Назад

Купить и читать книгу за 14 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Недостойные знатные дамы

   История хранит множество легенд о коварных красавицах, благородных разбойниках и злодеях-отравителях. В своей новой книге Жюльетта Бенцони приоткрывает завесу над некоторыми из них. Вы узнаете мрачную тайну Катрин де Шатонеф; удивительную историю об отважной авантюристке королевской крови, подруге Калиостро, которая дурачила кардинала, влюбленного в королеву Марию-Антуанетту; прочитаете о том, как гадалка предрекла гибель знаменитой красавицы, маркизы де Ганж, от руки ее мужа. Невероятные и захватывающие, эти легенды заставляют вздрагивать от ужаса или смеяться над авантюрными похождениями средневековых аристократов.


Жюльетта Бенцони Недостойные знатные дамы

   Взойдя на эшафот, поздно стыдиться содеянного преступления.
Тома Корнель

Убийственные козни аристократов

Пряник Катрин де Шатонеф

   – Шах и мат!
   Отложив в сторону хрустальную шахматную доску, инкрустированную золотом, Филипп Добрый, сидевший в кресле с высокой спинкой, откинулся назад и протянул к огню свои длинные белые руки. Затем он поднял глаза на крестника и улыбнулся:
   – Ты снова проиграл, Филипп!
   – Я всегда вам проигрываю, монсеньор. Вы для меня слишком сильный противник – по сравнению с вами я играю просто отвратительно. Дофин Людовик играет гораздо лучше меня.
   Герцог Бургундский поморщился, как это с ним часто случалось, когда в его присутствии упоминали о дофине – сыне его давнего соперника Карла VII. В поисках пристанища дофин в прошлом году прибыл к бургундскому двору, и герцог откровенно побаивался его дьявольского ума.
   – Для меня он играет даже слишком хорошо, – пробормотал он. – Я предпочитаю играть с тобой, Филипп, это гораздо приятней. К счастью, ты проигрываешь только в шахматы! Ты хорошо мне служишь.
   Филипп По, камергер Бургундии и кавалер ордена Золотого Руна, кивком поблагодарил герцога. Он умел ценить доверие своего сюзерена и крестного, чьи приказы и распоряжения всегда исполнял неукоснительно. Владея поместьем Де Ла Рош возле Нолэ, он был одним из самых могущественных сеньоров, подвизавшихся при дворе Филиппа Доброго, которого в Европе с завистью и восхищением называли Великим Герцогом Запада. Ибо немногие королевства могли сравниться с герцогством Бургундским, земли которого граничили с Голландией.
   Наступила тишина. Тяжелые веки герцога медленно опустились, и на какое-то время камергеру даже показалось, что его повелитель уснул. Герцогу шел шестой десяток, и нередко сон одолевал его внезапно. Но герцог не спал. Он размышлял, и при этом руки его бессознательно теребили орден Золотого Руна, висевший поверх черной бархатной куртки. Когда же спустя несколько минут герцог продолжил, голос его звучал так, как если бы он обращался к самому себе:
   – Я действительно очень доволен тобой, Филипп. Особенно отличился ты в в прошлом году, во время переговоров о браке моего сына Шароле[1] с Изабеллой Бургундской, которая только что произвела на свет первого ребенка.[2] И мне вдруг пришло в голову, что я не вознаградил тебя должным образом за устройство этого брака. Надо бы сделать тебе подарок по случаю рождения моей внучки.
   – Вы уже столько для меня сделали, сударь!
   – Нет-нет, я знаю: тем, кого любишь, обычно забываешь воздать должное. И потом, Филипп, приняв владение, которое я хочу тебе подарить, ты окажешь мне еще одну услугу. Чтобы удержать эти земли, нужен человек сильный и верный, а также храбрый. У тебя есть все эти качества… и я надеюсь, что ты не боишься привидений.
   Филипп По, как и следовало ожидать от молодого человека, лишь усмехнулся:
   – Привидений? Вы изволите шутить, сударь?
   Но герцог не шутил. Тень пробежала по его челу и заволокла водянистые голубые глаза, взгляд которых устремился на пляшущие языки пламени. Неожиданно зрачки герцога расширились, словно в глубине пылающего камина пред ним предстала какая-то страшная картина.
   – Нет, Филипп. Просто я решил подарить тебе Шатонеф – земли и замок.
   Несмотря на все свое самообладание, Филипп По побледнел. Его могучая рука, привыкшая к рукоятке тяжелого меча, сжала обхватывавший бедра широкий кожаный пояс, украшенный золотыми бляшками.
   – Замок?..
   Герцог утвердительно кивнул, а потом усталым голосом объяснил:
   – Катрин была последней в роду, и потому после суда я взял ее удел под свою опеку, дабы он ни под каким видом не достался д'Оссонвилям. Эта крепость вместе с твоим замком Ла Рош являются ключами к Бургундии: объединив их под твоей властью, я укреплю оборону Дижона. И потом, мне кажется, она рада была бы узнать, что ее владения перешли к тебе. Ведь когда-то она любила тебя…
   Забыв на время о правилах приличия, Филипп По отвернулся, медленно подошел к глубокой амбразуре окна и прислонился к холодной стене. На улице сгущалась тьма, стоял сырой мартовский вечер 1457 года. Частый мелкий дождь смывал грязь со стен дворца и наполнял водой каналы Брюгге. И внезапно рыцарю показалось, что вся эта влага обрушилась на него, во всяком случае, его глаза вдруг стали мокрыми. Словно издалека до Филиппа донесся голос герцога:
   – Я знаю, ты был против, когда я решил устроить этот брак, вступив в который она погубила свою душу. Но все это было так давно…
   – Она была прекрасна! – чуть слышным эхом отозвался камергер. – И она хотела любви, любви во что бы то ни стало… Любой ценой!

   Шестнадцатью годами раньше замок Шатонеф со всеми обширными землями перешел в женские руки. Двадцатилетней девушке пришлось самостоятельно управлять замком, который высился на обрывистой скале, нависавшей над долиной реки Бренн. Девушка была богата и отличалась броской красотой, присущей пышущим здоровьем белокурым дочерям Бургундии. Будучи сиротой, она считала, что вправе распоряжаться собой по собственному усмотрению, а надо сказать, претендентов на руку Катрин де Шатонеф было хоть отбавляй – их притягивали не только ее земли, но и она сама. Однако Катрин не торопилась с выбором, зная, что супруг, каким бы нежным он ни был, займет главенствующее положение и станет ее хозяином, более или менее суровым. Поэтому пока она предпочитала наслаждаться недолговечной свободой и получать удовольствие как от робких, так и от дерзких ухаживаний тех, кто домогался ее руки. Впрочем, до сих пор никто не сумел заставить ее сердце забиться сильнее, хотя иногда она сожалела, что ее сосед, юный Филипп По, смотревший на нее восхищенным взором, был на шесть лет ее моложе, а не на десять лет старше. Филипп был красив и, несмотря на нежный возраст, отличался недюжинной силой. В будущем он обещал стать именно таким мужчиной, которого она смогла бы полюбить… Увы! Пока он был еще ребенком, а замку Шатонеф уже сейчас была нужна твердая хозяйская рука.
   Мнение романтической девушки разделял герцог. Он знал, что крепость является одной из ключевых позиций на подступах к Дижону, и ей требуется сильный хозяин. Однако планы его шли еще дальше. Постоянно занятый приращением своих земель, расширяя, как только возможно, герцогство Бургундское, Филипп мечтал, выдав замуж прекрасную Катрин, увеличить свои владения. Между Бургундией и принадлежащими ему землями во Фландрии вклинивалась провинция Шампань. И Филипп Добрый желал только одного: постепенно завладеть вышеуказанной Шампанью, а потом присоединить ее к своим территориям, как он уже не раз проделывал с иными землями.
   На один из пышных праздников, которые герцог часто устраивал в своих резиденциях (в данном случае речь шла о турнире в Дижоне), была приглашена Катрин де Шатонеф со своей старой тетушкой, исполнявшей обязанности компаньонки. Увидев девушку, Филипп Добрый был поражен ее красотой, а также заметил, сколь глубокое впечатление произвела она на одного шампанского сеньора по имени Жак д'Оссонвиль, чьи обширные владения находились как раз неподалеку от границ Бургундии.
   Герцог любил устраивать браки, полезные с государственной точки зрения. Он с упоением исполнял роль свахи и соединял своих подданных нерушимыми узами с поистине королевским вдохновением. При этом он оставался в полнейшем неведении относительно чувств брачащихся сторон – они его просто не интересовали.
   Во время турнира в голове Филиппа созрел дерзновенный план: привязать к себе прелестную Катрин узами любви и одновременно выдать ее замуж за шампанского дворянина, который был значительно старше ее и, следуя законам природы, должен был покинуть этот мир гораздо раньше своей будущей супруги. Это предоставило бы герцогу Бургундскому прекрасный повод вмешаться, чтобы защитить права любезной его сердцу молодой вдовы. Он мог бы дать отпор законному наследнику (юному брату д'Оссонвиля) и таким образом расширить свои владения за счет вожделенных земель Шампани.
   План удался только наполовину. Д'Оссонвиль, втайне поощряемый герцогом, быстро стал в ряд официальных претендентов на руку девушки, но выступление Филиппа в роли соблазнителя провалилось полностью. С жестокой беспечностью, свойственной молодости, Катрин де Шатонеф откровенно заявила ему, что хотя он и герцог, но для нее слишком стар. Катрин хотелось бы вступить в брак с каким-нибудь молодым и красивым сеньором, своим ровесником, который бы обеспечил ей радости любви. В то же время она надеялась, что имя супруга позволит ей занять то место, на которое она была вправе рассчитывать по рождению. Иными словами, Катрин де Шатонеф не чувствовала в себе призвания стать герцогской фавориткой.
   Филипп Добрый испытал жестокое разочарование. Он обожал женщин и с ранней молодости коллекционировал любовниц. Сопротивление Катрин взбесило его. Но раз женщина была для него недоступна, он поклялся во что бы то ни стало завладеть ее землями. И однажды упрямица получила официальное распоряжение выйти замуж за сира д'Оссонвиля – и как можно скорее.
   Столь прямолинейный приказ поверг девушку в смятение, можно сказать, даже в отчаяние. Отказывая сорокалетнему герцогу, она вовсе не собиралась бросаться в объятия человека еще более старого и гораздо менее привлекательного! Катрин попыталась защитить себя. Попросив аудиенции, она стала умолять Филиппа позволить ей повременить с браком, внушавшим ей отвращение. Увы, в ответ она получила ледяной отказ и формальное подтверждение предыдущего распоряжения. Ей дали понять, что брак этот обусловлен высшими интересами герцогства Бургундского, подданной которого она является, и она должна быть счастлива оказанным ей высоким доверием.
   – К тому же, – прибавил в заключение герцог, – вы совершите вполне благочестивый поступок. Вы скрасите последние годы жизни почтенного человека, который, без сомнения, будет относиться к вам скорее как к дочери, нежели как к жене. Вы станете для него последней отрадой: несчастный на коленях будет обожать вас, словно святую деву! Поверьте, придет время, и вы будете мне благодарны за то, что я устроил этот брак.
   Эти слова Катрин де Шатонеф запомнила навсегда. Ибо следует признать, что, набрасывая картину будущей жизни юной мадам д'Оссонвиль, Филипп Добрый проявил недюжинное воображение. Нежные и поэтические краски, которыми он расписал ее будущее, разительно отличались от того, что ожидало ее на деле…
   В первую же брачную ночь Катрин почувствовала, что Жак д'Оссонвиль отнюдь не собирается обращаться с ней «по-отцовски». Он сделал ее женщиной, вволю насладившись ее телом, но его ласки отнюдь не вызвали у Катрин энтузиазма. Напротив, они породили в ней глубокое отвращение. Однако хуже всего было то, что д'Оссонвиль вскоре увез жену в Шампань, в свой замок, даже отдаленно не напоминающий ее роскошное жилище в Бургундии.
   Замок Монтре-ле-Сек, окруженный дремучими лесами, находился в нескольких лье от Эпиналя и больше напоминал тюрьму, чем дворец, где живут в свое удовольствие. Вскоре молодая жена владельца замка обнаружила, что в этом унылом жилище царит раз и навсегда установленный порядок. И этот порядок предполагает, что с женой сеньора обращаются скорее как с привилегированной служанкой, но отнюдь не как с хозяйкой замка…
   Запертая в Монтре, где золото и ковры были сложены в сундуки, а свечи и дрова отмерялись чрезвычайно скудно, где служанки, опустив очи долу, бесшумно скользили по сырым пустынным коридорам, Катрин скоро почувствовала себя пленницей. Дни ее проходили в часовне, в заботах по дому и чтении благочестивых книг, которые выбирал для нее капеллан. По ночам же она вынуждена была удовлетворять все возрастающие аппетиты мужа, обезумевшего как от любви, так и от ревности. Вскоре муж уже внушал ей нестерпимый ужас, и из-за этого ночи превратились для нее в арену борьбы – глухой, скрытой и жестокой. Охваченный желанием, муж пытался во что бы то ни стало сделать жене наследника, та же неустанно молила небо не даровать ей детей. При одной лишь мысли о том, что она может произвести на свет плод этих омерзительных ночей, ей делалось дурно. Но что могут молитвы против природы? А природа, увы, создала Катрин для того, чтобы она рожала…
   Но однажды вечером судьба подсказала ей неожиданный ответ на мучивший ее вопрос.
   – Чтобы не иметь детей, госпожа, недостаточно просто молиться. Старая Жиро знает секрет, как свести на нет все усилия мужа.
   Мадам д'Оссонвиль так и подскочила на своей скамеечке для молитв и только потом обернулась. Позади, смиренно опустив глаза, стояла Перетта – юная служанка, приставленная к ней, дабы оказывать мелкие услуги и заботиться о ее немногочисленных туалетах.
   – Почему ты это сказала? – спросила Катрин.
   – Потому что я нечаянно услышала, о чем вы просите. Благородная госпожа так страдает – даже не замечает, что молится во весь голос. Но Господу легче выполнить просьбу, когда ему немного подсобят…
   Некоторое время Катрин смотрела на служанку, прикидывая, можно ли ей доверять. Заметив ее испытующий взгляд, Перетта подняла глаза, и в них было нечто такое, что хозяйка вздрогнула.
   – Хозяин жесток! – прошептала девушка. – Так кто же захочет, чтобы на свет появился еще один мучитель?
   – А ты знаешь эту Жиро?
   – Это моя тетка. Местные боятся ее и говорят, что она колдунья, но она им нужна, потому что умеет лечить болезни. Она также знает, что надо делать, чтобы не было детей.
   На следующее утро, когда муж, поднявшись чуть свет, умчался в одно из своих поместий, Катрин отправилась к старухе, чья хижина находилась на краю дремучего леса. Вскоре она возвратилась в замок; с собой она принесла флакон с какой-то мутной жидкостью, и ей было велено через месяц прийти за следующим. К великой ярости мужа, в замке так и не появилось ни наследника, ни наследницы. Все усилия Жака д'Оссонвиля были напрасны, однако возраст его вполне позволял думать, что причиною того был он сам…

   Шли годы, и, быть может, Катрин так бы и погрязла в этой унылой, однообразной жизни, позабыв, что такое солнце, если бы богу не было угодно послать ей знак – настоящий соблазн, против которого невозможно устоять.
   Через десять лет после свадьбы чета д'Оссонвилей ничем не отличалась от сотен себе подобных семейств: великая страсть мужа прошла, и жена, избавившись от того, что она почитала суровой повинностью, молча влачила свое унылое существование. Однако она все еще была молода и красива, несмотря на свои мрачные платья, которые никто не осмелился бы назвать нарядами. Но кого интересовали подобные вещи в этом унылом замке?
   Однако случилось так, что однажды в замок прибыл мужчина. Он был молод, отважен и полон жизни. Дальний родственник д'Оссонвиля, этот человек принадлежал к той ветви семейства, предок которой был бастардом, поэтому владелец замка Монтре взял его к себе в дом в качестве управляющего. Его звали Жиро де Пармантье, и вместе с ним в замок вошли любовь и искушение.
   Юноша быстро понял, что под серыми платьями мадам д'Оссонвиль скрывается очаровательная женщина в расцвете молодости, обуреваемая единственным желанием: жить. Любовь поразила их обоих – одновременно и с одинаковой силой. Не успев провести под одной крышей и недели, Катрин и Жиро уже знали, что ничто не сможет им воспрепятствовать любить друг друга. Однако долгие месяцы они сопротивлялись искушению, каждый сумел возвести на пути своей любви мощную преграду: он – из осторожности, она – из гордости. Катрин так долго мечтала о необыкновенной любви, что теперь ей было тяжко признаваться себе, что она влюбилась в простого управляющего.
   Однако любовь оказалась сильнее. Однажды вечером, когда дела удерживали д'Оссонвиля вдали от дома, Катрин распахнула Жиро двери своей спальни и свои объятия – и пришла в изумление от той радости, которую он сумел ей доставить.
   Постепенно она изменилась, в ней проснулся вкус к жизни, что повергло в великую растерянность семейство мужа и в великую тревогу самого престарелого супруга. После стольких лет брака он успел охладеть к жене и успокоиться на ее счет: ревность, снедавшая его сердце сразу после свадьбы, постепенно стихла. Да и родственники удовлетворенно взирали, как молодая хозяйка замка словно вся съежилась, замкнулась в себе и облачилась в серый наряд, вполне под стать своей унылой жизни. Возникли даже предположения, что если д'Оссонвиль умрет, жена ненадолго переживет его. И вдруг Катрин словно подменили – она вспомнила, что еще молода, и принялась растрачивать свою нетронутую молодость. За ней начали следить.
   Хотя эта слежка не слишком докучала влюбленным, вскоре оба были одержимы одной идеей: убрать ненавистного мужа. Призвали на помощь старуху Жиро (не состоявшую в родственных связях с красавцем-управляющим) со всем арсеналом любовных и прочих чародейских напитков, однако безуспешно: д'Оссонвиль был словно чудесным образом заговорен от злых козней. Более того, казалось, что его жизненные силы с каждым днем все прибывают. И вот однажды один из любовников произнес роковое слово. Кто это был, на судебном процессе так и не выяснилось, но, в сущности, это никого особенно не интересовало. Устранить назойливое препятствие решили оба, и оба действовали по взаимному согласию.
   – Я достану яд, – сказал Жиро.
   – Я дам его мужу, – сказала Катрин.
   У нее действительно была такая возможность. Когда она еще жила в Бургундии, тетушка научила ее печь, поведав ей рецепт пряников, которыми уже в те времена славился Дижон. Жак д'Оссонвиль очень любил пряники, которые пекла его жена, а подмешать яд в тесто ничего не стоило – тем более что вкус у пряников был резкий и необычный.
   И вот 22 ноября 1455 года Жиро де Пармантье отправился в Эпиналь за хозяйственными покупками. По дороге он заехал к знакомому старому еврею, и тот за несколько золотых продал ему сернистый мышьяк, который, как известно, является сильнодействующим ядом.
   Недрогнувшей рукой Катрин уверенно подмешала этот яд в тесто пряника, который она испекла к возвращению мужа с охоты.
   Все получилось именно так, как предвидели оба заговорщика: д'Оссонвиль съел отравленный пряник и отправился спать. Проснуться ему было уже не суждено, и пока он агонизировал, Жиро и Катрин радовались, что все прошло так гладко и успешно. Но судьба успела выдернуть звено из хитроумно сплетенной ими цепочки…
   Этим звеном стала Перетта, юная служанка Катрин. Ночью, убирая со стола остатки трапезы, она доела пряник, и наутро на кровати нашли ее уже успевшее остыть мертвое тело.
   Совпадение было слишком подозрительным. Семейство д'Оссонвиль тотчас обвинило в убийстве Катрин и человека, о котором все знали, что он является ее любовником. Лейтенант по уголовным делам Жан де Лонгейль арестовал преступников, и они были препровождены в Париж, где их допросили со всей принятой тогда строгостью. Разумеется, под пытками они во всем сознались, и отныне ничто не могло их спасти.
   13 марта 1456 года Катрин де Шатонеф, мадам д'Оссонвиль, одетая в желтое рубище и закованная в цепи, была привязана к телеге, запряженной тощей клячей. Телега повлекла ее по покрытой грязью и нечистотами парижской мостовой к Свиному рынку, где обычно варили заживо фальшивомонетчиков и сжигали ведьм. Костер был уже сложен. Спустя несколько минут женщина, посчитавшая возможным купить счастье ценой преступления, уже корчилась в языках пламени. Ее сообщник также окончил свою жизнь на костре – после того как был подвергнут пытке на колесе.

   В Брюссельском дворце воцарилась гнетущая тишина, но ни старый герцог, ни его молодой камергер не решались ее нарушить. Каждый погрузился в воспоминания, воскрешая в памяти тот страшный день, когда рассказ о казни Катрин де Шатонеф ужаснул бургундский двор.
   Наконец герцог вздохнул:
   – Так ты согласен принять Шатонеф, Филипп? Ты единственный, кто сможет изгнать из замка призрак, ибо я уверен, что к тебе душа Катрин не питает зла…
   Филипп По преклонил колени перед своим господином и вложил в его руку свои сложенные ладони, невольно повторив таким образом старинный жест, сопровождавший принесение присяги на верность.
   – Согласен, монсеньор. Но, с вашего позволения, я перестрою все жилые постройки замка. Иначе я не смогу там жить…
   – Делай все, что сочтешь нужным. Главное, что ты согласен принять владение. Понимаешь, с того самого дня, когда состоялся суд, меня гложет раскаяние. Ибо я чувствую себя виновным в случившемся. Теперь же все будет проще… Намного проще!

Шпага и яд аббата де Ганжа

1. Визит к Ла Вуазен

   Слушание дел в Судебной палате города Тулузы было назначено на 27 мая 1667 года. Как только заседание было открыто, генеральный прокурор Ле Мазюйе встал и попросил слова:
   – Господа заседатели, я обязан сообщить вам, что совершено самое страшное преступление, которое когда-либо приходилось расследовать нашему суду. Жертвой его стала мадам де Ганж, убитая своими деверями – шевалье де Ганжем и аббатом де Ганжем. О совершенном злодействе известили сенешаля и прево Монпелье, которые, к сожалению, были не вправе начать расследование, так как обвиняемые принадлежат к знатному семейству. Дабы преступники не остались безнаказанными, необходимо как можно скорее исправить положение. Вот почему я прошу суд назначить по этому делу исполнителей, которые смогли бы отправиться на место преступления, воочию во всем убедиться, вынести постановление об аресте виновных и немедленно начать процесс, чтобы справедливый приговор…
   Окончание речи генерального прокурора потонуло в шуме голосов потрясенных сообщением судей. Тотчас для проведения расследования были отряжены двое судейских советников, Гийом де Массно и Амабль де Кателан. В сопровождении двенадцати жандармов города Тулузы они без промедления отправились в путь.
   Между тем в самой Тулузе возмущение ужасным убийством стремительно нарастало.
   – Убили Прекрасную Провансальку! Убили Прекрасную Провансальку! – кричали на всех перекрестках.
   Гнев тулузцев не знал границ – но не столько оттого, что оба убийцы являлись родственниками своей жертвы и один из них был священником, сколько потому, что они осмелились покуситься на самую прекрасную женщину юга Франции. Ибо в Тулузе, где каждый в душе почитал себя поэтом, красота считалась даром божьим, заслуживающим всяческого уважения.
   Действительно, трудно было найти женщину более очаровательную, чем тридцатидвухлетняя маркиза де Ганж. Однако лестное свое прозвище она получила не у себя в провинции, а при дворе: впервые появившись там, она совершенно очаровала блистательное благородное собрание.
   В то время ей было пятнадцать лет, она носила имя маркизы де Кастеллан, и красота ее была столь ослепительна, что шведская королева Христина, увидев ее на балу, громко посетовала, что она не мужчина, а потому не может поухаживать за юной красавицей.
   Ее девичье имя было Диана де Жоаннис де Шатоблан де Руссан, она принадлежала к старинной авиньонской семье, мнившей себя потомками Святого Людовика в пятнадцатом колене. Родители Дианы, Габриэль де Жоаннис и Лора де Руссан, выдали ее замуж за моряка Доминика де Кастеллана, маркиза д'Ампюс. Сразу же после замужества молодая женщина была представлена ко двору и имела огромный успех, о котором уже было сказано. Муж Дианы, офицер королевских галер, преследовал в Средиземном море берберских пиратов и, несмотря на взаимную любовь супругов, не слишком много времени проводил со своей молодой и очаровательной женой. Но, разумеется, после каждого возвращения его ожидал нежный прием.
   К несчастью, спустя девять месяцев Кастеллан погиб в открытом море неподалеку от Сицилии, где его галера потерпела крушение. Погрузившись в скорбь, молодая вдова оставила двор, вернулась в родной Авиньон (бывший также родиной ее покойного мужа) и, желая выплакаться вволю, сразу же затворилась в монастыре.
   Впрочем, у нее хватило здравого смысла, чтобы не постричься в монахини, а избранный ею монастырь, к счастью, не принадлежал к тем твердыням, которые заведомо ограждают своих обитателей от мира. Затворницам могли наносить визиты не только женщины, но и мужчины. Поэтому помимо матери и свекрови, маркизы д'Ампюс, Диану посещало немало молодых людей, привлеченных как ее ослепительной южной красотой, так и солидным состоянием. Все знали, что состояние это должно было еще возрасти после того, как Господь приберет к себе деда молодой женщины, старого Мельхиора де Жоанниса де Ношера, слывшего самым богатым человеком в Провансе.
   Благодаря этим частым визитам Диана неожиданно для себя довольно быстро обрела вкус к жизни, и постепенно пребывание в монастыре, несмотря на его далекий от строгости устав, стало казаться ей слишком унылым. Через несколько месяцев, решив, что уже достаточно оплакала своего дорогого Доминика, она покинула монастырь и поселилась в Авиньоне, в роскошном доме деда.
   Хозяин дома жил на широкую ногу и всячески старался развлечь любимую внучку. Диану рисовали оба Миньяра: один – в исполненном строгости облике святой, другой же – в облике гораздо менее суровом. Позднее один из биографов художника писал:
   «Полагают, для возбуждения воображения художника она использовала тот же способ, что и греческий оратор, желавший собрать голоса ареопага в пользу Фриния, в защиту коего он выступал…»
   Сумел ли художник в конце концов утешить юную вдову? Никто не может с уверенностью это утверждать, однако вполне вероятно, что в его объятиях Диана вновь обрела радости любви. Впрочем, это нисколько не помешало ей вскоре влюбиться в одного из претендентов на ее руку.
   Это был губернатор соседнего городка Вильнев-лез-Авиньон, юноша на два года моложе мадам де Кастеллан и почти столь же красивый, как она, хотя красота его была довольно мрачной и суровой. Он происходил из благородной лангедокской семьи, и звали его Шарль де Виссек де Латюд, маркиз де Ганж.
   8 августа 1658 года Диана вышла за него замуж и переехала к нему в Вильнев. Супруги поселились в губернаторском доме, и жена надеялась, что теперь ей не придется подолгу коротать время одной: де Ганж был пехотным полковником, поэтому морские путешествия ему явно не грозили.
   Однако очень скоро маркиза де Ганж начала жалеть о своей прежней жизни супруги моряка. Ибо губернатор был наделен не только мрачной красотой, но и угрюмым характером. Ревнивый, как Отелло, он бы охотно заточил свою прелестную супругу в четырех стенах, и лучше всего в стенах своего родового замка в Лангедоке, чтобы никто не мог видеть ее.
   Рождение двоих детей, Александра и Мари-Эспри, ничего не изменило, и постепенно молодая женщина начала уставать от любви мужа, оказавшегося чрезмерно требовательным, и по мере возможности стала избегать ее.
   К счастью, в Париже не забыли Прекрасную Провансальку, и мать Дианы, мадам де Жоаннис де Руссан, проводившая в столице большую часть своего времени, нередко раскрывала двери дома «своим дорогим детям». Не желая ссориться с семьей жены – по крайней мере, пока был жив старый Ношер, – де Ганж против воли делал хорошую мину при плохой игре и сопровождал жену в этих поездках.
   В Париже Диана стала завсегдатаем кружка очаровательной графини де Суассон, отличавшейся весьма вольным поведением. Однако при многочисленных недостатках графиня обладала и некоторыми положительными качествами, одним из которых была преданность друзьям. Она подружилась с Прекрасной Провансалькой и сочувствовала ее безрадостному супружеству.
   В самом начале 1667 года, когда Диана, приехавшая провести в доме у матери новогодние праздники, стала сокрушаться, что ей вскоре опять придется вернуться в унылый замок Ганж, мадам де Суассон, следуя тогдашнему парижскому обычаю, посоветовала подруге тайком сходить к ворожее.
   – Поговорите с ворожеей! Она расскажет вам ваше будущее и, быть может, даст полезный совет.
   – Ворожея?
   – Ну да! Я знаю одну чрезвычайно искусную гадалку, которая по моей рекомендации примет вас незамедлительно. Она живет неподалеку отсюда, в Вильнев-сюр-Гравуа. Ее зовут Катрин Монвуазен… или просто Ла Вуазен.
   Некоторое время Диана колебалась, но наконец решилась и однажды морозным вечером, надев маску, отправилась к самой знаменитой ворожее Парижа.
   С первого взгляда гадалка разочаровала ее: это была толстая женщина в дорогом, но вычурном и довольно грязном наряде. К тому же от нее уже в трех шагах несло вином. С трудом поборов отвращение, молодая женщина протянула ей руку, и ворожея склонилась над ней.
   Сначала гадалка изрекала обычные в таких случаях предсказания: маркизе было обещано богатство, дальняя дорога, высокое положение, любовь – словом, все то, что обычно, как догадывалась Диана, говорят в таких случаях гадалки. Казалось, эта неопрятная женщина повторяет заученные слова, своего рода зазубренный урок, и маркиза, истомившись, уже решила, что пора уходить, как вдруг склонившаяся над ее рукой Ла Вуазен вздрогнула. Ее красное от частых возлияний лицо мгновенно посерело, она подняла голову и пристально уставилась в скрытое маской лицо посетительницы.
   – Вам грозит жестокая смерть от руки одного из ваших родственников, мадам! – произнесла она. – Вам надо остерегаться!
   Несмотря на маску, маркизе не удалось скрыть свое волнение. Побледнев, она принялась нервно теребить тонкими пальцами вышитые бархатные перчатки, которые сняла, войдя в дом.
   – Остерегаться? – упавшим голосом переспросила она. – Но чего?
   – Всего! Железа, огня, яда… в иных случаях все средства хороши. Если вы не будете начеку, то не доживете до конца этого года.
   Эти слова повергли Диану в ужас. Ей хотелось засыпать гадалку вопросами, но та уже успела обрести прежний сонный вид и опустилась в кресло, буквально утонув в широких складках своего нелепого балахона, расшитого золотыми орлами. Ее глаза с набрякшими веками устало закрылись.
   Диану охватило сильнейшее желание поскорее покинуть душное логово ворожеи, вселившей в ее душу неизъяснимую тревогу. Торопливо вытащив из муфты кошелек, она положила его на стол. Ла Вуазен открыла один глаз и оценивающе оглядела кошелек. Судя по всему, оценка была положительной, ибо гадалка быстро встала, подошла к большому сундуку, обитому медью, и бросила туда кошелек. Затем она порылась в глубинах сундука и вытащила флакон, наполненный пахучей жидкостью. Посмотрев его на свет, она протянула флакон молодой женщине. Взор ее внезапно снова стал ясным и проницательным.
   – Не ведаю вашего имени, сударыня, но вы, несомненно, принадлежите к высшему обществу. У вас была любовь, но не было счастья. Вы несчастны, и все же вы не стали требовать у меня того… за чем так часто приходят сюда другие.
   – За чем же они приходят?
   – Не имеет значения! Вы все равно не поймете. Но выслушайте меня хорошенько: если после завтрака или обеда вы почувствуете себя плохо, проглотите несколько капель этого целебного средства. Поверьте, оно уже спасло немало людей, спасет и вас. А теперь идите. И да хранит вас бог!
   С этими словами ворожея снова опустилась в кресло и закрыла глаза, словно усилие, которое она только что сделала над собой, исчерпало ее силы.
   Пытаясь унять охватившую ее тревогу, маркиза де Ганж на цыпочках вышла из комнаты и направилась к карете, а усевшись, зябко поежилась и закуталась в меховую накидку. Зима была холодной, Сена замерзла, и теперь ее можно было перейти по льду пешком. Каждый день на улицах подбирали трупы несчастных, умерших от холода; морг Большого Шатле был переполнен. Внезапно маркизе показалось, что сердце ее так же оледенело, как и сердца этих покойников. Ей было страшно признаться, что увиденная ею странная женщина всего лишь догадалась о смутных предчувствиях и мимолетных страхах, которые то и дело посещали ее…
   Дело в том, что с некоторых пор Диане стало казаться, будто супруг никогда по-настоящему не любил ее и женился на ней исключительно из-за приданого. Временами она даже задавалась вопросом: а не испытывает ли он ненависть к ней?..
   Итак, всю дорогу до предместья Марэ, где находился дом ее матери, мадам де Ганж смотрела на маленький флакон, который лежал у нее на ладони и даже через перчатку согревал ей руку и придавал мужества. Возможно, думала она, ей следовало поблагодарить мадам де Суассон более сердечно, чем она сделала это накануне!
   Дома Диану встретила невообразимая суета. Слуги сновали во все стороны, носили вещи и укладывали их в чемоданы, а посреди всей этой неразберихи расхаживал маркиз, еще более сумрачный, чем обычно.
   – Завтра мы уезжаем в Авиньон, – сообщил он жене, пока та снимала накидку. – Дорогая, я вынужден сообщить вам печальную новость, так что соберите все свое мужество.
   Столь безрадостное предисловие сразило ее на месте. Диана побледнела.
   – Бог мой, что случилось?
   – Речь пойдет о вашем деде. Достойный господин де Ношер…
   Не успев произнести роковые слова, он бросился к жене, которая, охваченная внезапной слабостью, зашаталась и непременно упала бы, если бы он не подхватил ее.
   К счастью, обморок был непродолжительным. Очнувшись, Диана обнаружила, что сидит в кресле, а Шарль идет к ней со стаканом воды в руке.
   – Выпейте, дорогая! Это придаст вам сил.
   Он улыбался, и молодую женщину внезапно охватил жуткий страх. Широко раскрыв глаза, она смотрела на стакан, приближавшийся к ее губам, и ей казалось, что в нем была растворена цикута!
   Диана недаром вспомнила о страшном предсказании Ла Вуазен: после смерти деда она становилась несметно богатой и совершенно беззащитной. К несчастью, за восемь лет, прожитых с мужем, Диана поняла, что он вечно нуждается в деньгах, хотя не имела ни малейшего представления, на что он их тратит.
   Вежливо, но решительно она отвела его руку:
   – Нет, благодарю! Мне не хочется пить. Я просто замерзла. Продрогла до костей…
   Маркиз не стал настаивать, поставил стакан на стол и вызвал камеристку Дианы. Приказав уложить хозяйку в постель, он еще раз напомнил, что они уезжают завтра на рассвете.
   На следующее утро мадам де Ганж покинула Париж. Более она туда не возвращалась.
   На похоронах Мельхиора де Ношера присутствовали весь Авиньон и Прованс. После поминок Диана де Ганж, почувствовав недомогание, удалилась к себе – у нее начался озноб, в голове шумело, в боку покалывало. Объяснив себе это странное состояние усталостью после тяжелого дня, она решила позвать Аннету, свою камеристку, и попросить ее приготовить целебный настой. Однако, войдя в туалетную комнату, она увидела, что камеристка, содрогаясь всем телом, склонилась над тазом: ее рвало.
   – Боже мой! Что с тобой? – с тревогой воскликнула маркиза, устремившись к девушке.
   Аннета подняла на нее помутневший взор.
   – Я не знаю! Меня прихватило внезапно… после ужина. Мне кажется… это ванильный крем.
   Больше она не успела ничего сказать – мадам де Ганж побледнела, ей сделалось дурно, и она бросилась к камину: ее стошнило. Внезапно, несмотря на смертельную слабость, в голове Дианы мелькнула леденящая душу мысль: ванильный крем ели Аннета и она сама, но господин де Ганж к нему не притронулся! Он утверждал, что ненавидит вкус ванили…
   Дурнота прошла, и едва мадам де Ганж смогла перевести дух, она тут же вспомнила о флаконе Ла Вуазен. С трудом Диана дотащилась до кровати, достала спрятанный в изголовье сундучок, вытащила флакон и отпила несколько капель…
   Почти в ту же секунду она почувстовала себя лучше. Ее похолодевшие руки согрелись, стало легче дышать. Приободрившись, она вспомнила о своей горничной. Бедная девушка лежала без сознания на ковре перед камином и дышала тяжело, словно больная собака.
   Хозяйка опустилась рядом с Аннетой на колени, приподняла ей голову, разжала ножом зубы и капнула в рот несколько капель целебной жидкости. Затем она стала ждать. Через несколько минут бледные губы девушки порозовели – горничная возвращалась к жизни, и Диана мысленно поблагодарила загадочную женщину из Вильнев-сюр-Гравуа.
   Утром маркиза узнала, что одна из девушек, прислуживавших на кухне, ночью скончалась; перед смертью у нее был сильнейший приступ рвоты. Она тоже ела злосчастный крем!
   Мадам де Ганж поняла, что настала пора предпринять какие-то шаги, и отправилась к матери, которая также находилась в Авиньоне по случаю похорон своего свекра. Лора де Жоаннис де Руссан никогда не питала теплых чувств к зятю: она не любила его за угрюмый нрав и считала лицемером. Но, выслушав дочь, она совершенно растерялась.
   – А вы уверены, что не ошиблись, Диана? Ведь это же чудовищно!
   – Вы правы, матушка! Поэтому я пока и не обвиняю господина де Ганжа в попытке убить меня. Тем не менее я не сомневаюсь, что кто-то в этом доме хотел меня убить, и из-за этого погибла девушка. Но я не хочу умирать, матушка! Я молода, красива и люблю жизнь. Однако у кого-то есть причины желать моей смерти, и я должна как можно скорее устранить эти причины. Как вам известно, завтра мы уезжаем в замок Ганж. А там гораздо легче избавиться от меня.
   – О боже! Тогда вам не следует туда ехать!
   – Вы же знаете, я хочу повидаться с детьми, а значит, мне надо туда ехать, потому что мой супруг не разрешает Александру и Мари-Эспри покидать замок. Он не хочет, чтобы они жили в Париже или Авиньоне.
   Отказ мужа отпустить из замка детей глубоко уязвлял мадам де Ганж. Желая заставить жену постоянно жить в Ганже, Шарль постановил, что детей будет воспитывать его мать, которая, имея собственный дом в Монпелье, большую часть времени проводила в замке Ганж. И когда Диане хотелось повидать детей, она должна была возвращаться в замок.
   – Ваша свекровь – достойная женщина, – заметила мадам де Жоаннис. – Она не позволит причинить вам вред!
   – Боюсь, что она не сможет помешать этому: ведь попытались же они убить меня в двух шагах от вас. Нет, я хочу принять необходимые меры предосторожности.
   И Диана объяснила матери, что намеревается немедленно составить завещание, объявив ее своей полноправной наследницей. А после смерти мадам де Жоаннис все, включая состояние Ношеров, отойдет к детям маркизы де Ганж.
   Через час завещание было составлено по всей форме. Однако Диана сочла необходимым принять еще ряд предосторожностей; для этого она собрала в доме своего первого мужа городских советников и пригласила нескольких надежных свидетелей. В их присутствии мадам де Ганж торжественно заявила, что отныне должно считаться недействительным любое иное завещание, составленное после сегодняшнего дня, как бы ловко его ни приписывали ей. Заявление это она делает на тот случай, если ей придется умереть вдали от Авиньона.
   – Если вам представят такое завещание, – продолжала Диана, – знайте, что оно фальшивое и подложное, даже если этот документ будет подписан моей собственной кровью. Не знаю, до какой крайности смогут меня довести, но я утверждаю, что только сегодняшнее завещание является подлинным!
   Когда все необходимые формальности были выполнены и бумаги подписаны, маркиза сообщила супругу, что она готова ехать в Ганж.

2. Убийство

   Солнышко, которое обычно так радует путешествующих по дорогам Прованса и Лангедока, и на этот раз светило вовсю, однако для супругов де Ганж поездка проходила в зловещем, сумрачном молчании. Надвинув шляпу на самые брови, маркиз сидел в углу кареты и за всю дорогу не произнес ни слова, а жена даже не пыталась смягчить его злобное настроение.
   За несколько часов до отъезда между супругами состоялось бурное объяснение, причиной которого стало завещание, составленное и обнародованное Дианой. Узнав о поступке жены, Шарль пришел в ярость и обрушил на нее поток проклятий и упреков.
   – Вы что же, решили меня погубить и опозорить? Да вы, сударыня, положительно с ума сошли!
   – С ума сошла? О, это было бы слишком просто! Нет, сударь, я не сумасшедшая. Знайте же, мысль о завещании пришла мне в голову не без помощи известного вам ванильного крема, от которого я чуть не погибла. Вам следовало бы поблагодарить меня за то, что я не дала разгореться скандалу. Согласитесь, я была весьма сдержанна.
   Она ожидала взрыва гневного возмущения, но ничего подобного не произошло. Напротив, ярость маркиза, похоже, улеглась. Презрительно пожав плечами, супруг покинул поле брани, и Диана, оставшись одна, почувствовала, как ледяная рука сдавила ей сердце. Он даже не почел за труд отрицать обвинение, не счел нужным удивиться! И пока экипаж катился по дороге, бегущей среди оливковых плантаций, маркиза, забившись в угол, с горечью думала о том, что человек, сидящий рядом с ней, наверняка желает ее смерти…
   В маленьком городке Ганж, расположенном на слиянии рек Эро и Рьетор, росли старинные платаны, простирая свои ветви над белыми домиками с выгоревшими на солнце черепичными крышами. Это было уютное и очаровательное местечко. Однако стоило мадам де Ганж увидеть в теплой послеполуденной дымке высившиеся над городком башни древнего замка, как черная пелена заволокла ей взор и дрожь пробежала по всему телу. Старинная семейная твердыня не отличалась комфортом, маркиза давно об этом знала, но сейчас, когда она возвращалась сюда после ужасного покушения на свою жизнь, хмурый замок показался ей предвестником беды. Его мрачные стены напомнили Диане стены могильного склепа, а в скрипе колес ей почудился далекий приглушенный голос Ла Вуазен:
   – Если вы не станете остерегаться, то не доживете до конца этого года…
   Тревожные ощущения не покидали ее до тех пор, пока карета не остановилась во дворе замка. Там Диану уже ждали дети; с радостными криками бросились они к ней навстречу, и Диана нежно обняла обоих.
   Как две капли воды похожие на красавицу-мать, дети были очаровательны. Александру недавно исполнилось шесть лет, а хорошенькой Мари-Эспри, одетой в длинную, точь-в-точь как у взрослой дамы, юбку, было четыре года. Бабушка, вдовствующая маркиза, с улыбкой следовала за детьми. Женщины горячо обнялись.
   Старая дама нисколько не походила на своего угрюмого сына: она была любезна, улыбчива, добра и питала искреннее расположение к невестке. Увидев ее, Диана несколько приободрилась: невозможно было даже представить себе, чтобы в доме, где проживала столь почтенная вдова, кто-нибудь осмелится причинить ей вред. В спорах супругов вдовствующая маркиза часто выступала в роли третейского судьи и всегда принимала сторону своей невестки.
   К несчастью, на пороге замка появились еще две личности, при виде которых улыбка мгновенно исчезла с губ маркизы. У нее и в мыслях не было застать в доме братьев мужа! Большую часть времени эти господа проводили вдали от родового гнезда, поскольку предпочитали городские удовольствия мирным сельским утехам.
   Диане никогда не нравился шевалье Бернар, а аббат Анри был ей просто отвратителен. Оба брата были распутниками и отъявленными волокитами, оба постоянно пропадали в игорных домах или у куртизанок. Аббат почти не скрывал, что носит сан лишь ради сопутствующих ему привилегий, которых, впрочем, ему все равно не хватало.
   Еще задолго до предостережения ворожеи Диане становилось не по себе от улыбок и любезностей, расточаемых братьями мужа богатой золовке. Более того, сразу же после вступления в брак она была вынуждена давать отпор их наглым ухаживаниям, грубость которых внушала ей только отвращение. С презрением отвергнутые, девери, казалось, перестали обращать на нее внимание, но Диана была уверена, что они не простили ей отказа.
   Увидев их в замке, она попыталась скрыть свое отвращение и вежливо ответить на их комплименты и любезности, однако улыбка сползла с ее лица, когда шевалье Бернар, наклонившись поцеловать ей руку, прошептал:
   – Надеюсь, на этот раз вы подольше пробудете с нами, дорогая сестра? Хорошенькие женщины здесь редки, и без вас, клянусь вам, в этих старых развалинах слишком тоскливо!
   – Я пробуду здесь так долго, как это будет угодно маркизу, – холодно ответила Диана.
   – Значит, вы больше никогда не покинете замок, – улыбнулся аббат. – Уж мы сумеем удержать вас здесь!
   Слова эти прозвучали как комплимент, однако Диану они сильно встревожили.
   Впрочем, первые дни прошли спокойно. Шарль продолжал хранить обиду, однако Диана, радуясь, что ее крошки снова с ней, не придавала этому значения. Но однажды утром, возвращаясь вместе со свекровью из деревни, где они с благотворительными целями посетили несколько бедных семейств, она была вынуждена вспомнить об амбициях мужа. Вдовствующая маркиза внезапно подняла вопрос о завещании, и Диана поняла, что Шарль пожаловался матери. Впрочем, этого следовало ожидать.
   Старая женщина мягко упрекнула Диану.
   – Вы же знаете мужчин, дитя мое, – начала она. – Их гордость и тщеславие поистине безмерны, и мне это известно лучше, чем кому-либо. Однако в данном случае Шарль не так уж и не прав. Он утверждает, что вы неожиданно составили завещание, которое свидетельствует о вашем недоверии к нему… Не говоря уже о том, что в вашем возрасте это вообще выглядит более чем странным. Так как я люблю вас обоих, я попыталась урезонить его, но, боюсь, он не скоро простит вас… Возможно, никогда! Дорогая моя, что побудило вас написать эту злосчастную бумагу?
   – Шарль ошибается, расценивая мой поступок подобным образом, – вздохнула молодая женщина. – У меня и в мыслях не было оскорбить его – я всего лишь позаботилась о детях. Вы же понимаете, матушка, никто из нас не властен над своею жизнью: смерть может настигнуть нас в любую минуту, мы перед ней бессильны. Зато теперь будущее моих детей обеспечено.
   – Но разве оно и без того не было бы обеспечено? Ведь у детей есть отец!
   – Шарль растратчик и игрок! И вам это известно лучше, чем кому-либо другому. Ведь вы сами не раз упрекали его за это!
   – Возможно… Однако я не понимаю, почему вам вдруг пришла в голову печальная мысль о смерти. Вы так молоды, так красивы!
   Диана грустно улыбнулась:
   – Вы прекрасно знаете, что Шарль еще моложе меня. Оставим этот разговор, матушка! Надеюсь, муж со временем согласится с моими доводами и успокоится.
   – Не рассчитывайте на это! Я никогда не видела его в такой ярости, никогда еще он не чувствовал себя столь оскорбленным. Неужели из-за какого-то клочка бумаги вы готовы обречь себя на невыносимую жизнь? Шарль слишком обижен и непременно станет вам мстить! Перепишите это унизительное для него завещание – и все будет в порядке. Даже если предположить, что вы можете стать жертвой несчастного случая, рядом с ним останусь я, а я не позволю ему наделать глупостей.
   Диана была достаточно вежлива и не стала доказывать, что ее собеседница пребывает в весьма почтенном возрасте и вследствие этого не может быть уверена даже в самом ближайшем будущем. Она постаралась перевести разговор на другую тему, тем более что сделать это было несложно: они как раз подъехали к замку.
   Однако беседа эта оказалась не последней. Побуждаемая стремлением примирить сына с супругой, вдовствующая маркиза так усердно уговаривала молодую женщину, что та в конце концов дала себя убедить. Впрочем, Диана была готова к настойчивым уговорам и именно в предчувствии подобного случая сделала свое заявление в присутствии свидетелей в доме Кастеллана. Она не сомневалась, что Шарль, зная, как она привязана к его матери, попытается непременно ввести почтенную даму в игру.
   Итак, Диана уступила, уверенная в том, что подлинное завещание находится в руках ее собственной матушки, о чем знают только подписавшие его свидетели. Новое завещание было составлено нотариусом де Ганжей – к великой и абсолютно откровенной радости ее мужа и деверей. С трудом скрывая свое отвращение к ним, Диана в душе была спокойна: эти люди и не подозревали, что документ, сделавший их такими счастливыми, не имел никакой силы!
   По случаю примирения маркиза и маркизы де Ганж в замке устроили пышный праздник, на который пригласили всех соседей. Гости танцевали и пили до самой ночи. Один лишь маркиз рано удалился к себе: на следующий день ему предстояло совершить небольшое путешествие в Вильнев-лез-Авиньон, и он собирался выехать на заре.
   Предстоящее отсутствие супруга нисколько не тревожило молодую женщину – напротив, узнав о предстоящей разлуке с ним, она даже испытала некоторое облегчение.
   17 мая Диана проснулась поздно, с тяжелой головой, что, впрочем, было вполне объяснимо: ведь почти всю ночь она танцевала и развлекалась. Однако день был прекрасный, теплый и солнечный, а Шарль наверняка был уже далеко! Поднявшись с постели, Диана распахнула окно и с наслаждением вдохнула теплый воздух, напоенный ароматами тмина, розмарина и горных трав. Довольная, словно школяр на каникулах, молодая женщина решила, что после завтрака непременно отправится погулять с детьми.
   Но в гостиной за накрытым столом ее ожидал неприятный сюрприз: в креслах сидели оба брата ее мужа и, похоже, ожидали ее.
   – А где матушка? Где дети? – сухо спросила она, стараясь скрыть охватившую ее тревогу.
   Ей ответил шевалье Бернар:
   – С утра была такая хорошая погода, что матушка решила поехать в гости к нашим соседям, господам де Сент-Ипполит – она давно обещала посетить их. Дети отправились вместе с ней.
   – Но почему она меня не предупредила? Я бы с удовольствием составила ей компанию!
   Пожав плечами, аббат небрежно бросил:
   – Поедете позже, только и всего! Вы так сладко спали, что мы не решились вас разбудить.
   Завтрак прошел в гнетущем молчании. Неожиданно оказавшись наедине с мужчинами, которые, как ей было известно, являлись ее заклятыми врагами, Диана испытывала безотчетный страх. Она боялась оказаться в их власти, тем более что ее верная Аннета была больна и лежала в доме для прислуги, а вместо нее появилась такая неловкая и угрюмая девица, что маркиза сразу возненавидела ее.
   Исполненная мрачными подозрениями, Диана за завтраком ела очень мало – только фрукты и молоко, в то время как двое ее сотрапезников насыщались вовсю. Очевидно, их нисколько не смущала ее нескрываемая боязнь быть отравленной.
   Едва завтрак окончился, маркиза объявила, что чувствует себя утомленной, а посему отправляется к себе немного отдохнуть. Разумеется, она умолчала о том, что собирается закрыться в комнате и не выходить оттуда до самого возвращения детей.
   Поднявшись к себе, Диана прилегла и в самом деле заснула. Было уже около пяти часов вечера, когда она внезапно пробудилась: в комнате раздавалось легкое поскрипывание. Вскочив на кровати, она увидела, как задвижка на двери медленно-медленно приподнимается…
   Обливаясь холодным потом, Диана расширенными от ужаса глазами смотрела, как кто-то открывает ее дверь. Наконец дверь распахнулась, и из ее груди вырвался крик: к ней в комнату один за другим медленно вошли братья мужа. Лица их напоминали каменные изваяния, взгляд обдавал ледяным холодом. В одной руке аббат держал пистолет, в другой – наполненный стакан; в руках у шевалье была обнаженная шпага.
   – Что вам нужно?! – сдавленным голосом воскликнула маркиза. – Немедленно убирайтесь отсюда!
   Однако они продолжали приближаться к широкой кровати, в дальнем углу которой съежилась несчастная маркиза, слишком поздно сообразившая, почему из дома удалили всех слуг.
   Подойдя к изголовью, аббат наклонился к ней.
   – Если вы хотите примириться с Господом, дорогая сестра, сделайте это прямо сейчас, ибо через несколько минут вы умрете. Настал час расплаты за страшное оскорбление, нанесенное вами своему супругу. Однако мы готовы предоставить вам возможность самой выбрать свою смерть – от пистолета, шпаги или яда. Лично я посоветовал бы вам выбрать яд: он сильный и быстродействующий.
   Маркиза с ужасом смотрела на аббата.
   – Неужели вы, священник, собираетесь меня убить?!
   – Кто говорит об убийстве? Мы всего лишь воздаем вам по заслугам.
   Возмущенная, Диана попыталась протестовать, однако преступники хотели поскорее покончить с ней. Приблизившись к кровати, шевалье хладнокровно приставил острие шпаги к обнаженной шее молодой женщины и произнес:
   – Решайтесь же, мадам! И поживее! Время дорого, у нас всего несколько минут. Молитесь – и выбирайте.
   – Если хотите, я стану вашим исповедником, – бесстыдно предложил аббат.
   С отвращением отвергнув его предложение, Диана решительно протянула руку к стакану: она вспомнила о флаконе, данном ей Ла Вуазен, и подумала, что, быть может, у нее еще есть шанс остаться в живых.
   – Дайте мне яд, и будьте прокляты! – воскликнула она. – Вы дорого заплатите за это преступление!
   – Не надейтесь, – цинично бросил шевалье. – Обладая вашим состоянием, мы всегда сумеем откупиться.
   Презрительно пожав плечами, Диана взяла стакан и осушила его, надеясь успеть принять противоядие. Однако на дне стакана образовался осадок, и шевалье заметил это. С помощью ножа для разрезания бумаги он соскреб осадок и сделал из него шарик.
   – Это тоже надо проглотить! – распорядился он.
   Исполнив приказание, она упала на кровать и сделала вид, что корчится в судорогах, между тем ей удалось незаметно выплюнуть в простыни осадок. Уверенные в своем яде, убийцы тотчас покинули комнату, объявив, что пришлют к ней священника. «Надеюсь, он прибудет вовремя!» – цинично прибавил аббат.
   Едва лишь дверь за негодяями закрылась, несчастная, у которой внутри уже все горело, сумела достать флакон с противоядием. Однако она успела выпить лишь половину его содержимого: дверь снова отворилась, и вошел наставник ее сына, аббат Перрет. Диана знала, что он всецело предан аббату де Ганжу. При виде этого бледного человека с мрачным лицом ее охватил неизъяснимый ужас, и она, как была, в одной рубашке, бросилась к окну. Диана понимала, что негодяй не станет помогать ей, а, напротив, постарается довершить преступление, начатое братьями де Ганж.
   Комната ее была расположена на втором этаже, окно выходило во двор замка, и маркиза, не желая вновь оказаться в руках своих палачей, прыгнула в окно, рискуя сломать себе шею. Аббат попытался удержать ее, схватив за широкую рубашку, но, к счастью, легкая ткань разорвалась, кусок рубашки остался в руках аббата, а маркиза упала на кучу соломы, брошенную во дворе самим Провидением. Едва она приземлилась, как следом за ней полетел огромный цветочный горшок, стоявший на подоконнике, и только чудом не задел ее.
   Соскользнув на землю, Диана бросилась к воротам, но тут силы оставили ее. Чтобы не упасть, она вцепилась в ворота; в голове у нее гудело, мысль о том, что яд может оказаться сильнее противоядия, повергала в ужас. Несколько мгновений, показавшихся ей вечностью, небо и ограда кружились у нее перед глазами, словно подхваченные безумным вихрем. Едва лишь их пляска прекратилась и Диана почувствовала, что способна двигаться, она пустилась бежать. Презрев слабость, несчастная маркиза де Ганж мчалась вниз по каменистой дороге, ведущей в деревню; острые камни ранили ее босые ноги, однако она этого не замечала.
   Диана уже добежала до окраинного дома, когда услышла позади топот бегущих ног. Она обернулась, и из груди ее вырвался вопль ужаса: палачи с обнаженными шпагами догоняли ее!
   – На помощь! – закричала она. – На помощь! Меня хотят убить!
   Однако жители деревни не узнали маркизу в полуголой, растерзанной женщине, оглашавшей улицу громкими воплями. Опасаясь навлечь на себя гнев сеньора, они расступались перед его братьями, и никто даже не подумал помочь несчастной. И только зажиточная женщина по имени мадам де Пра рискнула распахнуть двери своего дома перед беглянкой.
   Подбежав почти одновременно с маркизой, аббат приказал женщине отдать ему «несчастную безумицу», чтобы он мог отвести ее обратно в замок. Но мадам де Пра захлопнула дверь перед самым его носом, заявив, что бедная женщина, несомненно, нуждается в уходе и она сумеет о ней позаботиться.
   Мадам де Пра никогда раньше не видела Дианы, поскольку та редко покидала пределы замка, поэтому она тоже не сразу поверила, что несчастная растрепанная женщина, бормочущая что-то невнятное, действительно маркиза де Ганж. Решив, что бедняжка и впрямь сошла с ума, мадам де Пра вымыла ее, уложила в кровать и подождала, пока та уснула.
   К несчастью, поздним вечером к ней в дверь снова постучался аббат де Ганж.
   – Я знаю, моя невестка у вас, – заявил он. – Я пришел справиться о ее здоровье.
   Не усмотрев в его словах ничего предосудительного, мадам де Пра открыла дверь и впустила служителя божьего. Аббат вошел в дом в сопровождении человека, закутанного в широкий черный плащ, – это был его брат. Не желая показаться навязчивой, мадам де Пра удалилась, попросив братьев не задерживаться, чтобы не утомлять больную. Но уже через миг она услышала жуткие вопли, примчалась обратно и нашла свою подопечную всю в крови. В груди маркизы де Ганж зияла страшная рана, еще два удара были нанесены в спину.
   На крики сбежались соседи. Видя, что они окружены, убийцы решили поскорее довершить свое черное дело, поскольку Диана все еще была жива. Аббат выстрелил, но промахнулся. Тут селяне накинулись на братьев, однако те, отбиваясь шпагами, выскочили в окно и убежали. Вскоре в ночи раздался стук копыт мчавшихся галопом коней…
   На этот раз жители деревни наконец сообразили, что произошло. Так как мадам де Пра лежала в обмороке, они сами попытались помочь несчастной Диане. Двое мужчин вскочили на коней и помчались сообщить о случившемся интенданту провинции, который приказал доставить маркизу де Ганж в Монпелье. Однако раны Дианы были слишком тяжелы, и она не смогла от них оправиться.
   7 июня в присутствии впавшей в отчаяние свекрови несчастная угасла на руках у матери, простив своих убийц.
   Но мадам де Жоаннис отнюдь не разделяла христианских чувств покойной дочери. Она жаждала мести и отправила жалобу в парламент Лангедока, которому принадлежало право созывать Судебную палату Тулузы…
   Советники Гийом де Масно и Амабль де Кателан без труда восстановили картину событий. Свидетелями была целая деревня. Спустя несколько дней маркиз де Ганж был арестован, препровожден в Париж и заключен в Консьержери, однако братьям его удалось бежать. Приговор им был вынесен заочно.
   Маркиз де Ганж избежал суда благодаря архиепископу Тулузскому: мать жертвы умолила его не позорить имени маркиза ради ее внуков. Впрочем, доказать причастность маркиза де Ганж к преступлению было трудно. Поэтому его приговорили всего лишь к изгнанию.
   Оба беглеца заочно были приговорены к колесованию, а так как найти их не удалось, то на городской площади казнили их чучела. Но, избежав правосудия людского, братья не избежали правосудия небесного. Прибыв в Голландию, аббат женился, однако вскоре здоровье его резко ухудшилось. Через некоторое время он сошел с с ума и скончался, осаждаемый душераздирающими видениями.
   Шевалье Бернар уехал в Левант, где попал в плен к берберам, осудившим его на жестокую смерть. Терзаясь в руках своих мучителей, он наверняка успел пожалеть о железном ломе палача в Ганже…
   Состояние Дианы перешло к ее матери; бабушка нежно заботилась о детях покойной маркизы.
   Спустя много лет в опустевшем замке Ганж поселился какой-то жалкий и больной старик. Дом этот, бывший свидетелем преступления, стал последним его пристанищем. Старик жил один, люди сторонились его, словно зачумленного; так дотянул он до ста лет, но наконец смерть сжалилась над ним… Этим человеком был маркиз де Ганж.

Драгоценное ожерелье графини де Ла Мотт-Валуа

1. Первые шаги очаровательной авантюристки

   Карета въехала в Шайо и, проезжая мимо монастыря Святой Марии, принадлежавшего монахиням-визитандинкам, замедлила ход. Этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы седоки ее смогли услышать доносившийся снаружи детский голосок:
   – Смилуйтесь над бедными сиротками из рода Валуа!
   Ответ последовал незамедлительно: женская головка в напудренном парике высунулась из окошка кареты.
   – Стойте, Баск!
   Элегантный экипаж остановился, и маркиза де Буленвилье поманила к себе юную нищенку. Это была хорошенькая девочка, на вид лет семи-восьми, со светлыми каштановыми волосами, огромными голубыми глазами и на удивление обольстительной улыбкой. Однако нищета ее была поистине кричащей. На спине она несла малышку, которой явно было не больше двух лет, но и эта ноша была нелегка для такого малолетнего ребенка.
   – Повтори, что ты сказала, крошка! – попросила маркиза. – Вы сироты из рода Валуа?
   – Оставьте их! – проворчал сидевший в глубине кареты муж. – Когда вы наконец перестанете прислушиваться к тому, что говорят эти попрошайки!
   – Перестаньте! Разумеется, они часто говорят разные глупости, но этот ребенок еще так мал… Поистине у родителей ее нет сердца, раз они внушили девочке столь опасные выдумки, которые могут привести ее за решетку!
   – Но, сударыня, – робко вмешалась девочка, – я говорю чистую правду. Мы с сестрой и братом действительно являемся потомками Генриха II. К несчастью, наш бедный отец скончался в нищете, а мать недавно бросила нас.
   – Чистое безумие! – проворчал маркиз. – История для глупцов!
   – Простите, сударь, – не унималась малышка, – но это правда. Наша мать оставила нас у женщины по имени Дюфрен, которая живет здесь, в деревне Шайо, и если вы справитесь у здешнего кюре, то убедитесь, что я говорю правду!
   Девочка говорила вполне серьезно, и ее заявление произвело впечатление на маркизу. Дав маленькой попрошайке несколько серебряных монет, она пообещала, если слова ее подтвердятся, заняться ею, и карета продолжила свой путь в Буленвилье – замок супруга маркизы.
   Надо сказать, что маркиза де Буленвилье, племянница знаменитого финансиста Самюэля Бернара, была столь же великодушна, сколь богата. Она быстро навела соответствующие справки и была немало удивлена, узнав, что девочка сказала правду.
   Отец детей, скончавшийся в приюте в ужасающей нищете, был человеком слабым, бесхарактерным, легко поддавался влияниям. Однако он и в самом деле являлся прямым потомком Генриха II и одной из его любовниц, Николь де Савиньи. Анри де Сен-Реми де Валуа был его отцом, а матерью – Кретьена де Луз.
   Отец не отказался от сына, он даже получил титул барона, однако злой судьбе было угодно, чтобы Жак де Луз де Сен-Реми, барон де Фонтет, влюбился в дочь своей консьержки, Мари Жоссель, девушку легкомысленную и бессердечную, обладавшую к тому же страшной алчностью. Вопреки всем доводам рассудка, он женился на ней, и очень скоро острые зубки красотки Мари перемололи все его состояние. Продав последнее, бедняга Сен-Реми прибыл в Париж, где тотчас угодил в приют для бедных и там скончался – 16 февраля 1762 года.
   Мари Жоссель успела подарить супругу четверых детей: Жака, родившегося в 1751 году; Жанну, девочку, остановившую карету мадам де Буленвилье; Мари-Анну, которую мать хладнокровно бросила в Фонтете, где той пришлось наняться в трактирные служанки, и Марию-Маргариту, болезненную малышку, которая в свои четыре года выглядела двухлетней.
   После смерти мужа недостойная Мари Жоссель не нашла ничего лучшего, как отправить малышей попрошайничать на улицах Парижа; она же нашептала им странную фразу, столь поразившую мадам де Буленвилье.
   К несчастью, те крохи, что приносили дети, не удовлетворяли любовника их матери, солдата с Сардинии по имени Жан-Батист Раймон, с которым вдова вела общее хозяйство. Поэтому вскоре матушка окончательно бросила детей, предоставив им великолепную возможность выкручиваться самим. Узнав все это, мадам де Буленвилье тотчас разыскала несчастных малюток и устроила их в своем замке в Пасси, где окружила их заботами, столь необходимыми детям, чье состояние было поистине плачевно.
   Она даже отыскала в трактире Фонтета малышку Мари-Анну и, решив всерьез заняться воспитанием детей, принялась отучать их от пагубных привычек. Однако дурное обращение, которому подвергались дети, живя вместе с Раймоном и Мари Жоссель, и последующее бегство матери ожесточили детские сердца. Особенно сердечко юной Жанны, которая на свое – и не только свое – несчастье необычайно походила на мать, а именно была столь же хитра и красива.
   Впоследствии Жанна написала мемуары, в которых беззастенчиво поливала грязью супруга маркизы де Буленвилье, да и саму благодетельницу. Между тем совершенно очевидно, что маркиза усердно заботилась о детях. Начала она с того, что поместила малышек в пансион для девочек некой мадам Леклерк. Жак, старший брат, также был отдан в учение, а по прошествии нескольких лет его представили господину д'Озье де Сериньи, главному знатоку генеалогии древних родов королевства. Д'Озье должен был подтвердить право Жака на титул и доказать его дворянское происхождение. Получив подтверждение своего происхождения, Жак под именем барона де Валуа поступил на службу на Королевский флот.
   Жанна провела в пансионе мадам Леклерк шесть лет, а затем мадам де Буленвилье, не зная, каковы намерения короля относительно барышень Сен-Реми, решила обучить ее ремеслу швеи. Однако заставить Жанну пройти обучение у лучших модисток Парижа она не сумела: Жанна ясно дала понять всем, что трудиться она не любит.
   К счастью, 9 сентября 1776 года король назначил каждой из барышень Валуа по 800 ливров годового содержания, и Жанна с сестрой вновь водворились в доме маркизы де Буленвилье. Самая младшая из девочек, слабая здоровьем Мария-Маргарита, несмотря на заботы маркизы, к тому времени уже умерла.
   Старшие сестры вскоре были отправлены в аббатство Лоншам, которое славилось своими светскими обычаями. Послушниц обучали пению, и среди парижских модниц считалось хорошим тоном приехать туда на Страстной неделе, чтобы послушать вечерние службы. Посещение и осмотр аббатства вообще входили в число модных развлечений, поэтому Жанна, пребывая за стенами монастыря, имела возможность постоянно наблюдать за прогулками не отличавшихся излишней скромностью и разряженных в пух и прах великосветских красавиц.
   Вся эта роскошь, дефилировавшая в нескольких шагах от нее, навела ее на мысль, что выделенный ей пенсион в 800 ливров чрезвычайно скуден. Ничтоже сумняшеся, она уговорила свою сестру Мари-Анну тайком бежать из аббатства в Бар-сюр-Об и попытаться вернуть себе кое-что из владений, некогда принадлежавших их семье.
   И вот однажды ясным погожим утром 1779 года жители Бар-сюр-Об с изумлением узнали, что две принцессы остановились в гостинице «Красная голова», слывшей самой захудалой во всем городе. Супруга городского прево, мадам де Сюрмон, сочтя такое положение абсолютно неприемлемым, пригласила девушек пожить у нее и представила их городской знати.
   Среди приглашенных была родственница мадам де Сюрмон, мадам де Ла Мотт, которая приехала в дом прево вместе с сыном. Николя де Ла Мотт был всего на несколько месяцев старше Жанны и служил жандармом в Бургундской роте, расположившейся гарнизоном в Люневиле. Его нельзя было назвать красавцем, однако он был хорошо сложен и недурен собой. Темноволосый, черноглазый, смуглый, с орлиным носом и чуть-чуть оттопыренной пухлой нижней губой, он производил приятное впечатление, и Жанна вскоре позволила ему себя соблазнить. Через некоторое время дело зашло так далеко, что встал вопрос об их неотложном бракосочетании.
   Церемония состоялась 6 июня 1780 года в церкви Святой Марии-Магдалины… а ровно через месяц в той же церкви крестили близнецов – Жана-Батиста и Николя-Марка де Ла Мотт. Впрочем, близнецы прожили всего сорок восемь часов.
   Свадьба и рождение близнецов вызвали в городе большой шум, об этом говорили во всех гостиных, так что мадам де Сюрмон попросила племянника и новоявленную племянницу покинуть ее дом. Молодожены не заставили себя упрашивать и переехали к мадам де Латур, сестре господина де Ла Мотта.
   К несчастью, их новое жилище было слишком тесным и отнюдь не соответствовало честолюбивым амбициям молодой четы. Супруги отбыли в Люневиль, где размещался гарнизон Николя, и там исхитрились неплохо устроиться. Николя, теперь с гордостью именовавшийся де Ла Мотт-Валуа, посчитал возможным присвоить себе графский титул, не имея на то никаких прав.
   В Люневиле графиня де Ла Мотт-Валуа имела большой успех. Половина гарнизона во главе с полковником сразу же влюбилась в нее. Там же она встретила Рето де Виллета, сослуживца мужа и друга его детства, которому в этой мрачной истории предстояло сыграть одну из главных ролей.
   Юный белокурый денди, высокий и прекрасно сложенный, Рето де Виллет, казалось, обладал поистине неиссякаемым источником талантов. Он играл на мандолине, пел, писал прозу и стихи и вдобавок неплохо рисовал; все эти дарования впоследствии необычайно пригодились Жанне…
   Мадам де Ла Мотт приглянулась Рето де Виллету, тот, в свою очередь, чрезвычайно понравился мадам де Ла Мотт. Поскольку граф был не ревнив, в конце концов они стали жить втроем под одной крышей, а в одно прекрасное утро вместе укатили в Страсбург.
   Направляясь в столицу Эльзаса, очаровательное трио преследовало отнюдь не праздные цели: они ехали отыскать там добрейшую мадам де Буленвилье. В последние годы маркиза часто болела и недавно обосновалась в Страсбурге, надеясь обрести исцеление с помощью человека, молва о котором шла по всей провинции.
   Этот итальянский джентльмен называл себя графом Калиостро; говорили, что он умеет творить чудеса и излечивает любые болезни, а также является великим алхимиком, то есть знает секрет изготовления золота и алмазов.
   Некоторые полагали, что этот человек – очередное перевоплощение загадочного графа Сен-Жермена, чье появление некогда потрясло двор Людовика XV. Впрочем, сам Калиостро с негодованием отвергал это предположение. Он утверждал, что родился в Медине в результате любовного союза принцессы-невольницы и Великого Магистра Мальтийского ордена, а воспитывался в тайном храме Мемфиса и долгое время жил в сказочном городе, сокрытом в самом центре Африки. Кроме того, он заявлял, что для него нет секретов ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем, равно как и в человеческом теле. Исколесив всю Европу под разными именами, Калиостро прибыл в Страсбург, где снискал репутацию великого целителя, избавив от жестокого приступа астмы архиепископа Страсбургского, должность которого в то время исполнял кардинал Луи-Рене-Эдуар де Роган-Гемене.
   Нисколько не обидевшись на Жанну за ее побег из Лоншана, мадам де Буленвилье с распростертыми объятиями приняла ту, кого считала своей блудной дочерью. Она благосклонно отнеслась и к супругу своей протеже, и к другу вышеуказанного супруга, не подозревая о той роли, какую он играл в этом семействе.
   Поскольку маркиз де Буленвилье издавна поддерживал превосходные отношения с кардиналом де Роганом, простодушная маркиза представила кардиналу свою воспитанницу, и перед Жанной распахнулись двери великолепного кардинальского дворца Саверн, любимой резиденции прелата. Таким образом, под одной крышей встретились те, кому предстояло пошатнуть французский трон, запятнать честь королевы и князя церкви и стать причиною, быть может, самого скандального процесса за всю историю страны.
   В сорок семь лет кардинал де Роган был красивым мужчиной с горделивой осанкой и величественными манерами. Принц по рождению, хотя и принявший сан, он не отличался излишней набожностью, зато был искушен в светских интригах, обожал охоту, искусства и литературу, любил изысканное общество и красивых женщин. Впрочем, все его недостатки могли считаться таковыми только из-за его принадлежности к церкви. Образованный, дипломатичный, умный, он был человеком великодушным и честным. Возможно, кто-то считал его излишне легковерным, но в XVIII столетии простодушная доверчивость была свойственна многим.
   Однако за блистательным фасадом скрывались две разъедавшие кардинала язвы: неутоленное честолюбие, побуждавшее его мечтать о месте Ришелье или Мазарини, и… неразделенная любовь.
   В прекрасный летний день 1770 года Роган, тогда еще молодой прелат, замещая своего дядю, архиепископа Страсбургского, приветствовал на городской площади эрц-герцогиню Марию-Антуанетту, которая прибыла из Австрии для заключения брачного союза с дофином Франции. В то время будущей королеве еще не было пятнадцати, она явилась перед Луи де Роганом в ореоле белокурых золотистых волос, и тот влюбился в нее без памяти.
   Шло время, Рогану больше не доводилось видеть ту, которая отныне навечно заняла место в его сердце. В 1772 году король Людовик XV назначил принца Рогана послом при дворе австрийской императрицы Марии-Терезии, матери дофины, и принц отбыл в Вену. К несчастью, эта миссия не только не сблизила Рогана с Марией-Антуанеттой, но, наоборот, сделала их врагами.
   Марии-Терезии посол не понравился: он, по ее мнению, слишком любил роскошь, а изысканные светские манеры прелата просто шокировали набожную императрицу. Стремясь повысить престиж своего государства, посол устраивал балы и блистал в свете, однако подобное поведение в Вене произвело совершенно противоположное впечатление.
   Из писем, адресованных дочери, нетрудно было догадаться об отношении императрицы к Рогану. На протяжении нескольких лет Мария-Антуанетта читала о нем только отрицательные отзывы. Его называли «дурным подданным», «кутилой», «презренным типом», «извращенным умом», и постепенно образ изящного молодого прелата, который сердечно приветствовал ее в Страсбурге, затуманился и потускнел в памяти дофины. Теперь Луи де Роган, с которым Мария-Антуанетта за всю жизнь не обменялась и парой слов, представлялся ей одиозной личностью. Особенно ненавистен он стал ей после того, как до нее дошел слух, что в гостиной мадам Дюбарри было прочитано его письмо, где Роган вышучивал позицию императрицы Марии-Терезии в вопросе о повторном разделе Польши.
   Прошло время. Призванный во Францию после смерти Людовика XV, Луи де Роган стал кардиналом и получил должность главного распределителя милостыни при короле Франции. Однако королева так ни разу и не заговорила с ним – даже когда в 1788 году в версальской часовне он крестил ее старшую дочь.
   Слишком утонченный, чтобы не понимать, что его ненавидят, кардинал старался не появляться в Версале – за исключением тех редких случаев, когда это требовалось для исполнения его обязанностей. Впрочем, Мария-Антуанетта, кружившаяся в вихре празднеств, устраиваемых ею у себя в Трианоне, также нечасто появлялась во дворце. Она предпочитала вместе с кружком своих приближенных вести жизнь блистательную и праздную, которую впоследствии ей пришлось оплакать кровавыми слезами…
   В 1779 году в замке Саверн случился пожар, и принц-кардинал, уязвленный как в гордости, так и в любви, срочно уехал в Страсбург, где, истратив уйму денег, занялся реконструкцией дворца. Он вновь разбил великолепные сады, украсил дворец и стал устраивать в нем праздники, достойные знаменитых версальских торжеств.
   Вероятно, чтобы заглушить безответную страсть, де Роган окружил себя красивыми женщинами, осыпая их подарками; ни одна красавица не могла устоять перед ним. Он менял любовниц, как перчатки, и вскоре Жанна де Ла Мотт-Валуа примкнула к когорте этих осыпанных дарами созданий…
   Кардинал очаровывал всех, уверенный в том, что оба его секрета надежно скрыты от людских глаз в самой глубине сердца. Однако очень скоро они стали известны Калиостро, обладавшему чудным даром ясновидения, и Жанне, чей алчный взор проникал всюду, где мерещилась пожива. Оба, не сговариваясь, угадали в кардинале источник своего будущего обогащения.
   Графине, бесспорно, наделенной определенным обаянием, удалось прочно привязать к себе де Рогана, и для начала она заставила его оплатить ее долги и купить Николя де Ла Мотту патент капитана драгунского полка. Но только после одной из встреч с Калиостро, которая произошла теплой летней ночью во время очередного роскошного празднества, она в полной мере осознала открывшиеся перед ней перспективы.
   В тот вечер, прогуливаясь по аллеям парка, озаряемого огнями великолепного фейерверка, Жанна призналась кардиналу в своем сокровенном желании: она хотела поехать в Париж, в Версаль, хотела быть представленной ко двору и добиться того положения, на которое имела право претендовать, поскольку в ее жилах текла королевская кровь.
   – И признаюсь вам, монсеньор, я рассчитываю на вашу поддержку. Не сомневаюсь, что вы сможете помочь мне найти путь к королю… а главное, к королеве. Ведь ваше преосвященство были послом в Вене, при дворе августейшей императрицы-матери Марии-Терезии!
   Во мраке ночи не было видно, как кардинал побледнел, однако гримаса, исказившая его лицо, не ускользнула от взора молодой женщины.
   – Мое влияние при дворе вовсе не так велико, как вам кажется, графиня. Боюсь, что я ничем не сумею вам помочь.
   Похоже, разговор этот ему был крайне неприятен: во всяком случае, завидев своего секретаря, барона де Планта, кардинал попросил молодую женщину продолжить прогулку в одиночестве и вместе с секретарем удалился.
   Жанна задумалась; но не успел де Роган скрыться из виду, как из-за кустов возникла мужская фигура, и чей-то голос с сильным итальянским акцентом прошептал:
   – Не свалились ли вы с неба, сударыня? Разве вы не знаете, что королева так сильно ненавидит господина кардинала, что за десять лет не сказала ему и пары слов? Пожалуй, вы единственная во Франции, кто не знает об этом…
   Жанна внимательно вглядывалась в темный силуэт, но не могла узнать стоявшего рядом с ней мужчину, хотя, несомненно, уже видела его раньше.
   – Я об этом слышала, однако не была уверена в правдивости слухов. Ведь вполне могло оказаться, что мне просто хотели помешать обратиться за надежной рекомендацией.
   – Скажите лучше: безнадежной! Королева ненавидит его, а он мечтает заслужить ее благосклонный взгляд, завоевать ее сердце и – как знать – с ее помощью стать первым министром! Мне кажется, что тот… или та, кто сумеет вернуть ему надежду на благосклонность королевы, получит от его преосвященства столько, что сможет удовлетворить свои самые потаенные желания.
   Молодая женщина наконец узнала Калиостро, и в глазах ее словно загорелись два уголька.
   – И этим человеком станете вы, граф?
   Чародей пожал плечами:
   – Скорее уж вы, графиня! Я не могу рассчитывать стать доверенным лицом королевы Франции, ибо я всю жизнь посвятил делу освобождения человечества. Нет, тут я кардиналу не помощник. Тем более что я в этом не заинтересован.
   – Тогда почему вы все это говорите мне?
   – Потому что вы умны и знаете, чего хотите. Я же, если угодно, только подсказываю вам, как добиться цели. Разумеется, я делаю это как друг…
   – И что же вы мне советуете?
   – Сделать то, о чем вы только что рассказали: отправиться в Париж и там, на месте, осмотреться. Уверен, вскоре мы встретимся там с вами… и с кардиналом, потому что его тоже влечет в столицу.
   В этот вечер Жанна не стала задерживаться в Саверне допоздна, а вернулась к себе и принялась тщательно обдумывать слова, сказанные ей Калиостро.
   Спустя несколько дней супруги Ла Мотт в сопровождении неизменного Рето де Виллета отправились в Париж. С собой они увозили несколько рекомендательных писем, написанных кардиналом своим столичным друзьям. Но до отъезда Жанна буквально вырвала у де Рогана обещание не задерживаться в Страсбурге и последовать за ней.
   – Я не сомневаюсь, что королева не откажется выслушать женщину, в чьих жилах течет кровь Валуа, – сказала она. – Когда же мне удастся завоевать ее доверие, будьте уверены, монсеньор, я сумею отблагодарить вас за все, что вы для меня сделали.
   – Тогда я стану вашим вечным должником, буду вам глубоко… бесконечно признателен!
   – Так вы приедете?
   – Непременно!
   Через несколько минут почтовая карета исчезла в облаке пыли, увозя с собой все надежды и мечты кардинала…

2. Раскаленное железо

   В Париже граф и графиня де Ла Мотт поселились на улице Нев-Сен-Жиль, где сняли трехэтажный дом. Одновременно они сняли еще две комнаты в Версале, в доме на площади Дофины.
   Решив на сей раз соблюсти приличия, Рето де Виллет устроился отдельно: в доме под номером 53 на улице Сен-Луи, то есть неподалеку от сообщников. Разместившись, дерзкая троица приступила к осуществлению своих планов.
   Прежде всего Жанна отправилась в Версаль. Проникнуть в переднюю одного из принцев или даже самого короля труда не составляло – для этого достаточно было всего лишь быть прилично одетой. Ловко жонглируя своим именем и своим положением «обедневшей наследницы рода Валуа», молодая женщина сумела пробудить к себе некоторый интерес.
   Желая разжалобить чувствительные души, Жанна одевалась на редкость просто и иногда симулировала обмороки, вызванные, как она потом объясняла, суровыми лишениями, которые ей пришлось претерпеть. Разумеется, всегда находилась добрая душа, готовая помочь, и после таких спектаклей ловкая особа почти всегда уносила с собой в сумочке горсть луидоров.
   Однажды она упала в обморок в покоях принцессы Елизаветы, сестры короля, в другой раз – у графини д'Артуа, и, наконец, посреди Зеркальной галереи – в тот самый момент, когда в ней должна была появиться королева. К несчастью, Мария-Антуанетта не пришла, а падать в обморок в четвертый раз графиня де Ла Мотт не решилась.
   Тем временем в Париж прибыл кардинал де Роган – и не один, а с Калиостро: кардинал привез мага с собой в надежде, что тот сумеет облегчить страдания его родственника, маршала Субиза, у которого началась гангрена.
   Калиостро сопровождала жена, загадочная красавица Лоренца. В Париже они поселились рядом с домом супругов де Ла Мотт – в особняке д'Орвилье, что на улице Сен-Клод. Осмотревшись, Калиостро тут же занялся прославлением собственной особы: нанял разносчиков, чтобы те распространили в городе листовки с его портретом и небольшим стишком:
Вот друг людей, вглядитесь вы в него,
Благим трудом полны все дни его,
Он продлевает жизнь, он страждущему рад,
И сей служитель ваш не требует наград…

   Уже через неделю между Калиостро и четой де Ла Мотт установились близкие отношения; ни один из званых ужинов Калиостро не обходился без «божественной графини». Злые языки даже утверждали, что она не отказывает хозяину в тех же любезностях, которыми, ввиду сложного финансового положения, одаривает нескольких почтенных господ, в избытке располагавших земными благами…
   Кардинал же вернулся в свой замок Саверн, где уединение его вскоре было нарушено бурным потоком писем от Жанны. Коварная женщина писала ему об успехах, достигнутых ею подле королевы: будучи в Париже, Мария-Антуанетта всякий раз навещает ее; королева постоянно приглашает ее в Версаль на церемонию своего пробуждения, и чем дальше, тем больше доверяет ей…
   Не в силах долее противостоять искушению, Роган вернулся в Париж, и в тот день, когда Жанна, говоря о королеве, дерзнула назвать ее своей подругой, бедный влюбленный посчитал, что мечта его сбылась. Отныне кошелек его всегда был раскрыт для Жанны, он даже предоставил ей карету, чтобы той было удобней добираться до Версаля.
   По словам графини, она, разговаривая с королевой, постоянно упоминала кардинала, и та отзывалась о нем благосклонно. Жанне настолько удалось убедить беднягу в истинности своих слов, что когда тот по делам службы отправился в Версаль и увидел там Марию-Антуанетту, ему показалось, что она посмотрела на него без ненависти. А если верить Жанне, то, оказывается, королева, глядя в его сторону, дважды опускала глаза.
   Таким образом, когда «благодетельница» сообщила кардиналу о желании королевы, чтобы он письменно извинился перед ней за проступки, совершенные много лет назад, тот не колебался ни минуты и, схватив перо, сочинил длинную оправдательную речь, которую, разумеется, доверил мадам де Ла Мотт.
   Наградой ему стало письмо без подписи, гласившее:
   «Я рада, что отныне могу считать вас невиновным. Пока еще я не в состоянии дать вам аудиенцию, столь вами желаемую. Но когда обстоятельства позволят мне исполнить вашу просьбу, я тотчас же сообщу вам. Соблюдайте осторожность…»
   После такого письма кардинал буквально утратил рассудок. Он запер свой дворец Саверн, переехал в Париж и поселился в роскошном особняке на улице Вьей-дю-Тампль. Теперь он лишь изредка совершал кратковременные поездки в Эльзас, куда его призывали возложенные на него обязанности, которые время от времени было все-таки необходимо исполнять. Де Роган не хотел надолго удаляться от Версаля, откуда к нему приходили нежные письма, на которые он возлагал столь великие надежды.
   Когда же утром 11 августа 1784 года Жанна сообщила кардиналу, что королева готова прийти к нему на свидание, тот ощутил себя на вершине блаженства. По словам Жанны, во избежание нескромных глаз свидание должно было состояться ночью в версальском парке.
   – Приходите ровно в полночь к ограде парка возле купальни Аполлона, – сказала она. – Там вас будет ждать служитель королевы: он проводит вас на место.
   Разумеется, кардинал явился на свидание заранее, и ровно в полночь он уже входил в потайную калитку, сопровождаемый «служителем», роль которого исполнял небезызвестный Рето де Виллет. В это время граф и графиня де Ла Мотт пересекли террасу версальского дворца и направились к лестнице в сто ступеней. Рядом с ними шла женщина, закутанная в широкую накидку.
   Та августовская ночь была особенно теплой и темной. Луна пряталась за тучами. Во дворце все спали – король был утомлен продолжительной охотой, а королева осталась ночевать в Трианоне.
   Неподалеку от огромной лестницы находилась Роща Венеры, где совсем недавно были высажены редкие породы деревьев. Это был один из любимейших уголков Марии-Антуанетты. Поэтому его чаще называли Рощей Королевы. Туда и направилась чета де Ла Мотт вместе со своей спутницей. По дороге графиня продолжала наставлять закутанную в накидку женщину:
   – Вы все поняли? Вы отдадите розу, письмо и скажете то, что я вам говорила, только очень тихо. Главное – не произносите ничего лишнего! Об этом просила сама королева. Представьте себе, если она узнает…
   – Я все сделаю, как вы сказали, сударыня, – прошептала молодая женщина, ощущавшая себя не слишком уютно: она впервые попала во дворец и ничего не понимала в том розыгрыше, в который ее вовлекли.
   Николь Легэ была выбрана для этой роли только потому, что имела отдаленное сходство с Марией-Антуанеттой, однако происхождения была отнюдь не королевского. Граф де Ла Мотт просто нашел подходящую проститутку и предложил ей за огромное вознаграждение в садах Пале-Рояля сыграть коротенькую роль в комедии, якобы устраиваемой, чтобы подшутить над знатным сеньором.
   Разумеется, Николь согласилась. Она приехала в Версаль, где некая дама одела и причесала ее так, как обычно любила одеваться и причесываться королева. Затем ее заставили вызубрить роль, накинули черный плащ и повели во дворец.
   В Роще было сумрачно и безлюдно. Граф исчез, а Жанна, сняв со своей ученицы накидку, отошла на несколько шагов и придирчиво оглядела ее со всех сторон. Убедившись, что все в порядке, она еще раз приободрила ее и тоже скрылась. Тот, кого они ожидали, был совсем близко – уже скрипел гравий под подошвами его башмаков…
   Сердце кардинала билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Глаза его привыкли к темноте, поэтому, приблизившись к Роще, он без труда различил знакомый силуэт. На королеве было муслиновое платье в горошек, которое она так любила… Обезумев от нахлынувших на него чувств, де Роган бросился на колени, схватил подол королевского платья и принялся целовать его, бормоча слова признательности и преданности.
   Он ожидал, что ему прикажут встать, однако женщина в муслиновом платье лишь протянула ему розу (забыв про письмо) и срывающимся голосом прошептала:
   – Можете надеяться… прошлое будет забыто.
   Кардинал собирался ответить, даже, быть может, признаться в своей безрассудной страсти, как вдруг услышал шум шагов. К ним приближался сопровождавший его служитель.
   – Мадам, сюда идет графиня д'Артуа! – свистящим шепотом проговорил он. В тот же момент из-за кустов появилась Жанна, державшая в руках накидку.
   – Быстрей! Быстрей! Уходите! – воскликнула она.
   И пока лжеслуга провожал кардинала к экипажу, лжекоролева и ее ангелы-хранители возвращались в Париж… в придворном экипаже.[3]
   Разумеется, с этой ночи несчастный кардинал оказался полностью во власти Жанны. Он уже видел себя фаворитом, а быть может, даже первым министром и поэтому слепо исполнял все требования, которые от имени королевы предъявляла ему Жанна. Ей же ничего не стоило заявить, например, что Мария-Антуанетта, постоянно испытывавшая нехватку наличных средств, просит одолжить ей сто двадцать тысяч ливров, чтобы помочь одному благородному, но обедневшему семейству. Кардинал нашел требуемую сумму, хотя его собственное финансовое положение было отнюдь не блестящим… и Жанна приобрела великолепный дом в Бар-сюр-Об.
   На свое горе кардинал продолжал получать от королевы весьма любезные записки, выходившие из-под пера неутомимого Рето де Виллета. Судя по этим запискам, Жанна пользовалась безграничным доверием королевы, а аппетиты ее все росли.
   Ловкая авантюристка уже привыкла к этой игре, как вдруг в нее вмешался сам дьявол, ввергнувший Жанну во искушение и подготовивший дальнейшее ее падение.
   Слухи о мадам де Ла Мотт-Валуа, пользовавшейся «неограниченным доверием» королевы, распространились в парижском свете и дошли до ушей ювелиров ее величества, господ Бемера и Бассанжа. В это время у них возникла проблема с роскошным алмазным ожерельем, которое они никак не могли продать из-за его непомерно высокой цены. Некогда Людовик XV заказал ожерелье для мадам Дюбарри, но король неожиданно умер, и фаворитка так и не получила это поистине сказочное украшение.
   Разумеется, ожерелье было показано Марии-Антуанетте, обожавшей бриллианты, однако экономный Людовик XVI отказался оплатить его. Английский и испанский дворы также отказались приобрести ожерелье, в которое ювелиры вложили большую часть своих сбережений.
   Итак, прежде чем разобрать ожерелье, ювелиры решили встретиться с мадам де Ла Мотт и попросить ее уговорить королеву купить уникальное украшение. Предложение ювелиров навело авантюристку на поистине гениальную мысль. Чувствуя, как богатство само плывет к ней в руки, она срочно вызвала из Страсбурга кардинала де Рогана, удалившегося туда на празднование Рождества.
   Предложение, сделанное Жанной кардиналу, звучало просто и заманчиво. Мария-Антуанетта якобы сгорала от желания иметь ожерелье, но, так как король отказался его купить, она уже не могла приобрести его официальным путем. Ей нужен был скромный и верный друг, который бы провел переговоры, приобрел украшение на свое имя и выступил гарантом регулярных платежей. Сама же королева брала на себя обязательство за два года оплатить стоимость ожерелья, цена которого была равна одному миллиону шестистам тысячам ливров.
   Такое доверие буквально окрылило кардинала. В тот же вечер он отправился к Бемеру и Бассанжу и обговорил с ними условия покупки ожерелья. 29 января 1785 года ювелиры прибыли во дворец Рогана для подписания контракта. Там их уже ожидала мадам де Ла Мотт, которая после завершения всех формальностей взяла документ и заявила, что «отправляется в Версаль». Вернувшись, она привезла контракт обратно; против каждого пункта рукой «королевы» было написано «одобрено», а в конце документа красовалась подпись: «Мария-Антуанетта Французская».[4]
   Через два дня кардинал, имея при себе ожерелье, постучался в двери маленькой квартирки Жанны в Версале. Едва он успел войти, как следом за ним появился темноволосый молодой человек, одетый в костюм курьера. Поклонившись, курьер произнес магические слова:
   – Именем королевы!
   Кардинал вручил молодому человеку шкатулку, и тот, напутствуемый Жанной, мгновенно испарился. И пока ликующий в душе кардинал ехал обратно в Париж, темноволосый молодой человек – все тот же вездесущий Рето де Виллет, – покружив по Версалю, вернулся в квартиру Жанны.
   В тот же вечер супруги де Ла Мотт и их сообщник спешно разобрали ожерелье, повредив при этом несколько камней. Будучи уверенными, что никто не станет их преследовать, они торопились дорваться до богатства.
   Расчет Жанны был прост. Разумеется, когда 1 августа не будет внесена условленная сумма, обман раскроется, однако это ее не волновало. Королева платить не станет, но это сделает Роган, выступивший гарантом сделки, и сделает без всякого шума и недовольства, дабы избежать насмешек, которые непременно обрушатся на его голову, если обман станет достоянием гласности. Если же он не заплатит, он будет обесчещен. И уж конечно, Роган не станет требовать объяснений от королевы.
   Итак, мошенники чувствовали себя уверенно. Ла Мотт отбыл в Лондон продавать камни, а Жанна отправилась в Бар-сюр-Об, где зажила в свое удовольствие и даже устраивала приемы. Однако она не учла одной маленькой детали: кардинал был по уши в долгах и не мог заплатить даже первый взнос. Между тем де Роган начал проявлять первые признаки беспокойства. Ведь несмотря на письма, которые он продолжал получать, на публике королева была с ним по-прежнему холодна и надменна. И – хуже всего – она не носила ожерелье!
   – Она наденет его только после того, как полностью оплатит, – заверила кардинала Жанна, которую он вызвал в Париж.
   Однако 1 августа приближалось, и авантюристка вынуждена была признаться себе, что дата эта и ее тоже весьма беспокоит. Она отправилась к ювелирам и «от имени королевы» заявила, что Мария-Антуанетта находит ожерелье непомерно дорогим и готова вернуть его, если они не снизят цену на двести тысяч ливров. Она полагала, что ювелиры заартачатся, начнутся переговоры, и она сумеет выиграть время. Но, к великому ее удивлению, Бемер и Бассанж немедленно согласились. Впрочем, ларчик открывался просто: при заключении сделки ювелиры «чуть-чуть повысили» цену ожерелья по сравнению с его изначальной стоимостью.
   Тогда графиня де Ла Мотт отважилась на дерзкий шаг.
   – Вас обманули, – заявила она, – и нас вместе с вами! Подпись королевы на документе поддельная. Но кардинал богат: он, разумеется, все оплатит.
   Она полагала, что устрашенные ювелиры бросятся к своему титулованному должнику, выступившему гарантом сделки. Однако до ювелиров уже дошли слухи о несостоятельности прелата, и вместо того чтобы отправиться к нему, они помчались в Версаль, где добились аудиенции у королевы.
   Просители изложили Марии-Антуанетте свою историю, и та, ничего не поняв, тем не менее пообещала во всем разобраться. Серьезность дела поначалу от нее ускользнула, однако она уже привыкла, что интриганы нередко пользуются ее именем для обделывания своих делишек – за подобные мошенничества уже не одна придворная дама познакомилась с Бастилией.
   Наконец королеве все же пришлось вникнуть в суть истории ювелиров; во всем разобравшись, она пришла в такую ярость, что совершенно забыла об осторожности. И 15 августа в Версале разыгралась настоящая драма.
   В то утро кардинал собирался служить мессу в придворной часовне. Облаченный в пурпурную мантию, он ожидал выхода короля и королевы в прихожей перед королевским кабинетом, и настроение у него было мрачное. Дражайшая графиня удалилась к себе в поместье, от нее не было никаких известий, и он чувствовал себя ужасно одиноко. Неожиданно к нему подошел лакей и сообщил, что король ждет его у себя в кабинете.
   Переступив порог королевского кабинета, кардинал увидел, что Людовик XVI сидит за письменным столом, а рядом с ним стоит королева. Ее величество была в роскошном платье из белого шелка, сверкавшего алмазной россыпью, над головой покачивались пышные перья, однако взор ее источал холод, а губы кривились в презрительной усмешке.
   – Дражайший кузен, – начал король, – что означает эта покупка ожерелья, которую вы совершили от имени королевы?
   Кардинал побледнел. Он почувствовал, что под ногами у него разверзается бездна. Женщина, именовавшаяся королевой, презрительно усмехалась и смотрела на него ледяным взором… а ведь именно она писала ему такие нежные письма! Неужели она разыгрывает очередной спектакль?!
   Волна презрения захлестнула его. Впервые он выдержал взгляд Марии-Антуанетты и ответил презрением на презрение:
   – Сир! Я вижу, что ошибся… но я никого не обманывал!
   – В таком случае вам нечего волноваться. Только извольте все объяснить.
   Кардинала проводили в соседнюю комнату, дабы он мог изложить свои показания на бумаге, однако де Роган так разволновался, что едва мог держать в руках перо. Тем не менее он написал о том, что мадам де Ла Мотт, подруга королевы, уговорила его приобрести ожерелье.
   – Моя подруга?! – возмутилась Мария-Антуанетта, прочтя написанное. – Я не знаю женщины с таким именем! И потом, я умею выбирать себе друзей.
   – С этим трудно согласиться, глядя на окружение вашего величества, – обронил кардинал, и Мария-Антуанетта покраснела от гнева.
   Вмешался король:
   – Где сейчас эта Ла Мотт?
   – Полагаю, что у себя, сир. В Бар-сюр-Об.
   – Ожерелье у вас?
   – Нет, сир. В присутствии мадам де Ла Мотт я передал его курьеру королевы, которого видел впервые.
   – А где письма, которые вам писала королева?
   – Сир… Теперь я понимаю, что они были подделаны.
   – Еще бы они были не подделаны! – возмущенно воскликнул король. – Мне придется как следует во всем разобраться.
   Воцарилась тишина. Внезапно представив себе, что может случиться, если письма будут обнаружены, кардинал пришел в ужас и с достоинством произнес:
   – Ваше величество, эта история не должна просочиться за пределы вашего кабинета. Речь идет об ожерелье, оплату которого я гарантировал своей подписью. Никогда еще никто из Роганов не отказывался от своей подписи! Я заплачу.
   Но тут вмешалась королева. Дрожащим от гнева голосом она заявила:
   – А я, сударь, желаю полной ясности и требую правосудия! Я не позволю делать из меня пешку в чужой игре!
   – Сударыня, заклинаю вас, опомнитесь! – воскликнул несчастный прелат. – Если начнется процесс, могут всплыть нежелательные подробности…
   – Как? Вы смеете давать мне советы – мне?! О сударь!
   Презрение королевы вывело кардинала из себя:
   – Род Роганов, сударыня, значительно древнее рода Габсбургов! – Он смерил королеву надменным взором, поскольку теперь видел в этой женщине всего лишь презренную кокетку.
   Король приказал кардиналу покинуть кабинет, и, пока тот шел к двери, заявил, что намеревается исполнить свой долг короля и супруга…
   Способ, избранный королем для исполнения этого долга, потряс всех. Когда кардинал, направляясь в часовню, проходил через Зеркальную галерею, раздался торжествующий голос барона де Бретея:
   – Арестуйте господина кардинала!
   Прелат закрыл глаза. Случилось самое худшее. Толпа расступилась, и стражники окружили его. Однако прежде чем сесть в экипаж, который должен был доставить его в Бастилию, кардинал нашел способ нацарапать записку для своего секретаря, аббата Жоржеля. В этой записке он приказывал сжечь все бумаги, лежавшие в красной шкатулке. Таким образом, ценой собственной безопасности узник пытался спасти честь королевы…
   18 августа в Бар-ле-Дюк была арестована Жанна де Ла Мотт – она намеревалась как можно скорее покинуть Францию, но не успела этого сделать. Пока ее везли в Бастилию, она кусалась и царапалась, словно тигрица, при этом обвиняя Калиостро и его жену в том, что они украли у нее ожерелье. Калиостро и его жена также были арестованы – равно как Николь Легэ и Рето де Виллет. И только уехавший в Лондон граф Ла Мотт остался вне досягаемости французской полиции.
   Процесс, ведение которого было поручено парламенту, длился несколько месяцев и вызвал бурю страстей. Версаль направил судьям меморандум, где было указано, какому наказанию желательно подвергнуть каждого из виновников; разумеется, самые суровые кары предназначались для кардинала. Но 31 мая 1786 года парламент, который всегда был враждебен двору, после голосования вынес свой вердикт. Кардинал де Роган и Калиостро были оправданы, Николь Легэ, родившая в тюрьме ребенка, была объявлена «непричастной к делу», граф де Ла Мотт был заочно приговорен к галерам, а Рето де Виллета, фальсификатора, виновного в оскорблении величеств, которого следовало бы повесить, обрекли на… ссылку.
   Самая суровая кара выпала на долю Жанны де Ла Мотт. Она была приговорена к публичному наказанию кнутом, потом ее должны были заклеймить раскаленным железом, поставив на обоих плечах букву «В» – «воровка», и навечно заключить в тюрьму Сальпетриер.
   Уже через несколько часов под улюлюканье толпы Жанну подвергли бичеванию на площади. Однако освобожденная от цепей авантюристка столь яростно отбивалась от державших ее палачей, что наказание так и не сумели довести до конца. Изрыгая проклятия, она в неистовстве вопила:
   – Мне стоило только слово сказать, и я бы погубила королеву!
   После того как Жанну заклеймили раскаленным железом, она потеряла сознание, и ее отнесли в Сальпетриер на руках.
   Впрочем, в тюрьме для графини де Ла Мотт определили вполне щадящий режим. Стало хорошим тоном навещать ее, но однажды, когда в тюрьму явилась подруга королевы принцесса де Ламбаль, узница заявила, что «ее не приговаривали принимать подобных посетителей»…
   Через два года Жанна без особого труда бежала из тюрьмы вместе с женщиной, которой было поручено за ней присматривать, и, прибыв в Лондон, сразу же засела за писание мемуаров. Умерла она в Лондоне 23 августа 1791 года, выбросившись из окна. Причины, побудившие ее на такой поступок, неизвестны.
   Разумеется, решение парламента, преисполнившее радостью парижан, было воспринято в Версале как оскорбление. По просьбе королевы Людовик XVI лично подписал приказ о высылке из Франции Калиостро, а кардинала де Рогана сослал в аббатство Шез-Дье.
   В 1788 году кардиналу было разрешено вернуться из ссылки; он отправился сначала в свой замок Саверн, а затем эмигрировал на другой берег Рейна.
   Все эти годы он исправно выплачивал деньги за ожерелье, и лишь внезапная смерть не позволила ему расплатиться полностью. Кардинал де Роган скончался в 1803 году в городке Эттенхейм.

«Проказы» маркиза де Мобрея

1. Маленькие неприятности господина де Витроля

   6 апреля 1814 года Наполеон был низложен, и Сенат призвал во Францию Бурбонов. Пока тучный Людовик XVIII, отёчный и страдающий от подагры, готовился въехать в Париж, а император прощался с гвардией в Фонтенбло, враги хлынули во Францию.
   21 числа сего трагического месяца пять походных карет, покинувших на рассвете Париж, двигались к Сансу; путь их лежал в Швейцарию, по дороге им предстояло проехать Дижон, Доль и Понтарлье. В этих громоздких каретах в сопровождении слуг ехала золовка Наполеона Екатерина Вюртембергская, королева Вестфалии и жена юного вспыльчивого Жерома.
   

notes

Примечания

1

   Герцог Бургундский Карл Смелый в юности носил титул графа Шароле. (Прим. перев.)

2

   На свет появилась Мария Бургундская, дочь Карла Смелого. (Прим. автора.)

3

   Если судить по нескольким письмам, отправленным Марией-Антуанеттой австрийскому посланнику во время процесса по делу об ожерелье, можно предположить, что королева была в курсе комедии, разыгранной для посрамления ее врага; королевский экипаж лишь подтверждает гипотезу об участии королевы в этом розыгрыше. (Прим. автора.)

4

   Это была грубая ошибка. Мария-Антуанетта была не «Французская», а «Австрийская». К тому же она всегда подписывалась только своим именем. (Прим. автора.)
Купить и читать книгу за 14 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать