Назад

Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Любовь, только любовь

   Обольстительная Катрин – дочь золотых дел мастера Гоше Легуа – с юных лет притягивала к себе мужчин, среди которых были и сиятельные вельможи, и благородные рыцари, и простолюдины.
   Ее мужем стал главный казначей Гарен де Бразен, любовником – герцог Бургундский Филипп, любимым – рыцарь Арно де Монсальви. Совершая роковые ошибки, искушая мужчин и сама поддаваясь соблазнам, Катрин неудержимо стремилась к тому единственному, кто навсегда завладел ее сердцем. И эта любовь вела Катрин через все испытания, давала силы и надежду, вознаграждала за унижения. Любовь Катрин победила все!


Жюльетта Бенцони Любовь, только любовь

Пленник

   Двадцать дюжих здоровяков как тараном орудовали толстенным дубовым бревном, прикатив его с дровяного склада по соседству. Они отступали на несколько шагов и с криком «А-ах!» ударяли с разбегу в массивные, окованные железом створки ворот, но те только глухо, будто гигантские литавры, гудели в ответ. Ярость толпы нарастала, удары раздавались чаще, и вот уже ворота королевского замка дрогнули. Дрогнули, несмотря на тяжелые железные засовы.
   Тараном пробивали мощные дубовые ворота портала, над которым коленопреклоненные ангелы-хранители молитвенно сложенными руками поддерживали герб короля Франции: на лазурном поле в лучах апрельского солнца мягко мерцали золотые лилии.
   Еще выше коричневели зубцы стен, из-за которых лучники целились в толпу, между зубцами виднелись башни и крыши замка Сен-Поль, причудливое кружево пламенеющих на солнце слуховых оконцев, верхушки деревьев и небесная синева с плещущим в ней шелковым, расшитым лилиями стягом. Там, в вышине, сиял безмятежный весенний день, летали ласточки, и солнце выводило на стенах, будто на страницах молитвенника, золотые узоры, а здесь, на земле, текла кровь, клокотала ярость, клубилась удушливыми облаками пыль, поднятая сотнями ног.
   Просвистела стрела. Возле Ландри и Катрин грузно осел человек, стрела еще дрожала у него в горле, пронзительный вскрик боли перешел в предсмертный хрип. Девочка в испуге закрыла лицо руками и прижалась к своему приятелю, а он покровительственно обнял ее за плечи.
   – Не смотри туда, – сказал Ландри. – Зря я тебя сюда позвал. На сегодня это наверняка не последний покойник.
   Ландри и Катрин смотрели на площадь, стоя на каменной скамейке в узком и грязном проулке, что петлял между мастерской портного и запертой на большой висячий замок лавочкой аптекаря. Ни одно движение здоровяков с тараном не ускользнуло от них. Лучники с зубчатых стен замка стреляли теперь по-настоящему. Стрелы сыпались дождем на толпу бунтовщиков, проделывая в ней бреши, которые тут же затягивались. Каменный насест стал опасен, Ландри помог Катрин спуститься, и они смешались с толпой.
   В разъяренной толпе подросткам не стало спокойнее, они устали, а теперь еще и испугались. Они удрали из дома, что стоял у моста Менял, ранним утром, воспользовавшись отсутствием родителей. Лихорадка, которая со вчерашнего дня сотрясала Париж, раскидала кого куда: одни побежали к дворцу, другие в страхе за детей к соседке, третьи – в народное ополчение. Катрин и Ландри не узнавали родного города в этом раскаленном добела кипящем котле, ежесекундно взрывающемся яростью и убийством из-за любого случайно оброненного слова, пропетой озорной песенки.
   Они привыкли к спокойной, мирной жизни моста Менял, к домикам с островерхими крышами, к узкому мостику, где можно было повидать весь цвет Парижа: один вельможа шествовал из дворца в Гран-Шатле, другой – обратно. Отец Катрин, Гоше Легуа, был золотых дел мастер и торговал под вывеской «Ковчег обручального кольца»; золотых дел мастером был и отец Ландри, Дени Пигасс, который торговал в лавочке по соседству. А напротив них, на другой стороне моста, стояли лавки менял: ломбардцев и нормандцев.
   До сегодняшнего дня Катрин в своих прогулках с Ландри не заходила дальше паперти Нотр-Дам, мрачных переулков бойни и подъемных мостов Лувра. Зато пятнадцатилетний Ландри давным-давно обегал все самые таинственные и глухие закоулки Парижа и знал его как свои пять пальцев. Он надумал повести свою соседку Катрин к замку Сен-Поль ранним утром в среду 27 апреля 1413 года.
   – Пойдем, – уговаривал он. – Кабош вчера клялся, что войдет в королевский дворец и избавит монсеньора дофина от дурных советчиков. А мы войдем за ним следом, и ты поглядишь на все, что там есть…
   Кабош-Башка! Он же Симон-Нож, живодер с Большой бойни, сын торговки требухой с рынка Нотр-Дам, который поднял парижан против призрачной власти несчастного Карла VI, короля-безумца, и вполне реальной и гибельной власти его жены, Изабеллы Баварской.
   В это смутное время королевство Франция и впрямь было достойно жалости. Сумасшедший король, легкомысленная и распутная королева; вот уже шесть лет в стране царила анархия, с тех самых пор, как Иоанн Бесстрашный, герцог Бургундский, убил брата короля герцога Орлеанского. Позабыв об англичанах, которые в любую минуту могли вернуться, приверженцы одного и другого принцев крови, арманьяки и бургиньоны, разоряли страну своей кровавой безжалостной распрей. Сейчас арманьяки были на подступах к Парижу. А в Париже распоряжался лукавый краснобай Иоанн Бургундский; подружившись с богатой и могущественной корпорацией мясников, он теперь сеял в бушующем Париже волнения и смуту. Формально власть принадлежала дофину, Людовику Гюйеннскому, но семнадцатилетний мальчик, разумеется, не мог справиться со своими мятежными вассалами и бунтующим народом. Настоящим королем Парижа был Кабош-Башка, живодер, которого благословил на бунт университет в лице ректора – смутьяна Пьера Кошона.
   На площади были оба: и Кабош, и Кошон – зачинщики бунта, они подначивали толпу, осаждавшую королевский дворец. Кабош-Башка стоял у ворот, отодвинув в сторону стражников, которых разоружили и связали мальчики-мясники в кожаных передниках с бурыми пятнами крови, и отдавал приказы таранщикам. Ландри, держась поближе к домам, тащил Катрин за руку, отыскивая защищенное от стрел и удобное для наблюдения место.
   Над волнующимся морем голов Катрин видела широкоплечую атлетическую фигуру вожака Кабоша, на нем были цвета бургундского дома: зеленый плащ с белым андреевским крестом; по его искаженному яростью багровому лицу катился пот. Он размахивал белым знаменем – эмблемой Парижа – и орал:
   – Наддай! Еще наддай! Разорим гнездо стервятников! В бога и в душу! Наддай! Уже трещит!
   Ворота в самом деле трещали, обещая скоро сдаться. Таранщики сильно потеснили толпу, готовя себе разбег для решительного удара. Ландри едва успел затащить Катрин под арку часовни, иначе подавшаяся назад толпа раздавила бы ее. Катрин покорно ему подчинилась, не в силах оторвать глаз от Кабоша-живодера, изрыгавшего свои команды с такой яростью, что их невозможно было понять. Резким движением он рванул на себе камзол, обнажив мощную грудь, покрытую рыжей шерстью, засучил рукава и с силой воткнул древко знамени в землю, приготовившись тоже взяться за таран.
   – Вперед! – ревел Кабош. – За мной! Святой Иаков нам в помощь!
   – Да здравствует святой Иаков и цех мясников! – подхватил Ландри, воодушевленный его энтузиазмом.
   Катрин сердито посмотрела на Ландри:
   – Не смей кричать: «Да здравствует Кабош!» – иначе я уйду.
   – Почему? – искренне изумился Ландри. – Он великий человек!
   – Нет, он скотина! Мой отец терпеть его не может, и сестра Лоиза, к которой он сватался, тоже! А я его боюсь! Он страшный урод!
   – Урод? – Глаза Ландри удивленно расширились. – При чем тут урод? Чтобы стать великим, красавцем быть необязательно! Я нахожу, что Кабош великолепен!
   Девчонка в ярости топнула ногой.
   – А я не нахожу! И если бы ты видел, как он вчера орал и угрожал папе, ты тоже не нашел бы никакого великолепия!
   – Угрожал мэтру Легуа? Но почему?
   Ландри невольно понизил голос, хотя никто не обращал на них внимания и шум стоял такой, что в двух шагах ничего не было слышно. Катрин тоже заговорила шепотом и рассказала, что вчера, почти что в полночь, к ним пришел Кабош вместе с Пьером Кошоном и кузеном Гийомом Легуа, богатым мясником с улицы Анфер.
   Переступая порог золотых дел мастера, три вожака парижского бунта имели твердое намерение привлечь его на свою сторону. Сотник городского ополчения, он пользовался большим авторитетом в городе, и к его мнению прислушивались. Может быть, оттого, что слыл он человеком спокойным, миролюбивым и как огня боялся любого насилия. Его воротило от одного вида крови, хотя был он человеком неподдельного мужества и отваги.
   Из-за этой своей природной особенности Гоше, сын преуспевающего мясника, оставил свой цех, оставил отцовский дом и поступил в ученики к мэтру Андре д'Эперону, знаменитому ювелиру. Гордое семейство Легуа не понимало таких телячьих нежностей и навсегда вычеркнуло из своих рядов отступника.
   Мало-помалу, благодаря таланту Гоше, в дом на мосту Менял пришел достаток. Оклады для Евангелия, серебряные блюда, эфесы шпаг, рукояти кинжалов, солонки и ковчежцы все чаще заказывались в его скромной мастерской людьми, все более знатными. По правде сказать, имя Гоше Легуа немало значило на парижской площади, и бунтовщики считали для себя важным заручиться его поддержкой.
   Но натолкнулись на твердый и решительный отказ. Без громких слов Гоше заявил, что останется верным королю и парижскому прево, которым был сейчас Андре д'Эперон.
   – Его Величество король и мессир прево сделали меня сотником, и я не поведу своих солдат на штурм дворца моего сеньора.
   – Твой сеньор – сумасшедший, окружают его предатели! – взорвался Гийом Легуа, кузен-мясник. – Настоящий король – герцог Бургундский. В нем наше спасение!
   Гоше не дрогнул перед покрасневшим от гнева грозным великаном мясником.
   – Когда герцог Бургундский примет святое помазание, я преклоню перед ним колени и назову его своим королем. Но до тех пор я признаю своим господином Карла, шестого по счету, которого дал нам Господь по своему произволенью!
   Эти простые слова страшно разгневали незваных гостей. Они принялись орать, как орут глухие, напугав Катрин и Лоизу, забившихся в уголок возле очага в ожидании конца ссоры.
   Какими злыми, огромными, сильными казались Катрин орущие чужаки, что, размахивая руками, наступали на стройного невысокого Гоше. Но он, самый низкий среди них, казался больше их всех, потому что его твердое лицо оставалось спокойным и он не повышал голоса.
   Вдруг Кабош поднес увесистый кулак к лицу ювелира.
   – До завтрашнего вечера у вас есть время поразмыслить, мэтр Легуа. Если вы не с нами – будете против нас, а значит – пеняйте на себя. Вы ведь знаете, что случается со сторонниками арманьяков?
   – Если вы собираетесь сжечь мой дом, я вам помешать не могу. Как и вы не можете помешать мне поступать по совести. Я не служу арманьякам, не служу бургиньонам. Я – добрый француз и служу Франции, слушаюсь своего короля и боюсь Господа. Никогда не подниму я оружия против своего сеньора!
   Кабош оставил упрямца-ювелира на своих приятелей, а сам подошел к Лоизе. Катрин как бы сама почувствовала тот холод, что заледенил сестру, как только перед ней остановился живодер. В те времена в больших семьях девушек рано отдавали замуж, так что Катрин в тринадцать лет понимала многое.
   Но Симон Кабош и не скрывал, что Лоиза ему нравится. Где бы он ни встретил ее, он донимал девушку своим вниманием. Другое дело, что встретить ее было нелегко: она ходила только в ближайшую церковь – Сен-Лефуа, возле моста, и в Сент-Опортюн с благотворительностью, а все остальное время проводила дома. Лоиза была молчаливой, замкнутой девушкой и в свои семнадцать лет была куда серьезнее многих взрослых замужних дам. Легким неслышным шагом ходила она по дому, не поднимая голубых глаз, пряча пепельные косы под полотняным чепцом, живя в родительском доме, как в монастыре, куда давным-давно мечтала уйти.
   Катрин восхищалась сестрой, побаивалась ее и не понимала. Лоизу можно было бы счесть красавицей, если бы она чаще улыбалась и реже постилась. Тоненькая, но не костлявая, гибкая, изящная, она радовала глаз тонкими чертами лица; нос был, пожалуй, чуть длинноват, зато рот очень красив, и очень белая, словно фарфоровая, кожа. Катрин – сама жизнь, – шумная, веселая, подвижная, не могла понять, что в этой бескровной монахине так притягательно для огромного гиганта Кабоша, забубенного гуляки и ерника. Лоиза боялась Кабоша, видя в нем пакостника-черта. Она торопливо перекрестилась, увидев, что он направляется к ней. Кабош насмешливо усмехнулся:
   – Я не мессир Сатана, красавица, не стоит от меня открещиваться. Лучше бы уговорили своего батюшку встать под наши знамена.
   Упорно разглядывая носки своих туфелек, Лоиза прошептала:
   – Я не вправе уговаривать батюшку, не дочери давать отцу советы. Как бы он ни поступал – он поступает правильно.
   Она торопливо нащупала четки в кармане фартука, нашла и крепко зажала их в руке. Потом занялась дровами у очага и отвернулась от Кабоша, давая понять, что не хочет продолжать разговор. Белесые глаза живодера стали еще белее от ярости.
   – Завтра в этот час у вас поубавится спеси, Лоиза, когда мои солдатики подымут вас с постели, чтобы с вами позабавиться! Но первым буду все-таки я, так и знайте!
   Он не докончил фразы, потому что Гоше Легуа схватил его за шиворот. Ювелир побелел от гнева, сил у него прибыло вдвое. Кабош попытался вывернуться.
   – Вон из моего дома, свинья поганая! – рявкнул Гоше с дрожью ненависти в голосе. – Нечего тебе делать возле моей дочки!
   – Завтра я с ней наиграюсь досыта! – нагло захохотал Кабош. – И не я один, если ты не образумишься!
   Перепуганная Катрин поняла, что отец сейчас вцепится Кабошу в глаза, но вмешался мэтр Кошон и развел их в стороны, встав между ними.
   – Довольно! – холодно сказал он. – Нашли время ссориться. Ты, Кабош, слишком груб, а ты, Легуа, чувствителен и вдобавок упрям! Нам пора. Утро вечера мудренее, дождемся утра. Я надеюсь, Гоше Легуа, что ты прислушаешься к голосу разума.

   Ландри слушал Катрин, не прерывая ее. Ему было о чем подумать. Он восхищался Кабошем, но и мнение Гоше Легуа имело в его глазах вес. К тому же угрозы против обитателей «Ковчега обручального кольца» не пришлись ему по сердцу.
   Оглушительный, восторженный рев толпы отвлек его от размышлений. Ворота замка Сен-Поль наконец сломались, и толпа горожан с победными криками устремилась в пролом, как река, справившаяся с плотиной. Не прошло и минуты, как Катрин и Ландри остались одни посреди пустой площади. На земле остались убитые, раненые; голодные собаки подлизывали сохнущую кровь, реяло белое знамя, которое Кабош водрузил у ворот. Все остальные уже бежали по саду королевского замка. Ландри взял испуганную Катрин за руку.
   – Пошли! Все уже там…
   Девочка невольно попятилась. Ее потемневшие глаза с грустью смотрели на сломанные ворота.
   – Что-то не хочется, – ответила она тоненьким голоском.
   – Не глупи! Потом пожалеешь! Ты что, боишься, что ли? В жизни такого больше не увидишь! Идем, слышишь?
   Ландри раскраснелся от возбуждения. Ему не терпелось бежать вслед за остальными, не терпелось поучаствовать в грабеже. Неутолимое любопытство уличного мальчишки и страсть к жестоким зрелищам увлекали его вперед. Катрин поняла: стоит ей отказаться, и он бросит ее здесь одну, беззащитную, посреди пустого города. Она решилась.
   Однако надо сказать, что улица Сент-Антуан совсем не была пуста. Чуть дальше замка Сен-Поль другая толпа, запрудив пространство между особняком Турнель, порталом Сент-Антуан и особняком Пети-Муск, осаждала другую крепость – недавно построенную Бастилию. За высокими зубчатыми стенами, не желая сдаться городу, укрылся Пьер Дезэссар, бывший прево Парижа, обвиненный бунтовщиками в измене, и с ним вооруженный отряд в пятьсот человек. Толпа, потрясая оружием, готовилась разметать крепость по камешку, лишь бы добраться до Дезэссара. Бежали люди и с другого конца улицы, от Гревской площади: одни бежали вниз к Бастилии, другие исчезали в проломе замка Сен-Поль.
   В королевском замке распахнулось окно. Из окна вылетел сундук и с грохотом и звоном разбился на мостовой, рассыпав металлическую посуду. Неожиданное зрелище прибавило Катрин решимости. Она схватила Ландри за руку и потащила к болтавшимся на одной петле воротам. Любопытство возобладало в ней над страхом, глаза Катрин заранее изумленно расширились, предвкушая чудеса, которые им предстояло увидеть в королевских дворцах.
   За стеной оказался просторный сад, разоренный и растоптанный промчавшейся по нему толпой. Обсаженные низкими кустиками темно-зеленого самшита клумбы с розами, лилиями и фиалками превратились в грязное месиво из земли, сломанных стеблей, лепестков и листьев.
   Но за оградой Катрин увидела целую вселенную, особый мир, которым и был замок Сен-Поль в городе Париже. За садом виднелись виноградники, рощи, птичий двор, мызы, конюшни, часовня, был тут и зверинец с львами, леопардами, медведями и другими диковинными зверями, были вольеры с редкими птицами. Королевская резиденция состояла из трех отдельно стоящих особняков: особняка короля, окруженного садом и выходящего на Сену, особняка королевы, смотревшего на крошечную улочку Сен-Поль, и особняка дофина, который выходил на улицу Сент-Антуан и именовался Гюйеннский особняк.
   К особняку дофина и понеслась разбушевавшаяся толпа. В сад выбежала вооруженная стража, торопясь преградить проход к особнякам короля и королевы. Но толпа облюбовала себе лакомый кусочек.
   Дворы и лестницы Гюйеннского дворца запрудил народ. Громкие крики множило эхо, раскатываясь под сводами огромных залов. Катрин невольно заткнула уши. Драгоценные витражи вспыхивали и переливались в лучах солнца, а на полу валялись убитые слуги в лиловых камзолах. Шпалеры с античными богинями, висевшие вдоль белоснежной лестницы, успели сорвать и затоптать, настенные росписи изуродовали топорами и живодерными крючьями. В просторной столовой разграбили стол, накрытый для пышной трапезы. Вино в чашах перемешалось с кровью, в варенье свалили жаркое, в жирные соусы – сладкие пирожки, золотые и серебряные блюда растащили, остальные расшвыряли по полу. Всюду вспыхивали драки, отовсюду неслись крики. Ландри и Катрин, проворные, быстрые, без больших потерь добрались до второго этажа. Катрин отделалась царапиной на щеке и вырванной прядью волос. Ландри ухитрился даже кое-чем разжиться: с разграбленного стола ему досталась горсть миндального печенья, которым он благородно поделился со своей подругой. Печенье пришлось как нельзя кстати: Катрин просто умирала с голоду.
   Хрустя неожиданно доставшимся печеньем, они столь же неожиданно очутились в огромном зале, куда внесла их шумно гомонящая толпа. Зал показался Катрин верхом великолепия. В жизни она не видела ничего чудеснее пестротканых, переливающихся золотом гобеленов, которыми были завешаны стены. С них глядели дамы-красавицы в блестящих платьях, они гуляли по лугам, усеянным цветами, держали на поводке белоснежных собак, слушали музыку под балдахинами с золотой бахромой. В глубине комнаты белел огромный, резного мрамора камин, рядом с ним на постаменте стояла кровать с пологом из лилового бархата с золоченой сеткой, к ней вели три широкие ступени. В изголовье кровати красовались гербы Гюйенни и Бургундии. Вдоль всех стен, ослепляя и радуя взгляд радужным переливчатым сиянием, тянулись невысокие полки с вазами, чеканными кубками, изукрашенными сверкающими драгоценными камнями, с кувшинами и бокалами из венецианского стекла. Любуясь невиданными сокровищами, глаза Катрин сияли, как звезды, но налюбоваться всласть она не смогла: вся эта красота служила декорацией для весьма трагической сцены.
   Двое мужчин стояли у резного камина: в одном Катрин узнала герцога Бургундского, в другом – его сына Филиппа, графа Шароле. Они частенько проходили мимо окон их дома, но она никогда не видела их так близко. Грозный Иоанн Бесстрашный прочно стоял на коротковатых ногах, бесстрастно глядел перед собой глазами навыкате. В происходящем он играл главную роль, это чувствовалось. В бесстрастии этого человека было что-то от бесстрастия судьбы.
   Филипп, граф Шароле, не походил на отца. Семнадцать лет было этому стройному высокому блондину с горделивой посадкой головы и столь же горделивым взглядом, с насмешливым тонким ртом и тонкими чертами лица. В своем зеленом, расшитом серебром камзоле он почтительно держался позади своего отца. Взгляд Катрин задержался на Филиппе, она отдала должное его красоте и изяществу. Возле бургундцев стоял еще тучный юноша лет шестнадцати-семнадцати в пышном багрово-алом платье, в черном с белым плаще и со сверкающей золотой перевязью через плечо. Дрожащим голосом, злобно и обиженно, он говорил что-то герцогу Бургундскому. Бессильная злоба и гнев кривили пухлые мальчишеские губы. Указав на него, Ландри шепнул Катрин, что это и есть дофин, Людовик Гюйеннский.
   Они и были центром разыгравшейся драмы. Ценой немалых усилий мятежники не подпускали к ним рвущихся на подмогу дофину вельмож, израненных, кровоточащих, но сражающихся с той же доблестью. Получивший удар кинжалом дворянин упал на черно-белый мраморный пол и, не в силах подняться, медленно истекал кровью. Как разителен был контраст между нарочитым бесстрастием двух бургиньонов, свирепой яростью бунтовщиков и слезами дофина, который теперь умоляюще протягивал руки к герцогу. В первых рядах сражающихся Катрин увидела Кабоша: в белом колпаке, в промокшей от пота рубашке, он яростно рубился, тогда как его соратник – еще один контраст, – одетый в черное Пьер Кошон, сдержанно стоял в стороне. Взглянув на него, Катрин почувствовала веяние смерти.
   Сражение продолжалось с неубывающей яростью. Мятежники хватали дворян, вязали их и тащили на улицу. Два бунтовщика схватили юношу, совсем мальчика, лет шестнадцати, не больше. Его загораживала от нападающих молоденькая женщина, а юноша осторожно отстранял ее. Несмотря на тяжелое золотисто-коричневое платье, несмотря на высокий рогатый головной убор из белого муслина, было видно, что хорошенькая черноволосая женщина вряд ли намного старше мальчика, которого она защищала. Она плакала, цеплялась за него и умоляла горожан пощадить его. Бунтовщики уже протянули к ней руки, чтобы оторвать от пленника, но тут дофин выхватил шпагу из ножен и одного за другим убил обоих негодяев, готовых дерзнуть и прикоснуться к его супруге. И вновь повернулся к Иоанну Бесстрашному, нацелив на него окровавленную шпагу.
   – Вы низки, мой кузен, позволяя бунтовщикам так обращаться с моей женой, а вашей дочерью! Вы разожгли мятеж и не смеете отрицать этого. Я вижу на мятежниках цвета вашего дома! И я запомню вам этот бунт, удача не всегда будет на вашей стороне!
   Филипп, граф Шароле, вытащивший шпагу, собираясь бежать на помощь сестре, теперь воспользовался ею, чтобы отвести окровавленную шпагу дофина, нацеленную в грудь отца. Герцог все так же холодно и бесстрастно смотрел прямо перед собой. Он едва заметно пожал плечами.
   – Что бы вы ни думали, Луи, но в сложившихся обстоятельствах я бессилен. Обстоятельства сильнее меня, горожане вышли из повиновения. Иначе я спас бы слуг своей дочери.
   Охваченная бессильным гневом, Катрин увидела, что бунтовщики все же схватили молодого человека, на защиту которого только что встал дофин. Убив обоих его преследователей, дофин освободил ему дорогу, и юноша бросился к окну, собираясь выскочить в сад, но тут на него набросились три живодера, две патлатые мегеры повисли на плечах. Упав на кровать, маленькая герцогиня безудержно рыдала.
   – Спасите его, умоляю вас, отец, спасите его… Только не его, только не Мишеля, он – наш друг…
   Герцог бессильно развел руками, и Катрин задохнулась от негодования. Мадам дофина ей очень нравилась, и она с удовольствием помогла бы ей. Этот герцог Бургундский, видно, и впрямь плохой человек, раз не жалеет своей дочери… У графа Шароле даже губы побелели.
   Он был женат на сестре дофина, принцессе Мишель, и горе его сестры, жены дофина Маргариты, было ему небезразлично. Но что он мог поделать? За юного пленника взялся сам Кабош со своим приспешником Денизо де Шомоном. Они отогнали от него всех других, связали ему руки за спиной и поставили между собой. Резким движением локтей юноша оттолкнул обоих. Юный Мишель де Монсальви не мог пожаловаться на отсутствие сил и мужества. Мясники отшатнулись на одну короткую секунду, а Монсальви уже успел добежать до герцога Бургундского и стоял перед ним. Его гневный голос перекрывал шум сражения.
   – Герцог Бургундский, ты трус, предатель и изменник. Ты позволил осквернить покои своего короля и недостоин теперь носить шпоры рыцаря!
   Придя в себя от изумления, Кабош и Денизо грубо подхватили пленника. Они хотели поставить его на колени перед тем, кого он посмел оскорбить. Но Монсальви, несмотря на связанные руки, отбивался с такой львиной отвагой и так успешно лягался, что мясники вынуждены были отступить. Пленник вновь приблизился к Иоанну Бесстрашному, словно хотел ему что-то сказать. Иоанн уже приоткрыл рот, собираясь заговорить первым, но не успел… Все увидели, как он побледнел и поднес к лицу руку, вытирая плевок Монсальви…
   Катрин поняла, что молодой человек подписал себе смертный приговор.
   – Уведите его! – приказал герцог хрипло. – И делайте с ним что хотите! Всех других пленников отправляйте ко мне в замок, на эту ночь они мои гости. А вы мне еще ответите за своего друга, любезный зять!
   Дофин молча отвернулся и стоял, упершись лбом в камин. Маленькая герцогиня рыдала, не желая слушать утешений Филиппа.
   – Никогда вам этого не прощу, никогда! – бормотала она сквозь слезы.
   Сотоварищи помогли Кабошу и Денизо снова обрести уверенность в себе и вернуть пленника. Все вместе они волокли теперь Монсальви к лестнице.
   Катрин, дрожа, вцепилась в руку Ландри.
   – Что они с ним сделают?
   – Повесят, и, надеюсь, очень скоро! Другого негодяй-арманьяк не заслуживает! Ты же видела! Он осмелился плюнуть в лицо нашему герцогу!
   И Ландри присоединился к мощному хору голосов, скандирующих на лестнице: «Смерть ему! Смерть!» Катрин выпустила руку Ландри. Щеки у нее вспыхнули, глаза загорелись.
   – Ты мне отвратителен, Ландри Пигасс!
   И прежде чем ошеломленный Ландри опомнился, она уже повернулась к нему спиной и исчезла в толпе, которая на секунду потеснилась, пропуская пленника. Катрин бросилась вслед за ним.
   Даже под страхом смерти Катрин не смогла бы объяснить, что с ней произошло. Никогда не видела она раньше Мишеля де Монсальви, никогда не слышала его имени, но теперь ей казалось, что они давным-давно знакомы, что он дорог ей, близок, как отец, как сестра Лоиза. В один миг протянулись таинственные, незримые нити и связали юного рыцаря и дочку золотых дел мастера. Связали, да так туго, что больно стало биться сердцу… Катрин знала одно: она пойдет следом за пленником, узнает любой ценой, что с ним станется. Когда мясники вязали его, когда он стоял перед герцогом, она видела его совсем близко в сверкающем ореоле лучей, падающих сквозь витраж. И она почувствовала себя глупой, беспомощной, перед глазами у нее поплыли красные круги, как в тот раз, когда она взглянула прямо на солнце. Неужели мальчик может быть таким красивым?
   Да, он был очень красивым, с тонким, чистым, хорошо очерченным лицом. Лицо его могло бы показаться несколько женственным, если бы не энергичный подбородок, сжатый рот и гордые синие глаза, которые не знали, что значит быть опущенными. Коротко остриженные светлые волосы казались надетой на голову золотой шапочкой – стрижка модная в те времена, на которую так удобно надевать шлем. Шелковый лиловый колет с серебряными листьями облегал широкие плечи, а двухцветные серые с серебром облегающие штаны подчеркивали стройность и мускулистость ног привычного к седлу всадника. Со связанными за спиной руками, гордо поднятой головой, ледяным взглядом синих глаз и презрительно оттопыренной нижней губой, он стоял между двумя мясниками и казался светлым ангелом между двумя чертями. Катрин вдруг вспомнила чудную миниатюру, которой любовалась в Священном писании, принесенном, чтобы ее батюшка сделал для него золотой оклад: юный золотоволосый всадник пронзает копьем дракона. Гоше объяснил тогда дочке, что это святой Михаил, одолевший лукавого. На святого Михаила и был похож этот юноша… и звали его тоже Мишель…
   Неожиданное воспоминание воспламенило Катрин, она поняла, что непременно должна что-то сделать, должна как можно дольше не расставаться с чудесным юношей.
   Тесная толпа мужчин и женщин призывала смерть на голову пленника. Катрин толкали, пихали, но она пыталась пробраться вперед. Наконец она оказалась прямо за огромной спиной Кабоша и, несмотря на весь свой страх перед ним, уцепилась за его широкий пояс. Живодер, торжествуя победу, даже не заметил Катрин. А сама Катрин не замечала больше толчков, не замечала, что ей наступают на ноги. Она потеряла чепец, ее дергали за волосы, но с ней своей жизненной силой делился светловолосый юноша, которого вели впереди, и она старалась поделиться с ним своей силой.
   Вместе с Мишелем де Монсальви вели и других пленников: герцога де Бара, кузена дофина; Жана де Вайи, хранителя печати Гюйенни; Жака де ла Ривьера, камергера дофина; братьев де Жирем – в общем, человек двадцать закованных в цепи пленников. Их вели как злодеев, среди плевков и проклятий. Проходя мимо резной дубовой двери, приоткрытой на лестницу, Катрин узнала в стоящей за ней черной сухопарой мрачной фигуре мэтра Кошона. Он крепко держался за косяк, не давая толпе увлечь себя, но Катрин приметила, каким необычайным взглядом одарил ректор юного пленника. Тусклые безжизненные глазки Кошона при взгляде на него вдруг радостно заискрились, будто мысль о том, что прекрасного, благородного юношу изуродуют пытками, доставила ему наслаждение, послужила наградой… Мутная волна отвращения поднялась в душе Катрин. Кошон никогда ей не нравился, но сейчас она поняла, что он ей отвратителен.
   В дверях давка стала невыносимой, Катрин оторвали от Кабоша и отбросили далеко назад. Она закричала, но в гомоне толпы никто не услышал ее крика. Зато в следующую минуту ударивший ей прямо в лицо яркий горячий луч солнца сообщил, что они на свежем воздухе. Стало свободнее. Толпа рассеялась по саду, но в следующую минуту вновь сгрудилась перед проломленными воротами. Будто мужественный солдатик, идущий на приступ, Катрин набрала в грудь побольше воздуха, готовясь преодолеть и это препятствие. С огорчением она поняла, что пленник и его стража уже за воротами. Различила золотоволосую голову Мишеля между блестящими топориками алебардников и их шлемами вороненой стали, увидела, как они удаляются, удаляются… Вот они уже исчезли из глаз. Горестный крик вырвался из груди Катрин. Она приготовилась бежать за ними, но тут чья-то рука крепко взяла ее за плечо и силой удержала на месте.
   – Наконец-то я тебя нашел! – кричал Ландри. – Ну и попортила ты мне кровь. Имей в виду, последний раз я взял тебя с собой! В тебе и впрямь сидит черт с рогами!
   За то, чтобы выйти из королевского особняка, Ландри заплатил недешево: ему подбили глаз, оторвали рукав, разбили коленку. Что же до зеленого плаща с белым крестом, которым он так гордился поутру, то теперь он превратился в пыльную тряпку, которой перетерли множество самых разных вещей и которую теперь можно выбросить. Вдобавок он потерял свою шапочку, и его черные прямые волосы торчали в разные стороны над раскрасневшимся лицом. Но что было Катрин до его гардероба? Она утирала слезы подолом разорванного платья и смотрела на Ландри умоляющими глазами.
   – Помоги мне, Ландри! Умоляю, помоги мне спасти его!
   Ландри с искренним недоумением смотрел на девочку.
   – Кого? Арманьяка, которого Кабош собрался вздернуть? Ты что, совсем спятила? Тебе-то что – вздернут его или нет? Ты с ним даже незнакома!
   – Да, незнакома… Но мне не хочется, чтобы он умер. Вздернут… А ты знаешь, что это значит? Его отведут в Монфокон и там привяжут ужасными ржавыми цепями между страшными столбами…
   – Нам-то что за дело? Он нам никто!
   Катрин повела головой, отводя с лица волосы, и столько неосознанной женской прелести было в ее движении, что у Ландри захолонуло сердце. Волосы и глаза были единственной прелестью Катрин, но какой, черт возьми, прелестью! Ни у одной другой девочки на свете не было подобного естественного золотого плаща с пробегающими на солнце молниями. Распущенные волосы Катрин доходили до колен и укрывали ее волшебной шелковистой пеленой, одевали сиянием теплого летнего света. Сиянием, которое было совсем не легко носить.
   Что же касается глаз Катрин, то домашние так до сих пор и не решили, какого же они цвета? Спокойствие делало их бархатисто-синими с фиолетовым оттенком, похожими на лепестки фиалок. Смех зажигал золотистые искры, и казалось, будто затанцевал в них медовый луч солнца. Но внезапные вспышки гнева, на которые Катрин была мастерица, ошеломляя ими своих домашних, превращали ее глаза в черные мрачные бездны.
   Но пока она мало чем отличалась от других таких же девчонок-недоростков: неуклюжая, нескладная, с вечными ссадинами и синяками на коленках. У нее была забавная треугольная рожица с очень маленьким носиком и крупным ртом, точь-в-точь славная кошечка, только с медовой кожей и вся в веснушках. В целом она, надо сказать, была очаровательна, и Ландри был не в силах устоять против ее чар. Каждый день добавлял ему хлопот, принося очередную фантазию или каприз Катрин. Но на этот раз, приходилось признаться честно, она хотела невозможного!
   – С чего вдруг тебе так понадобилась его жизнь? – спросил Ландри не без ревности.
   – Не знаю, – простодушно ответила Катрин. – Но если его убьют, мне будет невыносимо горько. И я буду плакать, очень сильно… и очень долго…
   Она говорила негромко, спокойно и так уверенно, что Ландри в очередной раз почувствовал: нет, ему ее не понять. И все-таки он знал: он сделает все, о чем бы Катрин ни попросила, проглотит любую ее отраву, как бы она ни была горька. Но что в реальности представляли собой три коротеньких слова, так легко спорхнувшие с губ девочки: надо освободить пленника? Освободить значило отбить у отряда алебардников, который сразу же окружил его за воротами замка, отбить у толпы, которая сопровождала его, отбить у Кабоша и Денизо, которые одним ударом могли прихлопнуть Ландри, и Катрин в придачу. Но предположим, они все-таки его отбили, его еще надо было спрятать во взбунтовавшемся городе, который охотился за такими, как он. Нужно суметь вывести его из бушующего Парижа, пройти сквозь запертые ворота, через запертые мосты и перекрытые цепями улицы, мимо стражников, избежать расспросов и допросов. Ландри решил, что задача эта не под силу даже самому ловкому из ловкачей-мальчишек, к каким он себя причислял.
   – Они ведут его в Монфокон, – размышлял он вслух. – Дорога долгая, но не бесконечная. Времени у нас в избытке. Нас с тобой двое, а там вооруженный отряд. Как ты думаешь с ним управиться?
   – Пойдем за ним следом! – настаивала Катрин. – А там видно будет!
   – Хорошо, пойдем, – со вздохом сказал Ландри, беря Катрин за руку. – Только не вини меня, если у нас ничего не получится.
   – Ты попробуешь, да? Ты всерьез решил попробовать?
   – Да, – буркнул паренек. – Но беру я тебя с собой в последний раз, иначе в следующий раз мне придется брать в одиночку Бастилию!
   Но Катрин уже сорвалась с места и бежала вдогонку за зловещей процессией, которая благодаря многолюдью двигалась, к счастью, не так уж быстро.

   Добежав бегом до улицы Сен-Дени, Ландри с Катрин едва дышали, но были счастливы, что все-таки догнали кортеж Монсальви. Кортеж этот не раз останавливался, пропуская громко орущие и распевающие песни ватаги: одни из них направлялись к Бастилии, желая присоединиться к толпе, что осадила крепость, другие шествовали к отелю д'Артуа, резиденции герцога Бургундского на улице Моконсей.
   Катрин и Ландри присоединились к кортежу в тот самый миг, когда он в очередной раз остановился. Остановил его палач Капелюш: Кабош прихватил Капелюша по дороге, а теперь Капелюш заметил монаха-августинца и уговаривал его проводить процессию до места казни, чтобы осужденный мог перед смертью примириться с Господом. Монах дал уговорить себя с большим трудом, да и согласился он скорее всего из страха. Кортеж вновь двинулся в путь, монах шел рядом с осужденным и вполголоса читал молитвы.
   – Нам везет, – шепнул Ландри, – хорошо, что его ведут пешком. Если бы им пришло в голову тащить его в виде чучела или посадить на тележку, надеяться было бы не на что.
   – Ты что-то придумал?
   – Похоже на то. Скоро стемнеет, и, если я найду то, что нужно, может, что-то и получится. Однако подумай, где его спрятать…
   К ним присоединилась веселая компания школяров с девицами, которым тоже захотелось полюбоваться казнью, и Ландри из осторожности умолк. Осторожность явно излишняя: девицы и школяры, просадив все, что было, в кабаке, были совершенно пьяны и орали во всю глотку песни, шатаясь от стены к стене.
   – Лучше всего, – прошептала Катрин, – поместить его у нас в погребе под домом, в нем есть окошко на реку. Надолго, конечно, не получится, но для начала…
   Ландри подхватил и стал продолжать. Катрин дала ему возможность реально представить себе предстоящее, и теперь он мог раздумывать над этим дальше.
   – Ночью я украду лодку и подплыву к твоему дому. Он спустится по веревке в лодку, и мы поплывем вверх по реке до Корбеи, где стоит лагерем Бернар д'Арманьяк. Я высажу его на отмели. Придется перебраться через цепи, что натянуты между Турнель и островом Лувио, но ночи сейчас безлунные. Согласись, большего мы сделать не можем. А если сделаем это с божьей помощью, то большего и не надо.
   Вместо ответа Катрин молча пожала руку Ландри. Затеплившаяся надежда взволновала ее до глубины души. Очень скоро и впрямь стемнело. Там и здесь загорались факелы. Пляшущее пламя выхватывало выступы домов, пестрые вывески, свинцовые переплеты окон, багровые лица прохожих. Толпа гомонила все громче, ее пьяный веселый шум, верно, был странен идущему на смерть узнику. Ландри заметил наконец то, что искал, и по его лицу расплылась широкая довольная улыбка.
   – Ну вот, – сказал он, – думаю, что в суматохе нам улыбнется удача…
   Ангел-спаситель, на которого они возлагали столько надежд, принял на этот раз облик большущей упитанной свиньи, что появилась из-за угла улицы Прешер и искала капустные кочерыжки. Свинка принадлежала пастве монастыря Сент-Антуан. Целыми днями важный монах прогуливал пару этих почтенных животных по Парижу, и они очищали помойки, расправляясь со всевозможными отбросами. Собственно, они были единственными мусорщиками Парижа.
   Как и все ее сестрицы, толстуха была в эмалевом ошейнике с голубой буквой «тау» – эмблемой святого Антуана. Желая насладиться кочерыжкой, свинка выбрала угловой дом и остановилась у стены. Ландри выпустил руку Катрин.
   – Недалеко и вторая свинья! Иди дальше без меня! Встретимся у монастыря Христовых Невест. Все осужденные останавливаются там ненадолго, монахини угощают их стаканчиком вина, тремя кусочками хлеба и позволяют поцеловать распятие, что стоит возле церкви. Стража следит там за ними не слишком внимательно. Этим я и постараюсь воспользоваться. А ты жди и будь готова бежать со всех ног в ту же секунду!
   Ландри говорил и все поглядывал на свинью. Она схрупала кочерыжку и затрусила обратно к улице Прешер, где ее дожидались товарка и монах-пастух. Катрин увидела, как Ландри бросился вслед за свиньей и они исчезли в потемках улицы. Катрин пошла дальше. Только теперь поняла она, как невероятно устала, может быть, потому, что она осталась одна, без Ландри, без его успокаивающей силы. Ноги у нее болели, ныли, деревенели. Но вот факел невдалеке вспыхнул ярче, и в потемках засветились светлые волосы Мишеля. Катрин вдруг почувствовала необычайный прилив мужества. Усталые ее ноги будто сами собой зашагали быстрее, вот она уже догнала толпу, вот стала потихоньку пробираться вперед.
   Трудное, тяжелое занятие: никто не хочет уступать другому место, все злятся, толкаются. Но что такое толкотня по сравнению с тем странным, необычайным чувством, что вело Катрин вперед? Вскоре она уже видела перед собой спины алебардников. А дальше, между спинами в кирасах, виднелась стройная, высокая фигура пленника. Спокойно и не спеша шел он, высоко подняв голову, и столько в нем было благородной гордости, что Катрин задохнулась от восхищения.
   На ходу она читала про себя все молитвы, какие только знала, горько жалея, что не знала их столько, сколько набожная Лоиза: у Лоизы были молитвы на все случаи жизни ко всем святым и угодникам.
   Вскоре они подошли к монастырю Христовых Невест. Двенадцать монашек в черных рясах и белых нагрудниках выстроились на ступенях лестницы по обеим сторонам от абатиссы с пасторским посохом в руках. Одна из монашек держала в руках оловянное блюдо с хлебом, другая – кувшинчик и кубок. Стража остановилась перед монашками. Сердце Катрин остановилось тоже. Вожделенный миг… Но она нигде не видела Ландри.
   Капелюш намотал на руку веревку, которой был связан Мишель, и собрался подвести его к часовне. Люди потеснились, давая им пройти, и вдруг оглушительный визг повис в воздухе. Из проулка, дико визжа, выскочили две свиньи и понеслись прямо на стражников. Они летели с нездешней силой, и вот уже четверо алебардников барахтаются на дороге, глотая пыль. На хвостах у свиней пылает пакля, доводя их до исступления, до безумия. Они сшибают людей с ног, один роняет факел, другой обжигается. В суматохе и панике никто не замечает, что следом за свинками доброго святого Антуана в толпу замешался Ландри с ножом в руке, что он перерезал веревку и потащил пленника в узкий темный проход напротив монастыря. Самые отважные в толпе были заняты поимкой свиней, остальные бежали, падали, вставали и потирали ушибленные места. Одна Катрин отдала должное мужеству, быстроте и смекалке Ландри и бросилась следом в тот же узкий черный проулок, увязая в грязи, спотыкаясь о камни, но с каким-то радостным ужасом в душе.
   – Это ты, Катрин? – послышался приглушенный голос Ландри. – Ползи быстрее! Нам нельзя задерживаться!
   – Бегу! Бегу!
   Тьма была так густа, что Катрин не увидела – догадалась: там, впереди, стоят двое – один повыше, другой пониже. Улица петляла и вела, казалось, в подземное царство. Причудливыми зловещими призраками нависали с обеих сторон полуразрушенные дома. Ни проблеска света, ни огонька на этой странной пустынной улице. Двери закрыты, окна без ставен слепы. Катрин устала так, что каждый шаг отдавался болью в сердце. Однако отдаленные крики толпы были еще близки: там наконец обнаружили пропажу. Возможность погони наделила беглецов крыльями.
   Катрин споткнулась в темноте и упала, застонав от боли. Она чуть было не расплакалась, но сильные руки Ландри уже подняли ее, и вот опять они бегут, бегут как безумные.
   Улочки перекрещиваются, поворачивают то вправо, то влево, и вдруг впереди – лестница, круто ведущая вниз в недобрую темную пропасть! Нет, никогда им не выбраться из затянувшего их лабиринта! Ландри тянет за собой напуганную задыхающуюся Катрин, еще три ступеньки, и они снова на улице, улица поворачивает под прямым углом, расширяется и выводит их на грязную вонючую площадь, где полуразвалившиеся дома кажутся кучами мусора, где обломками зубов торчат остовы острых крыш, зато сами лачуги будто оплыли и опухли, осев под тяжестью набухших от воды балок. Сверху что-то капнуло.
   – Дождь нам на руку, – сказал Ландри и остановился, приглашая остановиться остальных.
   Все трое привалились к стене дома, пытаясь отдышаться. На бегу им казалось, что сердце вот-вот лопнет. Теперь они вдруг услышали, как необычайно тихо в этих странных местах.
   – Ну и тишь, – взволнованно прошептала Катрин. – Как ты думаешь, они за нами не гонятся?
   – Гонятся. Но ночи сейчас безлунные, и сюда они не доберутся. Нам пока беспокоиться нечего.
   – А где мы, скажи? И почему нам не о чем беспокоиться?
   Глаза Катрин мало-помалу привыкали к темноте. Окружавшие их лачуги поражали больше грязью, чем ветхостью. На другой стороне площади едва мерцал огарок в железной клетке фонаря, порывы резкого ветра пытались погасить его. По темному небу плыли дымные тучи – летучая завеса этого островка тишины, вокруг которого шумел и суетился город. Ландри обвел рукою площадь.
   – Это Двор Чудес, их много в Париже, и один из них расположен между дворцом Турнель и улицей Сент-Антуан. Но этот – самый главный, он – личное владение короля нищих.
   – Но здесь ни души, – сказала испуганная и удивленная Катрин.
   – Еще слишком рано. Нищие расползаются по своим норам, когда засыпает весь город.
   Разговаривая с Катрин, Ландри развязывал на Мишеле веревки. Молодой человек, прислонившись к стене, едва дышал, позволяя делать с собой все, что угодно. Он исчерпал последние силы – каково было мчаться как безумному, со связанными за спиной руками? Когда нож Ландри наконец освободил его от веревок, он глубоко вздохнул и принялся растирать затекшие, одеревеневшие руки.
   – Зачем вы это сделали? – спросил он. – Зачем спасли меня? И кто вы такие, чтобы так рисковать? Разве вы не знаете, что рискуете быть повешенными?
   – Сделали и сделали, – без всякой робости отвечал Ландри. – Показалось, что вам рано еще болтаться на веревке, мессир. Меня зовут Ландри Пигасс. Ее – Катрин Легуа. Оба мы живем у моста Менял, где наши отцы занимаются ювелирным делом.
   Мишель ласково погладил девочку по голове.
   – Малышка с золотыми волосами. Я заметил ее, как раз когда меня вязали. Ни у кого я не видел таких волос, как у тебя, – сказал он, и его ласковый голос взволновал Катрин больше, чем прикосновение руки. Рука его продолжала гладить спутанный шелк ее волос, а Катрин, захлебываясь, возбужденно говорила:
   – Мы хотели вас спасти. Мы поможем вам бежать из Парижа прямо этой ночью. Ландри вам сказал, что мы живем у моста. Мы спрячем вас в комнатке под домом, которая служит погребом. Там есть окошко. Вы спуститесь из него на веревке в лодку, которую приведет Ландри в полночь. И вам останется только подняться по реке в Корбеи, где монсеньор д'Арманьяк…
   Она выпалила это все одним духом, не переводя дыхания, желая, чтобы молодой человек как можно скорее доверился им. В его голосе она услышала нотку безнадежности, от которой сама пришла в отчаяние. Она смутно догадывалась, что черные крылья смерти, которые уже было обняли его сегодня, все еще веют над ним зловещей тенью. И потом, спасение от смерти было таким невероятным!
   В потемках она увидела белоснежный блеск зубов и поняла, что юный рыцарь улыбается.
   – Хорошо придумано! Может, мне и в самом деле повезет. А вы подумали об опасности, которой подвергаете своих близких, себя самих? Ведь если ваше участие откроется…
   – Кто долго думает, мало делает, – проворчал Ландри. – Теперь надо довести дело до конца.
   – Золотые слова! – произнес насмешливый голос, идущий откуда-то сверху, словно бы с неба. – Хорошо бы привлечь на свою сторону еще и удачу! Не пугайтесь, я не причиню вам зла!
   Из затканного паутиной круглого окошка над головой молодых людей выглядывал человек. Сальная свеча осветила продолговатое, изрезанное глубокими морщинами лицо, главным украшением которого был огромный нос с бородавкой и пара крошечных живых глазок под бровями домиком. Пряди длинных черных волос, выбившиеся из-под капюшона, дополняли портрет. В неверном свете свечи он вполне мог сойти за одну из химер Нотр-Дам. Он напугал бы кого угодно, если б не широкая добродушная улыбка, приоткрывающая прекрасные белые зубы.
   – Барнабе, неужели ты? – удивленно спросил Ландри. – Ты уже вернулся?
   – Как видишь, дитя мое. Я немного охрип сегодня, что не на пользу жалобности просьб, поэтому я предпочел остаться дома. Но погодите минутку, я спущусь…
   Огарок, что так привычно мигал в потемках, исчез. Заскрипели несмазанные петли двери.
   – Неужели ты знаком с этим человеком? – изумленно спросила Катрин.
   – Конечно, знаком. И ты тоже. Это же Барнабе-кокильяр – Ракушечник. Он просит на паперти Сент-Опортюн, и на плаще у него ракушки. Он выдает себя за паломника, побывавшего на могиле святого Иакова в Компостеле.
   Теперь и Катрин вспомнила старика. Конечно, она его знала. Он всегда улыбался ей, когда они с Лоизой ходили к вечерне в Сент-Опортюн, они видели его у Агнессы-отшельницы, когда приносили ей хлеб. Барнабе тем временем вышел из дома и с тщательностью добропорядочного горожанина закрыл за собой дверь. Он был высокий, худой и сутулился. Костлявые руки и огромные ноги торчали из-под его короткого потрепанного плаща из толстой грубой шерсти, на котором было нашито с десяток ракушек в память о том, что святой Иаков был рыбаком. Барнабе поздоровался с Ландри и Катрин, потом поднял фонарь и внимательно поглядел на Мишеля.
   – Недалеко же ты уйдешь, молодой сеньор, в таком-то наряде! – сказал он насмешливо. – Ну просто, черт возьми, серебряные цветочки и любимые цвета дофина! Сделай шаг со Двора Чудес, и тебя сцапают! Славно оставить в дураках своих судей и обойтись без услуг Капелюша, но тогда и дальше желательно обходиться без них, иначе даром время теряли! Малец придумал толково, да пока дотопаешь до моста Менял, тебя десять раз сержанты заграбастают.
   Тонкие гибкие пальцы Барнабе пренебрежительно прошлись по колету с золотым шитьем.
   – Я сниму его, – сказал Мишель и готов был от слов перейти к делу.
   Но Ракушечник пожал плечами:
   – Хорошо бы тогда и голову снять. Уж больно в глаза бьет твоя голубая кровь. Потому мне и кажется, что юная парочка сошла с ума, когда ввязалась в такую безнадегу!
   – Сошла, не сошла, но мы его спасем! – крикнула Катрин со слезами на глазах.
   – А сейчас мы теряем время, – сердито сказал Ландри. – Слова словами, а дело делом. Пора подумать, как нам вернуться домой. Ночь уже, поздно. Помоги нам отсюда выйти, Барнабе!
   Ландри явно вспомнил о трепке, которую получат они с Катрин по возвращении. К тому же надо было еще спрятать Мишеля в погребе Легуа. Барнабе молча развернул сверток, который держал под мышкой. В нем оказался серый плащ, очень похожий на плащ Барнабе, разве что чуть менее грязный. Барнабе набросил его на плечи Мишелю.
   – Так и быть, одолжу тебе свой парадный костюм, – насмешливо говорил Барнабе. – Удивлюсь, если кто-то тебя отыщет среди складок этого плаща. Что до твоих башмаков, то грязи на них вполне достаточно, чтобы не разглядеть, какого они цвета.
   Молодой человек не без брезгливости накинул на себя плащ, зазвеневший ракушками, и капюшон, который оказался сродни шапке-невидимке.
   – Славный паломник! – засмеялся Барнабе, но тут же переменил тон. – А теперь в путь! Не отставайте, я гашу фонарь.
   Он встал во главе маленького отряда, крепко сжав своей огромной лапищей крохотную ручку Катрин. Они пересекли площадь. Там и тут загорались дрожащие огоньки, сообщая о жизни, затеплившейся в опасном квартале. Смутные тени скользили меж отсыревших стен. Барнабе уверенно свернул в проулок, точь-в-точь такой же, как предыдущие. Все дороги в королевстве нищих были похожи одна на другую, и, может быть, не случайно: пусть стража заплутается, собьется с ног, не добьется толку. Улица нырнула в сводчатый проход, запетляла вдоль зловонного ручейка. Все чаще беглецам попадались смутно различимые в потемках причудливые фигуры. Барнабе обменивался с ними порой непонятными, загадочными словами, не иначе – паролем короля нищих, данным на эту ночь. Домой в грязные норы возвращались мнимые больные, мнимые калеки, настоящие нищие, настоящие воры. Вот впереди зачернели развалины крепости Филиппа II Августа с сохранившимися еще кое-где остатками сторожевых башен. Барнабе остановился.
   – Теперь осторожность и осторожность. Королевство нищих кончилось. Хватит у вас силенок нестись во весь дух?
   Ландри и Мишель в один голос ответили, что хватит, но Катрин еле-еле плелась, ухватившись за Барнабе, глаза у нее слипались, руки-ноги были как ватные, от усталости она чуть не плакала.
   – Она не сможет бежать, – сочувственно сказал Мишель. – Я понесу ее, она, я думаю, не тяжелая.
   И он поднял девочку на руки.
   – Обними меня за шею и держись покрепче, – сказал он, улыбаясь.
   Со счастливой улыбкой девочка склонила голову ему на плечо и обняла за шею. Несказанная радость, чудесный покой вытеснили усталость. Так близко было его благородное ясное лицо, так тепло и душисто пахла кожа. Даже душный противный запах плаща, в который его завернули, не мог заглушить исходящий от него упоительный запах чистоты. Ни от кого из знакомых Катрин не пахло так чудесно. Ландри презирал мыло, предпочитая благоухать терпкими запахами естества. От Кабоша пахло кровью и потом, от Кошона – книжной пылью, от толстухи Марион, служанки Легуа, – стряпней и дымом, от Лоизы – воском и святой водой. Даже папа и мама не пахли так прекрасно, как Мишель.
   Но ведь он пришел из другого мира, недоступного, неведомого, где все так красиво, воздушно, необыкновенно. Волшебного мира, о котором так часто грезила маленькая Катрин, любуясь сияющими шелком носилками, восхищаясь придворными дамами в мерцающей парче и драгоценных украшениях.
   Под быстрыми ногами троицы беглецов стремительно сменялись мостовые улиц и площадей. Никого не удивлял их торопливый бег: весь город лихорадило от беспокойного возбуждения. И лихорадка с каждым часом нарастала. Вести об осажденной бунтовщиками Бастилии, взятом приступом королевском замке Сен-Поль, захваченных в плен соратниках дофина полнили сердца восторгом и тревогой; народ собирался толпами, пел и плясал на площадях. Никому не было дела до бегущей со всех ног куда-то компании: каждый нашел себе компанию, все куда-то бежали. Но все изменилось, стоило беглецам обогнуть улицей Пьер-рыболов замок Шатле и выйти к мосту Менял. В неровном свете факелов, укрепленных на стене Шатле, они увидели поблескивающие кирасы двух лучников, поставленных охранять вход на мост. Один из них натягивал тяжелую цепь, отделяя на ночь остров Ситэ от остального Парижа. Беглецам и в голову не приходило, что на мосту в эту ночь могут поставить охрану. На солдатах были плащи парижского прево, но душой и телом были они с бунтовщиками.
   Мишель спустил Катрин на землю и взглянул на Барнабе и Ландри. Барнабе сморщился.
   – Ничем не могу помочь, дети мои. Впереди я вижу людей, с которыми предпочитаю никаких дел не иметь. Без меня вы разберетесь с «железяками» куда скорее. Из предосторожности удаляюсь. Мой парадный костюм береги пуще глаза, – напомнил он Мишелю, скорчив забавную гримасу.
   Беглецы остановились за контрфорсом церкви Сен-Лефруа, что начинала ряд домов, выстроившихся на мосту Менял. Затянутое облаками небо было в странных алых отсветах: вдалеке на ветру полыхали костры или пожары. Низкие черные тучи постепенно обкладывали небо. Пошел дождь. Барнабе, встряхнувшись, потянулся, будто большелапый костлявый пес.
   – Пусть льет на здоровье. Мне пора. Доброй вам ночи, дети мои, и на всех троих желаю удачи!
   Прежде чем кто-либо из троицы успел ему ответить, он уже исчез, бесшумно слившись с потемками, словно призрак, и непонятно было: где, в какой стороне он растворился?.. Катрин присела на камень, дожидаясь, что решат мальчики. Мишель заговорил первым:
   – Вы уже натерпелись опасностей выше головы. Возвращайтесь спокойно домой. Сена рядом, я спущусь, найду лодку. Все будет в порядке, я уверен.
   Ландри прервал его:
   – Уверяю вас, не все. Сейчас еще слишком рано, и потом, нужно знать, где берут лодки без спросу.
   – Можно подумать, вы знаете.
   – Разумеется. Я очень хорошо знаю и берег реки, и реку, недаром торчал тут целыми днями. Сейчас еще столько народу, что вы и до берега не доберетесь.
   И словно бы в подтверждение его слов, за Шатле послышались голоса, а на берегу замелькали факелы, приближаясь к мосту. Секунду спустя знакомый громовой голос заглушил нестройный гул толпы, заставив себя слушать, но слов отсюда разобрать было невозможно.
   – Кабош! – прошептала Катрин. – Подогревает страсти. Если повернет сюда и увидит нас, мы пропали.
   Мишель де Монсальви заколебался. По сравнению с громыхающим угрозой голосом, с его злобной возбуждающей силой, тихий мост, охраняемый всего-навсего двумя лучниками, показался ему прибежищем покоя. На мосту светилось всего два-три окна, то ли потому, что хозяева вместе с очумелыми горожанами все еще носились по городу, то ли потому, что, смертельно перепуганные, они давным-давно улеглись в кровать. Ландри схватил Мишеля за руку.
   – Не будем терять времени. Пошли! Рискнем, у вас нет другого выхода! Положитесь на меня, я найду, что сказать солдатам. Вы сами ни слова. Стоит вам открыть рот, как сразу видно, какого вы высокого полета птица!
   И впрямь, другого выхода не было. Возле Шатле собралась большая толпа. На берегу тоже собралось порядочно народу. С сожалением поглядев на черную воду реки, Мишель подчинился. Все трое, не сговариваясь, перекрестились. Мишель взял Катрин за руку, опустил капюшон до подбородка и двинулся вслед за Ландри, который без малейшего смущения подходил к солдатам.
   – Ландри будет разговаривать, а я молиться Деве Марии. Она услышит меня, – шепнула Катрин.
   За то время, что их спутницей была смертельная опасность, в Катрин что-то переменилось. Ничто, кроме спасения Мишеля, не интересовало ее.
   Они подошли к цепям моста. Тучи, что вот уже час выдавливали по капле, наконец расщедрились: дождь полил стеной, пыль мгновенно превратилась в грязь, стражники побежали со всех ног под крышу ближайшего из домов.
   – Эй вы там! – закричал Ландри. – Мы хотим пройти!
   Один из стражников, разозленный необходимостью принимать ледяной душ, направился к ним навстречу.
   – Кто такие? Куда идете?
   – Домой. Мы живем на мосту. Я – Ландри Пигасс, а это дочка мэтра Легуа, золотых дел мастера. Пошевеливайтесь, чтобы нам пройти побыстрее, а то, кроме дождя, нам грозит еще и трепка за позднее возвращение.
   – А третий кто? – спросил стражник, показывая на Мишеля, который стоял неподвижно, спрятав руки в рукава и смиренно опустив голову.
   Ландри не колебался ни секунды, ответ у него уже был готов.
   – Мой кузен Перине Пигасс, приехал из Галиции помолиться за свою бедную душу святому Жаку, вот веду его к нам домой.
   – А сам он чего не отвечает, немой, что ли?
   – Обет дал, когда в Наварре на него напали разбойники. Поклялся год молчать, чтобы вернуться благополучно на родину.
   Обет был делом привычным, стражника он не удивил. Да и дождь, что лил все пуще, не располагал к длительным беседам. Лучник поднял тяжелую цепь.
   – Проходите!
   Почувствовав под ногами неровный булыжник моста, Катрин и Ландри готовы были пуститься в пляс под ледяным дождем, что струйками затекал им за шиворот. И втроем побежали они к дому Легуа.

   В кухне, что служила одновременно и общей комнатой, и прихожей, ведущей в мастерскую золотых дел мастера Гоше Легуа, Лоиза помешивала в котле, висящем над очагом, аппетитно пахнущее рагу. Бисеринки пота блестели на лбу Лоизы, у самых корней ее светлых волос. Обернувшись, она посмотрела на Катрин, будто на призрак, вернувшийся с того света, и не смогла произнести ни слова: промокшая с ног до головы, в рваном, грязном платье, Катрин, казалось, только что вылезла из сточной канавы. Увидев, что Лоиза одна, Катрин с облегчением вздохнула, радостно улыбнулась сестре и весело спросила:
   – Ты одна? А где родители?
   – Скажи лучше, где была ты? – произнесла Лоиза, обретя наконец утраченный от изумления дар речи. – Сколько времени мы тебя ищем!
   Желая разом узнать, насколько сердиты на нее родители, и разговором отвлечь внимание сестры от скрипа лестницы в мастерской, по которой Ландри повел Мишеля в его укрытие, Катрин чуть погромче спросила:
   – А кто меня ищет, папа или мама?
   – Марион! Я послала ее на розыски. Папа еще не вернулся с охранного поста, может, и всю ночь не вернется. Мама пошла к мадам Пигасс, той что-то неможется. Марион, чтобы не волновать ее, сказала, что ты у крестного.
   Катрин еще раз с облегчением вздохнула, дела шли намного лучше, чем она могла надеяться. Она подошла к очагу и стала греть озябшие руки. Теперь в своем мокром платье она дрожала от холода.
   – Вместо того чтобы дрожать, иди переоденься, – заворчала на нее Лоиза. – Ты только посмотри на себя! Платье загублено безвозвратно, а сама будто во всех сточных канавах перекупалась!
   – Я упала в одну-единственную! Но на улице такой дождь! Мне хотелось посмотреть, что творится в городе, вот я и прогулялась.
   Без всяких видимых причин Катрин вдруг овладело безудержное веселье. Лоиза никому не расскажет о ее прогулке, она добрая. И как целителен смех для усталых напряженных нервов! Катрин казалось, что она в жизни еще не смеялась, что она впервые узнала, что такое смех. Сколько ужасов она перевидела за сегодняшний день… Катрин отошла от очага и принялась расстегивать платье. Лоиза, продолжая ворчать, открыла большой сундук, стоявший возле очага, и протянула сестре чистую рубашку и зеленое полотняное платье.
   – Ты прекрасно знаешь, Катрин, что я ничего не скажу, чтобы тебе не попало, но, пожалуйста, больше не вытворяй ничего подобного. Мне… мне так страшно за тебя! Сегодня произошло столько ужасных событий!
   Лоиза не притворялась, ей и в самом деле было страшно. Она была бледнее обычного, под глазами легли черные тени. Скорбная складка затаилась в уголке губ. Весь день не шли у нее из головы угрозы Кабоша. Катрин стало ужасно стыдно. Она бросилась сестре на шею и стала ее целовать.
   – Обещаю тебе! Обещаю больше не вытворять никаких глупостей!
   Лоиза улыбнулась ей без тени обиды.
   – Пойду навещу мадам Пигасс, узнаю, как она себя чувствует, – сказала она, накидывая на плечи теплую шаль. – Заодно скажу маме, что ты вернулась… от крестного. А ты поешь и ложись скорее в постель.
   Катрин хотела было задержать Лоизу еще немного на кухне, но ее чуткое ухо не слышало никакого подозрительного скрипа в мастерской. У Ландри было достаточно времени, чтобы помочь Мишелю спуститься в погреб, закрыть люк и отправиться восвояси. Хлопнула дверь и за Лоизой.
   Оставшись одна, Катрин вытащила из ларя каравай хлеба, отрезала ломоть потолще, положила полную миску рагу, вкусно пахнущего бараниной и шафраном, взяла с полки горшочек меду и налила в кувшин ключевой воды. Нужно было воспользоваться неожиданным одиночеством и как следует накормить Мишеля. Этой ночью ему понадобятся силы.
   Мысль о том, что он так близко от нее, здесь, у нее под ногами, переполняла ее радостью. Ей казалось, что крыша ее дома стала крыльями ангела-хранителя, распростертыми над ней и над Мишелем. Ничего дурного не могло с ним случиться, пока он будет под кровом «Ковчега обручального кольца»!
   Она задержалась у повешенного в кухне зеркала и внимательно всмотрелась в бледное отражение. Впервые в жизни ей захотелось быть красавицей, красавицей вроде тех, которых со смехом подхватывают школяры на улице. Со вздохом провела Катрин рукой по груди – платье едва-едва оттопыривалось. Тощие у нее шансы соблазнить Мишеля, что и говорить. Она взяла корзинку с едой и направилась к погребу.
   В мастерской Гоше было тихо и пусто. Вдоль стен аккуратно расставлены станки, перед ними скамеечки. Инструменты висят по стенам на гвоздиках. Большие шкафы с ювелирными изделиями, открытые днем, чтобы посетители могли их рассмотреть, теперь крепко заперты на все замки. На конторке лежат только маленькие весы, на которых Гоше взвешивает камни. Окна прикрыты толстыми дубовыми ставнями. И дверь у них тоже дубовая, она вот-вот хлопнет, возвещая, что вернулась Лоиза.
   В полу крышка люка с большими железным кольцом. Катрин открыла ее не без труда и, светя себе свечкой, зажженной от уголька, осторожно спустилась в погреб.
   Мишеля она не увидела: погреб, устроенный в опоре моста, был довольно-таки сильно загроможден. В нем держали дрова, воду, овощи, бочку с засоленной свининой, инструменты, лестницы, и среди всех этих вещей оставался только узенький проход, который вел к небольшому окошку – худенький мальчик вполне мог в него пролезть.
   – Это я, Катрин, – прошептала девочка, предупреждая Мишеля, чтобы он не испугался.
   За поленницей послышался шорох.
   – Я здесь, за дровами.
   И тут же, посветив свечой, она увидела Мишеля. Он снял с себя рубище мнимого паломника и лежал на нем, привалившись спиной к поленнице. Серебряное шитье колета мягко мерцало в полутьме, свеча заливала лицо живым золотым светом. Он приподнялся, собираясь встать, но девочка замахала на него руками. Она присела на корточки и разложила принесенные припасы. От рагу шел пар, и пахло оно необычайно ароматно.
   – Вы, должно быть, страшно проголодались, – сказала Катрин ласково. – Вам нужно подкрепить свои силы. Я воспользовалась тем, что сестра ушла к соседке, и спустилась. В доме сейчас никого. Отец в Мезон-о-Пилье, матушка – у мадам Пигасс, которая собралась рожать. А Марион, наша служанка, неведомо где. Если все они вернутся к утру, вы без всяких затруднений выберетесь из Парижа этой же ночью. Ландри подойдет в полночь. Сейчас еще около десяти часов.
   – Как вкусно пахнет, – сказал он с улыбкой, от которой Катрин почувствовала себя на седьмом небе. – Я и вправду очень проголодался…
   Вгрызаясь белоснежными зубами в барашка, он продолжал говорить:
   – Мне все не верится в собственное везенье. Я всерьез приготовился к своему последнему часу, к смерти. Я со всеми прощался, когда вы меня освободили и опять вернули на землю. Мне это так странно!
   Мысленно он был далеко, усталость и печаль легли тенью на его красивое лицо, но волосы в свете свечи золотились по-прежнему. Он улыбнулся через силу. Мелькнувшее в его глазах отчаяние напугало Катрин.
   – Но… ведь вам… приятнее же быть здесь, правда же?
   Он взглянул на нее: она так встревожилась и была такой хрупкой в облаке своих чудесных волос, которые успели высохнуть и снова светились. Зеленое полотняное платье делало ее похожей на прелестную лесную дриаду. И ее широко распахнутые глаза тоже. Глаза ланей – он так любил преследовать их, когда был мальчишкой…
   – Я был бы неблагодарным чудовищем, если бы ответил, что неприятно, – ответил он ласково.
   – Тогда… поешьте меду. И скажите, о чем вы думали. У вас стали такие грустные глаза.
   – Я думал о своей родине. И дорогой в Монфокон я думал о ней. Думал, что больше никогда ее не увижу, и от этой мысли мне было больно.
   – Но теперь-то вы знаете, что увидите! Теперь-то вы на свободе!
   Мишель улыбнулся, отломил кусок хлеба, обмакнул его в мед, откусил и стал рассеянно жевать.
   – Знаю, а думаю все-таки по-прежнему. Что-то говорит мне, что я никогда уже не вернусь к себе на родину в Монсальви.
   – А вы не думайте! – сурово приказала Катрин. – Черные мысли у вас от усталости. Вот прибавится у вас сил, вы почувствуете себя куда увереннее, и мысли переменятся.
   Оброненное Мишелем слово заронило любопытство в Катрин: интересно, а какая она, его родина? Она хотела знать все об этом мальчике, который заворожил ее. Она подошла к нему поближе и смотрела, с какой жадностью он пьет.
   – А какая у вас родина? Может, вы мне расскажете?
   – Конечно, расскажу.
   Мишель на секунду закрыл глаза, может быть, чтобы лучше представить себе дорогие картины детства. Он так пламенно призывал их во время своего скорбного пути, что они охотно слетели на экран его сомкнутых век.
   Скупыми словами нарисовал он высокое плоскогорье, овеваемое ветрами, ущелья, в которых растут каштаны, свою родную Овернь, щетинящуюся потухшими кратерами, городок Монсальви с домиками из лавы, сгрудившимися вокруг аббатства, родовой замок на склоне горы и маленькую часовенку над Святым источником. Катрин будто собственными глазами видела темно-синие сумерки, чернеющие поля, лиловое небо и на нем синевато-призрачную цепь гор, белопенные потоки, бегущие меж разноцветными камнями, превращающиеся в глубокие черные озера в обрамлении мхов и красноватых, цвета карбункула, гранитов. Слышала, как поет среди скал южный ветер, как жалуется зимой северный, если обойти по крепостной стене замок. Мишель рассказывал об отарах овец, что пасутся на пустошах, о лесах, где в изобилии водятся волки и кабаны, о горных реках, где играет серебристо-розовая форель. Зачарованная, Катрин слушала его, приоткрыв рот, позабыв о времени, позабыв, где она.
   – А ваши родители? – спросила она, когда он умолк. – Они с вами?
   – Отец умер десять лет назад, я плохо его помню. Он был суровым, закаленным в боях воином. Всю свою молодость он вместе с великим коннетаблем Бертраном дю Гекеленом воевал с англичанами. После осады Шатонеф-де-Радон, где дю Гекелен погиб, отец сломал свой меч: ни один военачальник не казался ему достойным повиновения. Управляла землями моя мать, она воспитывала меня как воина. Моя мать отправила меня на службу к монсеньору де Берри, нашему сюзерену, я служил ему год, а потом он отправил меня к дофину Людовику Гюйеннскому. Матушка по-прежнему распоряжается всем по-хозяйски и младшего моего братца держит пока при себе.
   Катрин почувствовала невольное почтение к миру, в котором живет Мишель, почтение и грусть, потому что он так отличается от ее мира.
   – У вас есть брат? – спросила Катрин.
   – Да, он младше меня на два года и горит желанием сражаться, – Мишель ласково улыбнулся. – Он будет славным воином! Стоит только посмотреть, как он скачет на здоровенной крестьянской лошади без седла, разгоняя деревенских парней-бездельников. Он уже силен, как турок, и грезит только о боевых ранениях. Я очень люблю своего Арно! Скоро и он поступит на службу. Матушка останется одна. Она, конечно, будет страдать, но никогда не пожалуется. Она слишком горда и благородна, чтобы жаловаться.
   При воспоминаниях о близких лицо Мишеля засияло таким радостным светом, что Катрин, не удержавшись, спросила:
   – А ваш брат такой же красивый, как вы?
   Мишель рассмеялся и ласково погладил золотоволосую головку.
   – И сравнить нельзя! Гораздо красивее. Лицо у него суровое, но сердце любящее и нежное, он очень горд и горяч и, мне кажется, очень ко мне привязан.
   Чувствуя его ласковую руку, Катрин замерла, не решаясь пошевелиться. Мишель внезапно наклонился и поцеловал девочку в лоб.
   – К сожаленью, – сказал он, – у меня нет сестрички, которую я мог бы любить.
   – Ваша сестричка очень бы любила вас, – восторженно начала Катрин и в ужасе остановилась: у себя над головой она услышала шаги. Она забыла о времени – Лоиза, должно быть, вернулась. Нужно было подниматься наверх. Мишель тоже услышал шаги и, подняв голову, прислушивался. Катрин сунула в корзину несколько поленьев и, приложив палец к губам, заторопилась к лестнице. Люк захлопнулся за ней, и в погребе снова стало темно. Придя с огарком свечи и корзинкой на кухню, девочка увидела, что вернулась не Лоиза, а Марион. Служанка посмотрела на нее с сердитым удивлением.
   – Как это? Ты дома? А где была?
   – Ты же видишь. В погребе, ходила за дровами.
   Толстуха Марион выглядела странновато: багровое лицо в синих прожилках, сбитый набок чепец, заплетающийся язык, затуманенный взгляд. Она больно дернула Катрин за руку.
   – Повезло тебе, что родителей весь день нет дома, безобразница. Иначе неделю бы сесть не могла. Прошататься весь святой день с мальчишкой!
   Она наклонилась, и Катрин почувствовала густой винный запах. Девочка резко выдернула руку, поставила свечку на скамеечку и подобрала два откатившихся полена.
   – А пить с кумушками в харчевне лучше? Если мне везет, Марион, то и тебе тоже. На твоем месте я бы пошла как можно скорее спать, не дожидаясь, пока придет матушка!
   Марион знала за собой грешок. Она была неплохой женщиной, работящей, но – что поделаешь? – родилась слишком близко к виноградникам Бона и вино полюбила слишком пылко, по-мужски, а не по-женски. Однако своей страсти она предавалась редко. Жакетта Легуа, ее молочная сестра, выйдя замуж за Гоше, привезла ее с собой из Бургундии и следила за ней не спуская глаз. Два или три раза Жакетта застала Марион сильно навеселе и предупредила, что, если подобное повторится, она, ни слова не говоря, отправит ее обратно. Марион плакала, умоляла, клялась у статуи Девы Марии, что никогда больше не притронется к вредоносному зелью. Нет сомнений, виной всему небывалые события, творящиеся в Париже.
   Несмотря на винные пары, Марион поняла правоту Катрин и не спорила. Бормоча что-то невразумительное, она, покачиваясь, направилась к лестнице, и ступеньки заскрипели под ее грузными шагами. Вскоре Катрин услышала, что дверь комнатки на чердаке захлопнулась, и с облегчением вздохнула. Лоизы все еще не было, и девочка на секунду заколебалась, решая, что ей делать. Ни спать, ни есть ей не хотелось. Ей хотелось снова спуститься к Мишелю, потому что она не помнила в своей жизни момента, счастливее того, когда они сидели вдвоем в пыли и она слушала его рассказ об Оверни. Она вспомнила, как ласково он ее поцеловал, и ее сердце забилось часто-часто. Она понимала, что пройдет несколько часов, и Мишель уйдет из ее жизни и вновь заживет своей. Жалкий беглец снова станет могущественным сеньором, к которому никогда не приблизиться дочери ремесленника. Любезный товарищ на полчаса вновь станет горделивым чужаком. Спустя короткое время он и не вспомнит смешную девчушку, которую, ослепив своим великолепием, поразил в самое сердце. Сейчас Мишель с ней, но очень скоро его не будет.
   Погрустнев, Катрин подошла к двери, ведущей на улицу, и приоткрыла в ней ставень. Дождь стих, остались огромные лужи. По водосточным желобам бурными потоками текла вода. Мост, еще недавно такой пустынный, запрудили толпы народа. Цепи сняли, стражники ушли. Похоже, не одна Марион праздновала сегодня одержанную простым народом победу, – множество пьяных и полупьяных, держась за руки, шатаясь и раскачиваясь, распевали во все горло песни, бродя по мосту. Громко распевали и в харчевне «Три колотушки» у начала моста, ближе к дворцу. Колокол на Нотр-Дам, возвещающий о гашении огней в городе, еще не звонил и, наверное, не будет звонить: всю ночь сегодня будет длиться праздник.
   Катрин захлопнула ставень. Она заглянула в мастерскую и нерешительно потопталась на пороге: надо бы все-таки увериться, что Ландри занес веревку. Она приподняла крышку и тихонько проговорила в щель:
   – Мессир, это я, Катрин! Не скажете ли вы мне, позаботился ли Ландри о веревке?
   – Не волнуйтесь, – отвечал приглушенный голос Мишеля. – У меня есть веревка, вот она, передо мной. Ландри сказал, что придет между двенадцатью и часом. Он будет с лодкой и свистнет трижды. Так что все в порядке.
   – Постарайтесь уснуть. Я тоже лягу. Когда Ландри свистнет, я спущусь. Моя комната выходит окнами на реку.
   Легкое поскрипывание на втором этаже испугало Катрин, и с бьющимся сердцем она торопливо прикрыла люк. В ту же секунду большие башенные часы пробили десять! Ждать еще два часа, не меньше! Катрин вернулась в кухню, хорошенько прикрыла угли в очаге пеплом, оставила гореть одну свечу для Лоизы и собралась подняться к себе наверх. Она уже поставила ногу на первую ступеньку, когда дверь открылась и вошла Лоиза, выражение лица у нее было совсем сумрачное.
   – Матушке Ландри совсем худо, – сказала она. – Никак не может разродиться. Я хотела остаться, но мама послала меня к тебе. Ты идешь спать?
   – Да. Если ты голодна…
   – Нет. Есть совсем не хочется… Идем спать. Ты, верно, на ногах не держишься после твоей беготни по дождю.
   Сестры поднялись в свою маленькую спальню и молча принялись раздеваться.
   – Спокойной ночи, – сказала Лоиза сонным голосом и, едва коснувшись головой подушки, уже спала.
   Катрин легла с твердым намерением не смыкать глаз. Но как это непросто! Стоило ей лечь, и на нее обрушилась вся усталость этого долгого, пестрого, мучительного дня. Плотные простыни пахли свежестью и лавандой, убаюкивая разбитое усталостью тело. Сон – всемогущий король детства – наливал свинцовой тяжестью веки. Но надо было выстоять, не заснуть, надо было помочь Ландри, если возникнут трудности…
   Отгоняя сон, она принялась рассказывать себе всякие истории, потом постаралась припомнить во всех подробностях то, что ей рассказывал Мишель. Он ведь поцеловал ее, и Катрин опять почувствовала сладостное волнение. Ровное дыхание Лоизы рядом с ней действовало на нее как снотворное. Она уже проваливалась в сонные бездны, как вдруг неожиданный шум наверху подбросил ее на постели, как мячик. Сна как не бывало.
   Этажом выше тихо скрипнула дверь, будто открывали ее с большой осторожностью. Все с той же осторожностью шаги направились к лестнице, но первая ступенька громко скрипнула. Вглядываясь в невидимый потолок, Катрин чутко вслушивалась в звуки движения. Ходить могла только Марион. Но куда она отправилась так поздно?
   Шаги приближались. Они остановились перед дверью их спальни, из-под двери теперь пробивался слабый свет свечи. Без сомнения, Марион хотела понять, спят ли ее молодые хозяйки. Катрин замерла, стараясь не скрипнуть кроватью. Спустя секунду Марион с теми же предосторожностями начала спускаться по лестнице. Катрин улыбнулась: после возлияния Марион, видно, невмоготу без холодненькой водички, а может быть, она проголодалась… Сейчас возьмет в кухне то, за чем пошла, и снова начнет подниматься по лестнице…
   Успокоившись, Катрин улеглась, но тут же опять вскочила с отчаянно бьющимся сердцем. Ошибиться было нельзя, так скрипела только крышка погреба! Марион отправилась не за водой, ей понадобилось вино, а в погребе стояла целая бочка!
   Путаясь со страху в длинной рубашке, Катрин выскочила на лестницу, предварительно удостоверившись, что Лоиза крепко спит. И уже не соблюдая никакой осторожности, через две ступеньки помчалась вниз. Оказавшись внизу, удивилась, как это не сломала себе шею, и со всех ног помчалась в мастерскую. Крышка люка распахнута. Оттуда льется свет. Вдруг громкий вопль нарушил тишину дома.
   – Ко мне! На помощь! Спасите! – вопила Марион, и ее голос отдавался в ушах Катрин, как труба Страшного суда. – На помощь! Арманьяк!
   Ни жива ни мертва от ужаса, Катрин скатилась вниз по лестнице и увидела толстуху Марион в ночной рубашке, которая вцепилась обеими руками в плащ Мишеля и орала как резаная. Мишель, бледный как полотно, стиснув зубы, пытался освободиться из плаща. Хмель и испуг удвоили силы старухи. Катрин разъяренной фурией прыгнула на нее, колотя руками и ногами, и толстуха чуть-чуть ослабила хватку.
   – Замолчишь ты или нет, безумная старуха? – в отчаянии закричала Катрин. – А ну замолчи сейчас же! Заставьте ее замолчать, мессир, иначе сюда сбежится весь околоток!
   Марион орала все громче и громче. В какой-то момент Мишелю удалось высвободиться, Катрин изо всех сил старалась удержать Марион. Взглядом она указала молодому человеку на окошко в конце прохода.
   – В окошко, мессир!.. Быстро, быстро! Это единственное ваше спасение. Вы умеете плавать?
   – Умею.
   Гибкий Мишель уже наполовину вылез из окна, как вдруг Марион, обезумевшая от винных паров и страха, пребольно укусила Катрин за руку, та от неожиданности выпустила Марион, и толстуха ринулась на Мишеля. Продолжая звать на помощь, она схватила его за ногу. Снаружи в ответ на ее призывы уже колотили в дубовые ставни. Катрин в отчаянии подскочила к поленнице, ища палку подлиннее, чтобы помочь освободиться Мишелю. Мишель мог отбиваться, только лягаясь одной ногой. В свете свечи блеснуло лезвие топора, Катрин подхватила его и, занеся над головой, двинулась на Марион. Она бы опустила его, но в этот момент входная дверь затрещала и в дом хлынула толпа орущих людей. Они лезли по лестнице вниз, нависали над погребом. Их багровые с черными дырами ртов лица казались Катрин демоническими харями, она не сомневалась в том, что их выплюснуло адское пекло. Мужчина, спрыгнувший первым, вырвал у нее из рук топор. Вот уже весь погреб полон людей.
   – Арманьяк! Арманьяк! – вопила успевшая охрипнуть Марион.
   Сообщение было излишним. Отчаянно отбивавшийся Мишель был схвачен в одну секунду. Марион облегченно вздохнула и присела на чурбачок отдохнуть, широко расставив свои ноги-тумбы с набухшими, похожими на веревки венами. Затем она подползла к бочке и подставила голову под кран, чтобы напиться со всеми удобствами.
   Оледеневшая от смертельного ужаса Катрин ухватилась за поленницу, чтобы не упасть. Люди в погребе колотили Мишеля, и каждый удар был ударом в сердце бедной Катрин. Ругань, запах винного перегара, перекошенные лица в тусклом свете масляных ламп, которые кто-то прихватил с собой. Боже! Какая кошмарная картина! Вот уже фиолетовый колет с серебряным шитьем сорван с Мишеля.
   – Да это тот самый красавчик, что ускользнул от нас по дороге в Монфокон. Тот самый, что плюнул в лицо нашему герцогу! – закричал вдруг кто-то.
   – Смерть ему! Смерть! – глухо заворчала в ответ толпа.
   Крепко связанного юношу, давая ему толчки и зуботычины, поволокли сперва наверх, потом из дома на улицу. Толпа на мосту встретила его воплями ненависти и свирепого торжества. Катрин, словно слепая, на ощупь нашла лестницу и, цепляясь за ступени, выбралась наверх. В кухне Катрин оделась и тут увидела Лоизу в ночной рубашке. Та, бледная, дрожащая от страха, попыталась удержать Катрин. По дому бродили чужие люди. Дверь в мастерскую была распахнута, пьяницы потрошили шкафы, дрались из-за добычи. Лоиза прижалась к стене, окаменев от ужаса. Катрин выскочила на улицу.
   Мишель все еще пытался сопротивляться, но адский круг становился все уже и уже. Улюлюкающая толпа окружила дом, запрудила мост. Во всех окрестных домах засветились окна. На узкой улочке стало светло как днем. С отвращением и ужасом смотрела Катрин на кривляющиеся рожи, на искаженные ненавистью рты, сжатые кулаки. С леденящим страхом слышала зловещее бряцанье оружия. Толпа наступала, теснила узника. Он опустил голову, пытаясь защитить от ударов лицо. По щеке его текла кровь, кровоточила разбитая губа. Растрепанные, с горящими глазами женщины пытались веретеном выколоть ему глаза.
   Катрин очертя голову бросилась в орущую, злобную, беснующуюся толпу. Она уже никого и ничего не боялась, и не в человеческих силах было удержать, остановить ее. Она должна была быть со своим другом и добивалась этого всеми доступными ей средствами: она бранилась, плакала, молилась, но пробивалась к нему. Что-то теплое потекло у нее по щеке, возникло ощущение боли. Кровь. Но что ей какая-то царапина, когда она попала в адское пекло! Хрупкое дитя человеческое билось в толпе свирепых дикарей.
   – Мишель! – кричала она. – Мишель! Я здесь! Я иду к тебе!
   В неудержимом стремлении вперед, вопреки страшной тесноте, она отвоевывала пядь за пядью пространство и все-таки приближалась к Мишелю. Безумная, гибельная битва воробья против стервятников, но эта отчаявшаяся птичка летела на крыльях мужества и любви. Они хотят убить Мишеля, пусть они убьют и ее, пусть они вместе предстанут перед светлой Девой Марией и Иисусом Христом.
   Мишель изнемогал под ударами, если он еще держался на ногах, то только чудом. Но вот он упал на колени, оглохнув, ослепнув от текущей по лицу крови. Тело его превратилось в сплошную кровоточащую рану. Катрин услышала его стон.
   – Господи! Помилосердствуй!..
   Ответом ему было брошенное в лицо грязное ругательство. Обессиленный, он повалился на землю. Конец был близок. Толпа, будто свора собак, бросилась на добычу.
   – Кабош! Дорогу! Дорогу! – закричал чей-то голос. Катрин, закрывавшая в ужасе лицо ладонями, подняла голову. Да, живодер собственной персоной! Он раздвигал толпу мощными плечами и походил на прочный корабль, плывущий по бурному морю. За ним виднелись краснорожий кузен Легуа и бледный узколицый Пьер Кошон. Толпа потеснилась, пропуская их туда, где, сжавшись в комок, лежал избитый, окровавленный Мишель. Катрин воспользовалась внезапно открывшейся дорогой и с рыданиями бросилась к Мишелю, упала на колени, приподняла золотоволосую кровоточащую голову. В кровавом месиве не узнать чудесного лица: сломан нос, выбиты зубы, рот разбит, затекли глаза. Полуживой, он тихо застонал.
   – Где вы его нашли? – раздался над головой Катрин голос Кабоша. – Где он был?
   – В погребе Гоше Легуа. Мы ведь и так подозревали, что Легуа на их стороне! – прокричал голос из толпы. – Пора спалить змеиное гнездо!
   – И весь мост в придачу! – резко оборвал Кабош говорившего. – Мне решать, что делать, а чего не делать!
   Катрин с изумлением почувствовала, что в безжизненном теле, которое она обнимала, затеплилась жизнь.
   – Я укрылся… – послышался слабый голос Мишеля, – но они ничего… не знали обо мне…
   – Неправда! – закричала Катрин. – Я сама…
   Мощная рука заткнула ей рот, и она почувствовала, что взлетает в воздух. Кабош одной рукой поднял ее и зажал под мышкой.
   – Помолчи! – прошептал он среди орущей, беснующейся толпы. – А то мне никого из вас не спасти… и то не уверен!..
   Он поставил ее на землю. Катрин не кричала больше. Обливая слезами жилистую, в рыжем пуху руку, которая придерживала ее, она тихо молила:
   – Спасите его, спасите! Я так вас буду любить!
   – Не могу. Слишком поздно. Да он и не жилец, смерть для него теперь благодеяние!
   Катрин с ужасом увидела, как он отпихнул ногой кровоточащее тело и закричал:
   – Нашли – вот главное! Так кончим с ним поскорее! Подойди поближе, Гийом Легуа! Покажи, что, несмотря на богатство, ты как был, так и остался добрым мясником! Прикончи эту падаль!
   Кузен Гийом подошел. Лицо у него пылало багрецом, как у Кабоша, на красивом коричневом бархате плаща бурели пятна крови. И в изысканной дорогой одежде он оставался живодером, как его соратники. Недаром при виде крови взгляд его загорался свирепой радостью, а толстые губы расплывались в довольной улыбке. В руке он держал мясницкий топор, которым сегодня уже успел воспользоваться.
   Кабош почувствовал, как напряглась Катрин, почувствовал, что сейчас она закричит, и, зажав ей рот свободной рукой, наклонившись к Гийому, прошептал:
   – Кончи быстро и чистенько… Из-за девчонки…
   Гийом согласно кивнул и наклонился к Мишелю. Кабош милосердно прикрыл уже не рот, а глаза Катрин. Девочка только услышала приглушенный хрип, а потом какое-то странное бульканье. Угрем вывернулась она из рук Кабоша и упала на колени. Глаза у нее расширились, она сама зажала себе рот, чтобы не закричать.
   Перед ней, в луже крови, что пропитывала ее платье, лежало обезглавленное, но еще трепещущее тело Мишеля, и из шеи его, унося с собой жизнь, лилась кровь. Чуть поодаль лучник в стеганом зеленом колете бургиньонов старательно насаживал голову на копье.
   Жизнь покидала Катрин. У нее похолодели руки, ноги. Из груди полился отчаянный безудержный плач – плач невыносимой боли.
   – Зажми ей рот! – крикнул Легуа Кабошу. – Воет, как собака на кладбище!
   Кабош наклонился, чтобы поднять Катрин. Он поднял ее, будто что-то неживое, будто вещь, она окаменела, застыла, руки и ноги у нее не разгибались, взгляд остановился, губы свело, но из груди все текло и текло нечеловеческое рыдание. Вожак мясников попытался зажать ей рот. Она взглянула на него безжизненными, никого не узнающими глазами. Крик оборвался, сменившись жалким щенячьим повизгиванием. Искаженное лицо девочки посерело, словно камень. Кабош держал ее, а она билась в конвульсиях. Нестерпимая боль, словно от сотен ножей, вонзалась в ее тело. Багровый туман плыл перед глазами, от гула в ушах лопалась голова. Страшная боль в затылке выжала из нее слабый стон, и ее тело обмякло в руках Кабоша.
   – Лоиза! Лоиза! – донесся до нее, словно из-под земли, голос Кабоша.
   Перед ней раскрылась черная бездна, и она стала падать в нее…

Барнабе-Ракушечник

   Дни сменялись ночами, ночи днями, но для Катрин не наступало ни рассвета, ни сумерек, ни ночной тьмы. Она блуждала между жизнью и смертью, ее воспаленный мозг не находил тропинки к миру живых. Ей не было больно, но душа ее, разлучившись с телом, вела во мраке бездны изнуряющую борьбу с призраками, порожденными страхом, ужасом и отчаянием. Перед глазами все стояла жуткая кончина Мишеля, и кривляющиеся палачи все плясали фантастическую сарабанду. И если вдруг мирный свет озарял ее страждущую душу, тут же являлись отвратительные хохочущие хари, и девочка в ужасе принималась прогонять их.
   Иногда ей чудилось, что кто-то плачет, там, впереди, в темном, бесконечно длинном туннеле, в конце которого брезжил свет. Она шла к свету. А туннель все удлинялся и удлинялся, а она все шла и шла…
   Но настал наконец вечер, когда туман рассеялся, вещи сделались просто вещами и оказались расставленными по местам. Катрин распрощалась с царством теней. Но то, что она увидела, показалось ей продолжением ее болезненных видений. Комната, где она очнулась, была низкой и темной. Два приземистых каменных столба поддерживали низкий нависающий свод. В грубо сложенном из серых нетесаных камней очаге горел огонь, слабо освещая сгустившуюся в комнате темноту. Над огнем висел на крюке закопченный котелок, в нем что-то кипело и вкусно пахло овощами. У очага на старом трехногом табурете сидел худой человек и помешивал в котелке деревянной ложкой. Человек этот был Барнабе-Ракушечник.
   На вздох Катрин он торопливо поднялся и, не выпуская из руки ложки, наклонился над больной. Встревоженный взгляд его мало-помалу смягчился, жесткие складки у рта растянулись в улыбку: он увидел – малышка внимательно смотрит на него ясными понимающими глазами.
   – На лад пошло дело? – шепнул он, словно боялся звуком голоса отпугнуть удачу.
   Катрин улыбнулась ему в ответ.
   – Где я? – спросила она. – Где мама?
   – У меня и ты, и твоя мама. Мама скоро придет. А как вы тут оказались, больно долго рассказывать. Поправишься, я все тебе расскажу. А пока набирайся сил и выздоравливай. Суп сейчас будет готов.
   Барнабе отвернулся и наклонился над очагом. Огонь отбросил на потолок и стену страшную причудливую тень Барнабе, но Катрин не испугалась. Она попыталась разобраться, как очутилась в этом подземелье и почему Барнабе стал ее сиделкой, но почувствовала большую слабость, прикрыла глаза и тут же задремала.
   Барнабе снимал с огня котелок, когда низкая узкая дверь приоткрылась и вниз по лестнице в три ступеньки спустилась женщина. Она была молода и казалась бы красавицей, если бы не смуглое до черноты лицо и очень странная одежда. Гибкая, тоненькая, она была одета в грубую полотняную рубаху с глубоким вырезом, перехваченную на бедрах ярко-красной в желтую полоску шалью. Одеяло, наброшенное на плечи, защищало ее от уличного холода. На голове она носила подвязанный на подбородке пестрый тюрбан из лоскутков, из-под которого спускались две тоненьких иссиня-черных косы, звенящих мелкими монетками.
   Успевшая проснуться Катрин с несказанным удивлением глядела на гостью. Лицо у нее было почти что черное, и тем ослепительнее сияла белозубая улыбка. Катрин успела отметить, что у нее тонкие черты лица и очень красивые черные глаза. Барнабе подвел гостью к постели Катрин.
   – Черная Сара, – представил он. – Она знает больше тайн и секретов, чем древние маги и колдуны. Она тебя и лечила, и еще как лечила! Ну что скажешь о нашей больной, Сара?
   – Она в сознании, значит, здорова, – отвечала Сара. – Теперь ей нужен только покой и хорошая еда.
   Худые смуглые руки Сары, похожие на легких быстрых птиц, коснулись лба, щек, плеч, запястий Катрин. Затем Сара села на пол возле кровати, обняла руками колени и стала смотреть на девочку. Барнабе тем временем накинул свой плащ с ракушками и взял посох.
   – Посиди с ней, – попросил он Сару. – Сейчас в Сент-Опортюн вечерня, я не хотел бы пропустить ее. Сегодня придут с обетами лудильщики и уж, наверное, не будут скаредничать.
   Посоветовав Саре отведать супа и накормить больную, Ракушечник исчез.
   На следующий день после спокойного целительного сна Катрин узнала из уст собственной матушки все, что произошло на мосту Менял после казни Мишеля. Страх перед общим пожаром удержал разъяренную толпу, и дом Легуа не подожгли, зато опустошили и разграбили не хуже пожара. Кто-то известил Гоше, и он со всех ног прибежал домой. Он пытался образумить молодчиков, которые хозяйничали на мосту и которым Кабош, сам куда-то исчезнувший, предоставил полную свободу действий. Но его никто и слушать не стал. Давно уже ставили Гоше в вину его равнодушие к могуществу скотобоен, а теперь представился удобный случай наказать его. Не помогли слезы и мольбы жены, прибежавшей от Пигассов, увещевания Пигасса-старшего – Гоше вздернули на собственной вывеске, потом бросили тело в Сену. Жакетта укрылась у Пигассов, куда Ландри принес и потерявшую сознание Катрин. Жакетта поняла: пройдет немного времени – и молодчики доберутся и до них. С помощью Барнабе, которого благодарение Господу сумел отыскать Ландри, они сбежали. Ночью спустились в лодке по реке до Лувра, а там улочками и проулками несчастная Жакетта со своими более чем странными спутниками добралась до жилища Барнабе-Ракушечника во Дворе Чудес.
   С тех пор Жакетта ухаживала за больной дочерью и пыталась сладить с собственным горем. Смерть Гоше убила и ее, наполнив страхом, ужасом, отчаянием, но ее ребенок был в опасности, и она забывала думать о себе. Грызло Жакетту и другое горе: она не знала, где Лоиза.
   В последний раз ее видели в тот самый миг, когда Катрин лишилась сознания. Лоиза взяла Катрин на руки, но в бушующей толпе ее слабым рукам было не совладать с этой тяжестью, и она передала сестру Ландри, который, по счастью, оказался рядом. Толпа повалила на приступ «Ковчега обручального кольца», а Лоиза исчезла. Никто не знал, что с ней сталось.
   – Может, она утонула, – говорила Жакетта, утирая то и дело набегающие слезы. – Но тогда бы Сена вынесла ее тело на берег. Барнабе каждый день бывает в морге Гран-Шатле, но там слава богу ничего нет. Барнабе уверен, что Лоиза жива и невредима, он ищет ее. Нам нужно набраться терпения.
   – А что мы будем делать потом? – спросила Катрин. – Так и будем жить у Барнабе?
   – Что ты! Если даст бог найтись Лоизе, мы постараемся уехать из Парижа и добраться до Дижона. У Матье, твоего дяди, там лавка, он суконщик. Матье примет нас, кроме нас, у него никого нет, а у нас никого нет, кроме него.
   Горе Жакетты, казалось, смягчалось, когда она вспоминала дом брата, который был ее родительским домом, в нем она выросла, из него забрал ее Гоше. Лишившись крова и пристанища, она всеми силами стремилась к этой мирной гавани. Сохраняя неизменную признательность благородно приютившему их нищеброду – Барнабе, она не могла без подозрительности и неприязни относиться к королевству нищих, куда забросила ее судьба.
   Сара продолжала лечить Катрин, готовила ей бодрящее питье, какие-то необыкновенные лекарства, рецептов которых никому не сообщала, утверждая, что они восстанавливают силы. Особым ее расположением пользовался отвар вербены, она рекомендовала пить его всегда, как лучшее средство против всех несчастий.
   Мало-помалу Катрин и даже Жакетта привязались к смуглянке. Барнабе рассказал им ее историю. Родилась она на острове Кипр, девчонкой попала в руки туркам, и они продали ее в Кандии венецианскому купцу, который увез ее в Венецию. Там Сара прожила добрый десяток лет, там узнала секреты трав. Хозяин ее умер, и ее купил меняла-ломбардец, человек грубый, жестокий, который плохо с ней обращался. Он привез ее в Париж, и однажды зимним вечером она от него сбежала. Сара укрылась в церкви, там ее, голодную, дрожащую, приметил Волк-с-Бельмом, мнимый слепец, привел к себе, и с тех пор Сара ведет у него хозяйство. Кроме того, что Сара умеет лечить – а искусство врачевания очень ценится среди воров и нищих, – она умеет гадать по руке. Под большим секретом ее иногда приглашают погадать в богатые и знатные дома. Бегая целыми днями по городу, бывая там, куда большинство людей попасть не может, Сара чего только не узнала и о городе, и о Дворе Чудес, каких только историй не было у нее в запасе. Часами сидела она возле очага между Катрин и Жакеттой, угощала вином, сваренным с травами, которое умела готовить как никто, и, не умолкая, рассказывала всевозможные истории певучим убаюкивающим голосом. Сказки родного Кипра, сплетни Двора Чудес – все шло в дело. Вечерами, вернувшись с «работы», Барнабе заставал сидящих в кружок трех женщин: они держались друг друга, черпая утешение и обретая душевный покой. Занимал и Барнабе свое местечко в странном семейном кругу, который послал ему Бог, и рассказывал обо всем, что успел узнать в городе.
   Ближе к полуночи, когда королевство нищих оживало для своей опасной ночной жизни, женщины подсаживались поближе к Ракушечнику. Только под его защитой чувствовали они себя в безопасности. Как становилось страшно, когда Двор Чудес оживал! Площадь, где жил Барнабе, была не из самых спокойных. Все предрассветные часы, вплоть до звука трубы, которая возвещала с башни Шатле, что наступил день и отперты городские ворота, на площади возле дома Барнабе царила беспокойная сутолока, как, впрочем, во всех проулках и возле всех остальных лачуг. Расслабленные вставали и шли, слепцы прозревали, по мановению руки исцелялись гнойные язвы, которым так сострадали милосердные души, и по свершении этих чудес, благодаря которым это место и получило свое название, появлялась толпа жадного и грубого сброда. До самого утра шумели, орали песни и бражничали попрошайки. Около восьмидесяти тысяч нищих, калек, подлинных и мнимых, кормилось тогда в Париже.
   Закон королевства нищих требовал, чтобы все выклянченное и украденное днем было потрачено той же ночью. И, отдав необходимую дань своему королю, нищие принимались пировать. Зажигались костры, жарились целиком бараны, открывались бочки вина. Там и здесь ведьмы наблюдали за кипящим в горшках варевом, как в самых страшных из волшебных сказок. Причудливые тени, алые отблески костров и факелов плясали на кривых выщербленных стенах. Катрин заглянула в мир, о котором знала только понаслышке, и не очень верила, что он на самом деле существует.
   Перед самым большим из костров на куче камней, покрытой тряпками, восседал человек. Бычья шея, длинное туловище с широкими плечами на коротких толстых ногах, похожих на подставки, квадратная голова с соломенными волосами в вылинявшем красном колпаке, багровое лицо пьяницы и острые блестящие зубы – таков был Машфер, король попрошаек, суверенный владыка всех шестнадцати парижских Дворов Чудес, великий предводитель армии нищебродов. Черная повязка прикрывала пустую глазницу с вырванным рукой палача глазом – орденская лента, что одна только и пристала этому чудовищу. Положив увесистые кулаки на колени, восседал он на своем троне, и знаменем ему служил окровавленный кусок мяса, надетый на копье, воткнутое в землю. Он был главным на пирах своего беспокойного народа, он задавал тон и беспрестанно опрокидывал кубок, который наполняла ему стоящая рядом полуголая распутная девка.
   Немного окрепнув, Катрин прокрадывалась по ночам к окошку и смотрела на необычайное зрелище. Это окошко вровень с землей да еще одно чердачное были единственными окнами в замке Барнабе. Вытянув шею, Катрин жадно смотрела на чудеса королевского двора нищих. А поскольку пиршество попрошаек непременно превращалось в непристойную оргию, Катрин узнала немало правды о человеческой природе. В меркнущем свете костров она видела валяющиеся повсюду парочки, которые не искали даже уголка потемнее, и смотрела на них с испугом, неутолимым любопытством и странным телесным смятением. Застань ее Жакетта, она бы умерла от стыда, но, сидя одна в темноте, не могла оторвать глаз от происходящего. Так она познакомилась с кое-какими обычаями Двора Чудес.
   Не однажды была она свидетельницей приобщения к этому царству теней новой служительницы. Девушку, что приводили в царство нищих, раздевали догола, и она должна была танцевать перед королем под звуки тамбуринов. Если Машфер не забирал ее в свой обширный гарем, за нее дрались те, кому она пришлась по нраву, и победитель прилюдно делал ее своей.
   В первый раз Катрин убежала от окна и спрятала голову под подушку. Второй подглядывала через щелочку и в ужасе отворачивалась. В третий раз следила за церемонией от начала до конца.
   В эту самую ночь перед Машфером поставили очень юную девушку, немного старше самой Катрин. Наверное, на год, не больше. Гибкая, худенькая, с мальчишеским телом и едва припухшими грудями, стояла она перед королем. Толстые косы цвета зрелой пшеницы змеились у нее по плечам. Она начала свой танец перед костром. С удивительно странным чувством смотрела Катрин на этот танец. На фоне танцующего огня изгибалась и раскачивалась черная фигурка, язычок человеческого пламени, вызывающий даже какую-то зависть своей беззаботностью. Катрин не без удивления подумала, что танцевать вот так, в согревающих объятиях пламени, даже приятно. Танцующая девочка казалась эльфом, веселым чертиком. Танец – странной неожиданной игрой.
   Танец кончился, тяжело дыша, девочка остановилась. Машфер показал жестом, что не берет вновь прибывшую. Старуха, что привела девочку, раздосадованно пожала плечами и приготовилась увести питомицу. Но тут в круг вышел широкий, почти квадратный коротышка. Не требовалось никаких мошеннических ухищрений, чтобы превратить его в урода, у него и так был багровый, в синих прожилках нос, бородавки, а в черной дыре рта коричневые корешки зубов. Он приблизился к девочке, и Катрин вздрогнула от ужаса и отвращения. Она крепко зажмурила глаза, чтобы не видеть происходящего. Но услышала пронзительный вскрик юной нищенки и поняла, почему Барнабе строго-настрого запретил ей выходить за порог. Когда она открыла глаза, то увидела, что нищие хохочут, пьют, орут песни, а в стороне лежит без сознания девочка и ноги у нее испачканы кровью.
   Затворничество нелегко давалось Катрин. По мере того как к ней возвращались силы, ей все нестерпимее хотелось бежать бегом навстречу свежему ветру набережной, ловя горячие лучи солнца. Но Барнабе только качал головой.
   – Ты выйдешь в тот день, когда будешь уезжать из Парижа, детка. А до этого ты будешь бояться как огня дневного света и еще больше ночной тьмы.
   Ландри что ни день навещал Катрин, и вот однажды он закричал, еще не переступив порога:
   – Я знаю, где Лоиза!..
   Матушка Ландри отправила его на рынок Нотр-Дам купить потрохов на ужин. Обожатель Кабоша, Ландри прямиком отправился к тетушке Кабош, которая как раз и торговала требухой и потрохами. Она жила на узкой улочке в грязном домишке, первый этаж которого насквозь пропах ее благоуханным товаром, выставленным на подоконнике в жестяных лотках. Сама госпожа Кабош, жирная желтая старуха, восседала позади своих лотков с маленькой пикой в одной руке и весами в другой. В околотке она славилась скверным характером, которым поделилась и со своим любимым сыночком, а также – неутолимой страстью к бутылочке.
   Но, подойдя к лавке тетушки Кабош, Ландри с удивлением увидел, что она не торгует. Ставни были закрыты, и можно было бы подумать, что хозяйки нет дома, если бы не приоткрытая дверь, через которую недовольная тетушка Кабош вела беседу с монахом-францисканцем, одетым в грубую мешковину, подвязанную веревкой.
   – Оделите хоть хлебцем, хозяюшка, нищего монаха, – клянчил монах, подставляя корзину. – Сегодня канун праздника Иоанна Предтечи, нельзя отказывать в милостыне.
   – Лавка у меня закрыта, сама я больна, почтенный, – отвечала тетушка Кабош. – Хлеба у меня едва-едва самой хватит. Иди своей дорогой и молись за мое здоровье.
   – А вы бы, хозяюшка…
   Монах не собирался сдаваться. Служанки, что возвращались с рынка, остановились и положили по монетке в его корзину. Одна из них недовольно сказала:
   – Вот уже два месяца, как лавка закрыта. Была бы больна хозяйка, не распевала бы по вечерам псалмы, от которых уши вянут. Чтобы не болеть, пить надо меньше!
   – Не тебе указывать, что мне делать, – возмутилась тетушка Кабош, тщетно пытаясь вытурить монаха и закрыть дверь.
   – Дай, хозяюшка, винца! – обрадованно заголосил прилипчивый как смола монах.
   – Нет у меня вина, – гаркнула хозяюшка, побагровев от негодования и сдвинув на затылок свой желтый чепец. – Иди-ка ты на…
   – Зачем же так, дочь моя, – прервал ее монах и перекрестился, однако ногу, которой придерживал дверь, не убрал.
   Вокруг стал собираться народ. Весь околоток знал брата Эзеба – самого упрямого монаха в монастыре. Последнее время он хворал, не собирал милостыню и теперь наверстывал упущенное.
   Подошел поближе и Ландри, любопытствуя, что одержит верх: всем известная скупость тетушки Кабош или не менее известное упрямство брата Эзеба. Кто-то посмеивался, кто-то заключал пари: одни стояли за церковь, другие за Симона-мясника. Шум нарастал, грохоту прибавила застрявшая между домами телега с бочками. Ландри, забравшийся на тумбу, чтобы лучше видеть, задрал голову вверх – взгляд его упал на единственное окно второго этажа дома матушки Кабош. Один из квадратиков промасленной бумаги разорвался, щелки было достаточно, чтобы Ландри узнал ту, что выглядывала из нее, пытаясь понять причину шума на улице. Невольно он приветственно махнул рукой, ему ответили и тут же исчезли. Лоиза узнала его, но тут же отошла от окна. Ландри кубарем скатился с тумбы, материнский наказ вылетел у него из головы, работая локтями, он выбрался из толпы. Оказавшись на улице, припустился со всех ног к Двору Чудес.
   Катрин обрадовалась рассказу Ландри, Барнабе призадумался.
   – Я мог бы и сам догадаться, – сказал он, – Кабош давно положил глаз на малышку, воспользовался грабежом в доме и увел ее. Теперь старуха ее стережет. Отнять у него добычу будет нелегко…
   Уткнувшись головой в колени, Жакетта безудержно рыдала, притулившись возле очага.
   – Моя девочка! Кроткая моя овечка, берегла себя для Господа! А он! Чудовище! Господи, помоги нам! Помоги!..
   Ни Катрин, ни Ландри, ни кто-либо другой из окружающих, болея сердцем за Лоизу, не могли утешить несчастную мать.
   – Трудно ли, нет ли, но Лоизу нужно вызволить. Кто там знает, что ей довелось испытать, – сказал Барнабе, и, услышав его слова, несчастная мать впервые подняла голову. Катрин, увидев ее красные опухшие глаза и мокрое от слез лицо, пылая ненавистью к отвратительному Кабошу, бросилась ее целовать.
   – Как ты думаешь за это взяться? – спросила Барнабе Сара.
   – Не в одиночку, само собой. Тетушке Кабош достаточно позвать на помощь, и набежит целая толпа народу, одни – чтобы угодить сыночку, другие – чтобы его не прогневать. У нас одна надежда – Машфер. Только он сможет нам помочь.
   Сара оставила Жакетту и подошла к Барнабе, который, собираясь уходить, уже занес ногу на ступеньку, но приостановился, раздумывая и нервно покусывая пальцы. Она тихонько, чтобы не услышали остальные, прошептала ему:
   – А ты не боишься, что Машфер потребует плату… натурой? Особенно если девушка хорошенькая.
   Чуткое ухо Катрин услышало сказанное Сарой.
   – Риск всегда есть, но я надеюсь, и с ним управимся. Всему свое время. Сейчас нам страшен Кабош, а не Машфер. У короля нищих на службе почти столько же народу, сколько у мясника. Сейчас Машфер должен быть около дворца короля Сицилии, там его обычное место. Ты его знаешь, Ландри?
   Мальчик нахмурился и брезгливо скривился.
   – Золотушный, весь в язвах? Прозвище Золотая Рыбка?
   – Вот-вот, найди его и скажи, что с ним хочет потолковать Барнабе-Ракушечник. Если он замешкается, прибавь, что дело касается игры в кости. Запомнишь?
   – Еще бы!
   Ландри натянул шапчонку на уши и, прощаясь, чмокнул Катрин, которая повисла у него на руке.
   – Я с тобой! Я больше не могу тут сидеть!
   – Не стоит, голубка! – вмешался Барнабе. – Больно ты у нас приметная. Стоит тебе потерять чепец… Ни у кого в Париже нет таких золотых волос. Вмиг все дело провалится. Да и Машферу ни к чему тебя видеть при свете солнышка.
   Ландри взбежал по ступенькам и исчез за дверью. Катрин грустно вздохнула, увидев яркий луч солнца, на миг заглянувший к ним в подземелье. Хорошо там, должно быть, лето как-никак, конец июня! Барнабе поклялся, что, как только они найдут Лоизу, он их сразу же отправит в Дижон. Но когда это будет? И удастся ли им вернуть Лоизу?
   Слепая ярость охватывала Катрин, как только она вспоминала, что Лоиза в руках Кабоша. Она не задумывалась, что может случиться с Лоизой, она ненавидела Кабоша, он был причиной всех их несчастий.
   Долго ждать им не пришлось. Не прошло и часу, как Катрин увидела, что Ландри возвращается. Вместе с ним вошло такое страшилище, что Катрин поглубже забилась в уголок за камином, куда Барнабе посадил ее, спрятав за спину матери. Катрин не раз видела Машфера по ночам, когда он бражничал со своей братией, но тогда он был жуткой и страшной пародией на короля. Теперь он был в своем дневном обличии – обличии нищего: ростом он был куда ниже Барнабе, опирался на два костыля, из-под его грязного плаща выпирал огромный горб, руки были покрыты гниющими язвами, левая нога обмотана окровавленной тряпкой. Острые волчьи зубы вычернены, так что рот казался беззубой дырой. Один глаз нищего остро и жестко блестит. Отсутствие другого – единственное настоящее увечье Машфера – прикрывала грязная тряпка. Машфер с порога бросил костыли и сбежал по лестнице, как молоденький. Катрин едва не вскрикнула от изумления.
   – Что надо? Паренек передал, что у тебя ко мне срочное дело, – сказал нищий.
   – Правильно передал. Мы не всегда с тобой ладим, Машфер, но ты здесь главный и никогда не предавал друзей. Может, ты и посмеешься над моим предложением… Но мне кажется, что это доброе дело.
   – Пока мне кажется, что ты смеешься надо мной.
   – Нисколько. Выслушай меня.
   В нескольких словах Барнабе объяснил Машферу, в чем дело и какой помощи он хотел бы от него. Машфер слушал молча и задумчиво стирал с рук язвы. Когда Барнабе кончил, он задал один-единственный вопрос:
   – Девушка красивая?
   Барнабе крепко сжал руку Жакетты, потому что ему показалось, что она собирается что-то сказать. Голос у него остался спокойным и равнодушным, когда он ответил:
   – Так себе. Блондиночка, худосочная, бледная. Не в твоем вкусе… и потом, она не любит мужчин. Только Господа Бога. Готовилась в монахини, Кабош взял ее силой.
   – Среди таких попадаются очень утешные, – мечтательно протянул Машфер. – А Кабош нынче силен, им и подавиться недолго.
   – У тебя зубы волчьи. И что тебе Кабош: сегодня он в силе, завтра – пустое место.
   – Тоже верно. А мне-то что обломится, кроме колотушек?
   – Ничего, – сухо сказал Барнабе. – Только добрая слава. Я никогда ни о чем не просил тебя, Машфер, теперь я возвращаюсь к своему королю, королю кокильяров-ракушечников. Что ж, ты хочешь, чтобы я сказал Жако Морскому, что Машфер Кривой работает только ради выгоды и пальцем не шевельнет ради друзей?
   Долгий разговор поверг Катрин в отчаяние. Она сгорала от нетерпения, она хотела, чтобы все уже принялись за дело. Для чего тратить столько слов, когда нужно бежать к тетке Кабош и забирать у нее Лоизу? Машфер, однако, поразмыслил и принял решение. Это было видно по тому, как он, сидя на последней ступеньке, чесал сперва в затылке, потом дернул себя за ухо, прочистил горло, сплюнул и поднялся на ноги.
   – Будь по-твоему. Я тебе друг. Нужно потолковать как следует и посмотреть, что можно сделать.
   – Я знал, что на тебя можно положиться. Пойдем к Изабо-Сластене, выпьем по стаканчику пивка. Там и потолкуем в ожидании ночи. Сегодня же ночь на Ивана Купалу. Вокруг костров больше наберем, чем за весь день.
   Мужчины отправились в кабачок, который держала во Дворе Чудес одна из развеселых девок, как никто умевшая собрать у себя публику. Жакетта испуганными глазами смотрела им вслед. Она едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.
   – Кто бы мог подумать, что спасение моей дочки зависит от такого вот человека!
   – Главное, – уверенно отозвалась Катрин, – спасти ее.
   Ее поддержала Сара. С улыбкой она привлекла к себе девочку и ласково погладила по голове. Со времени болезни Катрин она привыкла ухаживать за ее золотистыми волосами, ей доставляло физическое удовольствие взвешивать на руке тяжелые косы, расчесывать их, поглаживать мягкими ласкающими движениями.
   – Девчушка права, – подтвердила она. – Она всегда будет права, особенно в споре с мужчинами, потому что станет красавицей и всех будет сводить с ума.
   Катрин очень серьезно взглянула на Сару, она очень удивилась, услышав, что будет красавицей, потому что еще никто никогда не говорил ей ничего подобного. Хвалили ее волосы, иногда глаза, но не больше. Даже мальчишки никогда ей ничего подобного не говорили. Ни Ландри… Ни Мишель… Мысль о несчастном казненном юноше омрачила неясную радость, которую затеплили в ней слова Сары. Зачем ей быть красивой, если Мишель все равно не увидит ее? Он единственный, для кого она и впрямь хотела бы быть красивой. А так… Но и плакать тоже не следует, хотя, как только она вспоминала Мишеля, на глаза наворачивались слезы.
   Как ей становилось больно при воспоминании о нем! Рана эта оставила незаживающий след…
   – Красавица, уродина – все едино, – сказала она наконец. – Мне не хочется быть красавицей. Мужчины бегают за ними. И причиняют зло… Только зло!
   Сара удивилась словам Катрин, но Катрин замолчала. Она почувствовала, что краснеет, вспоминая ночные сцены, за которыми подглядывала в окошко, вспоминая низкие страсти, жертвами которых становились девушки из-за своей красоты. Сара не сводила с нее глаз, будто ее древнее племя наделило ее умением читать мысли и она знала все, что творилось в душе ее маленькой приятельницы. Сара ни о чем ее не спросила, только улыбнулась и сказала:
   – Хочешь или нет, но ты будешь, Катрин, необыкновенной красавицей. Запомни все, что я скажу тебе сейчас: ты будешь даже слишком красивой, и красота принесет тебе много беспокойства. Ты будешь любить одного-единственного мужчину, но любить ты его будешь со страстью. Из-за него ты не будешь ни пить, ни есть, покинешь ради него свой дом, будешь искать его по всем дорогам, не зная даже, примет он тебя или нет. Ты будешь любить его больше самой себя, больше всего на свете, больше самой жизни…
   – Никогда не буду любить ни одного мужчину, тем более так, как ты говоришь! – закричала девочка, в ярости топая ногами. – Единственный, которого я могла бы любить, умер!
   Она замолкла, испугавшись вырвавшихся у нее слов, и с опаской взглянула на мать. Но Жакетта не слышала.
   Жакетта сидела у очага, смотрела на золу и перебирала свои самшитовые четки. Сара взяла девочку за руки и притянула ее к себе поближе, зажав ее ноги между коленями. Голос Сары понизился до ласкового, мурлыкающего шепота, настойчивого, баюкающего:
   – Так оно и будет, будет! И вот еще какая странная вещь написана на твоих маленьких ладошках: у тебя будет великая, в самом деле великая любовь, она заставит тебя страдать и одарит тебя такими радостями, что тебе от них станет больно. А тебя будет любить много-много мужчин, один в особенности. – Сара подняла ладонь Катрин к самым глазам и рассматривала ее, наморщив лоб. – Я вижу принца, настоящего рыцаря… Он будет очень любить тебя и много для тебя сделает. Но это не тот, кого будешь любить ты. Ты будешь любить другого. Я вижу его. Молодой, красивый, знатный… и жестокий! Очень жестокий! Тебя часто будут ранить шипы, которыми он защитил свое сердце, но слезы и кровь – лучшие дрожжи для счастья. Ты будешь искать этого человека, как собака ищет хозяина, будешь бежать по его следам, как гончая бежит по горячему следу оленя. У тебя будет слава, богатство, любовь, у тебя будет все, но заплатишь ты за них очень дорого! А потом… ты встретишься с ангелом.
   – С ангелом? – изумленно переспросила Катрин.
   Сара отпустила руки девочки. Она словно бы очень устала, лицо ее постарело, но глаза светились, будто видели необыкновенное сияние за грязными облупленными стенами.
   – Да, с ангелом, – повторила она восторженно. – С ангелом – воином с огненным мечом.
   Сочтя, что Сара воспарила уж слишком высоко, Катрин легонько потянула ее, чтобы вернуть на землю.
   – А ты, Сара, ты вернешься когда-нибудь на свой остров среди синих морских просторов?
   – Для себя я не могу читать книгу будущего, голубка! Бог не позволяет! Но одна старуха гадала мне и сказала, что я никогда не вернусь на родину, но со своими все-таки встречусь. Она сказала, что мое племя придет сюда[1].
   Вернулся Барнабе, вернулся один и казался очень довольным.
   – Вот все и решилось, – сказал он. – Мы разработали план и, как только представится подходящий случай, спасем Лоизу.
   – Как это – представится случай? Значит, снова ждать? Почему не сегодня ночью? – исступленно закричала Жакетта. – Разве мы мало ждали? Я разве мало ждала?
   – Успокойся, женщина! – грубовато оборвал ее Ракушечник. – Желательно не только спасти Лоизу, но и самим остаться в живых. Этой ночью всюду зажигают костры, самый большой костер будет перед дворцом, второй – на Гревской площади. Невозможно совершать налет в Ситэ в такое время, в двух шагах от костра, когда все улицы запружены народом. Кабош к тому же капитан моста Шарантон. У него оружие, у него люди. Сейчас он могущественнее, чем когда-либо. А нам нужно кое-что приготовить. С Лоизой мы уже нигде не будем в безопасности. Кабош отыщет нас повсюду, даже во Дворе Чудес, у него и там свои осведомители. Так что в тот же день нам нужно будет бежать.
   – Нам? – восхищенно спросила Катрин. – И ты побежишь вместе с нами?
   – Да, малышка. Мое пребывание здесь кончилось. Я ведь кокильяр-ракушечник, мне нужно возвращаться к своему королю. Король кокильяров призывает меня в Дижон, так что поедем мы вместе.
   Он рассказал, что они придумали с Машфером. Как только состоится процессия где-нибудь на окраине и отвлечет парижан, они отправятся к тетушке Кабош и постараются выманить ее на улицу или по крайней мере вынудить отпереть дверь. Тогда с несколькими добрыми товарищами ничего не будет стоить подхватить и увести Лоизу. Но бежать надо сразу на берег Сены, к складам, брать лодку и плыть до Бургундии.
   – Ты мне понадобишься, Сара, но затем ты поступишь как захочешь…
   Цыганка беззаботно повела плечами.
   – Я бы поехала вместе с дамами, если бы они взяли меня с собой. Невелика жертва уехать отсюда. Волка-с-Бельмом с меня хватит! Он надумал спать со мной, и каждую ночь мы с ним воюем. Чем дальше, тем он злее и грозит, что отправит меня танцевать перед Машфером. А ты знаешь, что это такое!
   Барнабе кивнул головой, Катрин едва удержалась, чтобы не кивнуть тоже. Кивнуть она не кивнула, но вспыхнула от негодования: она привязалась к своей странной сиделке и чувствовала, что, несмотря на черноту, Сара достаточно красива, чтобы попасть в гарем Машфера. Ласково взяв Сару за руку, Катрин посмотрела на нее, и глаза у нее были в этот миг золотые, как солнечный летний день.
   – Мы же не расстанемся, скажи, Сара? Ты поедешь с нами к дядюшке Матье. Правда, мамочка?
   Жакетта грустно улыбнулась. Еще недавно полная жизни, крепкая, веселая бургиньонка, она с каждым днем становилась все тоньше, все прозрачнее. Щеки у нее ввалились, побледнели, глубокие морщины прорезали ее лицо, такое гладкое, такое свежее до пережитых ею черных дней. Все платья висели на ней как на вешалке.
   – Сара может быть уверена: где бы мы ни были, ей всегда найдется место рядом с нами. Разве не ей я обязана твоим спасением?
   И две женщины, рожденные на разных концах земли, бросились друг другу в объятия, горько плача над несчастными судьбами друг друга. Несчастья сроднили их. Горожанка стала такой же неприкаянной, как дочь вольных ветров, что странствует по дорогам и чьи предки брели вместе с ордами Чингисхана. Женская дружба, такая могущественная, когда к ней не примешивается ревность, связала двух женщин, и Жакетта по собственной воле стала звать Сару сестрой.
   Барнабе, подкинувший несколько раз Катрин, словно малого ребенка, вдруг как-то странно засопел и вытер нос рукавом.
   – Довольно телячьих нежностей! – объявил он. – Есть хочется. И раз мы все тут породнились, то и пообедаем по-семейному. Я прихватил несколько трубочек с кремом от Изабо-Сластены, специально для тебя, малышка, – сказал он и достал из кармана румяные пирожные.
   Катрин, сластена почти такая же, как Изабо, давным-давно не видела ничего сладенького. С неизъяснимым наслаждением принялась она за пирожные, потом вдруг подбежала к Барнабе и поцеловала его сладкими от крема губами в плохо выбритую щеку.
   – Спасибо тебе, Барнабе!
   Барнабе чуть не упал от изумления. Быстрым шагом направился он в темный угол, где хранил свои фальшивые реликвии, и стал перебирать их. Странный приступ кашля завладел им.

   – Завтра они поведут на виселицу бывшего прево Пьера Дезэссара. Весь город отправится в Монфокон. Самое время…
   Патлатая голова Машфера, очистившегося от всех своих устрашающих язв, просунулась в дверь Барнабе. Ракушечник раскладывал по маленьким медным коробочкам кусочки костей и маленькие бумажки с готическими буквами. Катрин, необыкновенно заинтересованная его работой, вертелась возле него, и прятать ее было поздно: Машфер увидел ее.
   – Кто такая? – спросил он, указывая на Катрин длинным грязным пальцем.
   – Сестра Лоизы, пленницы Кабоша, – ответил Барнабе. – Но ее и пальцем не тронь, Машфер, она мне приемная дочка!
   Вцепившись в плечо Барнабе, король нищих рассматривал Катрин с удивлением и недовольством. Сара только что причесала Катрин, и при свете очага ее волосы казались чистым золотом, глаза тоже, она гордо вздымала головку, как молоденький петушок, стараясь не показать Машферу своего страха. Машфер осторожно протянул руку и тронул ее за косу.
   – Старый врун! Я так и знал, что ты меня обманул. Если старшая сдержала все обещания младшей, она должна быть красоткой!
   Костлявая рука Барнабе опустила вниз руку Кривого.
   – Они не похожи, – сухо сказал он. – А эта совсем девчонка. Кончим на этом, Машфер. Ты ведь пришел с новостью. Выпьешь стаканчик?
   – Не откажусь, – отвечал Кривой, грузно опускаясь на табурет. – Но тебе, Ракушечник, повезло, что ты служишь Жако Морскому, а то бы я охотно тебя прирезал из-за этих двух курочек. Я, знаешь ли, люблю молоденьких, они нежнее…
   Рука его поигрывала кинжалом, привешенным к поясу, налитые кровью глаза в тусклом свете очага делали его схожим с чертом. Катрин отступила на два шага и перекрестилась.
   Барнабе пожал плечами, не прекращая своей работы.
   – Не пугай детей, Машфер. Успокойся, у нас еще немало дел, и ты совсем не такой отпетый, как хочешь показать. Принеси ему вина, детка.
   Поглядывая на страшилище, Катрин отправилась нацедить вина из бочки, спрятанной в одном из углов. Это было чудесное боннское вино, один из тех бочонков, что Иоанн Бесстрашный пожертвовал своим дружкам-мясникам, чтобы пили за его здоровье.
   Эта бочка предназначалась большой скотобойне святого Ионы, но Барнабе помог ей найти другую дорожку, и она прикатилась прямехонько к нему, чтобы он мог попользоваться добрым винцом при торжественных случаях. Машфер глоток за глотком осушил два полных кубка подряд, вытер мокрый рот и довольно прищелкнул языком.
   – Знаменитое винцо! Такого я, пожалуй, и не пробовал!
   – Оно будет твоим, если все мы завтра покинем Париж. Ты пошлешь за ним кого-нибудь, и тебе его доставят. Кстати, я дарю тебе и свой дом. А теперь рассказывай поскорее, какие у тебя новости.
   Машфер, ублаготворенный вином и надеждой получить завтра целую бочку, охотно поделился новостью. Успокоенная Катрин уселась на пол возле собеседников.
   В тот самый день, когда толпа взяла приступом Гюйеннский особняк и схватила сторонников дофина, осадила она и Бастилию, где укрылся бывший прево Парижа Пьер Дезэссар с отрядом в пятьсот человек, прибывшим из Шербура. Опасаясь за сохранность недавно построенной и хорошо укрепленной крепости, герцог Бургундский приказал Дезэссару открыть двери и выйти. Под стражей он был отправлен в Гран-Шатле, где и дожидался суда. Он был последним в длинной цепочке приговоренных. Кабош установил в Париже террор – аресты, незваные гости, хозяйничающие в домах, грабеж и насилие стали самым обычным делом. Страх перед арманьяками, которые были уже на подступах к Парижу, еще больше распалил жажду расправы. 10 июня один из захваченных 28 апреля пленников был задушен в тюрьме, потом его тело публично обезглавили на Рыночной площади и повесили в Монфоконе. В тот же день юный Симон де Мениль, конюший принца Людовика, был обезглавлен вместе с Жаком де ла Ривьером на той же площади и тоже повешен за руки в Монфоконе. 15 июня настала очередь Томелина де Бри, который собирался защищать Шарантонский мост. Теперь же пришел черед погибнуть бывшему парижскому прево. Завтра, 1 июля, его отведут на Рыночную площадь и там обезглавят.
   – Весь Париж будет там, – заключил Машфер, – кроме тетушки Кабош, раз сынок посадил ее караулить свою крошку. Лавочка ее закрыта по-прежнему, зато пьет она теперь куда больше. Дело надо сделать днем, часа в три. У меня будет все готово. Готовь и ты свой народ и будь настороже. На отмель побежим через Круа-ди-Трауар и Поросячий рынок. Улица Сен-Дени слишком людная. Ты уже нашел лодку?
   – Через четверть часа узнаю, нашел или не нашел.
   Барнабе встал и аккуратно убрал со стола свою работу: коробочки в один мешочек, кости – в другой.
   – Какого из святых раскладываешь ты по коробочкам? – спросил Машфер насмешливо.
   – Святого Иакова, разумеется, да простит он мне мои прегрешения! Ты же знаешь, я только что пришел из Компостелы.
   Машфер хлопнул себя по ляжкам и расхохотался.
   – Ты уже столько лет торгуешь его косточками, что, думается, он был ростом со слона Шарлеманя. Может, ты еще кем-нибудь будешь торговать?
   Шутки собрата не развеселили Барнабе. Он посмотрел на него с искренним недоумением преуспевающего купца, в чьем товаре посмели усомниться.
   – Святой Иаков продается прекрасно, – сказал он. – Я не вижу никакой необходимости искать другого.
   Он завернулся в плащ, предупредил Сару, собиравшую вместе с Жакеттой вещи в дорогу, что уходит, и похлопал Катрин по щеке:
   – Иди помоги им, детка. Я ненадолго.
   Девочке хотелось идти вместе с ним искать лодку, но Барнабе и слышать об этом не хотел.
   На следующий день даже в трущобных улочках Двора Чудес, зловещих и мрачных, чувствовалось беспокойное возбуждение, охватившее город. Народ с раннего утра толпился на улицах и теперь потихоньку стекался к Гран-Шатле, поджидая, когда выведут осужденного. Злобные выкрики, подхваченные сотнями голосов, перекрывали колокольный звон, который с рассвета плыл над городом. В доме Барнабе тоже трудились с самой зари. Прежде чем уйти из дома, кокильяр собрал все, что было у него ценного, в несколько узлов, туда же сложил и пожитки женщин. Ландри должен был снести узлы на отмель Фор-Левек, где у могущественной гильдии продавцов воды были склады. Барнабе договорился, что их возьмут на баржу, везущую в Монтеро глиняные горшки. Мирный груз был для них лучшей защитой от солдат-арманьяков, которые наблюдали за рекой в Корбеи. Горшки были им вместо пропуска. Ландри должен был отвести на берег Жакетту и вместе с ней ждать остальных. Жакетте очень не хотелось, но все-таки она отпустила Катрин с Барнабе, во-первых, потому, что ее единственную могла узнать Лоиза и довериться своим спасителям, во-вторых, потому, что Катрин решительно заявила, что отправится немедленно и что, если ее не возьмут, она сбежит. Жакетта и рада бы была сама присоединиться к спасателям, но боялась, что ее нервы не выдержат и от нее будет больше вреда, чем пользы.
   – Детка будет в целости и сохранности, – пообещал Барнабе. – Если все будет в порядке, мы придем на склад часам к четырем, а баржа отплывет, как только ударят к вечерне.
   Тяжело было в этот день у Ландри на сердце. Отъезд Катрин предвещал долгую разлуку, а Ландри был привязан к своей маленькой златоволосой приятельнице больше, чем признался бы даже самому себе. А уж сказать об этом Катрин? Да он скорее отрезал бы себе язык! Но расставаться было и впрямь тяжело, и, когда Ландри смотрел на Катрин, у него почему-то странно пощипывало глаза.
   Она была такая чудная в этот день. Барнабе одел ее мальчиком. На ней были серые в обтяжку штаны, длинноносые кожаные башмаки и курточка из зеленой бумазеи. Несмотря на жару, на голове у нее был плотно облегающий капюшон и на плечах что-то вроде кружевного воротника – все это для того, чтобы спрятать ее золотые волосы. Костюм ей был к лицу и делал похожей на сказочного гнома. Но не только Катрин стала не похожа на саму себя, неузнаваем был и Барнабе.
   Плащ с ракушками отправился в узел, а Ракушечник обрядился в городское платье коричневого сукна с широким поясом и большим кошельком на боку. Цепочка с образком святого Иакова висела у него на груди, а на голове красовалась залихватски заломленная шапочка – никому бы не пришло в голову, что за ней прячутся все сбережения Барнабе, тогда как в пухлом кошельке на боку только мелочь на дорожные расходы. В общем, Барнабе стал почтенным, удалившимся от дел купцом, обеспеченным, но не богатым. Катрин теперь доводилась ему внуком. Зато Сара ничего не переменила в своем фантастическом наряде, и, как будет видно, не случайно. Все вместе они вышли из дому, но, покинув Двор Чудес, разошлись в разные стороны: Катрин, Барнабе и Сара пошли к королевскому Монетному двору, а Жакетта и Ландри мимо отеля д'Алансон и Лувра к Сене. Машфер со своими подручными уже разбрелись по Ситэ в окрестностях рынка Нотр-Дам.
   Колокол Сен-Жермен-л'Оксеруа вызванивал третий час, когда Катрин с Барнабе, а позади них Сара проходили мимо церкви. Они спустились к реке среди дневного зноя, почти никого не встретив. Без сомнения, горожане стекались туда, где должен был пройти осужденный. Там же должны были бродить и фокусники, и жонглеры, и вожаки ученых медведей и обезьянок, ибо нет прекрасней праздника для толпы, чем великолепие казни, и ей должно сопутствовать все, что всегда сопутствует празднику. Смерть сама по себе так незначительна.
   Барнабе, Катрин и Сара шли тем временем вдоль реки, только несколько выше тех мест, которые сейчас стали так притягательны для толпы. Нелегко достался мальчику-Катрин переход по мосту Менял. Там по-прежнему стоял родительский дом, но разоренный, выпотрошенный, с зияющими окнами, без привычной нарядной вывески. Мертвая оболочка, которую покинула душа. У Катрин комок подкатил к горлу, она крепко зажмурила глаза и пожелала оказаться далеко-далеко. Барнабе ускорил шаг и покрепче сжал руку девочки.
   – Мужайся, – шепнул он. – Мужество понадобится тебе не раз, да еще какое мужество! Скоро у тебя будет другой дом!
   – Но никогда не будет папы, – прошептала девочка, едва удерживая слезы.
   – Мне было семь лет, когда стража взяла моего отца. И когда я вспоминаю, как он умирал, то думаю, что дорого бы дал за то, чтобы его просто-напросто повесили.
   – А что с ним сделали?
   – То, что делают со всеми фальшивомонетчиками: сварили заживо в Дижоне.
   Катрин испуганно вскрикнула, но слезы у нее мигом высохли, и она без единой жалобы шагала рядом с Барнабе. Да, ей нужно было быть мужественной, и она мужественно справлялась с щемящими сердце воспоминаниями, спеша на помощь Лоизе. Подойдя к рынку Нотр-Дам, Катрин заметила, что помощники Машфера уже на месте: приняв обличье солдат, горожан и даже монахов, они бродили неподалеку, вовремя придя на свидание. Машфер не изменил себе: он остался нищим калекой. Барнабе указал на дом торговки, по-прежнему наглухо запертый, и шепнул:
   – Ну, Сара, вперед!
   Цыганка, покачивая бедрами и напевая, не спеша двинулась к дому. В руках у нее был тамбурин, и она ударяла по нему в такт своей песенке.
   Она даже не пела, а рассеянно мурлыкала, изредка ударяя кулачком по тамбурину. Но с каждым шагом песня становилась громче, отчетливее, хотя слова ее, странные и древние, оставались по-прежнему непонятными. Странной была и мелодия с паузами и похожими на вскрики высокими нотами. Сара вела ее своим хрипловатым голосом, и она казалась могущественным заклинанием. Катрин слушала, подпадая под власть ее таинственных чар. Одна голова высунулась из окна, вторая, остановился один прохожий, второй… но их не должно было быть больше дюжины. Машфер, жалобно клянча милостыню, протянул руку к Барнабе:
   – Если старуха не откроет, придется открывать самим, а?
   Барнабе порылся в кошельке, сунул монетку в грязную ладонь и ответил:
   – Придется, хотя не хотелось бы. Не люблю лишнего шума, даже если вокруг пусто.
   Никто не выглянул из окна лавки. Можно было подумать, что в ней никого нет, если бы не раздававшиеся из нее голоса.
   Вдруг Катрин вцепилась в руку Барнабе.
   – Господи! Марион! – сказала она и указала кивком на неопрятную толстуху в конце улицы.
   Барнабе удивленно поднял глаза.
   – Марион? Ваша бывшая служанка? Та самая…
   – Да, та самая, из-за которой разграбили наш дом, убили папу, убили Мишеля! Я не хочу ее видеть!
   Катрин приготовилась уже бежать, только бы не встречаться с отвратительной, ненавистной Марион! Но Барнабе спокойно и твердо удержал ее на месте.
   – Это еще что такое? Хороший солдат не бежит от противника, дурашка! Я могу понять, что ты не хочешь видеть эту тумбу… никакой в ней нет приятности. Но бежать от нее не годится.
   – А если она меня узнает?
   – В таком-то наряде? Я бы очень удивился. Но, мне кажется, сейчас она не узнает и саму себя.
   В самом деле, старуху шатало от одного дома к другому, прямо идти она не могла. За два последних месяца Марион очень изменилась. Она растолстела вдвое против прежнего и опустилась ниже некуда. Платье на ней поехало по швам и обтрепалось, замахрилось. Сальные лохмы выбивались из-под ее мятого чепца. Она бормотала что-то бессвязное, водя вокруг помутненными глазами, и брела наугад, не понимая, куда идет. Она не остановилась послушать Сару, похоже было, что она и не заметила ее.
   А пение и танец Сары становились все зажигательнее, ей понадобилась уже вся узкая улочка, где дома так тревожно тянулись друг к другу крышами. Дверь тетушки Кабош приоткрылась, из нее высунулось красное лицо торговки.
   – Сара, – шепнул Барнабе, – ну же, Сара!
   Но Сара уже не пела, не танцевала, она мигом подскочила к тетушке Кабош; поставила ногу, чтобы не закрылась дверь, и затараторила:
   – Гадаю по руке, по ключевой воде и золе! Всего два грошика! Дайте вашу ручку, дама-красавица!
   Тетушка Кабош тут же собралась захлопнуть дверь, но не смогла и принялась ругаться как извозчик. Но чем громче она бранилась, тем умильнее уговаривала ее Сара, суля ей в будущем золотые горы и розы без шипов, на что старуха отвечала весьма нелестными отзывами о родителях Сары и самой Саре. Состязание двух благородных дам в красноречии дало время собраться помощникам Машфера.
   – Вперед! – скомандовал король нищих. – Наступаем!
   Барнабе с Катрин укрылись за крыльцом булочника, который, судя по закрытым ставням, был в отсутствии. Отряд в двенадцать человек устремился в двери. Тетушка Кабош была отброшена в глубину лавки, Сара откатилась на середину улицы. Барнабе подхватил ее, она хохотала от души.
   – Не ушиблась? – заботливо спросил Ракушечник.
   – Нет, но Машфер, собираясь одарить старуху Кабош, промахнулся, и фонарь получила я. Несется как оглашенный, скотина. Я думала, он мне голову снесет.
   В самом деле, левый глаз Сары с пугающей быстротой опухал, что, однако, не омрачило ее прекрасного настроения. Нищие тем временем проникли в дом торговки и, судя по оглушительным воплям хозяйки, решили прихватить с собой не только Лоизу.
   Спустя несколько минут на пороге появился Машфер, на руках он держал молодую женщину в длинной белой рубашке с распущенными волосами.
   – Она? – спросил он.
   – Лоиза! Лоиза! – радостно закричала Катрин, хватая повисшую плетью руку. – Что с ней? Она умерла?
   Смех Катрин мгновенно сменился слезами. Барнабе поглядел на нее с улыбкой.
   – Нет, детка, она просто лишилась чувств. Но нам надо бежать как можно быстрее. Мы воскресим ее на берегу.
   Лоиза и впрямь казалась мертвой: вокруг глаз черные круги, дыхания почти что не слышно. Сара нахмурилась.
   – Бегите быстрее, уж больно она бледна. Мне это не нравится.
   Машфер не заставил себя просить и помчался со всех ног, оставив дом толстой торговки на разграбление своим подручным. Трое остальных кинулись за ним следом. Словно одним прыжком, перенеслись они через Сену. Машфер, несмотря на свою ношу, пусть не слишком тяжелую, но все же весомую, казалось, летел, и остальные с большим трудом поспевали за ним. Вот наконец они на песчаной отмели, нагретой солнцем. Большие ворота склада закрылись за ними, и они оказались в душных потемках. Жакетта с нетерпением их ждала. Рыдая, она бросилась к Лоизе, но Сара жестко сказала:
   – Она нуждается в помощи, а не в слезах. Пусти меня!
   Счастливая, обессилевшая Катрин растянулась на полу – ей надо было отдышаться.
   Час спустя она сидела вместе с Барнабе на носу баржи и смотрела на проплывающий мимо Париж. На щеках у нее еще не высохли слезы: она расплакалась, расставаясь с Ландри. Она не думала, что расставание причинит ей такую боль. Только сейчас она поняла, как привязана к своему другу. Слезы показались и на глазах Ландри, одна из них упала на щеку Катрин. Поцеловав его в первый и последний раз в жизни, она почувствовала комок в горле и не смогла сказать ни слова.
   – Вот увидишь, я к тебе приеду. Я хочу быть солдатом и служить герцогу Бургундскому. Мы увидимся, я тебе клянусь.
   Он улыбался, стараясь держаться мужественно, но все мужество оставило его. Рот, который он растягивал в улыбку, болезненно кривился. Барнабе укоротил их прощание: схватив Катрин в охапку, он посадил ее на баржу. А она, захлебываясь слезами, кричала: «Прощай! Прощай!» Лодочники опустили в воду длинные шесты, нащупывая в тине твердое дно. Баржа неторопливо отчалила от берега. Борьба с течением нелегко давалась лодочникам, и они старались плыть как можно ближе к берегу в мутной от ила и песка воде.
   Горевала Катрин и из-за Лоизы. Придя в сознание, Лоиза с нескрываемым изумлением вглядывалась в знакомые и незнакомые лица, склонившиеся над ней. Она увидела свою матушку в слезах, смеющуюся сестру, но вместо того, чтобы обрадоваться встрече и кинуться на шею матери, она высвободилась из объятий Жакетты и забилась в самый темный угол склада, где были сложены бочки, горшки, бурдюки и прочее хозяйство водонош.
   – Не прикасайтесь ко мне! – закричала она так отчаянно, что крик этот до сих пор звучал в ушах Катрин.
   Жакетта раскрыла ей объятия:
   – Моя девочка… моя Лоиза! Это же я, твоя мама! Разве ты не узнаешь своей мамы? Разве ты ее больше не любишь?
   Скорчившись в темном углу, Лоиза была похожа на дикого зверька в клетке. Как исхудало ее тонкое бледное лицо! Какими огромными стали расширившиеся от ужаса светлые глаза! Она стиснула на груди руки так, что побелели костяшки пальцев, и с рыданием в голосе проговорила:
   – Не троньте меня! Я осквернена, опорочена! Я – грязь и скверна! Я внушаю только ужас честным женщинам. Я больше не ваша дочь, я потаскуха, гулящая девка, полюбовница Кабоша-живодера. Отойдите, оставьте меня…
   Жакетта хотела подойти к ней, Лоиза отодвинулась, забиваясь все глубже в угол, в самую грязь и пыль, словно тянулось к ней раскаленное железо, а не материнская рука. Тут мягко, по-кошачьи, к Лоизе подскочила Сара и ласково, но крепко взяла ее за руки.
   – Я могу прикасаться к тебе, девочка. Я давно знакома с той грязью, о которой ты говоришь. Но не терзай свое сердце, не терзай сердце своей бедной матушки, тело есть тело, а душа осталась твоей бедной чистой душой, потому что все делалось против твоей воли.
   – Нет, – прорыдала Лоиза, – не все, иногда его ласки дарили мне наслаждение, я кричала от наслаждения в его объятиях, иногда я хотела его ласк. Я, которая жила только Богом, которая хотела только Бога…
   – Как, не зная любви, знать, что хочешь только Бога, детка? – спросил Барнабе, пожимая плечами. – Мы вытащили тебя и собираемся увезти с собой. Баржа вот-вот отчалит. Или ты хочешь вернуться к Кабошу?
   Лоиза в ужасе замахала руками, открещиваясь от ненавистного, грешного прошлого.
   – Я хочу умереть! Только умереть!
   – Наложение на себя рук – грех, в глазах Господа более тяжкий, чем жизнь в наложницах, чем даже радости ложа…
   – Я хочу избавиться от тела, оно – грязь и позор.
   – Ты избавишь нас только от баржи, которая того и гляди отчалит.
   Барнабе очень спокойно поднял кулак и ткнул им Лоизу в подбородок, не слишком сильно, только чтобы она лишилась чувств. На вопль негодования Жакетты он преспокойно ответил:
   – Мы и так потеряли слишком много времени. Быстренько одевайте ее, и бежим на баржу. В пути у нас будет достаточно времени, чтобы ее образумить. Но следить за ней нужно будет как следует, а то как бы не прыгнула за борт…
   Все приказания Барнабе были тщательно выполнены. Лоизу одели и уложили в шалаше лодочников на носу баржи. Сара и Жакетта занялись ею. Путешествие началось.
   Усевшись на канаты, удобно вытянув длинные ноги, Барнабе наблюдал за Катрин. Обняв руками коленки, девочка глядела прямо перед собой, и слезинки скатывались у нее по щекам одна за другой. Крики Лоизы напомнили ей то, что она видела во Дворе Чудес, ей стало страшно и больно за Лоизу. Но Барнабе назвал словом «любовь» то, о чем Лоиза говорила с ужасом и отвращением. То, что Катрин видела, не могло быть любовью. Любовь – это то, что она почувствовала, когда увидела Мишеля. Любовь – это когда у тебя сладко сжимается сердце, когда тебе хочется быть ласковой и нежной, когда хочется только хвалить или восхищаться. А Лоиза кричала, как будто ее пытали. И вообще похоже, что она сошла с ума.
   Барнабе ласково обнял ее за плечи.
   – Лоиза поправится, детка. Господь давным-давно сотворил мир, и не ей первой выпадает такое испытание. Но поправляться она будет долго, ум у нее негибкий, вера и душа узкие. С ней нужно быть очень терпеливыми, но придет день, и ей снова захочется жить. Что касается Ландри, то я очень удивлюсь, если вы больше не увидитесь. Он знает, чего хочет, и по характеру из тех, кто спрямляет дорогу, торопясь к цели, а не задерживается из-за рытвин и ухабов. Раз он захотел стать солдатом герцога Бургундского, он им станет, поверь мне!
   Катрин посмотрела на него сияющими благодарными глазами. Дружеская привязанность ответила на вопросы, которые ей и не задавали. Девочка вдруг почувствовала, что она под надежной защитой.
   Барнабе вытянул вперед руку:
   – Погляди, до чего хорош Париж. Самый большой, самый красивый город в мире. Но Дижон тоже неплох, вот увидишь.
   Баржа проплыла под Мельничным мостом, потом под пролетом его ближайшего соседа, моста Менял, как раз недалеко от дома Легуа. Катрин в последний раз бросила взгляд на узкое окошко, откуда так и не убежал Мишель, и тут же отвернулась. Чуть дальше множество столбов топорщилось в воде, это строили новый мост – мост Нотр-Дам. Три недели назад, в минуту просветления, король собственноручно ударил колотушкой по первой из свай, а следом за ним по ней ударили все по очереди принцы. Увядшая гирлянда цветов все еще болталась на этой первой свае…
   А по берегу – башни, башенки, колокольни, стрелы церквей, дворцы знатных синьоров с садами, спускающимися к самой воде, на золотом небе четырехугольные башни Нотр-Дам, дальше Гревская площадь с виселицей и колесом, а еще дальше пристань Сен-Поль, пристань, к которой подходят плоские баржи с сеном, за ней – дворец и сады короля, а еще дальше дворец епископа Сванского. С другой стороны – острова: остров Ваш и остров Нотр-Дам, плоские, поросшие травой и плакучими ивами. Катрин смотрит на мощные стены Селестинского монастыря, отделенного от песчаного острова Лувио узким каналом. Здесь башней Барбо, серой, грязной, с крышей, похожей на шлем, кончался Париж. Крепостная стена поднималась от башни к Бастилии, к ней прикрепляли цепь, что перегораживала на ночь Сену. Построил воинственную башню Филипп II Август. Но под летним небом, в окружении зелени деревьев суровое военное укрепление глядело приветливо и дружелюбно.
   – Необыкновенно красиво! – согласилась Катрин. Она почувствовала, что устала, и положила голову на плечо Барнабе. За ее спиной лодочники напевали песню, помогая себе грести. Оставалось только плыть навстречу новой судьбе, оставив в прошлом и воспоминания, и сожаления. С собой Катрин хотела увезти только образ Мишеля де Монсальви, навек запечатленный в ее сердце. Она знала, что река времени не смоет его.
   Медленно плыли перед глазами зеленые берега Сены. Катрин почувствовала, что ее одолевает сон…

Праздник Пречистой Крови

   Во всем Брюгге не было гостиницы более процветающей и более известной, нежели гостиница «Коронованная Дева Мария». Число постояльцев никогда не убывало, здесь останавливались суконщики, торговцы шерстью и разными прочими товарами, съезжавшиеся со всех концов земли и облюбовавшие эту гостиницу, поскольку она находилась всего в двух шагах от набережной Четок и Большой площади. Все в ней дышало довольством: и зубчатый резной шипец крыши, и окна с частым свинцовым переплетом – там в донышках бутылок так весело играло яркое солнце, лучи которого зажигали ослепительным блеском медные кастрюли на полке над очагом, яркими бликами скользили по оловянной и фарфоровой посуде; довольством дышала и просторная кухня, наполненная восхитительными ароматами, и служанки в опрятных платьях и крылатых чепцах, туда-сюда сновавшие по кухне. Но лучшей вывеской и рекламой гостиницы служил ее хозяин – мэтр Гаспар Корнели, упитанный здоровяк, всегда в отличном расположении духа.
   Катрин не раз останавливалась в ней и поэтому уже не замечала окружавшего ее великолепия, гораздо больше занимало ее не прекращавшееся с раннего утра оживление на улицах Брюгге. Весь город разоделся в пух и прах. Желая рассмотреть получше нарядных прохожих, Катрин чуть ли не вываливалась из окна, полуодетая, растрепанная, с гребнем в руке, глухая к доносившимся из-за стены упрекам и ворчанию дядюшки Матье.
   Закончив свои дела, суконщик намеревался с восходом солнца отправиться в Дижон, и Катрин стоило большого труда уломать его и перенести отъезд на вечер: девушке так хотелось посмотреть на знаменитую процессию в честь праздника Пречистой Крови, самого большого праздника в Брюгге.
   В конце концов ей удалось уговорить дядюшку. Хотя он без конца твердил, что ходить по праздникам – только деньгами сорить, что его дела в Бургундии не терпят отлагательств, что наконец… Но мало-помалу он уступил Катрин. По правде сказать, он решительно ни в чем не мог отказать своей очаровательной племяннице. С истинным благородством побежденного рыцаря он преподнес прелестному победителю изящный чепчик из белого кружева с золотыми булавками, чтобы приколоть его.
   Устав беседовать со стенами своей комнаты и распекать из окна слуг, грузивших во дворе купленный товар на мулов, Матье Готерен вошел в спальню племянницы. И буквально задохнулся от гнева, застав ее в нижней юбке.
   – Как! Ты еще не одета?! Через несколько минут процессия выйдет из часовни, а ты еще не причесалась!
   Катрин обернулась и, увидев, что дядя стоит посреди комнаты, широко расставив ноги, сложив руки на животе, в шапке набекрень, весь красный от возмущения, бросилась ему на шею и расцеловала. Мэтр Матье всегда пасовал перед такой атакой, хотя скорее дал бы отсечь себе руку, чем признался бы в этом.
   – Сейчас, сейчас, дядюшка! Нынче такое чудесное утро, что я…
   – Ба! Можно подумать, ты никогда не видела процессий!
   – Этой не видела. И уж точно не думала, что из окна можно увидеть столько роскошных нарядов. Все женщины разодеты в бархат, атлас и тафту, да что там! Я видела даже парчовые платья! Те, что вчера торговали рыбой под Ватер-Холлом, сегодня в драгоценностях и кружевах!
   Не прекращая болтать, Катрин одевалась. Одно мгновение, и на ней длинное платье из светло-голубого толстого шелка – цендала, слегка подобранное спереди, позволяющее видеть нижнюю юбку с тонкой серебряной нитью, белизной не уступающую вставке, прикрывавшей глубокий узкий вырез корсажа. Волосы заплетены и подобраны, сверху красуется легкое облачко – чепчик, кружева завязок подчеркивают нежный овал лица. Катрин ласково улыбается дяде:
   – Ну, как я вам нравлюсь?
   Вопросы излишни, восхищенный взгляд Матье отразил красоту Катрин лучше всякого зеркала. Предсказание черной Сары сбылось. В двадцать один год девушка была самым чудным созданием природы, которое только можно вообразить. Огромные мерцающие глаза освещали ее золотистое, с нежным румянцем и с легким пушком лицо, напоминавшее лепесток чайной розы. Всех восхищали и длинные золотые волосы Катрин. Невысокая, но идеально сложенная, она обладала такой приятной округлостью форм, движения ее были столь грациозны и естественны, что самый взыскательный взгляд не нашел бы изъяна в ее внешности. И то, что Катрин, с семнадцати лет заставлявшая учащенно биться сердце любого мужчины, так решительно всем отказывала, приводило в отчаяние и Матье Готерена, и сестру его Жакетту, и всех прочих членов семьи. Но, казалось, власть над мужчинами только забавляет ее и более того – тяготит.
   – Ты олицетворение Юности и Весны, – с искренним восторгом отозвался Матье, – жаль только, не сыщется хозяина всему этому добру, какого-нибудь хорошего парня…
   – Зачем мне это? В замужестве женщины блекнут, дурнеют…
   Матье только руками всплеснул:
   – Что ты мелешь, дурочка…
   – Дядюшка, – с милой улыбкой оборвала его Катрин, – боюсь, мы опоздали.
   Они вышли из комнаты, мимо одна служанка пробежала с грудой тарелок, другая – с битой птицей, да так быстро, что крылья их чепцов мелькали в воздухе, как мотыльки. Матье отдал последние распоряжения своим слугам, наказав им неотлучно быть при поклаже и чтобы ни-ни в какой-нибудь там кабачок – семь шкур спущу! Вот Матье кивнул почтительно склонившемуся перед ним мэтру Корнели, и наконец дядюшка с племянницей очутились на улице.
   Толпа на главной площади постепенно росла. Чем ближе к городскому рынку, тем труднее становилось идти Матье и его племяннице. Не обращая ни малейшего внимания на восхищение окружающих, Катрин вертела во все стороны своей хорошенькой головкой, стараясь не пропустить ничего интересного.
   Фасады богатых домов, задрапированные тканями, походили на цветные миниатюры в молитвеннике. Шелка всех тонов, драгоценная золотая и серебряная парча, дотоле хранившиеся в сундуках, а теперь извлеченные на свет божий, переливались на солнце. Цветочные гирлянды тянулись от дома к дому, и весь путь, который предстояло пройти процессии, устилал плотный ковер из зеленой травы, красных роз и белых фиалок, которые лежали прямо на булыжной мостовой.
   Из домов вынесли открытые полки, и на парчу, на красный или белый бархат выложили фамильные драгоценности. Чаши, кубки, серебряные чеканные блюда, блюда, выложенные самоцветами, лаская взор проходящих, демонстрировали богатство и знатность рода, ими владевшего. Грозные слуги охраняли их блеск.
   Как ни старалась Катрин, ей никак не удавалось разглядеть старинную, в романском стиле часовню, в которой сберегалась почитаемая реликвия: ей мешал лес колышущихся знамен и пестрых вымпелов с дворянскими значками, расшитых шелком, расцветших, будто фантастические цветы, на концах копий фламандских сеньоров.
   Из распахнутых дверей храма лились потоки музыки, грохотал орган, с полдюжины луженых фламандских глоток распевали псалмы. Что ж, приходилось довольствоваться этим пением.
   Пока дядя с племянницей, пренебрегая теснотой и толчками, мужественно прокладывали себе дорогу, поблизости от них образовалась брешь: лучники растащили двух кумушек, сцепившихся из-за какого-то чепца, который будто бы одна дала поносить другой да так и не получила обратно. Этой брешью и воспользовался мэтр Матье, чтобы пробиться к ограде рынка и занять самую выгодную позицию, взобравшись на высокую, но достаточно объемистую тумбу. Возвысившись таким образом над толпой, он окинул взглядом площадь перед часовней и с удовлетворением понял, что процессия отсюда им будет отлично видна.
   На той же тумбе, правда, уже стоял здоровенный детина, его физиономия со срезанным подбородком глядела на Матье не слишком приветливо, но, заметив прелестную девушку, детина сложил губы в слабое подобие улыбки и потеснился, давая им место.
   Его платье из шафранного бархата, отделанное сероватой каймой и слегка расшитое серебром, можно было бы счесть изящным, если бы не отвратительный запах, исходивший от него и заставивший Катрин как можно дальше отодвинуться от соседа. Мэтр Матье, нечувствительный к таким мелочам, тут же завязал оживленную беседу с новым знакомцем. Выяснилось, что детина – скорняк из Гента и поставляет на немецкий рынок болгарские и русские меха. Речь его не отличалась приятностью выражений, а непрестанно направленный на Катрин упорный взгляд тем более был неприятен девушке, и она старалась держаться от соседа подальше. Впрочем, она тут же занялась разглядыванием пестрой толпы, запрудившей площадь. В крупном торговом городе всегда толчется множество самого разного люда, съехавшегося сюда по делам. Отделанные бесценными мехами, но вечно засаленные русские кафтаны соседствовали с платьями византийского шитья. Строгие, изысканные костюмы англичан – с одеждами из парчи и травчатого бархата венецианских и флорентийских купцов, выставляемая напоказ безвкусная пышность которых привлекала в основном взгляды воров, слетающихся на эти раззолоченные приманки как мухи на мед. То здесь, то там в толпе проплывала огромная, как тыква, чалма из желтого атласа. Любопытные взгляды провожали идущего турка.
   В глубине площади бродячие артисты натянули канат, и худенький мальчик в ярко-красном трико невозмутимо прохаживался над головами, балансируя тонким шестом. «Вот откуда, должно быть, все видно!» – подумала Катрин, но ее размышления тут же прервал звонкий звук трубы, возвещавшей начало процессии. И сейчас же зазвонили все колокола Брюгге. Бой колоколов на ратуше был столь оглушителен, что смеющаяся, раскрасневшаяся девушка зажала уши, боясь оглохнуть.
   – Теперь английской шерсти по дешевке не купишь, – сокрушенно качал головой Матье Готерен, – понаедут флорентийцы, скупят все втридорога, а потом сюда же и привозят свое сукно продавать, да по таким ценам… Конечно, материалы у них красивые, цвета яркие, но все-таки разве так можно? Ведь им и краски свои закрепить ничего не стоит: квасцы с толфских рудников – вот они, под рукой…
   – Эка, – перекрыл его речь громкий голос собеседника, – да у нас, скорняков, забот не меньше. Вишь ты, в Новгороде нынче всем только дукаты венецианские подавай. Будто наше фламандское золото хуже!
   – Тише вы, – шикнула на них Катрин. – Процессия подходит.
   Мужчины замолкли. Приезжий из Гента, пользуясь тем, что девушка увлечена зрелищем, подобрался к ней поближе. Крахмальный бант чепца чуть не выколол ему глаз, но он вовремя увернулся и теперь, изогнув шею, смотрел на показавшуюся вдали процессию.
   Процессия и впрямь была великолепна. Помощники бургомистра, представители всех гильдий, шли впереди, неся каждый свое знамя. В честь праздника их головы украшали венки из роз, фиалок или майорана. Подобный головной убор производил довольно странное впечатление в сочетании с полными, толстощекими лицами.
   Опускаясь на колени прямо на мостовой, горожане кланялись приближающейся святыне, появление которой предваряло шествие монахов и юных девушек в белых одеждах.
   На мгновение ослепшей Катрин показалось, что за ними следует само солнце, сошедшее с небес. Четыре диакона несли сверкающий золотом балдахин над головой епископа. Бриллианты и золотая вышивка украшали мантию и сияющую митру прелата. Он ехал на белом ослике и руками в пурпурных перчатках держал мерцающий реликварий, увенчанный двумя коленопреклоненными ангелами. Золотые крылья ангелов украшали сапфиры и жемчуг. Сквозь стеклянное окошко этой часовни в миниатюре виднелась крошечная ампула, отливающая красно-коричневым. Несколько капель Пречистой Крови Христовой собрал на Голгофе Иосиф из Аримафеи. В 1149 году Тьерри, граф Эльзасский и Фландрский, получил реликвию из рук самого патриарха Иерусалима и, вернувшись из Святой земли, передал ее часовне Святого Василия.
   По толпе пронесся шепот: «Герцогиня! Герцогиня!» И, едва поднявшись с колен, Катрин снова почтительно присела, на этот раз в глубоком реверансе. Действительно, следом за балдахином показались юные дамы в роскошных платьях из бледно-голубой парчи, отделанных жемчугами, в остроконечных шапочках-генинах, окутанных легкой голубоватой вуалью. Посреди них шла тоненькая изящная блондинка с лицом печальным и нежным. За нею тянулся длинный шлейф, отороченный горностаем, его узор не отличался от узора платья: золотые цветы на голубом фоне. Украшенный сапфирами генин вздымался подобно стреле из черного золота. Руки и тонкую шею покрывали драгоценности, а от огромных камней золотой пряжки пояса веяло даже какой-то свирепой древностью.
   Катрин впервые видела герцогиню Бургундскую, ведь герцогиня никогда не приезжала в Дижон. Круглый год она, по воле невзлюбившего ее мужа, жила со своими приближенными в величественном и мрачном замке фландрских графов в Генте.
   Дочь несчастного короля Карла VI Безумного, Мишель Французская приходилась к тому же сестрой дофину Карлу, которого людская молва обвиняла в гибели герцога Иоанна Бесстрашного, убитого три года назад на мосту Монтеро. Филипп Бургундский нежно любил своего отца и со дня его смерти возненавидел свою молодую жену, оказавшуюся теперь сестрой его врага, к которой, впрочем, и раньше не питал особой страсти.
   С этого времени Мишель посвятила себя Богу и помощи ближним. Жители Гента боготворили ее и мало уважали своего законного владыку за то, что он мог так обойтись с женщиной столь доброй и кроткой. Его суровость по отношению к ней все считали чрезмерной и незаслуженной.
   Прислушавшись к тому, что говорилось вокруг, и всмотревшись в нежное лицо герцогини, Катрин решила про себя, что герцог – негодяй. А за ее спиной гентский скорняк шептал на ухо мэтру Матье:
   – У нашей бедной герцогини не жизнь, а сплошная мука. Слышь-ка, в прошлом году герцог закатил пир, потому что сын у него родился незаконный. У нашей-то бедняжки ребенка нет, она и плакала все дни напролет, а ему и горя мало, провозгласил младенца Великим бастардом Бургундии, будто может сделать его наследником!
   Благородное сердце Катрин сжалось от столь вопиющей несправедливости. Она готова была лететь на помощь герцогине, которую так унижает муж.
   В это время на коне в сопровождении рыцарей в боевых доспехах показался сам герцог Филипп. В кольчуге из стальных колец, доходящей ему до колен, в высоком шлеме с наметом, обрамляющим овал бледного лица, он держал правой рукой в железной перчатке копье, на конце которого развевалось знамя Фландрии, а в левой – продолговатый щит. Сбоку у пояса свисал длинный широкий меч. Его спутники были одеты точно так же, и гордый вид этих черных фигур, казавшихся ожившими железными статуями, повергал окружающих в трепет. Взгляд Филиппа скользил поверх голов, ни на ком не задерживаясь. Вновь склонившаяся в поклоне Катрин подумала, что этот надменный, замкнувшийся в неприступном высокомерии человек ей вовсе не нравится.
   Вдруг Катрин почувствовала, как чьи-то дрожащие руки обхватили ее за талию. Она попыталась высвободиться, думая, что кто-то падает и всеми силами старается удержаться, но руки, шаря по ее телу, поползли вверх, добрались до грудей и плотно их сжали. Катрин взвилась от ярости. Крутанувшись в тесноте, да так резко, что чепец слетел у нее с головы, она прямо перед собой увидела несколько растерянное лицо скорняка из Гента.
   – Ах ты, свинья похотливая! – взвизгнула Катрин и, не в силах справиться с клокотавшим в ней гневом, вся красная от возмущения, несколько раз ударила бесстыдника по щекам наотмашь. Меховщик отпрянул, схватившись рукой за щеку. Но Катрин было не остановить. Не обращая ни малейшего внимания на то, что ее кружевной чепчик затаптывают в грязь, а вся сверкающая груда волос рассыпалась по плечам, она рвалась вдогонку за противником из рук пытавшегося удержать ее дядюшки.
   – Да что вы все, с ума посходили? – вопил толстяк.
   – Посходили с ума! Ах вот как! Так спросите у этой поганой рожи, у этого продавца тухлых шкур, что он сейчас сделал! Посмотрим, решится ли он ответить!
   Скорняк тем временем пробирался вдоль ограды, явно желая улизнуть, но толпа его не выпускала. Развеселившиеся зрители сейчас же разделились: одни приняли сторону скорняка, другие – сторону девушки.
   – Ну и ну, – тянул здоровый бакалейщик, – что за дела такие, уж и девушку нельзя в толпе прижать…
   Молодая женщина со свежим лицом и властным взглядом обернулась к нему.
   – Хотела бы я посмотреть на того, кто меня прижмет, – сказала она. – Да я бы ему глаза выцарапала! Молодец девчонка, так его, так!
   Вырвавшаяся от дядюшки, Катрин и впрямь хотела выцарапать скорняку глаза. Завязавшаяся потасовка привлекла внимание всех вокруг, но никто из дерущихся не заметил, что даже процессия остановилась. Леденящий душу голос внезапно перекрыл гвалт:
   – Стража! Взять этих людей, нарушающих ход процессии!
   Голос самого герцога! Он остановился прямо напротив рынка в своих тяжелых черных доспехах и спокойно ждал выполнения приказа. Сразу четыре лучника отделились от его свиты и кинулись в толпу. Двое из них схватили Катрин и потащили к герцогу, не обращая никакого внимания на жалобы обезумевшего от ужаса Матье.
   Ярость Катрин удвоилась. Изо всех сил брыкалась она и отбивалась от лучников. Но ее все-таки подтащили и поставили перед Филиппом: растрепавшиеся волосы падали золотым плащом, разорванное платье открывало взгляду нежное округлое плечо. Сверкающие, грозные взгляды скрестились, как скрещиваются клинки. Долго длился поединок между огромным горделивым всадником и маленькой девушкой, вскинувшей голову, как задиристый боевой петушок, и не собиравшейся опускать глаза. Кругом воцарилось тягостное молчание, прерывавшееся только горестными воплями Матье.
   – В чем дело? – сухо осведомился герцог. Ему ответил один из лучников, схвативших скорняка, который стоял теперь ни жив ни мертв.
   – Ваша светлость, этот человек, воспользовавшись теснотой, хотел немного пошутить с девушкой, она не поняла шутки и вцепилась ему в глаза.
   Сумрачный взгляд Филиппа на мгновение остановился на физиономии перепуганного скорняка, затем с холодным презрением перешел на девушку, чьи сжатые губы не проронили ни звука. Уверенная в своей правоте, Катрин была слишком горда, чтобы оправдываться здесь перед всеми, а тем более – молить о пощаде. Она просто ждала приговора. Бесстрастным голосом Филипп произнес:
   – Остановить процессию – проступок не маленький. Уведите их, я займусь ими позже.
   И, наклонившись к начальнику своей охраны Жаку де Руссе, что-то тихо сказал ему, потом повернул коня и вновь стал графом Тьерри. Песнопения возобновились, священники замахали кадилами с душистым ладаном, и процессия двинулась дальше.
   Капитан де Руссе, едва дождавшись конца шествия живых картин из Нового и Ветхого Завета, повел обоих пленников согласно приказу через площадь к замку. Все это время Матье Готерен стоял и рвал на себе волосы, представляя последствия разразившейся катастрофы. Без сомнения, дерзкую бросят сперва в темницу, затем будут судить и наконец сожгут как кощунницу-ведьму. Его собственный дом разрушат, выгонят всю семью, и они пойдут по миру. «Всеми гонимый бродяга-побирушка, буду я, неприкаянный, ждать, когда же Господь сжалится надо мной и возьмет к себе. Ах, бедный, несчастный я человек!» Тщетно утешала его женщина, вступившаяся за Катрин.
   В противоположность Матье его племянница, несколько поостыв, сохраняла поразительное спокойствие. Несмотря на связанные за спиной руки, она держалась очень прямо и отвечала на попытки с ней заигрывать с таким высокомерным презрением, как будто не было ни растрепанных волос, ни разодранного платья. Она прекрасно сознавала, что все взгляды направлены на нее. И то, что капитан, встречаясь с ней взглядом, всякий раз отворачивался и краснел, втайне было ей приятно. Де Руссе был еще совсем юн, он не мог скрыть волнения, охватившего его при виде пленницы.
   Когда скрылась из глаз последняя картина, представляющая собой пророка Даниила во рву со львами, пленников заставили ускорить шаг, так что площадь они пересекли почти бегом. Матье едва поспевал за ними и все пытался заговорить с племянницей, но стража прогоняла его. Бедняга, с кривящимися от обиды губами, в свесившейся набок шапке, всего более походил на испуганного младенца. При входе во дворец стража, скрестив копья, преградила ему дорогу: следовать дальше за своей племянницей он не мог. С тяжелым сердцем пересек Матье улицу и, усевшись прямо на мостовую, разразился рыданиями, не надеясь больше увидеть Катрин иначе, как на пути к эшафоту.
   К своему глубокому изумлению, Катрин обнаружила, что если Руссе направляется вместе с ней к главной лестнице замка, то скорняка уводят куда-то дальше налево по двору.
   – Разве вы не в тюрьму меня ведете? – недоуменно спросила девушка.
   Капитан не ответил. С хмурым лицом, глазами, уставленными в одну точку, шел он словно заведенный автомат. Катрин и не догадывалась, что капитан просто не решается взглянуть в ее чудесные, необыкновенные глаза. Первый раз в жизни Жак де Руссе с ненавистью исполнял полученный приказ.
   Поднявшись по лестнице, они вошли в галерею. Галерея привела их в огромный, роскошно обставленный зал, за которым был другой, поменьше, увешанный гобеленами с изображениями охотничьих сцен. Капитан дотронулся до одного из гобеленов, и, как по волшебству, перед Катрин распахнулась невидимая дотоле дверца.
   – Входите, – кратко скомандовал де Руссе.
   Ошеломленная Катрин только теперь заметила, что ее сопровождает один капитан, а все солдаты словно бы растворились в воздухе. На пороге де Руссе ударом кинжала разрубил ее путы и втолкнул ее в комнату. Дверь за Катрин затворилась, и, когда она обернулась, чтобы удостовериться, здесь ли ее страж, она не поверила своим глазам: двери не было, она слилась с рисунком обивки.
   Покорившись своей судьбе, девушка осмотрелась. Комната отличалась редким великолепием. Вызолоченные стены служили прекрасным фоном громадной, застеленной черным бархатом кровати, над изголовьем которой сумрачный полог поддерживали золотые грифоны с глазами из изумрудов. На столике черного дерева перед огромным камином были разложены драгоценности, но все они тускнели пред огромным кубком тонкого стекла, оправленным в золото с жемчугом. Между двух узких стрельчатых окон на эбеновом сундуке стоял инкрустированный золотом вазон, полный кроваво-красных роз. Робко ступила Катрин на ковер, тканный из черных и бордовых нитей. Девушка, само собой, не знала, что ковер этот из далекого Самарканда привезла генуэзская карака, к тому времени еще стоявшая на якоре в гавани Дамма. Внезапно очутившись перед зеркалом, Катрин увидела отвратительную картину. Таинственное мерцание глаз, ослепительное золото волос, рядом с которым позолота стен казалась блеклой, но платье – о ужас! – платье разодрано в клочья! Она краснела при одной только мысли о том, что была в таком виде на людях. Поискав глазами хоть какой-то кусок материи, чтобы прикрыть шею и плечи, и ничего не найдя, девушка плотно скрестила руки, пытаясь спрятать до половины обнажившуюся грудь.
   Вдруг она почувствовала, что устала и голодна. Здоровую, полную сил молодость никакие, даже самые страшные бедствия не могут лишить аппетита. Но найдется ли что-нибудь перекусить в прекрасной комнате, где и дверей-то не сыщешь! У камина друг против друга стояли два эбеновых стула с высокими жесткими спинками. С тяжким вздохом Катрин направилась к одному из них. На его сиденье лежала большая подушка из черного бархата с золотыми кистями, набитая тончайшим пухом. Приладив ее поудобнее, Катрин взобралась на стул и, свернувшись калачиком, немедленно задремала. Будущее мало занимало ее. «Едва ли тебя привели в такую чудесную комнату, чтобы потом отдать палачу», – сказала она себе. Огорчало ее только то, что дядя Матье ничего не знает о ее судьбе и, наверное, страшно волнуется.
   Проснулась она спустя некоторое время, инстинктивно почувствовав на себе чей-то взгляд. Действительно, прямо перед ней стоял, слегка расставив ноги, тонкий молодой человек и любовался ею, спящей.
   Вскрикнув от страха и изумления, Катрин немедленно вскочила на ноги, взглянув с опаской на незнакомца. Каково же было ее удивление, когда она узнала в нем самого герцога Филиппа Бургундского! Он сменил старинные доспехи на короткую тунику черного бархата и черные, плотно облегающие худые мускулистые ноги штаны. Светлая, коротко остриженная голова была непокрыта. Мрачный костюм только подчеркнул его молодость, ему ведь было лет двадцать шесть, не больше! Герцог улыбнулся еще шире неуклюжему реверансу Катрин, бормотавшей: «О ваша светлость, как мне стыдно!»
   – Ты так хорошо спала, что я не решился тебя будить. И нечего тут стыдиться, зрелище было очаровательным.
   Румянец залил щеки девушки. Подумать только! Светлые глаза герцога рассматривали ее, а все платье на ней изодрано. Она поспешно закрылась руками. При виде столь внезапно возникшей стыдливости герцог отошел на несколько шагов, слегка пожав плечами.
   – Ну что ж, поговорим, прелестная возмутительница спокойствия! Для начала скажи мне: кто ты?
   – Ваша пленница, ваша светлость!
   – Ну а кроме того?
   – Никто… ведь вы говорите мне «ты». Конечно, я не из благородных. Но и не раба. И то, что я взята под стражу, не делает меня таковой.
   Филиппа ответ позабавил и заинтриговал. Яркая красота девушки бросалась в глаза, но теперь, узнав ее поближе, он открыл в ней чувство собственного достоинства, которого явно не ожидал встретить. Пока он не хотел с ним считаться, и, когда он снова обратился к Катрин, в его улыбке сквозила явная насмешка.
   – В таком случае извините меня, мадемуазель. Не соблаговолите ли вы открыть мне ваше имя? Я думал, что знаю всех красивых девушек города, но вас никогда еще не встречал.
   – Не стоит мне говорить «мадемуазель», ваша светлость. Я же сказала, что я не из благородных. И к тому же не из этого города. Я приехала сюда с дядей, он суконщик…
   – Так откуда вы?
   – Я родилась в Париже, но с тех пор, как ваши дружки-кабошьены повесили моего отца, который был золотых дел мастером…
   Улыбка сбежала с лица герцога, он помрачнел. Присев на край сундука, он стал срывать головки роз, безжалостно сминая их лепестки в руке.
   – Так вы из арманьяков! Да, именно такие не почитают святынь! Красотка, люди вашего разбора должны знать, что здесь их на каждом шагу подстерегает опасность. Какая наглость быть одним из убийц моего дорогого батюшки и явиться сюда!
   – Я не из арманьяков! – крикнула Катрин, покраснев от гнева. Глумливый и угрожающий тон герцога привел ее в бешенство. Теперь она его ненавидела. Срывающимся от возмущения голосом она продолжала: – Я не сочувствую ни одной из партий, но ваши дружки повесили моего отца из-за того, что я вздумала спасать слугу вашей сестры. Она умоляла вас и вашего дорогого батюшку спасти несчастного юношу. Вы, наверное, забыли, как она валялась у вас в ногах, прося даровать жизнь Мишелю де Монсальви?
   – Немедленно замолчите! Как вы смеете пробуждать в моей памяти этот страшный день! Я не мог вступиться за Мишеля, не погубив самого себя.
   – Не мог, – передернула плечами Катрин, – а вот я, тогда еще маленькая девочка, попыталась его спасти. И за это повесили моего отца, а мать и меня изгнали из города. Мы вынуждены были бежать в Дижон, к моему дяде. Там я и живу.
   Наступила мертвая тишина. Сердце Катрин, вновь вспомнившей те жестокие дни, учащенно забилось. Сумрачный вид Филиппа не предвещал ничего хорошего. Сейчас он прикажет бросить дерзкую в каменный мешок, расправится с мэтром Матье и всеми его домочадцами. Но даже если бы в этой роскошной комнате вдруг появился палач в кроваво-красном плаще, Катрин и тогда бы повторила слово в слово все, что без обиняков высказала властителю Бургундии. Будто отплатила за страшное прошлое.
   Набрав побольше воздуха в легкие, она откинула с лица непослушную прядь и спросила:
   – Что вы собираетесь со мной сделать, ваша светлость? Дядюшка в отчаянии, потому что не знает, что со мной. Надо бы его предупредить, даже если меня ожидает самое страшное…
   Филипп гневно передернул плечами и выбросил за окно смятые лепестки розы. Небрежной позы как не бывало. Он встал и направился к девушке.
   – Что с вами сделать? Ваше поведение на празднике, безусловно, заслуживает наказания, но вы так сердитесь на меня, что я боюсь разгневать вас еще больше. К тому же… да полноте, будем друзьями. В конце концов, если негодяй оскорбит женщину, неужели она должна терпеть оскорбление?..
   – Выходит, бедняга поплатится и за себя, и за меня? Нет, ваша светлость, простите ему, как простила я. Его проступок не заслуживает столь сурового наказания.
   Желая скрыть, как смущает ее пристальный взгляд Филиппа, Катрин повернулась к зеркалу, и все поплыло у нее перед глазами. В золоченой раме она увидела прямо над своей головой лицо герцога, две горячих руки сжали ей плечи, и по телу ее пробежала мучительная дрожь. Зеркало отразило их побледневшие лица. Глаза молодого Филиппа горели непонятным огнем. Руки, скользящие по атласной коже, трепетали.
   Он наклонился, его горячее дыхание обожгло ей шею. Но его потемневший взгляд по-прежнему искал ее глаз.
   – Хам тысячу раз заслужил смерти! Он позволил себе то, что даже я не могу себе позволить… как бы мне ни хотелось… Вы слишком красивы… Боюсь, отныне мне не ждать покоя… Когда вы предполагали покинуть город?
   – Как только кончится праздник! У нас и вещи уложены.
   – Уезжайте! Немедленно уезжайте, как собирались! И чтобы завтра вы были как можно дальше от Брюгге. У меня есть дела в Дижоне, так что мы скоро свидимся.
   Прикосновения герцога волновали Катрин и поэтому вызывали неловкость, были неприятны. Ей стало трудно дышать. Голос Филиппа звучал и горячо, и твердо, был и властным, и нежным одновременно. Катрин не хотела поддаваться его чарам.
   – Мы увидимся с вами в Дижоне? Ваша светлость! Что за встречи у властительного герцога Бургундии с племянницей суконщика? Что он может сделать, как не лишить ее чести?
   Дерзкий вопрос Катрин подстегнул страсть герцога. Он зарылся лицом в шелковистый плащ волос, руки его трепетно перебирали живое золото.
   – Ты прекрасно знаешь, – голос его прервался, – что я в твоей власти, и играешь мной слишком жестоко. Любовь принца крови не наносит бесчестия. И ты понимаешь, что я сделаю все, чтобы завладеть тобой. Если ты не умеешь читать желания в глазах мужчин, ты не дочь Евы…
   – Ваша светлость!
   Катрин попыталась высвободиться, но он держал ее крепко. Отдаваясь во власть необузданного, испепеляющего желания, он приник губами к ее нежной коже. Катрин застонала.
   – Сжальтесь, ваша светлость! – взмолилась она. – Не вынуждайте меня бороться еще и с вами. Хватит драк на сегодня!
   Он резко оттолкнул ее и сам отступил в сторону, с пылающими щеками, помутившимся взглядом, дрожащими руками. И вдруг звонко расхохотался.
   – Простите меня! Видно, такой сегодня день, все только и говорят, что о вашей красоте, и в выражениях… излишне пылких! Признаюсь, и я потерял голову. Теперь я понимаю невежу-скорняка, в его вине есть и твоя вина…
   С этими словами он подошел к сундуку черного дерева и достал из него коричневую бархатную накидку с капюшоном, очень скромную и простую, лишь внизу отороченную соболями. Он стремительно накинул плащ на плечи Катрин, и она словно бы исчезла в его льющихся тяжелых бархатных складках. Филипп не хотел больше душевного волнения, соблазна прекрасных атласных плеч, нежной округлой шейки. С глухой тоской глядел он на прелестную головку в роскошном золотом венце в обрамлении капюшона.
   – Ты еще похорошела! Уходи! Уходи скорее! Пока демон страсти не настиг меня! Но запомни: мы еще свидимся!
   Незаметно он открыл перед ней потайную дверь и подтолкнул ее к выходу. На другом конце просторного зала сверкнули доспехи приближающегося стражника.
   – Подожди! – шепнул Филипп. Он торопливо вернулся в комнату и через несколько минут подал девушке свиток с печатью.
   – Вот тебе охранная грамота. Иди скорей… Если бы ты вспоминала обо мне хотя бы вполовину так часто, как я о тебе, я был бы счастлив.
   – Я буду вспоминать о вас, ваша светлость, – с улыбкой отвечала Катрин, – раздумывая, почему же ваша светлость вновь стали говорить мне «ты»?
   Филипп расхохотался юным звенящим смехом.
   – Как же иначе! Что-то заставляет меня обращаться к тебе на «ты». Может быть, я надеюсь, что рано или поздно получу на это право.
   Опершись о косяк двери, он все еще не пропускал ее. И вдруг притянул к себе свободной рукой и, прежде чем она успела вырваться, легко поцеловал в полуоткрытые губы.
   – Мне очень хотелось, – проговорил он извиняющимся тоном. – Теперь иди.
   Его пальцы нервно смяли темный бархат, будто бы из сожаления, что не смогли удержать девушку. Катрин поскорей направилась к стражнику, чтобы он проводил ее к дяде. Но герцог вновь окликнул ее:
   – Постой, постой!
   И добавил, сконфуженно улыбаясь:
   – Я даже не знаю, как тебя зовут.
   – Катрин, ваша светлость, Катрин Легуа, – проговорила она, присев низко-низко.
   Он с улыбкой кинулся поднимать ее, но она уже проворно вскочила на ноги. Продолжая улыбаться, он смотрел вслед изящной фигурке, удаляющейся в сопровождении двух стражников, чьи железные башмаки с загнутыми носами гулко стучали по мраморным плитам. Она так и не обернулась. Впервые в жизни Филипп Бургундский отпустил, не тронув, из своей комнаты женщину, которую желал. Но Катрин и не подозревала о своей исключительности…
   Хотя она и поспала немножко, голова у нее гудела и туманилась от усталости. Как ей хотелось поскорей добраться до своей кровати и вытянуться на чистых душистых простынях! Теперь, следуя за своими провожатыми, она уже не испытывала к Филиппу ни малейшей симпатии. Но когда он целовал ее, когда его опытные руки ее ласкали, тело пронизывала сладкая томительная дрожь. Его прикосновения странно волновали ее, она теряла волю и в то же время чувствовала во всем этом что-то греховное, стыдное.
   Подозрительный взгляд Жака де Руссе, ожидавшего на одной из площадок лестницы, вконец смутил Катрин. Теперь ей казалось, что губы и пальцы Филиппа оставили на ее лице несмываемый след. Инстинктивно она поглубже завернулась в плащ и опустила капюшон до самых глаз. Заметив, что капитан продолжает следить за ней, Катрин упрямо закусила губу, высоко подняв голову, и прошла мимо него с вызывающей беззаботностью. Он двинулся за ней, не проронив ни слова, только под аркой портала, который охранял стражник, капитан решился заговорить.
   – Мне дан приказ проводить вас в гостиницу и проследить за тем, чтобы вы немедленно покинули Брюгге, – проговорил он лишенным выражения голосом.
   Откинув капюшон, Катрин так задорно улыбнулась, что юноша покраснел до ушей.
   – Неслыханная честь! А может быть, вам приказано сопровождать меня и дальше, в Дижон?
   – Нет, к сожалению… – начал было он, но внезапно лицо его просияло. – Так вы живете в Дижоне?
   – Ну да.
   – Ой, так, значит, я вас увижу! По правде говоря, и я сам бургундец, – добавил он с трогательной гордостью, вызвавшей у девушки едва заметную улыбку.
   Видимо, и он желал продолжить знакомство, и втайне Катрин уже спрашивала себя, что будет, если вся свита герцога успеет назначить ей свидание до того, как она покинет Фландрию. От этих размышлений настроение ее заметно улучшилось, и, подходя к гостинице, она даже тихонько напевала. Забившись в уголок возле незажженного камина, Матье Готерен на глазах недоумевающего хозяина опрокидывал кружку за кружкой, не переставая жаловаться на горькую судьбу. Победоносный вид входящей Катрин лишил его дара речи. Он ожидал увидеть стражников, судей – палача, наконец! – но перед ним стояла его племянница, живая, смеющаяся, завернувшаяся, как в мантию, в роскошный плащ, немедленно оцененный опытным глазом суконщика, а блестящий офицер из свиты герцога ходил возле нее на задних лапках.
   В Бургундии все знали, как женолюбив герцог Филипп. Крепко задумался Матье Готерен. Очевидно, герцог и Катрин расстались полюбовно. Оставалось выяснить, как далеко зашла эта любовь. Торопя слуг, чтобы они побыстрей закончили погрузку, Матье решил про себя держать отныне ухо востро. Он был, само собой, не из тех, кто считает внебрачного ребенка, пусть даже королевской крови, подарком судьбы.

   Вопреки настояниям дядюшки, Катрин наотрез отказалась спрятать плащ до поры до времени. Она переоделась в простенькое платье тонкого, легкого полотна, сотканного в Валансьене, аккуратно заплела волосы и спрятала их под чепец с широкой оборкой, что так мило легла вокруг ее лица. Но поверх платья она накинула подарок герцога.
   – А если в дороге на нас нападут разбойники? Они примут тебя за благородную даму и знаешь какой выкуп потребуют!.. – ворчал еще не до конца успокоившийся Матье.
   Но Катрин так нравился ее великолепный бархатный плащ, что она и слышать ничего не хотела.
   – В сундуке он помнется. И потом, где ж мне его еще носить, в Дижоне, что ли? Да разве сможет матушка обидеть всех этих дам де Шансен или де Шатовиллен, у них ведь нет такого! Хоть сейчас надену…
   И Катрин, кутаясь в соболя, хотя ночь стояла теплая, величественно прошествовала к своему мулу. Маленький караван тронулся в путь. До городской стены их сопровождал Жак де Руссе. Именем герцога им открыли ворота Святой Катерины, и здесь они распрощались, де Руссе, кланяясь Катрин, успел шепнуть: «До свидания». По губам девушки скользнула легкая улыбка. Она ничего не ответила. Да юноша и не услышал бы ответа. Узнав, что она из Дижона, он был вне себя от радости и больше уже ничего не слышал вокруг.
   Не на него взглянула девушка, в последний раз обернувшись, – перед ее глазами стоял тонкий темный силуэт, бледное лицо и пылающий взор Филиппа, когда он склонился над ней. Впервые в жизни Катрин чувствовала над собой власть мужчины. Он притягивал и волновал ее. «Любовь такого человека, – думала Катрин, – должна удивительно преобразить жизнь. А может быть, просто ее сломать…»
   Больше она не оглядывалась. Поравнявшись с Матье, она поехала с ним рядом и задремала в седле, убаюканная мерным шагом своего мула. Унылое однообразие простирающихся до самого горизонта полей, пересеченных каналами, иногда нарушалось перелеском или далеким силуэтом мельницы. Ярко светила луна, и порой ее круглый блестящий диск прочерчивала тень ночной, низко летящей птицы. Проснувшись, Катрин с наслаждением вдохнула принесенный ветром запах моря. Она откинула капюшон, распахнула плащ. Разбитая дорога с глубокими ямами и рытвинами доставляла бедным мулам немало неприятностей, заставляя то и дело спотыкаться, но девушка не замечала ничего, кроме чудесной фантастической картины, в которую преобразился хорошо знакомый ей пейзаж. С первыми лучами солнца вдали на равнине показалась дозорная башня Куртрэ.
   – Мы остановимся в харчевне «Золотая корзина», – сказал Матье, не проронивший дотоле ни единого слова по той важной причине, что за все это время ни разу не проснулся, – и пробудем в ней до завтрашнего дня. Я весь разбит и к тому же думаю купить здесь льна.
   Катрин ничего ему не возразила, она спала.
   Выезжая из Куртрэ, Матье Готерен приказал погонять мулов. Ему не терпелось наверстать упущенное время, он соскучился по Дижону, по его предместьям, а главное – по дому и своим виноградникам. Конечно, беспокоиться ему было не о чем, дом остался на попечении его сестры Жакетты, племянницы Лоизы и Сары, которую они с самого Парижа таскали за собой и к которой за все эти годы мэтр Матье так и не смог привыкнуть. Катрин посмеивалась за это над дядюшкой, говоря, что он побаивается Сары, а сам тайно влюблен в нее и мучается от ее жестокости.
   Колотя пятками по бокам своего мула, в съехавшей на глаза шапке, Матье мчался по дороге, будто за ним гнались черти. Катрин едва поспевала за ним, а слуги сильно отстали и плелись где-то в хвосте. Угодья герцога Бургундского давно остались позади. Скоро они минуют владения епископа Камбре и поедут по земле графа де Вермандуа, горячего приверженца дофина Карла. Там лучше не задерживаться. И, чтобы как можно быстрее миновать опасный отрезок, отважный суконщик летел как на крыльях.
   Недолгое время путники ехали неподалеку от Шельды в сторону Сен-Кантена. Дорога вилась между округлыми холмами, на пологих, покрытых нежной зеленью склонах которых паслись белоснежные отары овец. Любуясь этой трогательной картиной, невозможно было себе представить, что где-то, совсем рядом, идет война. Но все чаще и чаще попадались пепелища разоренных деревень, над обуглившимися обломками вздымалась разве что почернелая балка. А то вдруг в яркой зелени молодой листвы покачивался преждевременный плод – висельник. Катрин в ужасе отводила взгляд.
   День клонился к закату. Наступившие сумерки принесли с собой тяжкие свинцовые тучи. Резкий ветер пригнул к земле траву. Воздух посвежел, и Катрин стало зябко.
   – Приближается буря, – проговорил дядюшка Матье, пристально вглядевшись в горизонт, – остановимся в ближайшей харчевне. Поторапливайтесь. Если мне не изменяет память, ближайший постоялый двор у дороги, что идет на Перон…
   Первые капли дождя упали на жестоко погоняемых мулов, затрусивших мелкой рысцой. Внезапно Катрин натянула поводья, а вслед за ней остановились и остальные.
   – Какая муха тебя укусила? – крикнул на нее мэтр Матье.
   – Я не хочу, чтобы дождь испортил мою накидку.
   – А что мы все промокнем – тебе наплевать?! Послушала бы меня вовремя, да куда там!.. Нынче все стали такие умные, просто страсть! Ночь на носу, буря!.. Ох, бедные мои косточки!
   Катрин между тем невозмутимо заворачивала плащ в грубую попону, которой были не страшны ни дождь, ни град. Старый слуга Пьер, всегда и во всем потакавший девушке, помогал ей. Она уже положила руку на седло, как вдруг… По обе стороны дороги рос густой кустарник, ветви дуплистых ив тесно переплелись, и вдруг в этих непролазных зарослях что-то блеснуло. Преодолев боязнь, Катрин пошла на блеск.
   – Да что ты там копаешься? – возмутился Матье. – Дождь льет вовсю, а тебе и горя мало.
   Катрин не слушала дядю. Раздвинув ветви, она увидела распростертого на земле и не подающего признаков жизни рыцаря в доспехах. В те страшные времена подобная находка – не редкость, удивительно только, что перед Катрин лежал не какой-нибудь простолюдин, а настоящий рыцарь. Дождь барабанил по черной стали его доспехов, забрало было опущено. По тому, как судорожно вцепились руки без перчаток в ободравший с них кожу сук, по широкому следу, тянувшемуся от берега, девушка поняла, что человек полз к дороге от самой реки.
   В ужасе, не решаясь дотронуться, смотрела Катрин на недвижимого латника, не понимая, что же произошло, ведь кругом не было ни следов копыт, ни других признаков свирепой битвы. Тело лежащего было заковано в железные латы, только окровавленные руки белели в сгущающемся сумраке. Катрин рассмотрела их поближе. Идеальной формы, тонкие, сильные, покрытые смугловатой кожей. С пальцев капала кровь. «Значит, он жив?» – пронеслось в голове у Катрин. Она попыталась приподнять его, но он был слишком тяжелым. Тут только она вспомнила о своих спутниках и хотела уже позвать на помощь, но охрипший от крика Матье сам подходил к ней узнать наконец, что случилось.
   – Пресвятая Дева Мария, да что же это?! – воскликнул он, оторопев от неожиданного зрелища.
   – Разве вы не видите – рыцарь! Он, кажется, жив!..
   Словно бы в ответ на ее слова рыцарь застонал. Из груди Катрин вырвался крик:
   – Жив! Эй, Пьер, Птижан, Амьель! Скорее сюда!
   Сбежались слуги. Втроем им в конце концов удалось сладить с тяжеленным железом и поднять раненого. Они вытащили его на обочину, и, пока Пьер разыскивал среди прочих пожитков коробочку с мазью, Амьель зажигал факел, поскольку в сгустившейся тьме ничего уже не было видно. Дождь кончился, но все настолько пропиталось влагой, что факел не хотел разгораться и только слабо тлел. Внезапный порыв ветра раздул его, взвившиеся языки пламени заиграли красными бликами на гладкой поверхности доспехов. Лежащий в траве темный рыцарь с белыми руками казался каменным надгробием. Мэтр Матье, забыв обо всех своих недугах, уселся прямо на мокрую землю и, положив голову латника к себе на колени, стал осторожно высвобождать ее от тесного шлема. Сделать это было не так-то просто: от падения шлем сильно прогнулся. Раненый беспрестанно стонал, и стоявшая рядом Катрин нетерпеливо подгоняла дядюшку:
   – Ну скорее же, скорей! Не то он задохнется в этой железной клетке!
   – Я стараюсь как могу, да вот не получается.
   Забрало не поддавалось. Матье пыхтел все громче, но без всякого толку, наконец старый Пьер пришел к нему на помощь. Постаравшись не задеть лица рыцаря, он просунул в щель лезвие своего ножа, надавил на черенок, и вот со скрежетом забрало поднялось.
   – Принесите факел! – скомандовала Катрин. Но как только пламя осветило лицо рыцаря с закрытыми глазами, девушка с криком отскочила, выронив мазь из рук.
   – Нет, быть такого не может! – лепетали ее побелевшие губы.
   – Да что с тобой? – спросил опешивший Матье. – Ты его знаешь?
   Катрин подняла на него помутневший взор. От потрясения у нее перехватило горло, она не могла выговорить ни слова.
   – Да!.. Нет!.. Не знаю! – выдавила она наконец.
   – Ты что, сбрендила? Нашла время терять голову! Надо скорее снять с него латы, он весь в крови!
   – Я не могу… сейчас не могу… Пьер, помогите дяде…
   Старый слуга, с беспокойством смотревший то на девушку, то на рыцаря, поспешил к мэтру Матье. Катрин без сил опустилась подле них на насыпь, ее сложенные на коленях руки слегка дрожали. Невидящими расширенными глазами смотрела она на дядюшку и на Пьера, хлопотавших вокруг безжизненного тела, вокруг… вокруг Мишеля де Монсальви…
   Перед озябшей, скорчившейся под тяжелой мокрой попоной Катрин проносились картины прошлого; мельчайшие подробности давних парижских событий, когда она была на волосок от гибели, обрели вдруг необычайную отчетливость. Гюйеннский особняк, раззолоченный потолок и Мишель, рвущийся из рук мясников. Другая картина: Мишель со связанными за спиной руками и гордо поднятой головой идет на виселицу среди алебардников и обезумевших от ярости горожан… Мишель сидит в полутемном погребе на мосту Менял и рассказывает о своей родной Оверни, а маленькая Катрин внимательно слушает, завороженная его ласковым голосом… Чтобы получше вспомнить времена детства, он прикрыл глаза, и его лицо Катрин увидела вот сейчас, только что, в железной раме шлема… Катрин всеми силами старалась не вспоминать дальнейшего, когда это прекрасное лицо будет разбито, окровавлено, затоптано в грязь… Но какое поразительное сходство! Желая удостовериться, что оно не привиделось ей во сне, Катрин склонилась над рыцарем. Нет! Она не ошиблась. Перед ней было бледное, неподвижное лицо Мишеля. Полупрозрачные веки с густыми ресницами скрывали его синие глаза. Со лба по щеке в уголок запекшегося рта стекала тонкая струйка крови. Вот он поморщился от боли.
   – Мишель, – невольно шепнула Катрин, – скажите, что вы не Мишель… Ведь этого не может быть…
   Это и правда был не Мишель. Но даже тогда, когда Матье и Пьер освободили его от шлема и вместо золотистых волос, столь памятных Катрин, по плечам рассыпались густые спутанные кудри чернее воронова крыла, девушка обомлела, увидев, что незнакомец и Мишель по-прежнему схожи. Правда, теперь было видно, что этот рыцарь красивее, красивее и жестче.
   – Нельзя его здесь бросать, – проговорил Пьер, – вчетвером мы донесем его до харчевни. Пошли, а то и так до нитки промокли, да и наша барышня что-то совсем плоха… – добавил он, видя, что Катрин в полузабытьи, при этом дрожит от холода…
   – Да, все эти железки так просто не унести, – задумчиво протянул мэтр Матье.
   Но вот раненого рыцаря освободили от лат, завернули в плащ и положили на носилки, что наскоро смастерили из шестов, веревок и попон мулов. Катрин уже пришла в себя, перевязала рыцарю рану на голове, стерла с лица кровь. За все это время он так и не открыл ни разу глаз, но иногда стонал и время от времени слабо вскрикивал.
   – Кажется, у него сломана нога, – сообщил Пьер, проворно ощупывая старческими сморщенными руками безжизненное тело рыцаря.
   Мужчины подняли носилки. Катрин наотрез отказалась сесть на мула и шла теперь с ними рядом. На груди рыцаря распахнулся плащ, одна рука сползла к краю. Девушка не смогла побороть искушения и взяла эту руку в свою. Рука была влажная, холодная. Глубокие царапины на ней сочились кровью. Катрин осторожно промокнула их платком. Мало-помалу тяжелая мужская рука согревалась в ее нежных ладонях.
   Мужчины с носилками и Катрин то и дело оступались в непроглядной тьме, они промерзли до костей, валились с ног от усталости. Но наконец перед ними дверь гостеприимной харчевни «Карл Великий». Спустя полчаса все уже согрелись, обсохли. Раненый спал на огромной постели за пологом из красной саржи. К радости путников, гостиница, куда они попали, была одной из лучших.
   Правда, прибытие изувеченного рыцаря и сопровождающих его спутников доставило хозяину немало хлопот, поскольку купцы, ехавшие в Брюгге, успели занять все до единой комнаты. Кое-как хозяин отыскал комнату для рыцаря, Катрин поставили кровать в кладовой, а бедняга Матье отправился ночевать со слугами на солому в конюшню.
   – Что ж, нам не впервой – такое ли мы видали! – философски заметил он.
   Куда больше заботило его состояние рыцаря. Тот все не приходил в себя, его рана на голове, полученная, вероятно, при падении, продолжала кровоточить.
   В общем зале, где ужинали постояльцы, их появление, разумеется, не осталось незамеченным. И вот перед Матье и Катрин стоял человек, будто возникший из волшебной восточной сказки. Суконщик не раз встречал мусульман на рынке в Брюгге, и сам по себе вид человека в чалме его бы не удивил, но незнакомец и впрямь был человеком необычайным.
   Хрупкий, миниатюрный, он был настолько мал, что его огромная красная чалма казалась в десять раз больше крошечного личика. Широченный шелковый пояс перехватывал в талии синий узорчатый халат, из-под которого выглядывали тоненькие ножки в голубых чулках и ярко-красных туфлях. За поясом поблескивал изукрашенный драгоценными камнями огромный кинжал. Сам человек был не менее примечателен, чем его облачение. Шафранно-желтое лицо с тонкими, изящными чертами странным образом сочеталось с длинной белоснежной бородой. Позади него шли два черных великана-прислужника. Приложив руку к сердцу, он церемонно склонился перед мэтром Матье и его племянницей.
   – Слава всемогущему Аллаху! – весьма торжественно провозгласил незнакомец на прекрасном французском языке, хотя и несколько шепеляво. – Я, Абу-аль-Хаир, величайший целитель во всем подлунном мире, остановился здесь на пути из Кордовы, узнал, что вы привезли раненого, и пришел осмотреть его.
   При слове «величайший» Катрин едва удержалась от смеха. Скромность, похоже, была не главной добродетелью крошечного человечка. Напыщенность, с какой он держал себя, показалась девушке невероятно забавной, тем более забавной, что человечек ничуть не сомневался в своем величии.
   – Да, мы привезли с собой раненого, – начала было Катрин, но воздетая вверх ручка маленького целителя призвала ее к молчанию.
   – Речь моя обращена к почтенному старцу, – проговорил он сурово, – по нашему обычаю женщинам не пристало вмешиваться в разговоры мужчин!
   Раздосадованная Катрин вспыхнула до корней волос, мэтр Матье тихонько усмехнулся. Но он не видел причин отказываться от помощи.
   – Ранен молодой рыцарь, мы нашли его на берегу реки. Он очень плох, – сказал Матье, поклонившись в ответ маленькому человечку.
   – Я осмотрю его.
   Абу-аль-Хаир важно прошествовал в комнату, вслед за ним черные слуги внесли туда огромный расписной ларец и серебряный чеканный кувшин. В комнате только и было что камин и огромная кровать. Красный полог лишь подчеркивал мертвенную бледность лежащего на кровати рыцаря.
   У изголовья стоял Пьер и тампоном пытался остановить текущую кровь. При виде вошедшего человека глаза его округлились.
   – Этот господин – доктор, – объяснил ему Матье.
   – Да воздаст ему Господь! Он подоспел вовремя. Рана все кровоточит.
   – Кровь мы немедленно остановим, – проговорил араб и знаком приказал поставить ларец и кувшин на столик возле кровати. Затем он поспешно поднял к самым плечам свои широченные рукава и проворно ощупал череп раненого. – Ни одной трещины; задет один из сосудов. Бегом за горячими углями.
   Пьер кинулся за углями, а Катрин заняла его место у изголовья. Крошечный целитель взглянул на нее высокомерно и недоброжелательно.
   – Вы жена этого юноши?
   – Нет! Я даже с ним незнакома! Но тем не менее останусь подле него, – отрезала девушка.
   Пусть этот лилипут терпеть не может женщин, выгнать ее отсюда ему не удастся! Абу-аль-Хаир брезгливо поморщился, но возражать не стал. Он принялся копаться в своем ларце, оказалось, тот заполнен всевозможными стальными инструментами, поблескивающими при свете камина, и бесчисленными горшочками всех цветов радуги. Он осторожно извлек из ларца что-то похожее на печатку с бронзовой ручкой, украшенной цветами и птицами, тщательно протер ее таинственной едкой жидкостью и опустил в принесенный Пьером горшочек с углями. Глаза Катрин расширились от ужаса.
   – Что вы собираетесь делать?
   Целитель был явно не расположен отвечать ей, но мог ли он удержаться, когда речь шла о его чудесном искусстве?
   – О простота! Ведь это же ясно как день! Я прижгу рану, и порванный сосуд заживет. Разве не так поступают и ваши доктора-тупицы?!
   Он крепко взял бронзовую печатку, изменившую цвет от погружения в жидкость и нагревания, и поднес раскаленный металл к ране. Катрин впилась ногтями в ладонь, крепко зажмурилась и тут же услышала душераздирающий вскрик и едва не задохнулась от запаха паленой кожи и волос.
   – Какой изнеженный юноша! – заметил Абу-аль-Хаир. – Я едва прикоснулся к нему, чтобы не осталось ожога.
   – Что бы вы-то запели, если б вам самому приложили каленое железо к виску?! – вскричала Катрин, с ужасом глядя на страдальческое лицо юноши.
   – Запел бы хвалу Аллаху. Каленое железо остановило бы мою кровь и продлило мне жизнь. Посмотри, кровь свернулась и больше не течет. Теперь я смажу рану чудодейственным бальзамом, и спустя несколько дней от нее останется едва заметный шрам. По правде сказать, и рана-то не слишком велика.
   Он вытащил зеленый фарфоровый горшочек, пестро расписанный невиданными цветами, поддел капельку мази кончиком золотой иглы, стряхнул ее на рану и растер кончиком тонкого полотна. Затем с дьявольской ловкостью стал накладывать на голову юноши плотную повязку, похожую на чепец. Катрин как зачарованная следила за его движениями: стоило бальзаму коснуться раны, как стоны рыцаря смолкли. Комнату заполнил сильный, терпкий и в то же время приятный запах.
   – Что это за бальзам? – спросила девушка.
   – Мы зовем его бальзам из Матарьи, им лечили еще в Египте, – пренебрежительно ответил человечек и этим объяснением ограничился. – Есть ли другие увечья?
   – У него, кажется, сломана нога, – подал голос до тех пор молчавший Матье.
   – Что ж, посмотрим!
   Нимало не смущаясь присутствием у постели девушки, он сдернул на пол одеяло и простыню, открыв всеобщему обозрению обнаженное тело юноши, которого Пьер и Матье добросовестно раздели, прежде чем уложить в постель. Суконщик покраснел до ушей.
   – Тебе здесь не место, Катрин, – проговорил он, хватая племянницу за руку и намереваясь вывести ее из комнаты.
   – Жалкие лицемеры-христиане! Плоть человека и плоть коня – вот самые прекрасные создания Аллаха! Эта женщина родит когда-нибудь таких же людей, как этот. Что плохого в том, что она увидит его обнаженным. С таких тел греки лепили статуи и украшали ими свои алтари!
   – Но моя племянница – девица! – возмутился Матье, сжимая руку Катрин.
   – Она слишком красива, чтобы долго оставаться таковой! Я терпеть не могу женщин. Глупые, шумные, пустые создания! Но и я отличаю красоту от уродства. Эта девушка – в своем роде произведение искусства. Как, впрочем, и юноша. Ну видели ль вы что-нибудь прекраснее этого сраженного воина?
   Вдохновенно рассуждая о красоте, Абу-аль-Хаир вместе с тем ни на секунду не прекращал своего дела, с необычайной осторожностью ощупывая поврежденную ногу. Матье, едва ли убежденный доводами целителя, все-таки отпустил руку Катрин, заглядевшись на смуглое, с тонкой блестящей кожей тело. Катрин вернулась на прежнее место и внимательно следила за руками целителя. А тот, не переставая, восхвалял столь любимым на Востоке цветистым языком телесную красоту человека. Рыцарь и вправду был очень хорош. Золотисто-смуглая кожа туго облегала литое мускулистое тело. Белизна простыни подчеркивала прямизну широких плеч, узость бедер, благородную удлиненность рук и ног, плоский красивый живот. Красотой и гармонией веяло от этого сильного молодого тела, и Катрин чувствовала, что руки у нее холодеют и румянец разливается по щекам при одном только взгляде на него.
   Абу-аль-Хаир вправил и выровнял кость, чтобы она срасталась ровно. Раненый застонал, и внезапно Катрин услышала:
   – Если б не жестокая боль, я бы думал, что попал в рай и вижу ангела! Вы – сама Роза, сошедшая со страниц старинного романа Лорриса…
   Перед ней раскрылись две черные бездны – горящие лихорадочным блеском глаза юноши впивались ей в лицо. Теперь, когда он очнулся, его сходство с Мишелем стало почти пугающим, сводящим с ума. Девушка не удержалась и спросила едва слышным голосом:
   – Кто вы, мессир?.. Сжальтесь надо мною, скажите.
   Измученный болью, весь покрытый испариной, юноша попытался улыбнуться спекшимися губами, но вместо улыбки его великолепные зубы оскалились в отвратительной гримасе.
   – Сначала мне хотелось бы знать, кто вы, прекрасная мадемуазель! Но могу ли я позволить милой даме повторять свой вопрос дважды? Мое имя Арно де Монсальви, владетель земель Шатеньерэ, что в Оверни, капитан гвардии его величества дофина Карла!
   Потянувшись к девушке, он приподнялся было на локте, но крошечный целитель сурово на него прикрикнул:
   – Если вы, молодой человек, сейчас же не перестанете вертеться, вы останетесь на всю жизнь хромым!
   Арно перевел мутный взгляд на чалму доктора, на черные физиономии его прислужников и тут же в ужасе перекрестился, пытаясь вырваться.
   – Господи, кто это? – возопил он. – Мавр, поганая собака! Да как он смел приблизиться к доброму христианину, как не облезла его вонючая шкура?
   Абу-аль-Хаир устало вздохнул. Спрятав руки в широкие рукава, он почтительно поклонился юноше.
   – Благородный рыцарь, видимо, мало дорожит своей ногой. К сожалению, во всей округе не сыскалось другого врача. Глубоко сожалею и о том, что осмелился остановить его драгоценную кровь, а ведь она текла так быстро! Горе мне, недостойному! Ей по закону надлежало истечь до последней капли!
   Речь полувзбешенного, полунасмешливого человека в один миг утихомирила гнев юноши.
   Внезапно он рассмеялся:
   – Да, ваш брат и сметлив, и ловок! Ты прав: мне выбирать не приходится! Продолжай, я вознагражу тебя по-королевски!
   – Вознаградишь! Как же, как же, – пробормотал Абу, снова засучивая рукава, – да когда тебя нашел почтенный суконщик, при тебе не было ничего, кроме лат!
   Матье забеспокоился: что-то уж слишком заглядывается рыцарь на его племянницу. Суконщик встал как раз между ними и принялся пространно повествовать, как они нашли его на берегу Шельды, как снимали с него доспехи, как тащили на себе в харчевню.
   Рыцарь, став внезапно серьезным и озабоченным, рассказал в ответ свою историю.
   Дофин Карл направил его послом к герцогу Бургундскому. Ночью у реки на них с оруженосцем напала банда бургиньонов и англичан. Он долго отбивался, но в конце концов его стащили с лошади, оглушили и сбросили в реку. Он сейчас же утонул бы, если бы чудом не угодил на песчаную отмель. С неимоверным трудом дополз он до противоположного берега и там потерял сознание. Что сталось с его оруженосцем, он не знает.
   – Наверное, разбойники убили его. Жаль, прекрасный был парень!
   Пока юноша говорил, Абу-аль-Хаир вправлял, выравнивал и накладывал лубок на его ногу, и речь рыцаря постоянно прерывалась стонами и проклятьями. Арно де Монсальви терпением не отличался.
   Катрин не сводила с юноши завороженных глаз. О чудо, перед нею тот, кого она будет любить всю жизнь, за кем пойдет на край света. Между ними протянулся тонкий золотой луч, разгоравшийся все ослепительней, все ярче. Лихорадочный взгляд Арно прожигал ее насквозь, переворачивал все ее существо, повергал в смятение и трепет. В нем читалось неотступное, нескрываемое желание. Румянец залил лицо Катрин.
   Маленький целитель тем временем смешал в золотом кубке неведомые снадобья и поднес к губам юноши. Тот не захотел его выпить и резко оттолкнул руку.
   – Юноша, – сурово проговорил врач, – вы должны немедленно заснуть, чтобы поскорее набраться сил. Мое лекарство вам поможет.
   – Набраться сил? Да я завтра же поскачу дальше, в Брюгге. Послание дофина…
   – Вы останетесь в постели, пока ваша нога не срастется! – гневно прокричал Абу-аль-Хаир.
   – К тому же, – прозвучал нежный голос Катрин, – вы рискуете не застать там герцога. У него неотложные дела в Дижоне. А именно туда мы все и направляемся…
   Глаза Арно загорелись. Он хотел схватить ее за руку и, натолкнувшись на полу куртки Матье, гневно сдвинул брови. Но сейчас же успокоился и ответил с улыбкой, что сопровождать столь прекрасную даму – наивысшее счастье.
   – Надеюсь, – прибавил он, – для меня найдутся носилки.
   – Завтра посмотрим, – отрезал Абу-аль-Хаир. – Пейте!
   Снотворное мгновенно оказало свое действие, раненый смежил веки и забылся тяжелым сном. При нем остался один из рабов Абу-аль-Хаира. Араб шепнул суконщику, что оба черных слуги глухонемые, поэтому им не придется препираться с больным по каждому поводу. «Счастливые, ведь его язык страшней растревоженного скорпиона!»
   Катрин, тяжело вздохнув, последняя вышла из комнаты.

   Хотя Абу-аль-Хаир относился к девушке по-прежнему пренебрежительно, Катрин нашла, что маленький целитель необычайно занимателен и мил. Выяснилось, что он молод, а его белоснежная борода – всего лишь отличительный знак вельмож, мудрецов и людей его профессии. Простые люди в странах ислама носили бороды покороче, иссиня-черные или черные с зеленоватым отливом. Доктор очень следил за своей великолепной бородой и содержал ее в безукоризненной чистоте. Весь его костюм отличался поразительной опрятностью. Араб горько сетовал на нечистоплотность христиан.
   – Там, где вы моетесь, – брезгливо морщился он, – едва ли согласился бы мыться королевский раб!
   По его мнению, у христианства было лишь одно бесспорное преимущество перед исламом: оно предоставляло ему как врачу широкое поле деятельности, способствуя развитию искусства врачевания в целом. Мусульмане гораздо меньше враждуют, а уж в благословенной Кордове установился такой прочный мир, что медицине грозит окончательно зачахнуть.
   – Здесь же трупы валяются в изобилии на каждом перекрестке, – удовлетворенно закончил он.
   Несмотря на свою молодость, он уже много где побывал. Учился и в Багдаде, и в Каире, на берегах Нила, и в Александрии. Теперь, наслышавшись о славе и могуществе герцога Бургундского, намеревался поступить на службу к сему великому властителю Запада.
   – Наша встреча переменила мои намерения, – сказал он Матье, – пока что я не могу оставить раненого и последую за ним в Бургундию. Мы тронемся в путь дня через четыре. В конце концов, эта гостиница не так уж плоха.
   Еще бы! Маленький целитель воздавал должное гостиничной кухне, уписывая за обе щеки поджаристую пулярку, приправленную всевозможными кореньями, и запивая ее добрым стаканом белого вина – ради знаменитых французских виноградников Коран был временно забыт.
   – Так, значит, встретимся в Дижоне! – проговорил с набитым ртом Матье, не отстававший от сотрапезника. – Мы с племянницей едем завтра на рассвете. И так уж призадержались.
   Катрин кусок не шел в горло. В глубокой задумчивости допивала она кружку молока, понемногу откусывая от ломтя хлеба с медом. Последние слова дядюшки вернули ее к действительности.
   – А как было бы хорошо ехать всем вместе, – сказала она мечтательно.
   Внезапно Матье пришел в бешенство.
   – Нет! – заорал он, ударив кулаком по столу. – Мы поедем одни! Мне не нравится, как смотрит на тебя этот рыцарь! Да ты первая ему глазки строишь, заигрываешь! Я узнаю еще, где ты его раньше встречала!
   Лицо Катрин стало каменным.
   – И не надейтесь! – отрезала она. – Мне нечего вам сказать. Я первый раз его вижу. Правда, он напоминает мне одного человека, напоминает, не больше. И кончим этот разговор. Спокойной ночи.
   Кратко пожелав доброй ночи новому знакомцу, Катрин поспешно пересекла зал, чтобы дядя не успел остановить ее. Поднявшись по лестнице, она очутилась на опоясывающей дом галерее, куда выходили двери всех комнат. Кладовка, где ей постелили, находилась в другом конце галереи… но раненый был так хорош…
   Некоторое время девушка стояла, дрожа от налетавших порывов ветра, сносившего потоки дождя под навес. Буря разыгралась вовсю. Ветер дико завывал и закручивал ливень столбом, казалось, что тучи спустились на землю. Ураган бросал на землю сорванные ветки деревьев. Плащ не спасал Катрин от пронизывающего холода. Но она даже радовалась непогоде. Ее внутреннее смятение словно бы растворилось в смятении всеобщем. Внезапно поднявшаяся буря чувств пугала ее много больше. Никогда еще так властно не говорила в ней потребность видеть другого, дотрагиваться до него, обнимать, чувствовать тепло его тела. Где теперь прежняя Катрин, спокойная, равнодушная к постоянным ухаживаниям, жестоко высмеивающая любовные признания, где она?
   Страстная, обезумевшая от любви женщина стояла на галерее. Она нашла смысл своей жизни, цель всех своих устремлений. Исчезла даже та Катрин, что сладко замирала в объятиях Филиппа…
   Но что скажет дядюшка Матье, застав ее в комнате раненого? Тут девушка успокоила себя, что подниматься наверх дядюшке совершенно незачем, ведь он ночует на конюшне, и, не в силах долее бороться с собой, повернула ручку и вошла.

Сраженная любовью

   Раненый вытянулся на кровати, прямой, неподвижный, белоснежная повязка на голове казалась в полутьме сверкающим фантастическим шлемом, чем-то странным и фантастическим выглядела и нога, к которой кордовский врач привязал смоченными в клейстере полосками материи деревяшку. Именно перелом обрек юношу на неподвижность, он должен был лежать на спине и не двигаться. Катрин бесконечно жалела его и восхищалась им… Опершись рукой об изголовье, она долго любовалась спящим.
   Прямо на полу перед камином, свернувшись, словно огромный пес, спал черный раб. Вдоль стен стояли лавки с разбросанными по ним ярко-красными подушками… Девушка попыталась подвинуть к кровати одну из них, но та оказалась слишком тяжелой. Тогда, поджав ноги и обхватив колени руками, она примостилась в уголке.
   В комнате слышалось лишь прерывистое дыхание рыцаря. Лицо его разгладилось, было видно, что он теперь не страдает. Пристально разглядывая его, Катрин подумала, что он и впрямь красивее Мишеля. Может быть, он просто выглядел более зрелым, более мужественным, чем его брат, в ту пору совсем еще мальчик.
   На вид ему было года двадцать три – двадцать четыре. Белоснежная повязка подчеркивала чеканный, хотя и несколько грубоватый овал лица. Прямой нос, тяжелый квадратный подбородок, подернутый синевой, взывающей к бритве; это резкое, лепное лицо смягчали только длинные, густые, словно бы женские ресницы, придавая ему что-то нежное, очаровательное. Катрин и сама не знала, как поддалась этому очарованию, как в глубине ее существа зародился мучительный трепет, понемногу заполнявший ее, заставлявший внезапно беспричинно краснеть.
   В камине затрещало, посыпались искры, и на пол упал горящий уголек. Катрин поспешно схватила его щипцами и бросила обратно в огонь. Затем вернулась на лавку.
   Раб заворочался и заворчал. Арно не двинулся.
   Ветер стих, только капли дождя еще барабанили по крыше, но в маленькой теплой комнате с плотно закрытыми дверями и ставнями от этого становилось только еще уютнее. Усыпленная однообразным шумом дождя, девушка задремала и не услышала, как тихонько отворилась дверь, не увидела, что на пороге показалась огромнейшая чалма целителя. Быстрым взглядом мавр окинул комнату, удостоверился, что больной его спит, потом насмешливо уставился на свернувшуюся в уголке Катрин. Тонкая, неуловимая улыбка тронула его губы. Абу-аль-Хаир хотел было разбудить девушку, но лишь пожал плечами и тихонько вышел, закрыв за собой дверь. Катрин так и не узнала, что, встретив на лестнице Матье, целитель решительно запретил до времени посещать больного, поскольку сон его очень чуток, нарушать его нельзя ни в коем случае. Суконщик послушно отправился спать. У него и в мыслях не было, что его племянница ночует в комнате рыцаря.
   Ранним утром Катрин очнулась и с трудом открыла глаза. Во дворе харчевни петух хрипло славил розовощекую зарю. Катрин взглянула на Арно, он, казалось, за всю ночь не переменил положения. Камин давно потух, нубиец невозмутимо похрапывал, свернувшись на полу. Лицо Катрин исказилось болью, когда она попыталась разогнуть затекшие ноги и спину. Тихонько открыла она окно и выглянула наружу. Дождь кончился, в огромных лужах отражалось розовеющее небо. Пахло влажной землей, навозом, свежестью деревенского утра. Девушка вдохнула полной грудью. Желая дать отдохнуть голове, распустила волосы, растрепала их, радуясь растекшимся по плечам потокам живого золота, закрыла окно и обернулась к постели раненого. Юное лицо с закрытыми глазами, детской гримасой губ, глубокой складкой у носа показалось ей вдруг таким беззащитным и трогательным, что, поддавшись внезапному порыву нежности, она опустилась на колени и стала тереться щекой о ладонь его безвольно опущенной руки, смуглой, теплой, слегка шершавой от постоянного обращения с оружием. С неожиданной для себя горячностью Катрин внезапно прижалась к ней губами. У нее пресеклось дыхание, ей хотелось смеяться и плакать. Хотелось, чтобы этот миг длился вечно. Чтобы все вокруг исчезло и остались только они вдвоем внутри магического круга. Реальность за его пределами рассыпалась в прах. Сейчас Арно принадлежал ей всецело.
   Вся во власти чувств, Катрин не замечала, что рука вдруг зашевелилась, что другая рука перебирает ее золотистые волосы. Лишь когда они обе, обхватив ее голову, повернули ее лицом к рыцарю, она вдруг поняла, что рыцарь давно не спит. Приподнявшись на локте, он пристально вглядывался в лицо Катрин, привлекая ее к себе все ближе. Она вскрикнула, пытаясь освободиться из его объятий.
   – Мессир, пустите… Я…
   – Тс-с-с! Молчи!
   Суровость тона заставила ее безмолвно покориться. У нее не было ни душевных, ни физических сил всерьез противиться ему. Сердце бешено колотилось у нее в груди. Страстный взгляд черных глаз завораживал и сводил с ума. Руки юноши держали ее. Совсем безвольную опустили на постель.
   Арно порывисто прижал к себе девушку. Судорога прошла по всему ее телу. Темная кожа юноши блестела от пота. Катрин обжигало его дыхание, в жаркой духоте она слышала какой-то странный запах… бальзам из Матарьи, подумалось ей. Больше она не сопротивлялась… Быть может, в глубине души Катрин давно этого ждала!
   Но когда жесткие губы в смертельной жажде прижались к ее губам, девушка застонала. В голове ее гудели, раскалывая, тысячи колоколов… Восторг, древний, как этот мир, охватил Катрин, когда она позволила жадным, жарким рукам ласкать ее тело.
   Арно сквозь зубы проклинал свою злосчастную ногу, но для раненого он был даже слишком страстен. Ничего деликатного не было в его движениях, настолько стремительных, что казалось: его вот-вот призовет труба, и поэтому каждый миг ему так дорог. Странное дело, в порабощающей его жестокости девушка вдруг открыла источник неиссякаемой нежности. Затянувшийся до бесконечности поцелуй наполнил ее невероятным счастьем, взволновав все ее существо. Она не знала, как случилось, что Арно расстегнул ворот, распахнул платье, губы его спускались все ниже, ниже, и она увидела, что до пояса обнажена. Нежную розовость ее кожи оттеняла чернота его коротких волос. Она совсем не смутилась, будто была создана для того, чтобы ему одному принадлежать, дарить радость и удовольствие.
   Теперь его прикосновения стали нежнее, одной рукой он раздевал ее, другой ласкал. Каждый раз его пальцы нерешительно застывали, потом вновь с бешеным восторгом принимались за сладостный труд. Катрин не понимала ничего из его бессвязного бормотания. Снова их взгляды встретились. Желание сделало грубыми его черты, окрасило болезненным румянцем щеки.
   – До чего же ты хороша, – прозвучал глухой голос Арно, – нежная, пышная, розовая…
   Со страстью приник он к ее губам, подмял под себя послушное податливое тело. Катрин застонала.
   Внезапно со двора донеслось:
   – Катрин! Катрин! Да где ты, наконец?
   – Ах, боже мой, это дядя!
   Катрин вскочила, поспешно оттолкнув юношу. О, ужас! Она совершенно голая, а ведь дверь могла в любую минуту открыться, и вот-вот проснется черный раб! Густо покраснев при одной мысли о таком позоре, девушка хотела что-нибудь на себя накинуть, но тут Арно, опешивший было от неожиданности, снова обнял ее.
   – Не уходи… Я хочу тебя! Я убью всякого, кто посмеет войти!
   – Нет, я не могу!.. Ради бога, оставьте меня!
   Как угорь выскользнула она из его объятий, принялась одеваться, дрожащими, непослушными руками застегивая платье. Но стоило ей взглянуть на его побелевшее лицо, в мольбе протянутые руки, отчаянные глаза, как вся решимость покинула ее. Куда девалась его сила, его отвага, властность. Он выглядел потерянно и жалко, как человек, не сумевший удержать своими слабыми руками величайшее на свете счастье. Внезапно черты его прояснились, и он радостно рассмеялся.
   – Нет, постой, от меня не уйдешь! Когда-нибудь я вновь смогу ходить, и уж тогда держись! Святой Михаил свидетель, ты сводишь меня с ума!
   – Заклинаю вас, мессир, забудьте о том, что здесь было, – взмолилась Катрин, – вы сами вскружили мне голову!
   Он просто покатился со смеху. Но вдруг посерьезнел. Дерзким и страстным стал его взгляд.
   – Забыть, как ты стонала в моих объятиях, как закатывала глаза? Забыть красоту твоего тела, вкус твоих губ? Никогда, пусть я проживу сто тысяч лет, но тебя, Катрин… женщину из женщин, самую желанную, твое нежное имя, твое лицо мне забыть не удастся!
   Катрин замешкалась в дверях. Ей хотелось остаться и слушать, слушать… Но гнев дядюшки Матье… А юноша молил:
   – Если хочешь, иди… Но прежде – поцелуй, один-единственный.
   Катрин вернулась, остановилась, не решаясь подойти к постели, потому что черный раб наконец проснулся и хлопотал у очага, разжигая огонь. Он, правда, ни разу не обернулся, и, собравшись с духом, девушка наклонилась к раненому – тот даже не посмотрел в ее сторону, напряженно прислушиваясь к шуму, донесшемуся со двора.
   Топот копыт, бряцанье оружия, громкие крики…
   – Что там за суета? Какие-то вооруженные люди…
   Катрин распахнула ставни. В самом деле, внизу расположился небольшой отряд. Девушка немедленно поняла по серо-черной коже их барабанов и серебряному позументу, что это солдаты личной охраны герцога Филиппа. Его девиз был вышит у каждого на груди.
   – Это солдаты герцога Бургундского. Их капитан…
   В этот момент высокий рыцарь, спешившись, направился к мэтру Матье Готерену, в беспокойстве ходившему взад и вперед рядом с Абу-аль-Хаиром. Катрин вмиг узнала неуклюжую походку и низкий голос вновь прибывшего.
   – Ба, да это же мессир де Руссе! – продолжала она.
   Арно поморщился.
   – Черт! Что-то очень уж хорошо вы разбираетесь в этих проклятых бургиньонах, милочка! Может, вы еще и знакомы с каждым?
   – Вы забываете, что я живу в Дижоне, городе, подвластном герцогу Филиппу!
   Жак де Руссе приветствовал суконщика так громко, что голос его был прекрасно слышен в комнате.
   – А, мэтр Готерен! Рад нашей встрече! Я вновь послан за вами.
   Матье рассыпался в любезностях, на миг позабыв о своей беде: исчезновении племянницы.
   – За мной? Помилуйте! Чему обязан честью…
   – Себе и своей очаровательной племяннице. Его светлость позаботились о том, чтобы вас и очаровательную мадемуазель Легуа сопровождал небольшой отряд под моим командованием, во избежание нежелательных встреч с англичанами и прочим сбродом, теперь во множестве шатающимся по дорогам, особенно в землях, не подвластных его светлости.
   Дальнейшего Катрин не слышала. За ее спиной свирепый голос проревел:
   – Легуа?.. А ну, покажите-ка мне этого Легуа!
   Поспешно обернувшись, она увидела, что Арно, бледный как смерть, с горящими ненавистью глазами, приподнялся на постели, уже готовый соскочить с нее. Черный слуга бросился к нему, обхватил, пытаясь снова уложить в постель, но безуспешно – тот отбивался как бешеный.
   – Где человек с этим проклятым именем? Кого зовут Легуа?
   Оторопев от столь внезапной вспышки его гнева, Катрин на мгновение окаменела. Окно оставалось открытым, и дядя мог ее увидеть, но она и думать забыла об осторожности.
   – Да это я, мессир… Это меня зовут Катрин Легуа.
   – Тебя!
   Выражение лица рыцаря стремительно менялось. Сперва на нем было написано недоумение, затем его сменил гнев, и наконец все заполнила слепая ярость. От былой страсти не осталось и следа. Тяжелая челюсть выпятилась, глаза метали молнии, белые зубы оскалились, казалось, он готов ее загрызть.
   – Так это ты? – Голос его звучал глухо, Арно едва сдерживал овладевшую им злобу. – Скажи, не родственница ли ты тех парижских мясников, что наделали некогда… столько шуму?
   – Они мои двоюродные братья, но…
   – Заткнись!.. Ни слова больше! Вон отсюда!
   – Послушайте…
   – Немедленно убирайся!.. Иначе я сам вышвырну тебя за дверь… Однажды я поклялся, что убью всякого, кто носит это имя. Ты женщина, тебя я пощажу. Но чтоб духу твоего здесь не было!
   Катрин остолбенела от ужаса. В чем дело? Как мог человек, только что сходивший с ума от страсти, смотревший на нее почти с любовью, в один миг превратиться в ее злейшего врага? Так грубо оттолкнуть ее… Он все еще цедил сквозь зубы:
   – Знай же! У меня был брат… удивительный брат, я обожал его. Он служил герцогу Людовику Гюйеннскому. Когда бунтовал Кабош, мясники схватили его, убили, разделали, словно говяжью тушу. Красивый, молодой, отважный, он за всю свою жизнь и мухи не обидел, а его зарезали, как режут паршивых свиней. И сделал это мясник по имени Легуа… Я все сказал. Теперь убирайся! И моли Бога, чтобы нам опять не встретиться!
   Голос прерывался от гнева и глухих рыданий. У Катрин слезы потекли из глаз. Казалось, ее любовь навек умерла, но вот происходит чудесная встреча, и она воскресает… чтобы вновь рассыпаться в прах по столь ничтожному, досадному недоразумению!
   Ее ли обвинять в смерти Мишеля?
   Катрин попыталась защищаться:
   – Смилуйтесь, мессир, выслушайте меня… Как можно казнить, не выслушав? Разве вы не знаете, что произошло в день смерти вашего брата? Не знаете, что в этот страшный день…
   Арно грубо оборвал ее, указывая на дверь:
   – Довольно! Вон! Ты внушаешь мне ужас, отвращение… Иди, тебя там ждут. Сам герцог Бургундский заботится о твоей сохранности! Оказывает тебе честь своим вниманием! Нетрудно догадаться, в каких вы отношениях! По слухам, герцог весьма жалует таких, как ты, красотка!
   – У меня нет никаких отношений с его светлостью! Как вы посмели вообразить такое? – покраснев как маков цвет, крикнула Катрин. – Просто недавно герцог задержал меня.
   Арно изумленно рассмеялся.
   – Ах, просто задержал! Что же, ему нетрудно было тебя заполучить. Я сужу по собственному опыту. Ты легко сдаешься, милочка!
   Катрин взвыла, как раненый зверь.
   Из глаз ее потоком хлынули слезы! Они стекали по щекам, падали на грудь. Дрожащие руки тянулись к рыцарю с мольбой.
   – О, сжальтесь, сжальтесь… Что я вам сделала, что вы могли подумать… Разве вы не поняли…
   – Не понял? – насмешливо передразнил Арно. – Что ты прямо из постели герцога влезла в мою постель? А может, это был его приказ? Вся эта страсть, это безумие – всего-навсего хорошо продуманный фарс. Ты – ловушка, попадись я в которую, быть бы мне у герцога на крючке! Что ж, поздравляю с новой победой! Я на мгновение и впрямь потерял голову… Ты справилась со всем отлично! Я и вправду не встречал никого красивее тебя! Но теперь прочь отсюда, да поживее!
   Катрин обезумела от ярости. Ее страсти как не бывало. Со сжатыми кулаками двинулась она к кровати.
   – Я не уйду, пока вы не выслушаете меня и не попросите прощения!
   – Просить прощения? У…
   Он скверно выругался, будто плюнул. Девушка закрыла лицо руками, слово обожгло ее, как удар. Храбрость и злость улетучились в мгновение ока. Едва родившаяся любовь захлебнулась в скверне. Бороться дальше – бесполезно, Арно слеп от ярости. Руки ее безвольно повисли, понуро пошла она к двери, открыла ее и вдруг, подхваченная внезапным порывом, бросилась назад к кровати. Изящная головка в ореоле золотых волос гордо запрокинулась. С ненавистью взглянула она в глаза юноши. Приподнявшийся на локте, весь дрожащий от злости, тот, несмотря на свою нелепую чалму, казался волком, готовым к последней схватке.
   – Когда-нибудь, – промолвила Катрин с ледяным спокойствием, – вы будете в ногах у меня валяться, вымаливая прощение. Но вы, Арно де Монсальви, владелец Шатеньерэ, не услышите ни слова привета. Я любила вашего брата… Он был нежным и добрым. Прощайте!
   Но не успела она сделать двух шагов, как принуждена была схватиться за стену, чтобы не упасть. Огромный жесткий валик, брошенный недрогнувшей рукой, едва не сшиб ее с ног. Достоинство женщины – слабая преграда бешенству Арно.
   В недоуменье обернувшись, она встретилась с его злобным взглядом и обнажившимися в улыбке зубами.
   – Если ты еще раз посмеешь произнести имя моего брата, шлюшка, я удавлю тебя вот этими руками, – говорил он, протягивая вперед свои большие смуглые руки. – Возблагодари Господа, что я не могу встать. Имя Монсальви нечего мусолить девкам вроде тебя…
   Он продолжал бы и дальше в том же духе, но его речь прервали. Подскочив к кровати, Катрин влепила ему звонкую пощечину.
   Повязка съехала, рана открылась, и по небритой щеке заструилась кровь. В ослеплении Катрин забыла, что перед ней раненый, и ударила изо всей силы. Вид крови ее успокоил, не вызвав ни малейшего раскаяния. Слишком долго терпела она его издевательства и теперь была рада причинить ему боль. Да что там! Ей хотелось рвать его на куски зубами и ногтями, выцарапать эти наглые глаза, в которых ненависть сменилась страхом.
   Арно бессознательно провел рукой по нестерпимо пылающей левой щеке. Впервые с ним так обращались, он растерялся.
   Девушка, прекрасно сознавая, что пощечина его утихомирит, удалилась, сказав на прощание:
   – Теперь вы, наверное, запомните меня, мессир.
   Мило улыбнувшись, сделала изящный реверанс и проследовала к выходу величественной походкой оскорбленной королевы, оставив рыцаря наедине с его раздумьями. Уже за дверью Катрин остановилась, с трудом переводя дух. Сквозь стену из толстых бревен до нее долетали ужаснейшие проклятия Арно, но ей до них не было дела. Что еще он мог сделать Катрин? Он уже нанес ей глубочайшую рану. От его жестокости девушке хотелось кричать. Между ними разверзлась пропасть. Им уже никогда не сблизиться. Они будут вечно ненавидеть друг друга, и все потому, что, оскорбленная в своих лучших чувствах, Катрин не захотела рассеять его заблуждения. Да ведь он и не стал ее слушать, презрительно предположив, что она пытается оправдаться. Постепенно дыхание ее восстановилось, сердце успокоилось. Катрин на мгновение прикрыла глаза и почувствовала, как в душе ее снова воцаряются мир и спокойствие.
   Очнувшись, она увидела, что перед ней стоит целитель в чалме, напоминающей огромный пион. Катрин поразило, что в его многозначительном взгляде ясно читалось участие.
   – Дорогу любви мостят плотью и кровью, – тихо продекламировал он, – вступающие на нее, приподнимите подол.
   Девушка быстро стерла побежавшую по щеке слезу.
   – Откуда это?
   Абу-аль-Хаир только плечами пожал и взялся за ручку двери. Если бы не чалма, араб оказался бы ниже Катрин на полголовы, но во всем его облике было столько величия и благородства, что девушке он сейчас виделся огромным, всесильным.
   – Это сказал персидский поэт Хафиз, живший в прошлом веке. Великий знаток человеческого сердца… Душу женщины он знал хуже и потому много страдал. Я вижу, здесь все понятия сместились, и страдает не мужчина, а ты, девушка. Юноша, прекрасный и смертоносный, как толедский клинок, ранил тебя, и ты истекаешь кровью. Не думал, что так случится, клянусь Аллахом, мне чудилось, что вы – на редкость благословенная, гармоничная пара. Такую нечасто встретишь!
   – К сожалению, вы ошибались, – горестно вздохнула Катрин, – ошиблась и я. В какой-то миг мне казалось, что и он полюбит меня, но вместо этого он ненавидит меня, презирает… Я не смогу вам всего объяснить. Он прогнал меня, сказал, что не желает видеть…
   Целитель от души расхохотался, нимало не смущаясь оскорбленным видом девушки, которая сочла, что этот смех по меньшей мере неуместен.
   – Еще Хафиз говорил: «Я боюсь, как бы святым, проклинающим пьяниц, однажды не пришлось возносить свои молитвы в кабаке». Он тебя оттолкнул, но он тебя хочет. Чего ж тебе еще? Когда женщина любит мужчину, а он от нее далеко, она не сомневается, что когда-нибудь его встретит. В минуту гнева человек не следит за своими словами, они несутся во весь опор, как дикие кони. Громко кричит ярость, а разум тем временем помалкивает. Иди к дяде, он волнуется, а мне дай поговорить с этим строптивцем, я узнаю, что творится в этой отчаянной голове. Пока что мы будем путешествовать вместе, вместе предстанем и перед герцогом Бургундским. Иди с миром, девушка!
   Тут Абу-аль-Хаир поклонился, не говоря ни слова, знаком подозвал своего раба, неподвижно сидевшего невдалеке на корточках, подобно эбеновой статуе, и тихо проскользнул в комнату.
   Погруженная в раздумья Катрин, несколько, впрочем, утешенная его словами, направилась в свой чуланчик, чтобы привести себя в порядок, прежде чем спуститься к дяде. Услышав, что он по-прежнему зовет ее, девушка перегнулась через балюстраду и крикнула как можно громче:
   – Одну минуту, я сейчас приду!
   Через некоторое время она вплыла во двор, гордая, как королева. Коричневое льняное платье прикрывал герцогский плащ, плотно уложенные косы были упрятаны под шелковый капюшон, придавший ей сходство с юным монахом. Ее появление встретил отчасти грозный, отчасти радостный взгляд мэтра Матье и откровенно восторженный – Жака де Руссе. Заметно взволнованный встречей капитан немедленно подбежал к ней, подал руку и помог перейти через огромную лужу. Катрин ответила ему рассеянной улыбкой и поспешила к дядюшке, стоявшему посреди двора, руки в карманы, шапка набекрень.
   – Доброе утро, дядюшка. Как вам спалось?
   – Куда ты запропастилась?! – ворчал Матье, целуя подставленный ему лоб. – Я уже битый час тут надрываюсь, зову-зову, зову-зову…
   – Просто прошлась по росе, замочила подол – пришлось переодеваться. Ну как, поехали?
   – Что это ты вдруг заторопилась? Будто забыла про нашу чудесную находку?
   Катрин отвернулась с лукавой улыбкой, сказав так громко, чтобы и на втором этаже было слышно:
   – Довольно мы о нем заботились, отнесли в гостиницу, нашли врача… Выполнили свой долг и теперь можем ехать дальше. Скорей! Я хочу домой!
   Твердым шагом подошла она к мулу и, нимало не смущаясь тем, что стремя ей держит не старый Пьер, а Жак де Руссе, взобралась в седло.
   – Благодарю вас, мессир. Очень любезно со стороны его светлости было послать вас нам в провожатые. Какая честь и, главное, какое удовольствие находиться с вами…
   Смущенно покраснев, молодой человек вскочил на лошадь и отдал приказ солдатам трогаться в путь.
   Любезные слова Катрин чрезвычайно обнадежили его. Видя почести, оказываемые девушке, он не сомневался, что герцог Филипп дорожит ею и вскоре сделает своей наложницей. Но женщина всегда вправе выбирать, и, может статься, капитан в дороге еще получит свое. Он пустил лошадь шагом в надежде, что беседа, так мило начавшаяся, в том же духе и продолжится. Но Катрин внезапно впала в меланхолию и отвечала ему невнятно, невпопад, опустив глаза и нахмурившись. Жак де Руссе, в свою очередь, замолк, утешаясь тем, что может по крайней мере постоянно любоваться прелестным профилем.
   Окончательно успокоенный надежностью такой охраны, Матье дремал, покачиваясь в седле. Погруженная в свои мысли, Катрин попыталась возродить в памяти суровый образ рыцаря. Его лицо в минуту нежности. Стремительность, с которой все вдруг изменилось, пьянила, как вино. Чтоб обрести надежную почву под ногами, нужно скорее вернуться домой, в круг повседневных дел, к привычным милым лицам мамы, сестры и, конечно же, Сары – Сары, что читает в ее сердце как в раскрытой книге и как никто знает мужчин. Боже, как ей хотелось видеть Сару! Торопить всех, без устали стегать мулов, пока вдалеке не покажутся стены Дижона! Домой, домой!
   Но под неспешным мулом дороги Фландрии тянутся и тянутся бесконечно…

Мессир Гарен

   В церкви Дижонской Божьей Матери шла утренняя служба. Хотя яркое июльское солнце давно осветило шпили города, здесь по-прежнему было темно и сыро. Узкие стрельчатые окна и в обычные дни пропускали не много света, а сейчас их к тому же до половины завесили черным бархатом. Повсюду плескались темные полотнища: на церквах, на фасадах домов. Уже неделю вся Бургундия носила траур по своей безвременно скончавшейся герцогине Мишель Французской. Она умерла 12 июля во дворце Гента; поговаривали, что причиной тому – подосланный яд.
   Пополз слух, будто ее ужасная мать, Изабелла Баварская, приставила к ней мадам де Виевиль и что дама эта и отправила герцогиню в мир иной. А все потому, что злобная королева терпеть не может своего сына Карла и всячески препятствует его сближению с зятем, тогда как Мишель старалась их примирить.
   Узнав о случившемся, герцог немедленно отправился в Гент, оставив в Дижоне управительницей свою мать, Маргариту Баварскую, кузину Изабеллы и ее злейшего врага…
   Вот о чем думала Катрин, стоя на коленях рядом с Лоизой. Бедной девушке казалось, что молитвы сестры никогда не кончатся. Со времени их переезда в Дижон Лоиза с неизменным рвением молилась перед статуей Черной Божьей Матери, такой древней, что никто уже не знал, откуда она, и называли-то ее по-разному: одни – Божья Матерь Помощница, другие – Божья Матерь Утешительница. Перед ее печальным ликом, едва различимым в тусклом мерцании свечей, и суровым ликом младенца Христа простаивала Лоиза часами, вознося слезные молитвы. Чтила Божью Матерь и Катрин, но столь длительные предстояния едва выдерживала, участвуя в них лишь для того, чтобы сделать сестре приятное и спастись от ее желчных поучений.
   Чудовищно переменилась Лоиза.
   Катрин с трудом узнавала в сварливой старой деве, выглядевшей много старше своих двадцати семи лет, ту нежную отроковицу, которую отец ласково называл «наша монашенка».
   Вначале с ней творилось что-то странное: она расцарапывала в кровь свою грудь, забивалась в темный угол, никого к себе не подпускала, в ответ на уговоры домашних только выла и металась. Раздирала одежду, сыпала в рот горсти золы и только спустя немалое время стала есть заплесневелый хлеб, запивая гнилой водой. На теле она носила волосяной пояс, усеянный шипами. Шипы впивались в нежную кожу, раздирая ее до ужасных язв. Однажды Жакетта чуть не умерла со страха, услышав, как дочь в исступлении умоляет замуровать ее в стену.
   Много ночей потом провела бедная Жакетта в слезах и молитвах, когда же ей удавалось на краткий миг забыться тяжелым сном, она неизменно видела один и тот же невыносимый кошмар: Лоиза в грубой полотняной рубахе стоит на камнях, а вокруг нее каменщики неторопливо возводят стену… Стену, которая навеки отъединит ее от всех живых. Там, внутри, она всегда будет стоять на коленях, там ее будет терзать свирепый холод, иссушать жара: в узкую щель, через которую будет проникать к ней воздух, добрые люди станут подавать ей молоко и хлеб…
   Страшный, вечно темный колодец!
   Катрин помнила, как среди ночи дикие крики матери будили весь дом. Домашние бросались к ней на помощь, люди в соседних домах испуганно крестились, одна Лоиза оставалась неподвижной, казалось, у нее уже нет сердца.
   Она чувствовала себя до такой степени оскверненной, что обходила все церкви стороной, не смея к ним приблизиться, не смея смыть тяготивший ее грех покаянием и молитвой. Так прошел год…
   Но вот осенью 1414 года к ним во двор зашел разносчик, и, после того как женщины накупили у него всяких мелочей, иголок, булавок, он присел немножко отдохнуть перед дальней дорогой. Разговорились. Оказалось, что он идет с севера. Слово за слово, и рассказал разносчик, что Кабош с его ребятами укрылся было в Бапоме, но туда, к несчастью, вскоре нагрянули арманьяки, окружили город, ворвались в него, переловили кабошаров всех до единого, вздернули Симона-живодера повыше да на короткой веревке, а с ним и многочисленных его сподвижников.
   У торговца мурашки пробежали по спине, когда в ответ на его речи раздался жуткий, нечеловеческий смех – смеялась высокая светловолосая девушка, до этого жадно слушавшая каждое его слово.
   С этого дня Лоиза изменилась. Она дала себя одеть, правда во все черное, и если не сняла власяницу, то по крайней мере уже не заговаривала о стене. Всю следующую пятницу она постилась и наконец отправилась в церковь, где долго, истово молилась Божьей Матери. Потом исповедалась и причастилась. Жизнь ее проходила теперь в непрестанном умерщвлении плоти и покаянии, но все-таки теперь она жила.
   – Скоро она вернется к прежним мыслям и уйдет в монастырь, – качала головой Сара.
   В монастырь, однако, Лоиза уходить не собиралась. Она потеряла свою девственность. Что же теперь посвятить Богу? Хоть она и вернулась в лоно церкви, но находиться среди истинных христовых невест достойной себя не считала.
   Отвращение к себе Лоиза перенесла и на весь род человеческий. Соседи удивлялись как ее строгой набожности, высокой добродетели, так и сквалыжности характера…
   …Между тем рассеянный взгляд Катрин привлек высокий худощавый человек, опустившийся на скамейку рядом с ними и замерший со скрещенными на груди руками в возвышенной молитве. Высоко поднятая голова и открытый взгляд говорили, что он беседует с Господом на равных, безо всякого смирения и даже дерзко. Девушка удивилась, увидев его здесь в столь ранний час.
   «Подумать только, – рассуждала она, – и день-то сегодня будничный, а мессир Гарен де Бразен, хранитель всех сокровищ бургундского двора, и среди прочего герцогской короны, Гарен де Бразен – почетный оруженосец его светлости, разумеется, не носящий за герцогом никакого оружия, но почитаемый всеми за высокий титул, самый богатый человек во всем Дижоне, что посещает церковь разве что по воскресеньям и большим праздникам, молится с утра пораньше!»
   Девушка знала его в лицо, поскольку не раз видела на улице и в лавке дяди. Мужчина лет сорока, высокий, худой, но широкий в кости, с резковатыми чертами лица и профилем античного императора, он казался бы красивым, не будь его губы столь тонки, а складки возле них столь жестоки и насмешливы. Узкий рот его на гладком, чисто выбритом лице казался шрамом от сабельного удара. Черный бархат с приколотым сверху золотым образком святого Георгия окутывал его голову и шею темной тенью, подчеркивая белизну кожи. Левый глаз закрывала повязка. Мессир Гарен потерял его в шестнадцать лет в битве при Николапе. Он сопровождал Иоанна Бесстрашного, бывшего тогда еще графом Неверским, в безумном крестовом походе против турок. Граф заметил юношу и приблизил к своей особе. С тех пор благосостояние Гарена росло с каждым днем.
   Жительницы Дижона никак не могли взять в толк, почему он упорно остается холостяком и так холоден и равнодушен к их призывным взглядам. Богатый, недурной наружности, пользующийся расположением августейших особ, наконец, не глупый, он с радостью был бы принят любой семьей, будь то простые горожане или знать. Но господин де Бразен предпочитал жить в одиночестве в своем роскошном особняке среди бесчисленных коллекций, за которыми следила многочисленная прислуга, и вовсе не замечал улыбок дижонских девиц.
   В конце концов все молитвы были прочитаны, и Лоиза поднялась с колен. Катрин последовала за ней и, проходя мимо казначея, заметила, что тот пристально на нее смотрит. Девушки вышли из светового круга, что мерцал вокруг Черной Божьей Матери Утешительницы, и оказались в густых потемках собора. Ощупью пробираясь к выходу, они старались ступать как можно осторожнее, поскольку в те времена в церкви частенько хоронили и вывороченные плиты и глубокие ямы между ними были не редкость, так что всякий мог на каждом шагу оступиться.
   Катрин и оступилась. Около огромной черной купели она споткнулась, подвернула ногу и, вскрикнув от боли, растянулась на полу.
   – Растяпа! – проворчала Лоиза. – Смотрела бы получше под ноги, бестолковщина!
   – Но здесь же ничего не видно! – жалобно оправдывалась Катрин.
   Она попыталась встать и вновь упала, застонав.
   – Я не могу идти, мне очень больно. Наверное, я что-то сломала. Хоть бы руку мне подала, Лоиза.
   – Позвольте мне помочь вам, мадемуазель, – донесся откуда-то сверху глухой низкий голос. Большая тень склонилась над Катрин. Сухие горячие руки в мгновение ока подхватили ее, аккуратно поставили на землю и тихонько повели, придерживая за талию.
   – Не бойтесь, обопритесь на меня. На паперти я созову моих людей, они отнесут вас домой.
   Лоиза уже вышла на паперть, распахнув дверь, и ворвавшиеся в церковь лучи солнца осветили господина Гарена собственной персоной. Катрин смущенно покраснела.
   – Право, мессир, вы слишком добры ко мне. Мне уже лучше. Мы живем в двух шагах отсюда, я дойду сама.
   – Но вы говорили, что сломали ногу…
   – Надеюсь, не сломала. Мне показалось… Просто боль была очень сильна. Теперь она почти прошла. Не знаю, как и благодарить вас, мессир.
   Осторожно высвободившись, она присела в почтительном, несколько неуклюжем реверансе. Он не пытался ее удержать.
   – Мне так неловко, я прервала вашу молитву.
   Что-то похожее на улыбку скользнуло по его губам. При ярком освещении повязка на глазу производила впечатление горькое и пугающее.
   – Вы ничего не прерывали, – быстро возразил он. – Подумать только, вас украшает даже неловкость.
   Это не было комплиментом, просто он со спокойной откровенностью высказал то, что заметил. И, дабы не длить их взаимную неловкость, быстро поклонился и направился через площадь к навесу, где ждал его слуга в лиловой с серебряным галуном ливрее, держа под уздцы горячего вороного коня. Катрин видела, как легко он вскочил в седло и ускакал по Кузнечной улице.
   – Ну что, накокетничалась всласть? – раздался у нее над ухом едкий голос Лоизы. – Пошли теперь. Ты должна еще помочь дяде Матье в каких-то там расчетах, и мать нас заждалась.
   Катрин молча поплелась за сестрой. Пройдя немного, она замерла, задрав голову кверху. Взгляд ее скользил по рядам каменных химер – какой-то дьявольский скульптор украсил ими фасад собора, – пока не остановился на железном смешном человечке, каждый час ударяющем молоточком в большой бронзовый колокол. Называли его Жакмаром, и привез его сюда герцог Филипп Смелый, дед нынешнего Филиппа, сняв с башни в Куртрэ в наказание взбунтовавшимся горожанам. С того времени Жакмар вполне освоился в Дижоне, все к нему привыкли, все его полюбили, и Катрин никогда не выходила из церкви без того, чтобы не обернуться и не подмигнуть ему.
   – Да идешь ты или нет? – в нетерпении крикнула Лоиза.
   – Не останавливайся, я догоню тебя.
   Девушки шли вдоль ограды герцогского замка. Старшая перекрестилась перед разукрашенной золотыми лилиями часовней. Ее примеру последовала и младшая.
   Вот они уже идут по Стекольной улице, узенькой и кривой, вот-вот свернут на Суконную, а потом и на улицу Грифонов, где стоит дом и лавка достопочтенного мэтра Матье, в котором обретаются и он сам и его домочадцы. Лоиза неслась впереди, нигде не замедляя шага. Встреча с господином де Бразеном явно испортила ей настроение, и без того не лучезарное. Лоиза ненавидела всех мужчин, кроме разве что дяди Матье; впрочем, тот никогда бы и не задался вопросом, любит его племянница или нет. Чтобы не раздражать сестру еще больше, Катрин старалась поспеть за ней, хотя нога по-прежнему ныла. Вскоре обе они были уже возле дома дядюшки, чей порог хранил висящий у входа Бонавентура.

   По приезде из Фландрии Катрин в собственном доме было как-то не по себе. Необходимость вернуться к размеренному домашнему укладу, сложившемуся за долгие-долгие годы добросовестно прожитой жизни, в эту привычную, хорошо проторенную колею наполняла ее бесконечной тоской. Подумать только, оказалось достаточно самого незначительного пустяка, какой-то пощечины чересчур пылкому скорняку из Гента, чтобы она, вместо этого уютного и бесцветного мирка, попала в мир огромный, пестрый и неизвестный. Злосчастная пощечина – причина их задержки в Брюгге. Благодарение Господу, Катрин вырвалась из рук герцога живой и невредимой. Однако не будь пресловутой задержки, не встретить им и раненого рыцаря. Тут перед девушкой открылись было двери в рай, но тотчас захлопнулись со звоном новой пощечины. Казалось бы, круг замкнулся, но Катрин была уверена, что все это – только пролог долгой-предолгой истории.
   Уверенность ее подтверждал великолепный сине-красный попугай, дремлющий на жердочке в огромной золоченой клетке у окна ее комнаты. Вспоминая его появление, Катрин все еще потихоньку посмеивалась.
   Однажды утром его принес от имени герцога паж. Мэтр Матье остолбенел при виде диковинной зверюги, косящей на него круглым глазом весьма надменно и неодобрительно. Но, услышав, что это чудовище послано в дар от герцога Филиппа его племяннице, суконщик мгновенно пришел в себя и зашипел, весь красный от гнева:
   – Слишком большая честь! Слишком большая честь для нас! Моя племянница – девушка… Совсем еще юная… Ей не пристало получать такие подарки!
   Бедняга не знал, как выразить свою мысль, не оскорбив его светлости. Но паж, желавший как можно скорее избавиться от тяжеленного попугая, тотчас понял, что хочет сказать Матье, и ответил ему:
   – Гедеона нельзя отнести назад. Его светлость разгневается.
   – А мы… А нас… не оскорбляет ли нас его светлость, полагая, что моя племянница спокойно примет подобные знаки внимания? Какая слава пойдет о ней?!
   Гедеону, чей желтый клюв весьма напоминал нос мэтра Матье, явно надоели затянувшиеся препирательства, и он решил высказаться, провозгласив:
   – Да здравствует гер-р-рцог! Да здравствует гер-р-рцог!
   Услышав, что заморская зверюга к тому же еще и говорит, суконщик растерялся до такой степени, что сам потерял дар речи и не смог сказать ни слова пажу, который, оставив попугая, спокойно удалился. Катрин, давясь от смеха, утащила птицу к себе в комнату. Попугай долго еще не мог успокоиться. С этих пор он сделался главной забавой для всех, в том числе и для дядюшки Матье, который беспрестанно ссорился с ним и спорил.
   Причесавшись и переодевшись, Катрин уже думала спуститься вниз, как вдруг услышала на улице топот копыт и прильнула к окну. То же самое, без сомнения, сделали все девицы во всех окрестных домах.
   Сквозь невообразимое облако пыли, поднявшееся, поскольку улиц в Дижоне тогда не мостили, она разглядела господина Гарена де Бразена.
   Казначей ехал высоко подняв голову, он заметил Катрин и с важностью ее приветствовал. Покраснев, она поклонилась в ответ и отошла от окна, не зная, что и думать о новой их встрече, столь скорой после предыдущей. Неужели он приезжал за покупками? Не может быть. Стук копыт стал глуше и смолк. Катрин машинально огладила полотняную юбку цвета зеленого миндаля, отделанную простой белой тесьмой, и отправилась к дядюшке Матье.
   Матье сидел в конторе с бухгалтерскими книгами. Склонившись над пюпитром из черного дерева, заложив за ухо гусиное перо, он что-то подсчитывал в толстенной книге, переплетенной в кожу, тогда как его помощники раскладывали по полкам только что доставленные из Италии штуки материи. Видя, что дядюшка с головой ушел в подсчеты и не обращает на нее ни малейшего внимания, Катрин отправилась помогать старичку Пьеру раскладывать материи. Каких тут только не было! И миланская парча, и венецианский бархат. Как любила Катрин хотя бы перебирать и гладить эти роскошные ткани, предназначенные для знатных дам и очень богатых горожанок! Ей самой, понятное дело, никогда не доведется таких носить. Больше других ей приглянулась серебристо-розовая парча, затканная диковинными птицами.
   – Погляди, какое чудо, – сказала она Пьеру, разворачивая ее. – Ах, как мне хотелось бы в нее нарядиться!
   Старенький Пьер ласково поглядел на нее, считая, что Катрин достойна еще и не такой парчи, любой, самой драгоценной!
   – А вы попросите у мэтра Матье, может, он вам и подарит. Будь я на вашем месте, я бы попросил. Вам она так пойдет. И это тоже!
   И он показал ей венецианский бархат: по золотому фону вились причудливые черные цветы. Катрин вскрикнула от восхищения и приложила бархат к себе.
   – Положи сейчас же на место! – раздался грозный окрик дядюшки. – Ткани капризные и стоят бешеных денег!
   – Я знаю, – печально вздохнув, отозвалась Катрин, – но где еще, кроме нашей лавки, мне ими полюбоваться?
   Она обвела рукой полки с аккуратными стопками парчи, золотистых глазетов, шелков, атласа, бархата всех цветов. На соседних полках лежали тончайшие кружева, тюли, затканные цветами персидские шали. Еще дальше вышитые в Валансьене батисты, блестящие, похожие на атлас полотна Венеции…
   Матье торопливо забрал из рук племянницы драгоценную розовую парчу, из рук Пьера – венецианский бархат, завернул их в кусок белого полотна и приложил к солидной стопе самых разных переливающихся шелковистых материй.
   – Все это уже продано, – объяснил он. – Заказ господина де Бразена, он пришлет за ними чуть позже. А тебе, дитя мое, пора приниматься за счета, а не витать в облаках. Я сейчас ухожу и хотел бы, чтобы ты все кончила к моему приходу, не забудь, счета просила мадам Шатовиллен. И еще проследи, чтобы эту турецкую шаль отослали жене сеньора де Тулонжа.
   Еще раз горько вздохнув, Катрин отправилась из лавки в контору. Толстенные, испещренные римскими цифрами книги внушали ей глубочайшее отвращение, зато чудесной волшебной музыкой звучали названия дальних стран и диковинных тканей, привозимых оттуда. Однако надо заметить, что после Фландрии на хрустящих желтых страницах бухгалтерских книг частым гостем стало лицо смуглого рыцаря. Встретившись с ним среди цифр, Катрин всякий раз едва удерживалась от слез, так явственна была бездна, отделяющая конюшего дофина от племянницы дижонского суконщика. Не говоря уж о ненависти Арно, о войне, что поместила их во враждующие лагеря… Но в это утро Арно не навещал Катрин. Обмакнув в чернила перо, она мужественно принялась за дело, видя перед собой чудесную розовую парчу и обдумывая любопытный вопрос: неужели хранитель бургундской казны решил, что в серебристо-розовом блеске он станет пригляднее?
   Несмотря на обещание, дядюшка Матье так весь день и не появился. За обедом слуга передал, что дядюшка вернется к ужину, но и за ужином его прождали понапрасну. Зато, как только Матье вернулся, он немедленно позвал к себе сестру Жакетту и заперся с ней в верхней комнате, так ничего никому и не объяснив.

   Открыв глаза на следующее утро, Катрин увидела сидящую возле ее постели Сару и очень удивилась.
   Обычно ее будила раздраженная Лоиза, торопя к утрене. Но на этот раз Лоизы не было, а солнце стояло уже довольно высоко.
   – Сегодня большой день, ясочка, – сказала ей цыганка, подавая одежду. – Поторапливайся, дядюшка с маменькой хотят поговорить с тобой.
   – О чем? Ты ведь знаешь, да?
   – Знаю, но сказать не могу.
   Катрин, не сомневаясь в своей власти над любящей ее Сарой, ластилась, умоляя намекнуть, ну хоть словечком…
   – Скажи хотя бы – о хорошем или о дурном? Обрадуюсь я или…
   – Честно сказать, не знаю! Может быть, обрадуешься… А может, и нет! Одевайся быстренько и все узнаешь!
   Сара засуетилась, наливая в таз воду, готовя полотенце. Катрин, не обратив внимания на предложенную ей рубашку, принялась умываться голышом, как спала, как все спали в те давние времена. Сары она не стеснялась, та была ей как вторая мать.
   За все эти годы дочь вольных просторов ничуть не переменилась, она была все так же красива и так же смугла, близящийся четвертый десяток не прибавил ни одной серебряной нити к ее густым пышным волосам. Она лишь немного располнела, благодаря благополучной и размеренной жизни в доме дядюшки Матье, ее гибкое стройное тело дикого зверька как бы оделось теперь мягким футляром. Но независима она была по-прежнему. Порой на два-три дня исчезала, никому не говоря ни слова. Куда она уходила? Может быть, к Барнабе? Но Ракушечник умел хранить тайны; в том опасном и сомнительном мире, где он так и остался жить, несмотря на мольбы Катрин, все умели держать язык за зубами.
   Катрин торопливо, вопреки своему обыкновению, умывалась. Обычно по утрам она спешить не любила. Увидев, как внимательно разглядывает ее Сара, она спросила:
   – Что ты так на меня смотришь? Находишь дурнушкой?
   – Дурнушкой! Не напрашивайся на комплименты! Чуточку уродства тебе бы только пошло на пользу. Мало мужчин устоит, увидев тебя. Тебя создали для любви, поэтому ты будешь сеять гибель.
   – Что ты хочешь сказать?
   Сара часто говорила странные вещи. И не давала себе труда объяснять их. Она словно бы думала вслух, для самой себя. Ничего не объяснила она и на этот раз.
   – Ничего не хочу! – сказала она отрывисто, протягивая Катрин вчерашнее зеленое платье. – Одевайся и спускайся вниз!
   Сара исчезла за дверью, Катрин торопливо оделась. Завязала косы таким же, как платье, зеленым бантом и спустилась в большую комнату, где, как сказала Сара, ее ждали матушка и дядюшка Матье.
   – Вот и я! – сообщила Катрин. – Что-то случилось?
   И мать, и дядюшка смотрели на нее так пристально, так изучающе, словно видели ее в первый раз.
   Катрин заметила на глазах у матери слезы и кинулась к ней. Опустившись на колени возле Жакетты, она обвила ее руками, прижалась к платью щекой.
   – Мамочка! Вы плачете? Что случилось?
   – Пока ничего. И плачу я, может быть, от счастья…
   – От счастья?
   – Может быть… Дядюшка сейчас все тебе скажет.
   Матье встал и принялся расхаживать взад и вперед по комнате, очень большой и просторной. Ступал он непривычно тяжело, словно на плечи ему давил груз, которым он собирался поделиться. Наконец он остановился перед племянницей и спросил:
   – Ты помнишь, какую парчу и бархат мы получили вчера из Италии?
   – Конечно, помню, – ответила Катрин. – Заказ Гарена де Бразена.
   – Вот-вот. Но если ты пожелаешь, они достанутся тебе.
   С ума, что ли, сошел дядюшка? С какой такой радости знатный сеньор господин де Бразен предлагает племяннице суконщика такой немыслимо роскошный подарок? Катрин смотрела то на мать, то на дядюшку, то в глубину комнаты, стараясь убедиться, что все это не привиделось ей во сне. Старшие внимательно следили за выражением лица девушки.
   – А каким образом? – спросила Катрин.
   Дядюшка подошел к окну, выглянул на улицу, сорвал лист базилика, что стоял в горшке на подоконнике, и вернулся опять к племяннице.
   – Таким, что господин Гарен оказал нам честь, попросив твоей руки. Вчера он пригласил меня к себе и довольно подробно делился со мной своими видами на будущее. Мне нечего было ему возразить. И я могу только повторить, что его предложение для нас большая честь, неожиданная, но очень, очень большая.
   – Погоди, не надо ни в чем убеждать, – прервала его Жакетта.
   – Я и не убеждаю! – возразил Матье взволнованно. – Я сам не могу понять, хочу я или нет этого брака. Он скорее беспокоит меня. И я говорю все как есть. А ты как думаешь, детка?
   Девушка онемела. Опешила от изумления. Можно было подумать, что со вчерашнего дня господин хранитель решил во что бы то ни стало вторгнуться в ее жизнь и совершенно переменить ее… Но ее интересовала суть дела, и задавать лишних вопросов она не стала.
   – Что за причина у господина Гарена просить моей руки? – спросила она.
   – Похоже, любовь, – отвечал Матье, пожимая плечами. – И это меня не удивляет. Он сказал, что не видел девушки красивее, а мне известно, что такого мнения придерживается не он один. Что ему ответить?
   Жакетта снова вмешалась:
   – Ты слишком торопишься, Матье. Все это так неожиданно, так странно для нашей девочки. Ей надо свыкнуться с новостью.
   Свыкнуться? Да, конечно, нужно, чтобы Катрин попривыкла. В памяти Катрин возникло бледное, несколько пугающее лицо Гарена де Бразена: холодное, одноглазое; потом припомнились размеренные, словно бы замороженные движения. Персонаж с гобелена, которого оживили мановением волшебной палочки. Но разве выходят замуж за гобелены?
   – Я благодарна за оказанную мне честь, – сказала она без малейших колебаний, – но была бы рада, если бы вы ответили завтра господину Гарену, что я еще слишком молода для замужества. Я его не люблю… Но это, впрочем, говорить ему совсем не обязательно.
   – Так ты отказываешь ему?
   Матье был ошеломлен. Недовольство мешалось в нем с недоумением и восхищением. Предложение такого немыслимого богача, такого могущественного человека могло смутить, могло обрадовать юную девушку. Но твердый, решительный отказ в устах такого юного существа и ни малейшего колебания? Было чему изумляться. Катрин теперь сидела возле матери, держа ее руку, и не казалась ни потрясенной, ни растроганной. Взгляд ее прекрасных глаз был безмятежно ясен. Спокойным был и голос, когда она тихо добавила:
   – Конечно, отказываю. Я отказала многим, потому что не любила их. Не люблю я и господина де Бразена, потому и отказываю.
   Логика Катрин, похоже, не показалась дядюшке Матье такой уж безупречной. Складка между его губ залегла еще глубже. Помолчав, он сказал:
   – А ты подумала о том, что станешь самой богатой дамой в Дижоне, самой нарядной и великолепной? Что у тебя будет роскошный особняк и такие платья, о которых ты и не мечтала? Что у тебя будут драгоценности, будут слуги, что ты будешь представлена ко двору?
   – И каждую ночь буду ложиться в постель с человеком, которого не люблю. Нет, дядюшка, не уговаривайте. Я не принимаю его предложения.
   – К сожалению, – продолжал Матье, – ты не можешь его не принять. Ты должна выйти замуж за господина Гарена де Бразена. Таков приказ.
   При слове «приказ» куда только исчезло безмятежное спокойствие Катрин. Щеки вспыхнули от негодования, глаза засверкали, она вскочила на ноги и подбежала к дядюшке.
   – Приказ?! Неужели? И чей же это?
   – Его светлости герцога Бургундского. Вот возьми, прочитай.
   Из ларца, стоящего на столике, Матье Готерен достал большой пергамент с герцогскими гербами и протянул Катрин.
   – Гарен де Бразен передал мне его вместе со своей почтительнейшей просьбой. Еще до наступления зимы ты станешь мадам де Бразен.
   Целый день сидела Катрин, запершись в своей комнате. Никто не тревожил ее. Дядюшка Матье под впечатлением от бури гнева, что последовала после чтения герцогского приказа, почел за лучшее оставить Катрин в покое. Он ушел по своим делам. Отлучилась из дома и Сара, как всегда никого не предупредив. Катрин сидела на кровати, зажав руки между колен, и думала. Гедеон был единственным свидетелем ее размышлений. Чувствуя серьезность момента, Гедеон молчал. Нахохлившись, полуприкрыв глаза кожистой пленкой, сидел он и, казалось, тихо дремал на своей жердочке, тогда как его тень большой черной кляксой раскачивалась на стене.
   Гнев девушки мало-помалу утих, но мятежный дух не оставил ее сердца. Она-то думала, что герцог желает ей добра, а он не нашел ничего лучше, чем обязать ее этим странным приказом выйти замуж за Гарена де Бразена, человека, которого она не только не любила, но, по правде сказать, и знакома-то с ним не была! Сама возможность такого приказа до глубины души возмущала ее. Как смеет Филипп распоряжаться ею, будто своей собственностью, ею и ее судьбой, когда она даже не подданная его герцогства? Она так и заявила Матье: «Я не подданная герцога Филиппа. Я не обязана ему подчиняться и не подчинюсь!»
   – Кончится это тюрьмой и разорением для всех нас… А может быть, чем-нибудь и похуже… Я-то подданный герцога, преданный ему и верный. А ты мне племянница и живешь под моей крышей, значит – тоже его подданная, хочешь ты этого или нет!
   Что тут возразишь? Катрин, хоть и была вне себя от ярости, не могла не видеть справедливости дядюшкиных рассуждений, но вот так, ни за что, оказаться замужем за казначеем, когда до сих пор она так удачно избегала матримониальных посягательств и намеревалась избегать их и впредь?! Ну уж нет! У Катрин был Арно: то сладострастное, то жестокое чувство, которое пережила она в его объятиях, пусть даже своего счастья она лишилась навек, жило в ней и до сих пор. Еще тогда, на Фландрской дороге, она дала себе клятву, что будет принадлежать только одному мужчине на свете, жестокому и нежному, который так быстро завладел ее сердцем и так быстро отказался от нее самой.
   В воспаленном мозгу Катрин одно мужское лицо сменялось другим: Гарен с черной повязкой, юный капитан Руссе, настолько влюбленный, что мог бы пойти ради нее на любое безумство. Вот и выход! Пусть похитит ее и увезет! Его не надо будет просить дважды, он не посмотрит на гнев Филиппа. Он увезет ее и спасет от объятий де Бразена! Но он потребует награды. Только ее он и жаждет. А чем нелюбимый де Руссе лучше нелюбимого де Бразена? И тот и другой равно не милы. Только Арно, одному Арно будет она принадлежать.
   Но вот еще одно лицо возникло перед ней. Барнабе… Кто, как не Ракушечник, сумел выпутаться из самого безнадежного дела? Он увез их из взбунтовавшегося Парижа. Он вырвал Лоизу из лап Кабоша. Живыми и невредимыми довез он их до Дижона по дорогам, разоренным войной и жестокими бандами грабителей. Он – единственный, кто способен совершать чудеса! Катрин поняла: она немедля пойдет к Барнабе. Она не может ждать, пока он сам вздумает навестить своих почтенных друзей, не слишком-то часто он это делает. Ждать у нее нет времени. Таков был итог ее одинокого бдения.
   В мирном доме на улице Грифонов нечасто видели в гостях Барнабе именно потому, что дом был для него слишком мирен. Несмотря на свой преклонный возраст, бывший торговец фальшивыми реликвиями все так же любил жизнь, полную опасностей, и не мог отказаться от причудливого пестрого мира, пусть недоброго, но в котором жизнь кипела ключом. Изредка объявлялся он, насмешливый, остроумный, небрежный и грязный сверх всякой меры. Вот тогда он навещал своих друзей. Он усаживался на кухне, протягивал свои длинные ноги поближе к очагу и сидел, пока Матье, любивший его сам не зная почему, не звал его к столу: Матье непременно его чем-то потчевал.
   Так он сидел час, другой, третий, болтая с мэтром Матье о разных разностях. Барнабе знал все до одной новости Бургундского герцогства и не раз давал суконщику ценные и полезные сведения, например, сообщал о прибытии в Дамму генуэзского и венецианского судов или в Шалон каравана с русскими мехами. Он знал все сплетни двора, имена всех любовниц герцога Филиппа и сколько раз вспыхнула от обиды и гнева страдалица-герцогиня. Наговорившись всласть, он церемонно кланялся Жакетте и Лоизе, трепал по щеке Катрин и нырял в темноту, возвращаясь вновь в свое подземное царство. И Матье, и Катрин знали, что он правая рука страшного Жако, короля кокильяров. Но ни тот, ни другая не говорили об этом. И если порой ядовитый язык Лоизы намекал на малопочтенную профессию их друга, дядя и племянница совместными усилиями немедленно затыкали ей рот.
   К вечеру Жакетта, обеспокоенная тишиной и долгим затворничеством Катрин, принесла ей тарелку супа, несколько ломтей холодной говядины и кружку молока. Катрин и впрямь с самого утра ничего не ела.
   Чтобы не обидеть матушку, Катрин съела несколько ложек супа, проглотила кусочек мяса и выпила молоко, хотя есть ей совсем не хотелось. Но еда пошла ей на пользу, она почувствовала вдруг, что на душе у нее посветлело, сил прибавилось, думается и дышится куда легче.
   – Не мучай себя, деточка, – сказала ей с улыбкой Жакетта. – Что такого уж дурного в этом предложении, если подумать? Многие девушки позавидовали бы тебе, и не только девушки, но и знатные дамы. Господин Гарен наверняка выиграет от более близкого знакомства. Он не дурен собой, и может случиться так, что ты его полюбишь, а он будет баловать тебя, задаривать подарками…
   Добрая Жакетта указала взглядом на переливающуюся груду материй, которую дядюшка Матье позаботился отправить племяннице как напоминание о соблазнительной роскоши, что ее ожидает. Катрин свалила их на сундук в самый темный угол спальни. От жалобного и печального тона Жакетты у Катрин защемило сердце, и она кинулась матери на шею.
   – Не мучьте себя и вы, матушка! – вскричала она. – Все будет хорошо, и, как вы говорите, все уладится само собой.
   Не подозревая о том, что имеет в виду ее дочь, Жакетта спустилась вниз несколько успокоенная и сказала Матье, что Катрин отошла, примирилась и уже не отказывается от замужества наотрез.
   Но Катрин и не думала сдаваться. Она хотела только успокоить мать, а значит, и получить свободу действий. После своей более чем легкой трапезы она легла на постель, дожидаясь, пока совсем стемнеет. Она услышала, как хлопнула дверь за мэтром Матье: каждый вечер он отправлялся к городскому голове и отдавал ему ключи от ворот святого Николая, привратником которых был избран, потом запирал свои ворота и ложился спать.
   Часы на башне прозвонили сигнал к гашению огней как раз в тот самый миг, когда Матье вернулся. С этой секунды улицы принадлежали волокитам, ворам, разбойникам, грабителям, проходимцам и искателям приключений.
   Катрин, не шевелясь, лежала на постели. Она слышала, как постанывала лестница под тяжестью шагов мэтра Матье, слышала, как Лоиза распекала служанку, как, распевая, поднялся старичок Пьер в свою каморку на чердаке. Мало-помалу дом затих. Сары все не было. Катрин знала: она вернется разве что к утру, если не на следующий день.
   Когда храп дядюшки Матье стал единственным признаком жизни в доме, Катрин соскочила с кровати, оделась в темное платье, накинула широченный плащ и выскользнула на лестницу. Все ступеньки она знала наперечет и спустилась так, что ни одна из них не скрипнула. Не звякнули в ее осторожных руках ни замок, ни засовы, которые, впрочем, Сара старательно смазывала салом.
   Не прошло и пяти минут, как Катрин уже шла по улице.

Таверна Жако Морского

   Катрин была не из робких, а на черном бархате июльской ночи сияло больше звезд, чем алмазов на мантии Черной Девы. Но все же для того, чтобы решительно направиться в закоулки, куда боялись заглядывать дозорные, требовалась смелость.
   – Если я тебе понадоблюсь, – шепнул ей однажды Барнабе, – пошли за мной в публичный дом. Он принадлежит Жако Морскому, сержанту… и нашему хозяину – хозяину всего городского сброда. Я говорю тебе это потому, что ты не болтлива, и потому, что, мне кажется, когда-нибудь ты этим воспользуешься. Если меня там не будет, ищи меня в трактире Порт-д'Уш: иногда, хотя и не слишком часто, я туда захожу…
   Сначала Катрин не очень хорошо понимала, что такое публичный дом, – до того дня, когда она доверилась Саре. Цыганка всегда называла вещи своими именами, считая правду более подходящей для воспитания девиц, чем лицемерие.
   – Публичный дом – это такое место, где девки продают мужчинам за деньги свое тело, – сказала Сара.
   Катрин приняла это к сведению и думала о словах цыганки, пробираясь вдоль домов по улице Грифонов, стараясь держаться в тени узких извилистых улиц.
   Она не сразу решилась перейти площадь Сен-Шапель, одним духом пробежала к стоявшему посредине распятию и там остановилась. На утоптанной земле площади лежала длинная черная тень от креста, по обе стороны которого, повернув к нему каменные лица, Магдалина и святой Иоанн бесконечно созерцали муки Спасителя. Отдышавшись, Катрин двинулась дальше вдоль стены замка герцога. Башни отбрасывали плотную тень, но она боялась дозорных, чьи шлемы слабо поблескивали в темноте. Потом она свернула в улицу Кузниц и побежала мимо облезлых лачуг, пахнувших дымом, гарью и оружейной смазкой. Улица была невероятно узкой, и от слишком близко друг к другу стоявших кузнечных горнов часто вспыхивали пожары. У каждого дома стояло большое ведро с водой. Катрин об этом знала, но от волнения споткнулась об одно из этих ведер, упала, ушиблась и как нельзя более естественно выругалась. Это было не в ее привычках, но ей сразу стало легче.
   Там, где улочка пересекалась с большой торговой улицей, она расширялась, образуя небольшую площадь – такую, что на ней свободно помещался позорный столб. Даже пустой, он представлял собой не самое приятное зрелище, и Катрин отвела глаза, собираясь продолжить путь. Вдруг она закричала – кто-то схватил ее за край плаща. Неясная тень, выползшая из-за угла, икнула, засмеялась, плащ соскользнул на землю, а грубые руки схватили Катрин за талию.
   Оцепеневшая от страха, девушка все-так попыталась сопротивляться. Извиваясь, словно угорь, она вырвалась из неловких рук, державших ее. Не подбирая плаща, она пустилась бежать, стараясь победить страх и не заблудиться: ей надо было найти таверну короля нищих.
   Ее преследовали: она слышала у себя за спиной глухой топот босых ног и тяжелое дыхание человека. В путанице узких переулков, по которым пролегал ее путь, становилось все темнее. Ее тошнило от запахов сточной канавы, отбросов, гниющего мяса, она почти потеряла сознание. Мусор в городе убирали очень редко, только когда его становилось невозможно много. Тогда в Уш и Сюзон бросали все, на что не позарились свиньи и бродячие собаки…
   В углублении двери куча тряпья зашевелилась и с глухим смехом устремилась вслед перепуганной Катрин. Девушка побежала еще быстрее, стараясь не оглядываться. Но, не видя, куда она наступает, Катрин поскользнулась на куче гниющих отбросов, ухватилась руками за липкие камни и прижалась к стене, едва дыша и закрыв глаза… Преследователи настигли ее…
   Она снова почувствовала руки на своей талии, зловоние ударило в нос. Человек был очень высоким, он закрывал от нее небо.
   – Ну, – хрипло прошептал он, – мы очень торопимся? Куда это мы так бежим – на свидание?
   Как только человек заговорил, он перестал казаться страшным призраком, и Катрин немного пришла в себя.
   – Да, – пролепетала она слабым голосом. – Да… меня ждут.
   – Подождут. А я не могу ждать… Ты пахнешь молодостью, чистотой… Ты, должно быть, милашка… Ммм! Какая нежная кожа!
   Катрин было до тошноты противно, но она ничего не могла поделать. Руки незнакомца, быстро ощупав ее шею и грудь, задержались там, где кончалась косынка. От человека несло винным перегаром, гнилью, у него были жесткие руки. Эти руки как раз ухватились за вырез платья и потянули вниз, когда откуда-то снизу раздался насмешливый голос:
   – Эй, кум, потише!.. Я тоже ее приметил!.. Давай на пару!..
   Гигант, державший Катрин, от удивления разжал руки и повернул голову; у него вырвалось глухое ворчание. Позади него стояла куча тряпья, ожившая на глазах у Катрин, – короткая, приземистая тень с неровными краями: человек был одет в лохмотья. Катрин почувствовала, как мускулы гиганта напряглись, он собрался ударить, но тот, другой, продолжал:
   – Ну, Драчун, успокойся!.. Ты же знаешь, Жако Морской будет недоволен, если ты наставишь синяков его лучшему другу. Поделись девочкой… Уверяю тебя – там есть за что подержаться. Ты же знаешь: я вижу в темноте не хуже кошки.
   Бродяга снова заворчал, но не стал спорить. Он только крепче прижал к себе добычу и сказал:
   – А, это ты, Побирушка!.. Иди своей дорогой, девочки – это не для тебя.
   – Да что ты! Я, конечно, золотушный и кривобокий, но в постели не хуже других… Отведи девочку к дому на берегу Сюзона. Там, под аркой, мы ее разденем. Жако всегда говорит, что нельзя судить о девочке, пока у нее хоть одна тряпка осталась на теле… Ну пошли!..
   Он говорил повелительно, как хозяин, и, без сомнения, Драчун должен был послушаться. Но Катрин, при которой два раза назвали имя короля нищих, несмотря на свой страх, решила действовать. Ничего не могло быть хуже участи, ожидавшей ее в лапах этих бандитов.
   – Вы говорили о Жако, – она старалась, чтобы ее голос звучал твердо. – Я шла к нему, а вы меня задерживаете…
   Руки колосса немедленно разжались, второй бродяга тем временем приблизился и с удивительной для такого корявого создания силой вырвал девушку из рук Драчуна.
   – Что тебе делать у Жако? Ты не из его девочек. Они все сейчас на работе.
   – Я должна его видеть! – чуть не плача, воскликнула Катрин. – Это очень, очень важно! Если вы из его людей, умоляю, проводите меня к нему.
   После недолгого молчания Побирушка с откровенным сожалением вздохнул.
   – Это меняет дело! Если ты идешь к Жако, мы должны тебя отпустить. Но это очень обидно. Ну, Драчун, иди сюда – надо проводить эту девственницу… ведь это так, а, девчушка? Это заметно, иначе ты не стала бы поднимать шум из-за такого пустяка – дать побаловаться двум честным бродягам.
   Слишком взволнованная, чтобы отвечать, Катрин пошла дальше в сопровождении этих двоих, все еще остававшихся для нее безликими тенями. Она больше не боялась, смутно понимая, что до дома их повелителя не встретит опасности, что эти два бандита охраняют ее. Огромная тень одного тяжело плыла с одной стороны, а с другой – подскакивала на неровной земле вторая тень.
   Спускаясь, извиваясь между домами, улочка превратилась в проход между высокими стенами двух садов, в конце которого возвышалась странная, на первый взгляд бесформенная постройка, состоявшая из двух причудливо соединенных домов. За ставнями горел огонь. Женский голос пел, или скорее бормотал нараспев, что-то на незнакомом языке.
   По мере того как они приближались к дому, голос звучал все отчетливее. Иногда он поднимался до невыносимо пронзительной ноты, затем, оборвавшись, снова звучал хрипло и глухо. Рядом с собой Катрин услышала странный скрежещущий смех Побирушки:
   – Ха-ха!.. У Жако сегодня праздник… тем лучше…
   Когда они оказались у двери, от дома отделилась тень, блеснуло оружие.
   – Пароль, – произнес надменный голос.
   Побирушка ответил, и часовой пропустил их.
   Дверь открылась, и они вошли в знаменитый кабачок Жако, место встречи всех дижонских подонков. Честные горожане говорили о нем намеками, крестясь в священном ужасе. Они не могли понять, как можно было допустить существование этого приюта греха.
   Любая дама Дижона должна бы упасть в обморок, узнай она, что порой под покровом ночи ее почтенный супруг проскальзывает в этот проклятый дом, чтобы купить ласки доступной красотки. Но Жако Морской умел выбирать своих девочек. Хороший торговец, он умел угодить покупателям…
   В первый момент Катрин ничего не разглядела среди вихря резких красок. Ее оглушили крики и музыка, но они тут же смолкли, таким странным показалось появление этой красивой, бледной и растрепанной девушки, вошедшей с двумя зловещего вида спутниками. Тогда Катрин увидела большую комнату с низкими сводами, куда вели несколько каменных ступеней. В глубине был огромный камин, где жарились на вертелах сразу три барашка, все скамьи у засаленных деревянных столов были заняты. В дальнем углу поднималась, исчезая за потолком, деревянная лестница. Посетители являли собой пестрое зрелище: пьяные солдаты вперемежку с молодыми людьми, студентами и подмастерьями, пришедшими развратничать. У очага две старухи были заняты стряпней. Повсюду, на скамьях, на коленях у пьющих, даже на столах среди винных луж, сидели девушки в расстегнутой одежде или совсем голые. Их тела выделялись бледными пятнами в дымном полумраке. Пламя масляных светильников и очага, танцуя, бросало атласные блики на смуглую или белую кожу, заставляя рубиновым светом гореть пьяные рожи.
   На минуту прервавшись, вакханалия возобновилась, не успели Катрин и ее спутники сойти по лестнице в комнату. Снова начались танцы, послышались крики. Темнокожая, с тяжелой грудью девушка, забравшись на стол, сладостно извивалась среди леса протянутых рук. Катрин показалось, что она в аду, и девушка в ужасе закрыла глаза.
   Из глубины ее памяти вставали похожие картины.
   Большой Двор Чудес, куда она попала, когда пряталась в лачуге Барнабе. Но тогда, ребенком, она лишь удивилась и испугалась, а теперь ее возмущало и оскорбляло странное нечистое удовольствие, испытываемое ею.
   Женщина, которая пела прежде, начала другую песню, и низкий, хриплый, тоскливый звук ее голоса заставил Катрин открыть глаза. Эта женщина, одетая в огненного цвета атлас, с золотыми цехинами в волосах, сидела на лестнице, окруженная толпой мужчин. Склонившись к ней, ей аккомпанировал на лютне музыкант. Она пела, закрыв глаза, обняв руками колени, и Катрин почти не удивилась, узнав ее, – это была ночь сюрпризов. Эта женщина была Сара…
   Она не видела Катрин, а если бы и видела, это ничего не меняло – насколько девушка могла судить, цыганка была пьяна. Но вино лишь помогло цыганке забыть окружающий мир и перенестись мысленно к своему далекому племени, к кочевой жизни. Катрин слушала, завороженная. Сара часто пела, баюкая ее, особенно в начале их изгнания, в Бургундии, но никогда ее голос не звучал так глухо и страстно, в нем не было этой невыносимой боли…
   Сара была неузнаваема – Катрин видела, что в ней проснулась дикая девочка, ребенок, родившийся где-то на далеком Кипре, в повозке кочевника. Катрин не смущало, что она проникла в тайну исчезновения цыганки, что она нашла Сару в этой подозрительной таверне, укрощающей своим волшебным пением зверей в человеческом обличье, подданных Жако Морского.
   Между Катрин и певицей встал высокий бледный человек, такой бледный, что казалось – его лицо обесцветилось от долгого пребывания в воде. Однажды, несколько лет назад, Катрин видела, как доставали тело утопленника. У лица человека был именно этот оттенок, и сверхъестественный вид еще усиливался от водянистых зеленых глаз. Мышиного цвета одежда болталась на его скелете, облепленном кожей, словно мокрой тканью. Его медленные, сонные движения усиливали сходство с привидением.
   – Кто это? – спросил он, указав на Катрин длинным белым пальцем.
   Драчун, не ставший привлекательнее при свете масляных светильников – обнаружилось его изрытое оспой лицо и клеймо, выжженное палачом на правой щеке, ответил:
   – Маленькая козочка, чертовски дикая, которую мы подобрали на улице. Она говорит, что пришла к тебе, Жако.
   Длинные изогнутые и бесцветные губы короля сброда растянулись в гримасе, которую можно было принять за то, чем она и была, – улыбку. Он приподнял подбородок Катрин, протянув руку.
   – Хорошенькая! – оценил он. – Тебя привели сюда рассказы о моих чарах, красавица?
   – Нет, – резко ответила девушка. Понемногу к ней возвращалась уверенность. – Я пришла, потому что хочу видеть Барнабе. Он сказал, что я могу обратиться к вам, если он мне понадобится. А он мне нужен!
   Беспокойный огонь, на мгновение загоревшийся в глазах Жако, исчез под веками, но в то же время страшный, уродливый Побирушка, сбросив свои красные лохмотья и бесформенную шляпу, устремил на Катрин пылающий взгляд.
   – Теперь я знаю, кто ты, красавица моя… Ты племянница этого тупицы Матье Готерена, прекрасная Катрин… самая красивая девушка Бургундии! Я больше не жалею о том, что пощадил тебя, потому что ты предназначена более знатному, чем я. Если бы я тронул тебя, познакомился бы с веревкой…
   Выразительный жест дополнил ответ человечка. С удивлением Катрин заметила, что он молод и что, несмотря на уродовавшие его подергивания, у него тонкие черты лица и красивые глаза.
   – С веревкой? – искренне удивилась она. – Почему?
   – Потому что тебя хочет герцог… и получит. Хотя на самом деле я должен был удовлетворить свое желание. Получить тебя, а затем веревку – лучший способ прожить жизнь в сокращенном виде. Ты стоишь этого!
   Жако Морской, без сомнения, находил беседу слишком затянувшейся. Он медленно взял Катрин за плечо.
   – Если ты хочешь видеть Барнабе, поднимись наверх! Комната под самой крышей. Он лежит, потому что ему крепко досталось три дня тому назад, но тебе, может быть, трудно будет договориться с ним – он, должно быть, мертвецки пьян. Вино – единственное снадобье, которым он позволяет себя лечить.
   Содержатель притона подтолкнул Катрин, и она стала подниматься по ступенькам. Проходя мимо Сары, она задела ее краем платья, но цыганка, закрыв глаза, продолжала петь – она ушла в свой мир, в тысяче верст от этого вертепа.

   Дверь чердачной комнаты рассохлась, в щели между досками пробивался свет, и Катрин без всякого труда открыла ее, но пришлось согнуться вдвое, чтобы войти. Она оказалась в темной клетушке без окон, загроможденной балками. Под толстым брусом, на убогой постели, рядом с которой в оловянном блюде оплывала, распространяя зловоние, сальная свеча, лежал Барнабе; около него стоял кувшин с вином. Лицо у Барнабе было красное, но он не был пьян, потому что уставился на девушку совершенно ясным изумленным взглядом.
   – Ты? Но на кой… ты сюда пришла, пташка, и в такой поздний час?
   Он приподнялся на локте и стыдливо прикрыл разодранной рубахой седую волосатую грудь.
   – Ты мне нужен, Барнабе. Вот я и пришла к тебе, как ты велел, – просто ответила Катрин, опустившись в ногах Барнабе на тюфяк, из всех дыр которого лезла солома. – Ты ранен? – добавила она, показав на грязную повязку на лбу нищего, запачканную мазью и запекшейся кровью.
   Он беспечно пожал плечами.
   – Пустяки! Один мужлан стукнул меня мотыгой, когда я вежливо предложил ему помочь сосчитать его сбережения. Это почти зажило.
   – Ты неисправим, – вздохнула Катрин.
   Это признание не смутило ее. Может быть, благодаря веселому огоньку, постоянно светившемуся в глазах ее старого друга, самые ужасные вещи, которые он произносил, чудесным образом казались невинными и почти забавными. То, что Барнабе был вором, а может, и похуже, ничего не значило для девушки. Он был ее другом, это главное, а в остальном он мог быть кем угодно. Но для очистки совести она все же сочла нужным добавить:
   – Если ты не одумаешься, в один прекрасный день ты окажешься на Моримене, между мэтром Бленьи и крепкой пеньковой веревкой, меня это очень огорчает.
   Неопределенно махнув рукой, Барнабе отогнал неприятное видение, отхлебнул вина, поставил кувшин на место и вытер губы рваным рукавом.
   Затем, поудобнее устроившись на грязных тряпках, сказал:
   – Ну, рассказывай, что тебя привело… Хотя я догадываюсь.
   – Ты знаешь? – искренне удивилась Катрин.
   – По крайней мере, я знаю, что герцог Филипп требует, чтобы ты вышла замуж за Гарена де Бразена и, чтобы заставить этого господина вступить в брак с племянницей Матье Готерена, он дает за тобой солидное приданое. Герцог Филипп всегда знает, как поступить…
   Глаза у девушки сделались совсем круглыми от удивления. Барнабе всегда говорил так, как будто бы для нищего было вполне естественно знать, что делается в замках принцев.
   – Откуда ты знаешь все это? – пролепетала она.
   – Знаю, и все; тебе этого довольно. Я даже больше скажу, малышка. Если герцог хочет выдать тебя замуж, то это потому, что в таком городе, как наш, где сильна буржуазия, удобнее сделать своей любовницей замужнюю женщину, чем девчонку. Он очень осторожен, герцог, и хочет, чтобы сила была на его стороне.
   – Тогда я ничего не понимаю, – сказала Катрин. – По-моему, господин де Бразен не из того теста, из которого бывают снисходительные мужья.
   Очевидная справедливость этого рассуждения поразила Барнабе. Состроив ужасную гримасу, он поскреб голову.
   – Признаю, что ты права, и я плохо понимаю, почему он остановил свой выбор на министре финансов – не только же из-за того, что он не женат. О Гарене де Бразене можно что угодно сказать, кроме того, что его легко провести. Может быть, у герцога не было под рукой никого из верных людей! Совершенно ясно, что прежде всего он хочет приблизить тебя ко двору. Я думаю, ты согласилась. От подобных предложений не отказываются.
   – Ты ошибаешься. Я отказалась.
   Катрин торопливо повторила для своего старого друга рассказ о фландрских приключениях. Она чувствовала, что скрывать ничего не надо, и выложила все: как она встретила Арно де Монсальви, как воспоминание, которое она считала умершим, воскресло и она влюбилась с первого взгляда, как зов Матье вырвал ее из объятий возлюбленного. Она все говорила и говорила, естественно, без всякой стыдливости. Сев на краешек тюфяка, обвив руками колени, устремив глаза в темноту, она, казалось, сама себе рассказывала прекрасную историю любви. Барнабе затаил дыхание, стараясь не разрушать очарования, он чувствовал, что в эту минуту Катрин забыла о нем.
   Голос девушки смолк, и воцарилось молчание. Катрин посмотрела на своего старого друга. Опустив голову, Барнабе размышлял.
   – Если я правильно понял, – через некоторое время сказал он, – ты отказала Гарену де Бразену, потому что хочешь сохранить себя для этого мальчика, который ненавидит и презирает тебя и пощадил лишь за то, что ты женщина… или потому, что в этом трактире, к тому же раненый, он боялся, что не выпутается. Ты не помешалась слегка, скажи мне?
   – Ты можешь верить мне или не верить, – сухо ответила Катрин, – но это так. Я не хочу принадлежать другому мужчине.
   – Это ты скажешь герцогу, – проворчал Барнабе. – Интересно, как он к этому отнесется. И как ты собираешься поступить с Гареном? Не обманывай себя, он послушается герцога. Он слишком предан ему… а ты слишком красива для того, чтобы можно было от тебя отказаться. Ты тоже не можешь сказать «нет», не рискуя навлечь на своих родных гнев сеньора. А наш славный герцог не слишком мягкосердечен. Итак?
   – Именно поэтому я и пришла к тебе…
   Катрин встала и потянулась, устав сидеть согнувшись. Ее тонкая фигурка выпрямилась в танцующем красном свете огарка. Сверкающая масса золотистых волос окружила девушку ореолом, и сердце Барнабе сжалось.
   Красота Катрин становилась непереносимой, и в глубине души Барнабе был более встревожен, чем хотел признать: он чувствовал, что она из тех, из-за кого разгораются войны, совершаются убийства, такая красота в редких случаях приносит счастье ее обладательницам, потому что любое излишество может стать опасным. Никогда не стоит так сильно возвышаться над средним уровнем…
   Он допил вино и безразлично отбросил в сторону кувшин. Осколки далеко разлетелись по пыльному полу.
   – Чего ты ждешь от меня? – спокойно спросил Барнабе.
   – Чтобы ты сделал невозможной эту свадьбу. Я знаю, у тебя много способов… и людей тоже. Может быть, можно помешать мне выйти замуж так, чтобы и я не отказывала, и господину Гарену де Бразену не пришлось бы идти против своего сеньора.
   – Он этого и не сделает. В таком случае, милая моя, остается лишь одно средство, смерть. Твоя или Гарена. Я думаю, тебе не хочется умирать?
   Не в силах ответить, Катрин покачала головой, упрямо глядя на свои запыленные башмаки. Барнабе не обмануло это молчание.
   – Значит, умереть должен он! Так, не правда ли? Чтобы остаться верной какой-то дурацкой любви, ты хладнокровно обрекаешь человека на смерть… и не одного, ведь не думаешь же ты, что герцогский суд ничем не ответит на убийство министра финансов двора?
   Резкий голос Барнабе с безжалостной жестокостью скальпеля проникал в самую душу девушки. Он заставил ее проанализировать свои чувства, и ее охватил стыд. То, что она открыла в себе этой странной ночью, ужаснуло ее. И все же, если только смерть Гарена могла спасти ее от союза с ним, представлявшегося ей страшным и отвратительным, Катрин готова была спокойно согласиться на нее. Она сообщила об этом Барнабе с поразившей его ледяной решимостью.
   – Я не хочу принадлежать этому человеку! Поступай как знаешь!
   Снова плотное, тяжелое, как земляной вал, молчание разделило замкнувшуюся в своем решении девушку и бродягу, смущенного тем, что ему в ней открылось. В глубине души Барнабе казалось, что теперь она стала ближе, понятнее ему, как будто бы она была его дочерью, а не родилась в семье мирных ремесленников.
   Как добрый Гоше и набожная Жакетта могли дать жизнь этому зверенышу в юбке? Барнабе улыбнулся при мысли о том, как бы они удивились, если бы узнали.
   – Посмотрим, что я могу сделать, – сказал он наконец. – Теперь возвращайся к себе. Тебя никто не обидел, когда ты шла сюда?
   В нескольких словах Катрин рассказала ему о своей встрече с Драчуном и Побирушкой и о том, как ей удалось справиться с ними.
   – Пожалуй, это неплохие провожатые, – одобрил Барнабе. – Я скажу им, чтобы они отвели тебя обратно. Не беспокойся, ты можешь доверять им, раз я назначаю их твоими ангелами-хранителями.
   В самом деле, через несколько минут Катрин в сопровождении своих ужасных спутников покидала таверну Жако, оставив Сару спящей на ступеньках. Возвращение было столь же безмятежным, сколь беспокойным был путь в таверну. Стоило возникнуть подозрительной тени, как несколько слов, произнесенных ее стражами на непонятном языке бродяг, заставляли ее вновь раствориться в темноте.
   Когда два бродяги распростились со своей подопечной в начале улицы Грифонов, начал дуть грозовой ветер. Дом Матье был уже виден, и Катрин нечего было бояться. Она настолько освоилась со своими грозными спутниками, что любезно поблагодарила их. Побирушка ответил за обоих. В этой странной паре он казался мозгом, а Драчун представлял собой грубую силу.
   – Мое обычное место – у церкви Святого Бенина, – сказал Побирушка. – Если я буду тебе нужен, ты всегда сможешь меня там найти. Ты уже дружишь с Барнабе, и, если хочешь, я тоже могу стать твоим другом.
   Надтреснутый, резкий голос прозвучал с неожиданной мягкостью, и это окончательно развеяло неприятные воспоминания. Катрин знала, что у бродяг предложения дружбы всегда искренни, потому что в них нет никакой корысти. Но в то же время не следует пренебрегать их угрозами.
   Дверь едва слышно скрипнула под рукой Катрин. Она бесшумно поднялась по лестнице и улеглась в постель. Дядюшка Матье мирно храпел.
   Ночь показалась Катрин слишком короткой. Она не выспалась, не слышала, как звонил колокол собора Богоматери, и сопротивлялась, когда сухая рука Лоизы трясла ее, пытаясь поднять с постели. Лоиза хотела, чтобы Катрин пошла к мессе, но в конце концов, разозлившись, отказалась от своего намерения и ушла, пригрозив сестре вечным проклятием. Но Катрин была равнодушна ко всему, кроме мягкого тепла постели, и снова мирно погрузилась в сон.
   Около девяти часов она спустилась в кухню. Там, казалось, сгущалась гроза.
   Жакетта гладила белье на доске у очага, время от времени подбрасывая в утюг раскаленные угли. Капельки пота блестели у нее на лбу под полотняным чепцом, и она поджимала губы с хорошо знакомым Катрин выражением. Что-то ей не нравилось, она еле сдерживалась, с силой придавливая ткань утюгом. Повернувшись к ней спиной, Лоиза пряла у очага, тоже молча. Ее тонкие пальцы быстро-быстро скручивали нить, и катушка, стоявшая рядом с ней, все росла. По лицу сестры Катрин догадалась: что-то произошло между нею и матерью.
   К своему большому удивлению, она обнаружила, что Сара вернулась домой. Цыганка, наверное, пришла на рассвете и теперь, в своем обычном темно-синем платье из бумазеи, повязав большой белый передник, чистила капусту для супа. Она одна при появлении девушки подняла голову и заговорщически ей подмигнула. Ночная страстность вновь скрылась где-то в глубине души этой странной женщины, и Катрин не нашла и следа от нее на знакомом лице. Но Лоиза тоже заметила появление сестры и злобно прошипела:
   – Рабы, приветствуйте знатную и могущественную госпожу де Бразен, которая соблаговолила покинуть свою комнату и сойти к слугам.
   – Замолчи, Лоиза! – сухо оборвала ее Жакетта. – Оставь сестру в покое.
   Но не так-то просто было заставить Лоизу замолчать. Бросив веретено, она вскочила на ноги и, поджав губы, уперши руки в бока, встала перед сестрой.
   – Значит, ты теперь не встаешь на рассвете? Черная работа, утренняя месса – это только для матери и для меня? Ты строишь из себя принцессу, ты думаешь, что ты уже у своего кривого.
   Жакетта яростно швырнула утюг в камин. Она вспыхнула до корней своих светлых волос. Но Катрин не дала ей времени взорваться.
   – Я плохо спала, – сказала она, слегка пожав плечами. – Я немного дольше полежала в постели, только и всего. Это не преступление. Я позже кончу работу сегодня вечером.
   Повернувшись спиной к Лоизе, на искаженное лицо которой ей противно было смотреть, Катрин быстро поцеловала мать и нагнулась к очагу, чтобы поднять брошенный утюг. Она уже взялась за маленькую лопатку, чтобы подсыпать углей, когда Жакетта остановила ее:
   – Нет, дочка… Ты больше не должна этого делать. Твой жених не хочет. Теперь ты должна привыкать к новой жизни… и у нас не так уж много времени для этого.
   Печальный и обреченный голос матери разжег гнев Катрин.
   – Что это значит? Мой жених? Я еще не дала согласия. Если он хочет жениться на мне, то пусть берет такой, какая я есть.
   – Ты не можешь отказаться, малышка. Сегодня утром приходил паж вдовствующей герцогини. Ты должна покинуть этот дом и до свадьбы жить у госпожи де Шандивер, супруги камергера герцога Филиппа. Она подготовит тебя к жизни при дворе, обучит хорошим манерам и вежливому обращению.
   Гнев Катрин рос, пока мать говорила. Покрасневшие глаза Жакетты выдавали ее огорчение, а усталый звук голоса выводил дочь из себя.
   – Ни слова больше, матушка! Если господин де Бразен хочет жениться на мне, я не могу ослушаться, потому что это приказ монсеньора. Но бросить свою семью, чтобы жить у чужих, оставить этот дом и поселиться там, где я не смогу чувствовать себя свободно, где меня, может быть, станут презирать, нет, никогда! Я отказываюсь!
   Недоверчивый смешок Лоизы еще подлил масла в огонь, и ярость Катрин обрушилась на сестру.
   – Прекрати этот идиотский смех, представь себе, этот брак приводит меня в ужас, и если я соглашусь, то только для того, чтобы вы не пострадали из-за моего отказа. Если бы я была свободна, я давно бы уже пересекла границу Бургундии, вернулась бы в Париж… домой!
   Сестры, кажется, готовы были подраться, потому что Лоиза продолжала злобно посмеиваться, но вмешалась Сара. Она взяла Катрин за плечи и оттолкнула подальше от сестры.
   – Успокойся! Ты должна слушаться матушку, крошка, будь умницей! Ей еще больнее от твоего непослушания.
   В самом деле, Жакетта села прямо в очаг, в золу и горько плакала, закрыв лицо передником. Катрин не могла вынести этого зрелища и бросилась к ней.
   – Не плачьте, матушка, умоляю вас! Я сделаю все, как вы хотите. Но вы же не можете прогнать меня отсюда, заставить жить у чужих?
   В ее голосе звучала мольба одновременно с вопросом. Девушка уткнулась головой в плечо матери, по ее щекам катились крупные слезы. Жакетта вытерла глаза и нежно погладила светлые косы младшей дочки.
   – Ты пойдешь к госпоже де Шандивер, Катрин, потому что я прошу тебя об этом. Видишь ли, после помолвки господин де Бразен будет каждый день приходить к тебе. Он не может приходить сюда! Этот дом недостоин его, он не может здесь находиться.
   – Тем хуже, – злобно выкрикнула Катрин. – Он может оставаться дома!
   – Ну-ну! Ему здесь будет не по себе, но мне будет еще хуже, чем ему. Говорят, госпожа де Шандивер – добрая пожилая дама, тебе у нее будет неплохо. Ты научишься прилично себя вести. И ведь в любом случае, – грустно закончила Жакетта, стараясь улыбнуться, – ты должна будешь покинуть этот дом и жить у мужа. Это будет переходная ступень, и тебе потом будет легче в доме Гарена де Бразена. К тому же тебе никто не мешает приходить сюда так часто, как ты захочешь…
   Огорченной Катрин казалось, что мать пересказывает затверженный урок. Дядюшке Матье, конечно, пришлось долго уговаривать ее, чтобы добиться такой покорности. Но именно потому, что бедняжка Жакетта была в таком состоянии, спорить с ней было бесполезно. Впрочем, если Барнабе, как надеялась Катрин, возьмется за дело, вскоре все это покажется ей дурным сном. Так что она сдалась.
   – Хорошо! Я иду к госпоже де Шандивер. Но при одном условии.
   – Каком? – спросила Жакетта, не зная, радоваться ли ей послушанию своей дочки или огорчаться, что она так быстро согласилась.
   – Я возьму с собой Сару!

   Как только вечером она осталась наедине с Сарой в их общей комнате, Катрин решила, что пора действовать. Времени для секретов и скрытности больше не было: завтра они должны обе переселиться в красивый дом госпожи де Шандивер.
   Не теряя ни минуты, Катрин рассказала Саре о своем вчерашнем приключении. Сара и глазом не моргнула, узнав, что секрет ее побегов раскрыт. Она даже слегка улыбнулась, поняв по голосу девушки, что та не только не осуждает, но и понимает ее.
   – Почему ты говоришь мне об этом сегодня? – только и спросила она.
   – Потому что ты должна сегодня же вернуться в таверну Жако. Ты отнесешь письмо Барнабе.
   Сара никогда не спорила и не удивлялась. Вместо ответа она вытащила из своего сундучка длинную темную накидку и завернулась в нее.
   – Дай мне письмо, – сказала цыганка.
   Катрин быстро нацарапала несколько слов, внимательно перечитала перед тем, как присыпать свежие чернила песком.
   «Ты должен действовать, – написала она Барнабе. – Только ты можешь спасти меня. И помни, что я ненавижу известного тебе человека». Довольная, она протянула Саре сложенную записку.
   – Вот, – сказала она. – Беги скорее.
   – Через четверть часа Барнабе получит твое письмо. Только оставь дверь открытой.
   Она бесшумно, словно тень, выскользнула из комнаты, и Катрин, как ни напрягала слух, не могла уловить ни малейшего шума шагов, ни скрипа двери. Сара, казалось, умела растворяться в воздухе.
   Гедеон на своем насесте, вобрав голову в плечи, одним глазом дремал, а другим внимательно наблюдал за своей хозяйкой, занятой непривычным для этого часа делом. Он видел, как она роется в сундуках, вынимает платья, с минуту держит их перед собой, затем одни бросает на пол, другие кладет на постель.
   Это необычное оживление заставило птицу высказаться – ведь время сна еще не пришло. Гедеон встряхнулся, расправил сверкающие перья, вытянул шею и заорал:
   – Да здррррравствует… герцог!
   Ему не удалось повторить это второй раз. Ловко брошенное платье из числа отвергнутых накрыло его, совершенно ослепив и наполовину задушив.
   – Пошел он к черту, твой герцог… и ты вместе с ним! – яростно крикнула девушка.
   Сара вернулась в полночь. Катрин ждала ее, сидя на постели, задув все свечи.
   – Ну? – спросила она.
   – Барнабе велел передать тебе, что согласен. Он даст тебе знать, что решил… и что ты должна делать!

Мать королевской фаворитки

   Золотой солнечный свет, пройдя через высокий витраж, изображавший святую Цецилию с арфой, окрасившись красным и синим, заливал Катрин, неподвижно стоявшую в середине большой комнаты, и портниху, скорчившуюся у ее ног с полным ртом булавок. Легкие блики умирали на темно-коричневом бархатном платье, отделанном мехом куницы, в которое была одета, несмотря на жару, пожилая дама, очень прямо сидевшая в дубовом кресле и наблюдавшая за примеркой. У Марии де Шандивер было нежное лицо с тонкими чертами и с выцветшими голубыми глазами, его прикрывало облако драгоценных фламандских кружев, спускавшихся с двурогого чепца. Больше всего на этом лице поражало выражение глубокой грусти, смягченное добротой улыбки. Глядя на Марию де Шандивер, легко было догадаться, что эту женщину точит тайное горе.
   В руках лучшей мастерицы города розовая и серебряная парча, выбранная Гареном де Бразеном, обращалась в наряд принцессы, делавший красоту Катрин столь ослепительной, что хозяйку дома это тревожило. Как и Барнабе, старая дама считала, что такое совершенство несет в себе больше ростков смерти, чем обещаний счастья. Но Катрин с такой детской радостью смотрелась в серебряное зеркало, что госпожа Шандивер ничем не показала своего чувства. Ткань, переливающаяся, словно река в лучах восходящего солнца, складками спускалась от тонкой талии, растекаясь по полу коротким шлейфом. Платье было очень простым, Катрин отказалась от пышных украшений, сказав, что ткань хороша сама по себе. Но вырез, широким углом доходивший до сильно завышенного пояса, открывал серебряную ткань нижнего платья, расшитого розовым жемчугом совершенной формы: первый роскошный подарок Гарена своей невесте. Жемчуг сиял и на серебряной стреле остроконечного чепца, покрытого бледно-розовой кисеей, обвивал тонкую шею девушки. Сзади плечи и спина были открыты до лопаток, но узкие рукава закрывали руки до середины кисти.
   Мария де Шандивер размеренно произнесла:
   – Надо приподнять эту складку, слева… Да, как раз под рукой! Она некрасивая… Вот! Теперь намного лучше! Дитя мое, вы ослепительны, но я думаю, вам достаточно взглянуть в зеркало, чтобы убедиться в этом.
   – Благодарю вас, мадам, – улыбнулась довольная, несмотря ни на что, Катрин.
   За тот месяц, что она провела в доме Гийома де Шандивера, ее опасения одно за другим улетучились. Благородная дама относилась к ней без высокомерия и без насмешки. Она приняла ее как равную, не напоминая о ее скромном происхождении, и Катрин нашла в этой доброй и кроткой женщине друга и советчицу.
   Хозяин дома нравился ей гораздо меньше. Гийом де Шандивер, камергер и приближенный герцога Филиппа, был человеком сухим, резким и довольно странным. Его взгляд смущал Катрин – оценивающий взгляд неопределенного цвета глаз, взгляд барышника. В этом вежливом и образованном старике, двигавшемся бесшумно и никогда не повышающем голоса, угадывался торговец живым товаром. От Сары Катрин узнала странное происхождение богатства хозяина дома и то, каким образом бывший конюший Иоанна Бесстрашного сделался камергером и государственным советником. Пятнадцать лет тому назад Гийом де Шандивер продал свою единственную дочь Одетту, прелестную девушку, не достигшую еще шестнадцати лет, своему хозяину герцогу Иоанну. Нет, не для него самого – она должна была стать любовницей, постоянной спутницей, сиделкой и, надо признаться, шпионкой при несчастном, безумном короле Карле VI. Бесстыдно и безжалостно была продана чистая и кроткая девушка жалкому безумцу, природную красоту которого постепенно разрушали грязь и паразиты, потому что все время, пока длились его припадки – иногда целые недели или месяцы, – его нельзя было заставить помыться.
   Но, считая, что он окончательно приобрел власть над больным мозгом короля, Иоанн Бесстрашный дал ему единственную вещь, способную смягчить его мучения: нежность женщины. Потому что Одетта любила своего несчастного принца, она стала его ангелом-хранителем, доброй и терпеливой феей, которой ничто не внушало отвращения. От этой странной любви на свет появилась девочка. Король признал ее; она носила имя Валуа. Парижане, ненавидевшие толстую Изабо, поняли, кем в действительности была Одетта. Ее нежно прозвали «маленькой королевой»… но в сердце Марии де Шандивер, лишенной дочери, уже пятнадцать лет не заживала рана, хотя она и не показывала этого и скрывала под улыбкой копившуюся в ней ненависть к мужу.
   Катрин, узнавшая все это от Сары, сразу привязалась к старой даме, не догадываясь о глубокой жалости, которую та испытывает к девушке. Мария де Шандивер слишком хорошо знала двор и не могла не понять, едва увидев Катрин, что главной ее задачей было воспитать не супругу для Гарена де Бразена, а любовницу для герцога Филиппа Бургундского.
   Когда в комнату вошла Сара с подносом в руках, портниха поднялась на ноги и, гордая своим произведением, отступила на несколько шагов, чтобы лучше судить о нем.
   – Если мессир Гарен останется недоволен, – широко улыбнувшись, сказала она, – значит, он чрезмерно привередлив. Клянусь Девой, никогда еще не было такой прекрасной невесты. Спорю, что мессир Гарен, который только сегодня утром вернулся из Гана, поспешит упасть к ногам своей будущей жены и…
   Зная, что портниха, если ее не остановить, будет болтать еще очень долго, Мария де Шандивер жестом велела ей замолчать.
   – Это очень хорошо, Гоберта, просто превосходно. Я дам вам знать, остался ли доволен мессир Гарен. А теперь оставьте нас.
   Повинуясь взгляду, Сара проводила портниху до лестницы. Катрин и хозяйка дома остались одни. Прелестным движением девушка опустилась на бархатную подушку у ног старой дамы. Ее улыбка сменилась грустной гримаской, по которой Мария де Шандивер легко провела пальцем, как бы желая стереть.
   – Вы совсем не рады известию о возвращении вашего жениха, крошка? Гарен вам не нравится? Вы не любите его?
   Катрин пожала плечами.
   – Как я могу его любить? Я его почти не знаю. Не считая того дня, когда в церкви он помог мне подняться, я видела его всего один раз, в тот вечер, когда приехала к вам. Потом он был в Гане, сопровождал герцога на похороны Ее Величества. И к тому же…
   Она остановилась, запнувшись, но не смогла удержать трудного признания:
   – И к тому же я его боюсь!
   Мария де Шандивер ответила не сразу. Задержав руку на лбу девушки, она устремила отсутствующий взгляд на красный отблеск витража, как будто хотела найти невозможный ответ на невысказанный вопрос.
   – А… герцог? – после недолгого колебания спросила она. – Что вы думаете о нем?
   Катрин быстро приподняла склоненную головку. Ее глаза насмешливо заблестели.
   – Очень привлекательный молодой человек, – с улыбкой сказала она, – но он слишком хорошо это знает! Настоящий сеньор, красноречивый, любезный с дамами, ловкий в любовных играх… Во всяком случае, о нем ходят такие слухи. Словом, совершенный принц. Но…
   – Но?
   – Но, – смеясь, закончила Катрин, – если он хочет выдать меня замуж только для того, чтобы надежнее заполучить в свою постель, он ошибается.
   От изумления Мария де Шандивер спустилась со своих меланхолических вершин. Она с забавным недоумением смотрела на девушку. Значит, Катрин известно, что ее ждет? Более того, она собирается вполне серьезно послать подальше герцога, словно заурядного поклонника, – а он поставил все на карту, чтобы добиться ее.
   – Вы собираетесь это сделать? – наконец выговорила она. – Оттолкнуть герцога?
   – Почему бы и нет? Если я выйду замуж, я собираюсь хранить верность мужу, как обещаю у алтаря. Значит, я не стану любовницей монсеньора. Придется ему с этим смириться.
   На этот раз Мария де Шандивер грустно улыбнулась. Если бы ее Одетта обладала хоть небольшой долей этой спокойной и веселой храбрости, этой твердой решимости, когда ее продавали Карлу, это бы все изменило! Но она была так молода! Пятнадцать лет, а ведь Катрин больше двадцати.
   – Мессиру Гарену повезло, – вздохнула старая дама. – Красота, благоразумие, верность… У него будет все, чего только может пожелать самый требовательный человек.
   Катрин, снова став серьезной, покачала головой.
   – Не слишком завидуйте ему! Никто никогда не знает, что его ждет.
   Остальное она оставила при себе – содержание записки от Барнабе, которую Сара ей принесла вместе с завтраком… Бродяга сообщал ей о возвращении Гарена и о том, что все произойдет в тот же вечер.
   – Только устрой так, чтобы известная особа до наступления темноты оставалась при тебе, – сказал Барнабе. – Это для тебя легко.
   День склонялся к вечеру, когда Гарен де Бразен переступил порог дома Шандивера. Из-за мелких стекол своего окна с частым свинцовым переплетом Катрин со странно сжавшимся сердцем смотрела, как он спешивается. По обыкновению своему, он был в черном, ледяной и бесстрастный, но великолепно украшенный тяжелой рубиновой цепью вокруг шеи и огромным кровавым карбункулом, сияющим на капюшоне. Шедший за ним слуга нес ларец, покрытый пурпурной тканью с золотой бахромой.
   Увидев, что черная фигура исчезла в дверях, Катрин отошла от окна и села на постель, ожидая, пока ее позовут. Было жарко, хотя толстые стены сберегали прохладу. И все же девушка дрожала в своем серебряном платье. При мысли о том, что сейчас она должна встретиться с человеком, обреченным на смерть, ее охватила непереносимая тоска. Руки у нее похолодели, она вся дрожала, обезумев от страха. Зубы у нее стучали, но голова пылала, и она безнадежно оглядывалась кругом, ища отверстие, выход, куда можно было бы проскользнуть, потому что стоило ей подумать о том, что Гарен посмотрит на нее, может быть, даже коснется ее руки, – и ей делалось дурно.
   Домашние шумы доносились до нее приглушенными, но казались грозными. С усилием она встала с кровати, дотащилась до двери, держась за стены. Она больше не могла здраво рассуждать. В ней остался лишь животный страх. Она ухватилась за резную ручку двери, и железные завитки до крови оцарапали ей палец. И она так дрожала, что не сумела отворить. Тем не менее дверь открылась, и вошла Сара. Увидев за дверью бледную, с побелевшими губами Катрин, цыганка вскрикнула:
   – Ты что здесь делаешь? Иди, тебя зовут!
   – Я… я не могу, – слабо пролепетала девушка. – Я не могу туда пойти!
   Сара схватила ее за плечи, принялась безжалостно трясти. Ее черты окаменели, и темное лицо цыганки стало похоже на дикарскую маску из какого-то экзотического дерева.
   – Раз уж у тебя хватило смелости пожелать чего-то, так хватит смелости и взглянуть на это, – без обиняков заявила она. – Мессир Гарен тебя ждет!
   Она смягчилась, увидев слезы, брызнувшие из лиловых глаз. Отпустив Катрин, она смочила салфетку водой из стоявшего на туалетном столике серебряного кувшина, затем брызнула на лицо девушки; и на него тотчас же вернулись краски. Катрин глубоко вздохнула, и Сара следом за ней.
   – Вот так-то лучше! Теперь иди и постарайся не растеряться, – сказала она, взяв Катрин под руку и увлекая ее к лестнице. Неспособная сопротивляться, девушка покорно следовала за ней.
   Обеденный стол был накрыт в большом зале на первом этаже, у незажженного камина. Войдя, Катрин увидела Марию де Шандивер на ее обычном месте, а ее супруга – у окна, вполголоса беседующим с Гареном де Бразеном.
   Уже второй раз она встречала его в доме де Шандивера, но оценивающий взгляд его единственного глаза она почувствовала на себе впервые. Когда он приходил на улицу Татпуар в день ее переезда, он не обратил никакого внимания на Катрин. Сказал только несколько незначительных слов, таких обычных, что она их не запомнила. Почти весь вечер он разговаривал с Гийомом де Шандивером, предоставив свою будущую супругу самой себе и заботам Марии. Катрин была ему признательна за это обращение, потому что оно избавляло ее от колебаний.
   Надеясь, что и этот раз пройдет так же, она направилась к мужчинам, чтобы поздороваться. Но при ее появлении они прервали разговор и встали. Катрин смотрела вниз и не заметила восхищенного выражения на их лицах. Гарен пышно выразил вслух этот восторг:
   – Заря не так прекрасна, как вы. Вы – чудесное видение, дорогая моя.
   Говоря, он глубоко склонился перед ней, прижав руку к сердцу, в ответ на реверанс девушки. Шандивер тоже поклонился с довольной улыбкой на своей мордочке хорька. С такой красотой она надолго удержит непостоянное сердце Филиппа Доброго, и Шандивер уже видел длинную цепь выгод и наград в обмен на оказанную услугу. Еще немного, и он стал бы потирать руки…
   Тем временем Гарен резким жестом подозвал пришедшего с ним слугу, стоящего в углу с ларцом в руках. Он открыл ларец, содержимое которого засияло в свете факелов в высоких железных подставках. Длинные ловкие руки Гарена достали тяжелое золотое ожерелье, шириной и длиной с орденскую цепь. Огромные, необыкновенного блеска и чистоты лиловые аметисты и безупречный восточный жемчуг были вставлены в оправы в виде цветов и листьев. Крик восхищения приветствовал появление этого чуда, вслед за которым Гарен извлек из ларца такие же серьги.
   – Я бесконечно люблю этот лиловый оттенок ваших глаз, Катрин, – медленно и важно произнес он, – он так идет к вашим золотым волосам и нежному цвету лица. Поэтому я заказал для вас в Антверпене этот убор. Камни для него были привезены с далеких Уральских гор, на границе Азии. Для того чтобы создать это ожерелье, понадобилась беспредельная преданность людей, не ведающих страха. И я хотел бы, чтобы вы носили его с удовольствием, потому что аметист – камень мудрости… и целомудрия.
   Он вложил ожерелье в дрожащие руки Катрин, и девушка так и вспыхнула.
   – Я с радостью стану его носить, мессир, потому что это ваш подарок, – еле слышно прошептала она. – Не хотите ли вы надеть его на меня?
   Гарен с комическим ужасом отказался.
   – С этим розовым платьем? О, дорогая моя, что за ересь! Я закажу для вас подходящее к этим драгоценностям платье, чтобы их можно было оценить по достоинству. А теперь дайте мне руку.
   Снова наклонившись к ларцу, Гарен достал простое золотое кольцо и надел его девушке на палец.
   – Это залог нашей помолвки, – серьезно сказал он. – Монсеньор приказал, чтобы свадьбу назначили на Рождество, как только закончится траур. Он желает – и это большая честь для нас – лично присутствовать на церемонии, и даже, возможно, он будет свидетелем. Теперь позвольте предложить вам руку, чтобы идти к столу.
   Катрин послушно позволила себя увести. Она чувствовала себя сбитой с толку, но недавнее недомогание совершенно исчезло. У Гарена была своя манера объясняться и управлять событиями, делавшая их менее таинственными и тревожными. Для этого богатого и могущественного человека все было просто. Тем более просто, что ни в его словах, ни в поступках не было места чувствам. Дарил ли он целое состояние в виде драгоценностей, надевал ли девушке на палец кольцо, связывающее их на всю жизнь, – его голос звучал все так же ровно. Его рука не дрожала. Взгляд оставался ясным и холодным. Садясь рядом с ним за стол и собираясь есть с одного серебряного блюда[2], Катрин спросила себя, во что превратится ее жизнь с таким человеком.
   Он выглядел скорее величественно, характер его казался ровным и спокойным, щедрость – беспредельной. Катрин подумала, что в таком браке, возможно, могли бы быть приятные стороны, если бы – как в любом браке – речь не шла об отвратительной супружеской близости. И особенно если бы она не таила в глубине души воспоминание о трактире «Карл Великий», такое мучительное, что любое напоминание об Арно вызывало у нее слезы.
   – Кажется, вы очень взволнованы? – спросил спокойно Гарен. – Я думаю, что любая девушка входит в жизнь не без робости, но не стоит преувеличивать. Совместная жизнь может быть достаточно простой… и приятной вещью, чтобы стоило попробовать.
   Он явно старался успокоить ее, и Катрин поблагодарила его слабой улыбкой, смущенная этим проявлением интереса к ней. Внезапно ее мысли обратились к Барнабе, к тому, что он подразумевал под словами «все готово». Что он задумал? Какую ловушку расставит ночью этому могущественному человеку, чья смерть может иметь для него тяжелые последствия? Катрин представила себе, как он прячется в тени за дверью, сливаясь с темнотой, как в тот памятный вечер Драчун и Побирушка. В своем воображении она видела, как он внезапно появляется из темноты, в руке сверкает сталь, он сбрасывает всадника с седла и потом жестоко добивает неподвижное тело.
   Чтобы прогнать это слишком ясное видение, Катрин попыталась вникнуть в разговор мужчин. Они говорили о политике, женщинам незачем было вмешиваться. Мария де Шандивер молча ела, или, вернее, клевала, не поднимая глаз от тарелки, потому что аппетита у нее не было.
   – Среди бургундской знати есть серьезные разногласия, – говорил ее супруг. – Многие не признают договора в Труа и порицают монсеньора за то, что он его подписал. В их числе принц Оранский, господин де Сен-Жорж и могущественные Шатовиллены. Они отвергают английского наследника и статьи этого договора, позорные для Франции. Признаюсь, я и сам не очень доволен.
   

notes

Примечания

1

   Первые таборы цыган пришли в Европу из Греции, Средней Азии и даже из Индии в 1416 году.

2

   В те времена считалось хорошим тоном, если мужчина и женщина ели из одной тарелки. (Прим. авт.)
Купить и читать книгу за 29 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать