на земле, посреди осколков кувшина, придавленная восемьюдесятью фунтами Гоберты. Азалаис пыталась подняться, но торговка за волосы удерживала ее на земле.
   – Гоберта! – крикнула Катрин. – Отпустите ее…
   Но Гоберта ничего не хотела слышать.
   – Если бы я не знала, Азалаис, что твоя бедная покойная мать была святая женщина, я бы сказала, что ты порожденье свиньи. С чего это вдруг судьба наших людей тебя заинтересовала?! Строишь из себя гордячку, все-то парни слишком просты для тебя. Тебе, кажется, нужен сеньор? А раз мессира Арно тебе не видать, так ты, верно, говоришь себе, что вполне подойдет один из волков Апшье? И которого из них ты хочешь? Давай говори, ну говори же!
   Свободной рукой разошедшаяся Гоберта хлестала девушку по щекам с такой яростью, что Катрин испугалась, как бы она не убила ее.
   – Надо их растащить, Бабе, – крикнула Катрин. – Гоберта может ее прикончить.
   – Ну так что же, – отвечала злопамятная жена торговца воском, – не велика беда!.. Мой младший вдоволь наплакался из-за нее летом.
   Но все-таки Бабе с помощью других женщин оторвала Гоберту от ее жертвы.
   Вся красная от ударов, в крови, кружевница с рыданиями встала. Но ее жалкий вид не смягчил гнева Гоберты, которую с трудом удерживали, не давая вырваться.
   – Пустите меня! – кричала разъяренная женщина. – Я хочу, чтобы эта шлюха ползала на коленях! В грязи, на коленях, вымаливая прощения у нашей госпожи!
   Так как повисшие у нее на руках женщины ни в какую не хотели ее выпускать, она прорычала в сторону своего врага, которую Мари уводила домой:
   – Ты слышишь, дрянь? Ты будешь просить прощения!
   – Прощения? За что? – выкрикнула Азалаис и бросилась к дому.
   Огюстен появился на пороге своей мастерской, держа в одной руке молоток, а в другой – деревянный гвоздь. Он почти натолкнулся на свою приемную дочь, мокрую, грязную и изрядно потрепанную.
   – Она побеседовала с Гобертой… – попыталась объяснить Мари Брю.
   Но Огюстен отодвинул ее рукой и зашагал к группе женщин. Его вид не предвещал ничего хорошего. Но это не произвело впечатления на Гоберту.
   – Прощения за то, что она осмелилась сказать госпоже Катрин! – прорычала она. – Не стоило об этом говорить, но твоя Азалаис – порядочная стерва! Если бы ты ее почаще охаживал по бокам, она не была бы такой ядовитой.
   – Что такое? Что она, интересно, осмелилась сказать?
   Огюстен подошел поближе. А так как его голая рука крепко сжимала молоток, женщины, державшие Гоберту, как по команде отпрянули, боязливо взвизгнули, уверенные, что он сейчас обрушится на них.
   Катрин также отпустила Гоберту, но только для того, чтобы броситься между нею и разъяренным плотником.
   – Довольно! – сказала она сухо. – Теперь моя очередь говорить, а ваша – слушать.
   – Я имею право знать, что сделала моя дочь, – проворчал он.
   – Идет! – согласилась Гоберта, к которой возвращалось ее добродушие по мере того, как она успокаивалась. – Что касается того, что с ней приключилось: я ей дала хорошую взбучку, которую от тебя она никогда не получала! И готова начать снова, если только ты не сделаешь это сам. Она сказала, что ты неплохо заработаешь на гробах для всех тех, кто даст себя убить за госпожу Катрин. Ты с этим согласен?
   – Она не могла этого сказать!
   – Она это сказала, Огюстен! – вмешалась Катрин. – Она считает, что я являюсь причиной всех тех страданий, которые выпадут на долю нашего города, я одна! Вы того же мнения?
   – Н-нет, конечно. Никто не хочет, чтобы Апшье были нашими сеньорами, они грубы и жестоки. Вот только если мессир Арно не вернется…
   Она посмотрела на его упрямое лицо. Было очевидно, он сердился на нее, но привычное почтение удерживало от того, чтобы сказать ей все в лицо. И Гоберта снова, не в силах долго оставаться вне сражения, вмешалась в разговор.
   – Мессир Арно вернется! – уверенно сказала она. – Но даже если он не вернется, у нас есть наследник и другой сеньор – аббат Бернар! А теперь ты можешь сказать своей дочери: до того, как она выдаст госпожу Катрин, о чем, я думаю, вы поговорите в семейном кругу, мы отправим ее голую за стены города и посмотрим тогда, что сделают с ней эти «сеньоры», о которых она так мечтает!
   – Не начинайте снова! – отрезала Катрин. – Я не сержусь на вашу дочь, и давайте все помиримся!..
   Нехотя Фабр пробормотал, что он больше не сердится на Гоберту, а Гоберта, в свою очередь, пробурчала, что Азалаис нечего ее опасаться, если та попридержит свой язык. Катрин этого было достаточно.
   В сопровождении Гоберты, которая возвращалась к себе, как и все остальные, Катрин направилась в сторону аббатства, где должна была встретиться с духовным сеньором Монсальви.
   Несмотря на все проявления дружбы и привязанности, которые ей только что были продемонстрированы, Катрин было грустно и тяжело на душе, так как во всей этой толще верности и преданности она обнаружила тонкую трещину. Трещину, конечно, небольшую и неопасную, но и этого было довольно в тот момент, когда город должен был представлять собой одну душу и одну волю.
   Конечно, Катрин не могла строить иллюзий в отношении Азалаис. Она помнила то зимнее утро во дворе замка, когда случайно увидела, каким взглядом та обволакивает ее мужа. Тогда она поняла, что Мари была права, эта девица может ее только ненавидеть. Но и ее отец считает, что ей стоит выйти из города. А не думают ли также и другие? Во всяком случае, необходимо следить, чтобы подобные настроения не распространялись, и не спускать глаз с кружевницы.
   Гоберта, до сих пор молча наблюдавшая за своей госпожой, прервала ее размышления со свойственной ей проницательностью.
   – Будьте спокойны, госпожа Катрин, красотка будет под присмотром.
   С трудом сдерживая слезы, но странным образом успокоенная, молодая женщина пересекла порог монастыря. От приветствовавшего ее брата она узнала, что аббат Бернар находится в коллегиальном зале.
   – Он дает урок маленькому сеньору! – добавил он с улыбкой.
   – Урок? Сегодня?
   – Ну конечно! Его преподобие полагает, что осада не может служить достаточным извинением для отмены занятий!
   «В этом – весь аббат», – подумала Катрин. В то время когда с минуты на минуту можно ожидать штурма города, а его церковь наполнится верующими, пришедшими просить небесного заступничества, он продолжает как ни в чем не бывало обучать маленького Мишеля.
   И в самом деле, подходя к зале, Катрин услышала голос своего сына, декламирующего поэму.
   Скрип двери прервал чистый детский голос. Сидя на маленькой скамеечке, с которой свешивались ножки, напротив стоявшего перед ним аббата со скрещенными руками, Мишель, остановленный на высшем порыве, повернул к матери свое круглое личико, на котором было написано недовольство.
   – О! Матушка! – проговорил он с упреком. – Почему вы пришли сюда в такой час?
   – А я не должна была приходить?
   – Нет, не должны были! Надеюсь, вы ничего не слышали?
   По этому полному тревоги вопросу Катрин поняла, что ребенок, должно быть, как раз повторял небольшое стихотворение, без сомнения, то самое, которое он должен будет ей подарить утром на Пасху вместе с традиционными пожеланиями. Она улыбнулась с видом полнейшей невинности:
   – А что я должна была услышать? Дверь была закрыта, а я только что пришла. Но если я помешала, прошу меня простить.
   – О, конечно, – уступил великодушно Мишель, – если вы не слушали.
   – На сегодня урок окончен, – сказал аббат, кладя руку на светлые кудри мальчика. – Ты хорошо поработал, Мишель, и, думаю, теперь можешь вернуться к Саре.
   Мальчик немедленно соскочил на пол и, подбежав к матери, прижался к ней:
   – Пожалуйста… можно ли мне не сразу возвращаться домой?
   – Куда же ты хочешь идти?
   – К Огюсту! Он сегодня начинает готовить воск для большой пасхальной свечи. Он сказал, что я могу прийти.
   Она подняла его с пола, прижала к груди и с любовью поцеловала его круглые нежные щечки.
   – Иди, сынок! Но не надоедай слишком Огюсту и не задерживайся очень долго. Сара будет волноваться.
   Он пообещал, крепко поцеловал ее в кончик носа и, соскользнув на пол, помчался на улицу, провожаемый снисходительными взглядами матери и аббата.
   – У него страсть и любознательность его отца, – заметил аббат.
   – Он настоящий Монсальви, – гордо сказала Катрин. – Я спрашиваю себя, не походит ли он на своего дядю Мишеля больше, чем на своего отца. У него нежности больше, чем у моего супруга. Правда, он еще такой маленький! Однако признаюсь, что сегодня более меня здесь удивили вы сами. Мы сейчас в опасности, а вы даете Мишелю урок, а Огюст готовит пасхальную свечу. Где будем все мы на Пасху? И будем ли мы еще живы?
   – Вы в этом сомневаетесь? Ваше доверие Богу ничтожно, дочь моя. Пасха еще только через две недели! Я допускаю, что праздник будет не таким веселым, каким хотелось бы, но я надеюсь, что мы будем здесь все, чтобы воспеть хвалу Господу.
   – Только бы он вас услышал! Я пришла спросить, что будем мы делать сейчас, когда бедный брат… Я думала, что подземный ход замка…
   – Конечно! Мы им воспользуемся, чтобы послать нового гонца.
   – Но кто согласится рискнуть жизнью? Чудовищная смерть брата Амабля способна сломить самых стойких.
   – Успокойтесь, дочь моя, у меня уже есть человек, который нам нужен! Один человек из Круа-де-Кок пришел предложить свои услуги. Он хочет идти этой ночью.
   – Так скоро? Но почему?
   – Из-за земляных работ. Весь день шел дождь, и ночью могут быть заморозки, но, как только почва просохнет, надо будет открыть решетку и заняться прополкой злаков. Надо будет сажать также капусту и овощи. Если наемники задержатся, апрельские работы не смогут быть проведены, и урожай погибнет. Этот человек не единственный, кто готов рискнуть жизнью ради спасения земли.
   – Есть другой способ, более простой для спасения Монсальви.
   – Какой?
   – Выдать Беро д'Апшье то, что он требует: богатства замка и…
   – И вас? Какое безумие! Кто мог вам подать такую идею?
   Катрин пересказала ему разговоры у фонтана. Аббат слушал с нескрываемым нетерпением.
   – Гоберта права, – вскричал аббат, когда молодая женщина умолкла. – Ее голова лучше сидит на плечах, чем у этой безумной Азалаис. Я давно подумываю о тайной слежке за Азалаис. Мне не нравятся ее знакомства.
   – Кто же это? Какой-нибудь парень?
   – Это Ратапеннада. За последнее время очень часто кружевницу видели около ее хижины. Поймите, если вы себя отдадите Апшье, ваш муж камня на камне не оставит от этого города. Разве вы не знаете, как страшен его гнев?
   – Я знаю… Если только он вернется! – Катрин опустила голову, устыдившись своей слабости. – Простите меня, но я никак не могу облегчить душевную муку! Я боюсь, отец мой, вы представить себе не можете, как я боюсь. Не за себя, конечно, за него.
   – Только за него? Разве вы нашли своего пажа?
   Катрин покачала головой. Она понимала, что, заговорив о Беранже, аббат постарался отвести ее мысли от той неведомой опасности, которой подвергался Арно.
   – Я думаю, вам не следует слишком о нем беспокоиться. Возвращаясь, он должен был увидеть, что здесь происходит, и вернуться в Рокморель. Может быть, он даже предупредил мадам Матильду и к нам придет помощь?
   – Это бы меня удивило. Амори и Рено почти никого не оставили дома! Но я была бы счастлива, зная, что Беранже в безопасности.
   – Пойдемте помолимся вместе, друг мой. Это лучшая защита, которую я могу вам предложить.
   Он вошли в церковь, к месту, где молились за спасение. У стены, у деревянной статуи Христа, свечи были зажжены в таком изобилии, что, казалось, божественный мученик вырывается из костра, а старые растрескавшиеся плиты, на которые капал воск, стали похожи на лед, когда на него падает луч солнца.
   Аббат взошел на возвышение, а Катрин села на скамью, отведенную сеньору, вокруг которой уже собралась большая часть служанок из замка.
   Под капюшоном черной мантии она увидела светлую голову Мари Роллар, улыбнулась ей и сделала знак подойти, давая место на скамейке. Ей вдруг захотелось поделиться опасениями с Мари, забыв о своем титуле, который даже перед лицом Бога пугал и беспокоил ее. Она знала, что Мари не собиралась просить у неба отвести от них его гнев. Она не боялась: спокойствие читалось в ее прозрачных светлых глазах. В ее жизни было столько опасных приключений еще в родной Бургундии, а затем в гареме Гранады, что ее было невозможно испугать осадой.
   После пребывания в стране мавров она сохранила особое чувство фатальности, неизбежности, спокойную рассудительность и удивительное умение приспосабливаться к обстоятельствам. Глядя на нее, коленопреклоненную, с розовым лицом, обрамленным батистовой накидкой, и с косами под чепцом, что придавало ей вид монашки, с опущенными веками и шевелящимися губами, Катрин спрашивала себя, та ли это женщина, которую она впервые увидела растянувшейся на шелковых подушках или нежащейся в бассейне с голубой водой. Неужели это та, которую сначала звали Мари Вермей, потом Айша, которая благодаря чуду любви стала наконец Мари Роллар, почтенной женщиной, занимавшей при владелице замка место придворной дамы и заведовавшей гардеробной и бельевой.
   С тех пор как покинула Гранаду, Мари не вспоминала о том странном времени, когда она была только маленьким зверьком для царственных прихотей, одной среди многих других. С того времени, когда она вложила свою руку в руку Жосса Роллара, она отбросила свою старую кожу одалиски, как отбрасывает кожу змея. Она стала молоденькой девушкой во время своего первого увлечения и восторга, а затем любящей супругой.
   Сегодня она была искренне признательна сеньору Монсальви за то, что, собрав всех своих людей для похода на Париж, он оставил здесь свою жену.
   Позволив Мари послушно повторять слова молитвы, Катрин со сдавленным вздохом закрыла лицо руками. Она не молилась, она не могла.
   – Господи! Пошли нам помощь! – прошептала она, решившись наконец обратиться к небу. – Сделай так, чтобы битва не была так ужасна! Один человек уже лишился жизни… Господи, прости мне эту смерть! Если бы я только знала…
   Поздно ночью, когда останки брата Амабля были преданы земле в присутствии одетой в черное мадам Монсальви и тех горожан, кого долг не удерживал на стенах, один человек опустился в недра земли по лестнице, которая вела из погреба донжона.
   Он нес факел, кинжал и письмо. Перед тем как исчезнуть в густом мраке подземного хода, он послал Жоссу, который проводил его до места, прощальную улыбку.
   Никто больше не увидел его живым…

Подземный ход

   Атака началась на восходе. Рассчитывая, что холодный рассвет заставит людей ослабить внимание после долгой бессонной ночи, Беро д'Апшье бросил свое войско на штурм, определяя те места стены, которые казались ему самыми уязвимыми.
   В полной тишине, пользуясь ночной темнотой, наемники смогли завалить фашинами часть рва, впрочем, почти пересохшего, и как только солнце окрасило восток розовым светом, нападавшие стали приставлять лестницы к стенам.
   Но как тихо ни совершались эти приготовления, они привлекли внимание дозорных, и, когда увлекаемые Гонне солдаты бросились на лестницы, их встретил такой ливень из камней и кипящего масла, что они поспешно отступили.
   Гонне с обожженным плечом выл, как больной волк, и показывал защитникам дрожащий от гнева кулак. Через два часа ферма Сент-Фон горела факелом.
   Стоя вокруг Катрин на галерее, часть жителей видела, как она горит и как по серому небу тянутся длинные грязные полосы дыма. Оперевшись о плечо своего мужа, который, не в силах оторвать глаз от пожарища, машинально похлопывал ее по спине, Мари Бри громко плакала, и ее всхлипывания и рыдания приводили в отчаяние Катрин.
   – Мы все вам возместим, Мари, – сказала Катрин тихо. – Когда уйдут эти разбойники, мы отстроим…
   – Это уж точно! – подтвердил Сатурнен. – Мы все за это возьмемся. Помощь не замедлит подойти, раз у нас нет вестей от гонца. Значит, он смог пройти.
   Катрин бросила на него благодарный взгляд. Это было как раз то самое, что следовало сказать в утешение Мари, а пока что она подарила ей три золотых экю.
   Но на следующий день, когда была новая атака отбита так же блестяще… горела ферма Круа-де-Кок.
   – По ферме или хутору в день за каждую атаку, – сказал Фелисьен Пюек, мельник, подытоживая общую мысль, – так вокруг нашего города к святому дню Пасхи останется только выжженная земля!
   – Помощь не замедлит прийти, – возразил ему Николя Барраль. – В этот час Жанне должен быть уже в Карлате. Ставлю свою каску против копий монсеньора Бернара-младшего[4], которых нам пошлет его супруга мадам Элеонора.
   Но ни на следующий день, ни через день ожидаемые копья не появились, зато на горизонте стало показываться беспокойство.
   В ночь под Вербное воскресенье на землю обрушился яростный беспощадный дождь.
   Затем начался град. Твердые и большие, как орехи, ледяные шарики безжалостно вонзались в размытую почву, вырывая робкие ростки и разрушая первые надежды на урожай.
   На стенах люди Монсальви, продрогшие до костей, но с сухими глазами смотрели, как бушующие водопады затопляют окрестности. Следующая зима будет суровой и полной лишений, но кто может быть уверен, что доживет до следующей зимы? Угроза, нависшая над городом, была совсем рядом. Враг был все еще здесь, посреди моря грязи, промокший под своими палатками, теми, которые не были унесены ветром и потоками воды.
   Недовольные, что погода прервала их наступление, они стали еще более злыми. Их командиры, конечно, укрылись в редких домиках предместья, но основная масса войска устраивалась как могла, стуча зубами при мысли о теплой постели и прочных крышах, спрятанных за этими толстыми стенами запертого города.
   Катрин и аббат Бернар неустанно сменяли друг друга, чтобы поддержать упавших духом горожан.
   Большинство жителей все свое свободное время проводили на крепостных стенах, напряженно всматриваясь в даль, в надежде, что на дороге с севера покажутся сверкающая сталь и яркие флажки арманьякских копий. Но серый горизонт оставался пустым и немым, и никакой луч надежды не нарушал его мрачной безнадежности.
   Когда прошла неделя, люди Монсальви стали думать, что с их гонцом Жанне что-то случилось. Подтверждение тому они получили довольно неожиданным способом.
   На заре Пасхи, восьмого апреля, в день святого Гуго, солнце поднималось с таким же трудом, как и в предыдущие дни. Небо было так низко и так дождливо, как будто солнце решило навсегда покинуть эту планету.
   Катрин встала с постели с мольбой к Богу о спасении. Аббат Бернар должен был отслужить большую мессу, по окончании которой замок и аббатство ждали горожан на обед, который не обещал быть обильным, но мог хоть на время отвлечь людей от горестных мыслей.
   Сара, Донасьена и Мари суетились в огромной кухне замка, к ним присоединилась и Катрин. Внезапно на пороге появился запыхавшийся Сатурнен. Новость, которую он принес, была, по его мнению, лучшим из всех пасхальных подарков. У Катрин заколотилось сердце.
   – Помощь? Кто-то пришел?
   – Не те, кого мы ждали, госпожа Катрин, но все-таки подкрепление!
   И действительно, небольшой отряд пытался прорвать заградительную линию осаждавших.
   – Небольшой отряд? Сколько человек?
   – Примерно двадцать, как мне показалось. У них нет отличительных знаков, но дерутся они хорошо. Николя ждет ваших приказаний поднять решетку.
   – Я следую за вами. Нельзя терять времени. Если только…
   Она удержала про себя мысль, которая приглушила бы радость старика. Беро д'Апшье был способен на любые хитрости. Кто мог поручиться, что это маленькое военное подразделение не представляло собой ловушку?
   Тем не менее она побежала к воротам, где на самом деле развернулось сражение. Двадцать всадников в полном вооружении пробились наконец через людей Апшье, удивленных внезапностью атаки, и стекались теперь к городу, продолжая отчаянно отбиваться от постоянно растущего отряда противника.
   – Кто вы? – крикнула Катрин, успевшая к этому времени преодолеть весь путь по галерее.
   – Откройте, черт побери! – прохрипел задыхающийся голос. – Это я! Беранже!..
   Голос исходил из странного скопления разрозненных частей рыцарского вооружения и доспехов, которые были на центральном всаднике. Вооруженный гигантским бердышом, которым он орудовал почти так же опасно для соратников, как и для противника, этот нелепый воин раздавал направо и налево удары, делавшие больше чести его собственной решимости и предприимчивости, чем военному опыту. Но знакомый голос пажа не оставил сомнений – это помощь!
   Еще до того как она отдала приказ, Николя Барраль и его два человека повисли на вороте, поднимая решетку, и стали торопливо опускать подъемный мост, тогда как на стене у зубцов выстроилась линия лучников и врагов осыпал дождь стрел.
   Въезд маленького отряда совершился с поразительной быстротой: еще не смолкли звон и грохот лошадиных копыт, а мост уже стал медленно подниматься. Когда стрелы и арбалетные наконечники вонзались в массивные дубовые доски поднятого моста, Беранже де Рокморель с ужасающим грохотом и скрежетом стаскивал свой шлем.
   – Кровь Христова, мальчик мой! – воскликнул сержант, помогая Беранже спуститься на землю. – Каким же вы оказались грозным воином! Только вот выглядите уж очень бледным после такой жаркой драки!
   – Я в жизни своей не испытывал еще такого страха! – признался юноша, стуча зубами. – Ах, клянусь небом! Какая радость всех вас снова видеть! – добавил он, тщетно пытаясь стащить свой железный панцирь, чтобы склониться в поклоне перед Катрин. – Я старался прийти как можно быстрее, но по дороге встретил немало препятствий. Надеюсь, несмотря на все это, ничего ужасного не произошло?
   – Пока нет. Но вы-то сами, откуда вы пришли?
   – От моей матери, она молится за вас и просила вам передать тысячу теплых слов… А эти люди пришли со мной из Карлата. Их мессир Эмон дю Пуже, управляющий замка, послал в качестве подкрепления. Он в полном отчаянии, но графиня Элеонора только что уехала в Тур, где, как говорят, готовятся торжества по случаю свадьбы монсеньора дофина и мадам Маргариты Шотландской, и сир дю Пуже не может ослабить крепость, послав в ваше распоряжение большее число людей, к тому же он предпочел, чтобы на них не было ни плащей, ни цветов их сеньора. Эти грязные псы, которые вас атакуют, не должны догадаться, что Карлат остался почти без охраны.
   Разочарование Катрин было слишком тяжелым: двадцать человек, всего только двадцать в то время, как она рассчитывала минимум на двести! Никогда с таким небольшим по численности составом ей не удастся разомкнуть железный обруч, грозивший задушить город.
   Тревога и смятение так явно изобразились на ее лице, что Николя Барраль, боясь, что народ, уже сбегавшийся на шум, догадается о случившемся, поспешил вмешаться.
   – Надо отвести этих людей в замок, госпожа Катрин, дать им отдохнуть и подкрепить их силы после боя. А что вы скажете об этом нежданном странствующем рыцаре? – вскричал он, хлопнув пажа по спине так, что тот закашлялся.
   И потом добавил тихо:
   – Не надо, чтобы новость распространилась слишком быстро. Надо предупредить только совет и… аббата.
   Аббат, посвященный в курс дела, оценил ситуацию и громко выразил радость по поводу возвращения пажа. Потом он увлек всех к замку, поспешив объявить, что по окончании мессы в коллегиальном зале монастыря соберется чрезвычайный совет.
   В то время, когда Николя Барраль расквартировывал подкрепление, Катрин отвела Беранже в замок и поручила его заботам Сары[5].
   Препровожденный в банное помещение, герой дня был раздет, вымыт, выпарен, растерт, высушен, а затем его положили на широкую каменную плиту, где Сара собственноручно растерла его ароматическим маслом.
   Сидя на скамеечке, Катрин внимательно слушала рассказ о приключениях пажа.
   Беранже возвращался со своей «рыбной ловли» через лес, когда звуки набата его предупредили, что в Монсальви происходит нечто необычное. Он был еще далеко, а сумерки надвигались очень быстро. Когда он подошел к городу, наступила полная темнота, и он заметил только силуэты солдат, проскользнувших к уже запертым Антрэйгским воротам. Тогда он обогнул город и увидел лагерь Апшье.
   – Не желая подвергать вас опасности, я решил не возвращаться. Я спрятался в руинах Пюи-де-л'Арбр. Оттуда я мог наблюдать за всем, что происходило у врага… и, к своему несчастью, видел смерть монаха. Я испытал такой ужас, мадам Катрин, что бросился бежать как можно дальше от замка. По-моему, – добавил он, скорчив жалостливую улыбку, – я никогда не смогу быть храбрым. Моим братьям было бы стыдно за меня, если бы они могли меня видеть.
   – Если бы они видели вас, Беранже, – серьезно проговорила Катрин, – то, напротив, были бы за вас горды. Вы дрались, как настоящий храбрец, доблестный рыцарь.
   – Итак, я убежал… Весь день я прятался в овраге, ожидая наступления ночи. Мне тогда пришла идея добраться до подземного хода и попытаться проникнуть в замок.
   – До подземного хода? – переспросила Катрин. – Так, значит, вы о нем знали?
   – У нас в замке тоже есть ход, почти такой же. Я нашел его без особых усилий, спускаясь в погреба в донжоне. И несколько раз люди из охраны помогали мне им воспользоваться, когда случалось выходить из замка…
   – …на ночную рыбную ловлю! – закончила безжалостная Сара. – Мессир Беранже, вы сочли нас слишком наивными, если подумали, что ваши выходки пройдут незамеченными…
   – Оставь его, Сара! – вмешалась Катрин. – Сейчас не время для подобных объяснений. Продолжайте, Беранже. Так почему же вы не вернулись?
   – Стояла кромешная тьма, было около полуночи. Местность казалась пустынной, но все-таки из осторожности я продвигался небольшими переходами, стараясь все время держаться зарослей. Вдруг, когда я был почти у цели, я услышал голоса. Один жаловался, что приходится долго ждать. Тогда второй ответил: «Терпение! Теперь уже скоро. Меня предупредили, что этой ночью они пошлют нового гонца подземным ходом». Третий, очень грубый голос приказал замолчать, и снова стало тихо. Тогда я стал ждать. Но я не мог удержать дыхание, и мне казалось, что стук моего сердца слышен на всю округу. В то же время я безуспешно искал способ предупредить человека, который должен был показаться из подземного хода. Но мои размышления длились недолго: из узкого хода у насыпи появился человек и сделал два осторожных шага. Третий шаг этот несчастный сделать так и не успел: с торжествующим криком те люди бросились на него, схватили, уволокли…
   – Убили?
   – Нет. Только связали и заткнули рот. Спустя несколько мгновений я увидел, как они уходят с громким смехом, унося на плечах большой обмотанный веревками куль – вашего гонца. Но когда они поравнялись со скалой, где я прятался, я узнал человека, который указывал им путь. Это был…
   – Это Жерве, конечно! – вскричала Сара. – То самое отродье, которое принесло к нам эту чуму в доспехах. Он единственный у Апшье может знать о существовании подземного хода.
   – Единственный? Я начинаю в этом сомневаться, – выговорила Катрин с горькой улыбкой. – Но продолжайте, что вы сделали дальше, Беранже?
   – Прежде всего я побежал домой, чтобы получить совет у моей матери и, возможно, ее помощь. Она очень умная, сообразительная женщина, и она вас любит. Итак, мать мне сказала: «Без сомнения, госпожа Катрин и аббат Бернар отправили гонца в Карлат. Так как он туда никогда не попадет, надо вам, Беранже, постараться его заменить. Попытайтесь хоть раз оказаться достойным вашего рода». С этими словами она дала мне одну из двух рабочих лошадей, оставшихся в ее распоряжении. Конь получил двойную порцию овса, удар ладонью по крупу, заставивший его бежать быстрее. Мы отправились в путь…
   Наступило молчание. В сознании обеих женщин настойчиво вертелся единственный вопрос: кто в Монсальви поддерживал отношения с Жерве Мальфра и предал своих?
   – Давать сведения Жерве… на это способна и женщина! Ему так хорошо удается сводить с ума этих дур, – с презрением проговорила наконец Сара.
   Катрин, размышляя, не могла остановить свои подозрения ни на одном человеке.
   Однако был кто-то, кто помогал Жерве здесь, внутри крепости!
   На совете, который состоялся по окончании мессы, сообщение пажа было встречено гробовым молчанием. Лица были напряжены, и в каждом взгляде Катрин читала все тот же вопрос: предатель среди них? Это невозможно!
   – Предатель – нет! Но предательница – да! – крикнул Мартен Керу. – Есть такая дрянь, за которой он увивался, когда погубил мою малышку. Помнится, он приударивал за твоей Жанеттой, – добавил он, поворачиваясь к Жозефу Дельма, который тут же взорвался:
   – Эй ты! А ну попробуй только сказать, что моя Жанетта пропащая девушка, безбожница, способная нанести удар в спину своим отцу и матери! Я уважаю твое горе и сочувствую тебе, но ты переходишь границы! Этот Жерве крутился возле всех девушек, у которых глаза и нос были на месте! Тогда почему это должна быть моя Жанетта, почему не твоя Виветта или Бабе Огюста?
   У овернцев кровь горячая. Рыча как одержимые, спорщики уже пустили в дело кулаки.
   – Довольно! – крикнул аббат. – Или вы безумцы, что деретесь на святую Пасху в самом доме Господа? Вы что же, не понимаете, что это выгодно врагу?
   – Мы бы так не поступили, если бы речь шла о простой сплетне, о разговорах, о слухах. Но есть прямые факты, ваше преподобие! Среди нас есть предатель или предательница, и мы должны его обнаружить.
   – Затевая драку, вы его не найдете! – вскричала Катрин, пораженная внезапной идеей. – Но, мне кажется, есть одно средство…
   Ее голос, такой спокойный и внушительный, а еще больше заявление об имеющемся средстве, способном развеять тайну, успокоило всех быстрее, чем вмешательство аббата.
   Катрин спокойно проговорила:
   – Надо пустить слух, что мы собираемся послать нового гонца через подземный ход. Мы скроем, что случилось с Жанне. К этому часу несчастного уже, должно быть, нет в живых, но, если враг не дал нам об этом знать, это говорит о том, что ему выгодно поддерживать в нас надежду на подкрепление. Итак, мы скажем, что время для нас тянется слишком медленно и мы посылаем человека в Карлат к графине Элеоноре с просьбой поторопиться. Ближайшей ночью кто-нибудь отправится по той же дороге, что и Жанне, но этот кто-то будет не один. С ним будет эскорт…
   – Не понимаю, чего вы хотите добиться, госпожа Катрин. Зачем посылать отряд теперь, когда нам нечего ждать из Карлата? – спросил аббат.
   – Я добиваюсь следующего: Беро д'Апшье, как и в ту ночь, вышлет небольшую группу своих людей, чтобы завладеть нашим новым гонцом. Судя по тому, что мне сказал Беранже, тогда было четыре человека, включая Жерве. Наш гонец в некотором роде послужит приманкой. В тот момент, когда люди д'Апшье его захватят, наши набросятся на них, но ни в коем случае не будут убивать. Они нужны мне как пленники… живыми, и особенно это относится к Жерве Мальфра.
   – И… что же вы сделаете с этими людьми?
   – Повесим Жерве, конечно! – вскричал Мартен. – А я возьму на себя роль палача.
   – Возможно! Но сначала я намереваюсь заставить их говорить… любым способом.
   Слова Катрин потрясли собравшихся. В них звенела такая ярость, что присутствующие смотрели на свою госпожу так, словно видели ее впервые. Она стояла перед ними, прямая и тонкая, как клинок меча, и такая же негнущаяся, и всем вдруг показалось, что они впервые увидели ее по-настоящему. Они никогда не замечали в ее таких мягких обычно глазах выражения непреклонности и гнева.
   – Любым способом… – повторил аббат с едва заметным оттенком сомнения.
   Она повернулась к нему внезапным резким движением, ее щеки пылали, линия рта стала жесткой:
   – Да, любым! Включая пытку! Не смотрите так на меня, отец мой! Я знаю, о чем вы думаете. Я женщина, и жестокость не по мне. Я ненавижу ее. Но подумайте и о том, что есть две вещи, о которых мне необходимо знать любой ценой, потому что от этого зависит наша жизнь, имя этой гадюки, прячущейся среди нас, и точная природа опасности, угрожающей моему мужу.
   – Думаете ли вы, что вам удастся все это выведать у тех, кого вы возьмете в плен?
   – Да. Речь идет о Жерве. Он посвящен в тайны Беро. И если он руководил захватом первого гонца, то почему бы ему не руководить захватом и второго. Я хочу заполучить этого человека, потому что он – первая причина всех наших несчастий. И на этот раз, ваше преподобие, знайте, что от меня он не дождется никакой пощады.
   Взрыв восторга был ответом на это заявление. В твердом голосе своей повелительницы нотабли Монсальви услышали властный голос Арно, и они были готовы следовать за ней хоть на край света.
   – А теперь, друзья, нам надо разработать план во всех деталях, – непреклонным голосом проговорила Катрин.

   С наступлением вечера дождь наконец перестал, но на смену явился ледяной ветер. Он свистел в бойницах, гнал облака, как стадо перепуганных овец.
   Закутанная в широкую черную мантию, Катрин медленно обходила стены, переходя поочередно из освещенного огнями участка в покрытый густой тенью, где едва просматривались силуэты часовых.
   Глубоко уйдя в свои мысли, она совершала свой одинокий путь в поисках решения свалившихся на нее проблем.
   Сойдя с башни, выходящей в сторону деревни Понс, и углубившись в темный проход, соединяющий эту башню с центральной, она вдруг уловила рядом чье-то присутствие. Возле нее кто-то дышал. Решив, что солдат прячется здесь от ледяного ветра, она обернулась, чтобы пожелать ему доброй ночи, но внезапно чьи-то руки схватили ее за плечи и толкнули вперед.
   Ее крик перешел в вопль ужаса, когда она заметила, что стена в этом месте имела небольшой пролом. У самых ее ног открылась зияющая пустота, откуда поднимался влажный запах рва, пустота, в которую ее усиленно толкали.
   – Ко мне!.. На по…
   Ее толкнули сильнее. Обезумев от ужаса, она пыталась за что-нибудь ухватиться, но тут жестокий удар в спину бросил ее в пролом. Падая, она зацепилась плащом за уцелевшие в этом месте доски. Она висела на стене вниз головой и кричала, надрывая горло, а ее враг бил ее по спине, ногам, пояснице, пытаясь протолкнуть в дыру. Внезапная острая боль, острее остальных, пронзила ее плечо. Но тут ее крики были услышаны. Удары прекратились, и коридор осветился светом факела.
   – Госпожа Катрин! – вскричал Дон де Галоб, старый учитель фехтования, подбегая в сопровождении двух человек. – Что произошло?
   Он свесился в пролом, чтобы вытащить молодую женщину, чьи судорожно вцепившиеся в стену руки уже начинали слабеть.
   – Осторожней! – предупредил кто-то. – Под ней выломана стена. Так вы рискуете сбросить ее вниз. Ей не за что ухватиться.
   – Скорее!.. – простонала она. – Я… падаю!
   Дон схватил ее за талию, в это время солдат уцепился за его пояс, чтобы не дать ему потерять равновесие. Дон, проскользнув вниз, вытянул молодую женщину.
   Медленно и осторожно они подняли ее на стену. Она повернула к учителю фехтования, склонившемуся над ней, белое как мел лицо и посмотрела на него глазами, еще полными ужаса.
   – Он был там… прятался в проеме лестницы. Он набросился на меня сзади…
   – Кто это был? Вы видели его?
   – Нет… я не смогла его узнать. Он хотел сбросить меня вниз, но мне удалось удержаться… Тогда он стал наносить мне удары…
   Вместо ответа Дон освободил руку, которой придерживал молодую женщину, и показал ей. Эта рука была влажной и красной от крови.
   – Вы ранены! Нужно немедленно отнести вас в замок. О вас позаботится Сара…
   Она усиленно замотала головой.
   – Ранена? Ради Бога не теряйте времени! Надо найти этого человека.
   – Люди, которые были со мной, уже брошены в погоню. Не шевелитесь, не делайте разких движений.
   Но перенесенный страх совсем разбил ее. Она дрожала, цепляясь за плечи старика.
   – Мне надо знать… Я хочу знать, кто решился… Меня ненавидят, Дон… Меня ненавидят, и я хочу знать…
   Осторожно, как заботливый отец, он погладил ее мокрый от пота лоб.
   – Нет никого, кто бы вас ненавидел, госпожа Катрин! Но существует предатель. А предателю ничего не стоит превратиться в убийцу.
   Но двое мужчин, отправленных на поиски, вернулись ни с чем. Катрин отнесли в замок, где она была передана на руки Сары и Донасьены, которые поспешили ее уложить.
   Она совершенно пришла в себя на руках Сары. Та промыла рану и наложила припарку из листьев подорожника. Рана Катрин, к счастью, была неопасна. Складки большого черного плаща помешали убийце нанести смертельный удар.
   По всей вероятности, предатель хотел сбросить тело Катрин в ров, чтобы ее смерть выглядела как несчастный случай.
   – Ни у кого здесь нет причин ненавидеть нашу госпожу, – попыталась успокоить Катрин Донасьена. – Я думаю, что этот человек действовал по чьему-то приказу. Скорее всего он боится Апшье. Эти люди могли подумать, что, как только наша госпожа будет убита, аббата, который не является военным человеком и кроток, как истинный святой, можно будет заставить принять нового соправителя, особенно если…
   Она остановилась. Ее фразу с горестью мрачно закончила сама Катрин:
   – …особенно если, как предсказал Беро, монсеньор никогда не вернется с этой войны. – Катрин на секунду умолкла, но потом со страстной решимостью продолжила: —…Пообещайте мне, если со мной случится несчастье… Мишелю и Изабелле понадобится защитник. Поклянитесь, что, если я умру, во что бы то ни стало спасете моих детей. Спрячьте их среди других детей в городе, потому что, если Монсальви окажется в руках Беро, он не пощадит моих малышей. Спрячьте их… среди детей Гоберты! Она мне предана, и у нее уже своих десять. Потом, когда все успокоится, отвезите их в Анже к королеве Иоланде, которая сумеет дать им подобающее воспитание и сохранить их права, а также отомстить за родителей! Поклянитесь мне!..
   – Я запрещаю тебе говорить о смерти! – дрожащим голосом проговорила Сара. – Запрещаю! Если ты умрешь, неужели ты думаешь, что твоя Сара сможет вдыхать этот воздух, смотреть на это солнце, когда ты уйдешь в темноту? Это невозможно… Я не смогу… Не требуй с меня клятвы… потому что я не смогу ее сдержать…
   Катрин, растроганная проявлением такого отчаяния, прижала Сару к своей груди.
   Когда через несколько минут появился Жосс, в комнате Катрин все плакали о том, что чуть не произошло.
   Пытаясь скрыть волнение, Жосс посмотрел на четырех женщин.
   

notes

Примечания

1

   Куртина (куртин) – часть укрепленной стены между двумя башнями. (Прим. пер.)

2

   Барбакан (барбакана) – с арабского barbakkhaneh, стена перед дверью. Наружное, сравнительно невысокое укрепление с башнями у рва перед мостом. В нем размещали караульные помещения и склады, оно предохраняло основной подъемный мост с решеткой. (Прим. пер.)

3

   Жак Кер (около 1395–1456) – французский купец, финансист, государственный деятель. (Прим. пер.)

4

   Прозвище, данное в народе Бернару д'Арманьяку графу де Пардьяку. (Прим. авт.)

5

   В средневековых замках женщины всегда должны были мыть в бане сеньора, его сына и его первых офицеров. Передать гостя заботам дамы значило оказать ему честь. (Прим. авт.)
Купить и читать книгу за 14 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать