Назад

Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Прекрасная Катрин

   Обольстительная Катрин – дочь золотых дел мастера Гоше Легуа – с юных лет притягивала к себе мужчин, среди которых были и сиятельные вельможи, и благородные рыцари, и простолюдины.
   Ее мужем стал главный казначей Гарен де Бразен, любовником – герцог Бургундский Филипп, любимым – рыцарь Арно де Монсальви. Совершая роковые ошибки, искушая мужчин и сама поддаваясь соблазнам, Катрин неудержимо стремилась к тому единственному, кто навсегда завладел ее сердцем. И эта любовь вела Катрин через все испытания, давала силы и надежду, вознаграждала за унижения. Любовь Катрин победила все!


Жюльетта Бенцони Прекрасная Катрин

Ла Ир

   Катрин слегка приоткрыла глаза. Сквозь полуопущенные веки ударил луч солнца. Она поспешно зажмурилась, плотней закуталась в плащ с легким вздохом удовлетворения. Ей было тепло, хорошо, и она еще не вполне проснулась. Вновь погружаясь в сон, она инстинктивно протянула руку, чтобы коснуться Арно, спавшего рядом. Рука натолкнулась на пустоту и опустилась на деревянное днище лодки. Катрин открыла глаза и села.
   Лодка стояла на том же месте, где привязал ее Арно в предрассветный час. Это была тихая заводь, укрытая свисающими ветвями ивы и ольхи. Окруженная густыми зарослями камыша, лодка покачивалась, словно в зеленой колыбели. Веревка, захлестнутая вокруг серого искривленного ствола старой ольхи, надежно удерживала ее в этом удивительном тайнике, который нельзя было разглядеть ни с берега, ни с реки. Сквозь длинные зеленоватые стебли камыша Катрин видела, как сверкает вода под лучами солнца. Но Арно в лодке не было…
   Поначалу она не слишком обеспокоилась. После бурных событий предыдущей ночи и слишком короткого отдыха Монсальви, видимо, решил прогуляться, чтобы размять ноги. Стряхивая последние остатки сна, молодая женщина постепенно возвращалась к реальности. Солнце светило так ярко, небо было такое голубое, что казалось невероятным, будто где-то существуют война, кровь, смерть. И однако все это случилось не далее как вчера… вчера, 31 мая 1431 года, Жанна д'Арк взошла на костер на Рыночной площади Руана, заплатив жизнью за свою преданность королю и отчизне. Не далее как вчера руанский палач сбросил с Большого моста ее и Арно, зашитых в один кожаный мешок. Они заглянули в глаза смерти, но славный Жан Сон, старшина цеха каменщиков, спас их, дал им эту лодку, чтобы они могли добраться до Лувьера, где стояли французские войска.
   Конечно, опасность еще далеко не миновала. Повсюду были англичане, а у нее с Арно не было другого укрытия, кроме этой жалкой лодчонки. Достойный финал после стольких бурь и потрясений! Катрин тщетно пыталась припомнить, доводилось ли ей жить мирно и спокойно, после того как в тринадцать лет, во время восстания кабошьенов,[1] она бежала из мятежного Парижа в Дижон, к дяде Матье. Но войной было охвачено все королевство, и даже для подданных могущественного герцога Бургундского на земле не было мира. Затем состоялся этот несчастный брак с казначеем Филиппа Доброго. Герцог вынудил ее выйти замуж, чтобы сделать своей любовницей. Думая о покойном муже, несчастном Гарене де Бразене, немощью которого воспользовался Филипп, Катрин часто испытывала чувство сожаления. Брак был мукой, пыткой и для него тоже, она доставляла ему несказанные страдания; что ж удивляться, что в конце концов Гареном овладело безумие, доведя его до преступления и плахи. Кого можно было винить в этом? Только роковую судьбу. А потом вспыхнула любовь, с первого взгляда связавшая ее с Арно де Монсальви, капитаном короля Карла VII и врагом герцога Бургундского. Безумная, неистовая любовь… Сколько препятствий стояло на их пути: война, честь, семейная вражда, родственные узы… Но теперь все было позади: ничто больше не разлучит их, и перед ними открывается широкая дорога к счастью…
   Приподнявшись, Катрин увидела, что платье и сорочка валяются на корме лодки. Только теперь она обнаружила, что ее наготу прикрывает лишь плащ. Вспомнив о прошедшей ночи, она засмеялась, но при этом покраснела. Никогда бы она не подумала, что Арно, едва спасшийся от смерти и отчаянно работавший веслами, чтобы уйти от возможной погони, способен помышлять о чем-нибудь, кроме отдыха. Но его, оказывается, ничто не брало. Торопливо привязав лодку, он крепко обнял Катрин и увлек ее на днище.
   – Я мечтал об этом с той самой минуты, как нас бросили в гнусный мешок! – шепнул он ей полусерьезно-полунасмешливо. – И даже чуть-чуть раньше!
   – Кто же тебе мешал? Или ты думаешь, я сказала бы «нет», если бы ты соблаговолил посмотреть на меня как на женщину, когда мы прятались на чердаке Николь Сон? Впрочем…
   Она не успела закончить фразу – Арно закрыл ей рот поцелуем. Потом они уже ничего не говорили, целиком отдавшись любви. Исчезла ненависть, исчезло ощущение опасности. Было только великое чувство, неистовая страсть, которую они могли наконец утолить… Когда Катрин засыпала, положив голову на плечо Арно, она испытывала восхитительное томление во всем теле. Никогда и никто не дарил ей такого наслаждения, о котором прежде она могла только мечтать.
   Солнце пригревало уже довольно сильно, и, прежде чем одеться, она не отказала себе в удовольствии искупаться. В первый момент вода показалась ей холодной, она вздрогнула, но тут же поплыла и вскоре уже радостно плескалась в теплых волнах. Потревоженный водяной уж скользнул между камышей.
   Внезапно ее поразило царившее вокруг безмолвие. Слышалось толь-ко легкое журчание воды. Все словно вымерло – не доносилось ни лая собак, ни звона колоколов. Даже птицы умолкли. Слегка встревожившись, Катрин поторопилась выйти на берег, натянула рубашку, платье, которое зашнуровала уже дрожащими руками. Она негромко позвала:
   – Арно! Где ты, Арно?
   Ответа не было. Катрин, застыв на месте, напряженно вслушивалась, надеясь услышать звук шагов… Никого не было. Лишь какая-то птица, напугав ее, шумно взлетела из зарослей ольхи. Машинально выжав мокрые волосы и уложив их вокруг головы, она почувствовала, что ее начинает бить дрожь. Куда мог деться Арно?
   Катрин осторожно вышла из своего убежища и оказалась в поле. Трава была вытоптана, раздавлена, вырвана с корнем. Здесь прошли военные обозы. Вдали виднелся маленький домик, стоявший недалеко от рощи, над крышей мирно вился дымок… Еще дальше можно было различить колокольню и большие дома Пон-де-л'Арша, который они миновали ночью. Местность, несмотря на свежесть весенних красок, поражала унынием и пустынностью… Ни одного человека вокруг.
   Живое воображение подсказало Катрин, что Арно, вероятно, пошел к домику – либо попросить чего-нибудь, хотя у них было достаточно еды благодаря предусмотрительности Жана Сона, либо разузнать, что творится в округе и угрожает ли им какая-нибудь опасность. Но Арно не вернулся, и она решила тоже сходить туда.
   Вернувшись к лодке, она на всякий случай взяла с собой мешочек с золотыми монетами, который отдал ей Жан Сон. Драгоценности пока оставались у него.
   «Я подумал, что не стоит носить сейчас при себе такие вещи. Как только вы окажетесь у королевы Иоланды, брат Этьен Шарло доставит их вам при первом удобном случае».
   Это было мудрое решение, и Катрин поблагодарила славного каменщика. Она знала, что у Сонов драгоценности будут надежно укрыты.
   Почувствовав, что проголодалась, Катрин решила взять с собой хлеба с сыром, сунула мешочек с золотом в карман и направилась к домику. Идти до него было недолго, и, если Арно, разминувшись с ней, вернется к лодке, ему придется чуть-чуть подождать. Закусывая на ходу, она размышляла, застанет ли Арно на ферме. Может быть, ему захотелось поесть горячего, и теперь он сидит перед очагом, ожидая, пока подогреется суп или жаркое…
   Однако, подойдя к домику поближе, Катрин с удивлением увидела, что входная дверь болтается на одной петле. Смутно предчувствуя недоброе, она замедлила шаг. Изнутри не доносилось ни единого звука. С опаской приблизившись к зияющему входу, она ступила на порог и тут же ухватилась за притолоку, не в силах сдержать вопль ужаса. Прижав руку к сердцу, которое готово было выскочить из груди, она не могла отвести глаз от представшего перед ней страшного зрелища. В доме было два трупа – мужчины и женщины.
   Ноги мужчины, привязанного к деревянной скамье, были засунуты в очаг с догорающими углями. Вот отчего над крышей дома курился дымок! На лице несчастного застыло выражение муки. Кровавое пятно на груди указывало, что пытка была завершена ударом кинжала. С женщиной дело обстояло еще хуже. Раздев догола, ее привязали к деревянному столу, зверски изнасиловали, а затем вспороли живот. Она лежала в огромной луже крови, неестественно вывернув голову с длинными черными волосами, а ее внутренности расползались между широко раскинутых ног.
   Потрясенная Катрин отпрянула от двери, и ее вырвало прямо на пороге… Потом она бросилась бежать по полю, спотыкаясь о комья земли и совершенно потеряв голову от страха. Она звала во весь голос Арно, а оставленная лодка казалась ей самым надежным убежищем на земле. Она забилась на днище, как испуганный ребенок, с ужасом ожидая, что сейчас ее схватят негодяи, которые замучили этих бедных крестьян. Но вокруг стояла все та же тишина, и она постепенно успокоилась. Сердце стало биться ровнее, и перед ней опять встала загадка, которую она не могла разрешить: куда же делся Арно?
   Мысль, что он мог бросить ее, она отмела сразу. Даже если он и захотел бы избавиться от Катрин, то не оставил бы ее одну в лодке на произвол судьбы. Он позаботился бы о том, чтобы доставить ее в безопасное место. Да и прошедшая ночь никак не вязалась с подобным предположением. Арно любил ее, в этом у Катрин не было сомнений… Возможно, на него напали те же бандиты, что зверствовали на ферме. Она подумала об этом с испугом, но тут же вспомнила, что в домике было только два трупа. Наверное, ему пришлось бежать, и он не может возвратиться к реке, опасаясь навести врагов на Катрин… Она терялась в догадках, но не находила ответа на мучившие ее вопросы…
   Не в силах собраться с мыслями, Катрин долго лежала, забившись на дно лодки. Она еще надеялась, что Арно вернется, и ни на что не могла решиться. Но часы проходили за часами, а Арно все не было, и тишину нарушал лишь крик какой-нибудь птицы или плеск воды, потревоженной проскользнувшей между камышами рыбой. Молодой женщине было так страшно, что она боялась пошевелиться…
   Но когда день начал клониться к закату, когда в воздухе запахло вечерней свежестью, она стряхнула с себя оцепенение. Нельзя было дольше ждать. Уже и эти потерянные часы были безумием, но Катрин не могла заставить себя уйти с того места, где Арно отыскал бы ее сразу. Она задумалась: чтобы вновь соединиться с возлюбленным, нужно пробираться в Лувьер. Это был ее единственный шанс. В Лувьере находился Ла Ир, и только он мог сказать, где же Арно. Разве не был Ла Ир вместе с Сентрайлем самым лучшим, самым надежным другом Арно? Они были истинными братьями по оружию. Уже много лет три капитана сражались бок о бок против бургундцев и англичан: их навеки связала та дружба, которую ничто не в силах разрушить, ибо она рождена в тяжких испытаниях и опасностях, скреплена кровью и закалена славными победами. Ла Ир был намного старше своих друзей, но, будь они и одного возраста, близость их не могла бы быть более тесной. Войска Ла Ира занимали Лувьер, а значит, именно туда должен был направиться Арно, если ему грозила опасность.
   Воспряв духом при мысли об этом, Катрин поднялась, съела большой кусок хлеба с остатками сыра и почувствовала себя много лучше. Затем напилась, зачерпывая воду из реки. Мужество вернулось к ней, и она решила немедленно отправиться в путь. Ночная тьма защитит ее от ненужных встреч, а дорогу разглядеть не помешает. На рассвете Арно показал ей, в какой стороне находится Лувьер, и сказал, что до него всего лишь два с половиной лье. Захватив мешочек с золотом и немного провизии, она закуталась в плащ, подаренный Жаном Соном, и вышла из лодки на берег. Поначалу путь ее вел вдоль реки, и она шла под сенью зарослей ольхи. Но затем река повернула на восток, туда, где должно было взойти солнце, Катрин же решительно направилась к югу, сделав, правда, небольшой крюк, чтобы не подходить к зловещему дому и стараясь не думать об Арно. Слишком много опасностей подстерегало ее, и она не могла позволить себе эту слабость, ибо тревога, вызванная его загадочным исчезновением, неминуемо завладела бы ее сердцем.
   Через несколько часов, падая от усталости, но полная надежд, она подходила к Лувьеру. Было еще очень рано, и следовало подождать, пока откроются ворота. Она легла у насыпи, укрывшись плащом, и заснула. Разбудил ее крик жаворонка.
   Прежде чем подойти к мощным воротам города, Катрин инстинктивно взглянула наверх, на самую высокую башню, где развевался стяг. Вздох облегчения вырвался из ее груди. Над остроконечной крышей толстой башни трепетала на ветру черная орифламма с серебряной виноградной лозой, а солдаты, стоявшие у бойниц, не были одеты в зеленые колеты английских пехотинцев. Значит, Ла Ир по-прежнему удерживал Лувьер в своих руках. Обрадованная Катрин, подобрав юбку, ринулась под темные своды ворот, оттолкнув лучника, который проворчал что-то ей вслед, но затем широко улыбнулся и не стал преследовать. Она сломя голову полетела по узкой улочке с приземистыми домами. В самом конце слева стоял старинный мрачный особняк тамплиеров, где размещался нынешний властитель города. Катрин ворвалась во двор столь стремительно, что караульные не успели скрестить перед ней свои алебарды.
   – Эй! Женщина! Стой! Иди сюда, слышишь!
   Но Катрин ничего не слышала. Она оказалась во дворе как раз в тот момент, когда Ла Ир, тяжело ступая, направлялся к лошади, которую поил конюх. Капитан был явно не в духе. На ходу он подгибал то одну, то другую ногу, чтобы удостовериться, надежно ли укреплены наколенники и набедренники. Катрин бросилась к нему с радостным восклицанием и, налетев на него с разбега, едва не опрокинула на землю. Кровь бросилась Ла Иру в голову: он не узнал ее и одним движением руки отбросил от себя, так что Катрин растянулась в пыли.
   – Разрази чума проклятых шлюх! С ума ты сошла, девка? Эй, молодцы мои, вышвырните отсюда эту дрянь!
   Сидя на земле, Катрин безудержно хохотала, радуясь, что встретилась наконец со вспыльчивым капитаном.
   – Плохо же вы принимаете своих друзей, мессир де Виньоль. Или вы меня не узнаете?
   При звуках этого голоса Ла Ир, уже занесший ногу, чтобы сесть на коня, обернулся и посмотрел на нее. На его покрытом шрамами лице появилось изумленное, недоверчивое выражение.
   – Вы? Вы здесь? Вы живы? А Жанна? А Монсальви? – Он бросился к ней, подхватил и начал трясти, словно сливовое дерево, покрытое спелыми плодами. Его распирала гневная радость. Гнев был привычным состоянием Ла Ира. Двадцать четыре часа в сутки он задыхался от бешенства, трепетал от ярости, метал громы и молнии. Его рык заглушал грохот пушек, от его проклятий сотрясались стены. Он был подобен буре и урагану, в нем клокотала свирепая сила, но те, кто любил его, знали, что у грозного Ла Ира нежная чистая душа ребенка. Сейчас он был в бешенстве, оттого что Катрин не отвечала на его вопросы. А она почти лишилась чувств, сраженная словами капитана: «А Монсальви?» Стало быть, Ла Ир тоже не знал, где Арно… Волна горечи поднималась к сердцу Катрин, душила ее, не давая вымолвить ни звука. Ла Ир, совершенно выйдя из себя, вопил:
   – Боже великий! Да ответите вы наконец? Вы что, не видите? Я же подыхаю от нетерпения…
   Это ее сердце умирало, готовое разорваться на части. Она со стоном прильнула к панцирю капитана и зарыдала в голос, а он стоял, разинув рот, не зная, что делать с этой плачущей женщиной. Вокруг толпились его солдаты, и многие из них с трудом удерживались от улыбки. Ла Ир утешает женщину! Когда еще такое увидишь!
   Потеряв надежду получить хоть какой-нибудь ответ, Ла Ир обнял Катрин за плечи и повлек в дом, бросив на ходу одному из своих людей:
   – Эй, Ферран! Беги в монастырь бернардинок и скажи привратнице, чтобы сюда прислали женщину по имени Сара…
   От толпы солдат, уже начавших строиться, отделился сержант и устремился под овальный свод ворот. Тем временем Ла Ир закрыл за собой и своей спутницей тяжелую дверь, обитую гвоздями, подвел Катрин к скамье и усадил, сгребя в кучу все подушки.
   – Сейчас прикажу, чтобы вам дали поесть, – сказал он с совершенно не свойственной ему нежностью, – похоже, это вам нужно в первую голову. Но только не молчите, во имя любви к Господу! Что случилось? Что произошло? Здесь прошел слух, что Жанну приговорили к пожизненному тюремному заключению, что…
   Катрин, призвав на помощь все свое мужество, вытерла глаза рукавом платья и, не глядя на Ла Ира, прошептала:
   – Жанна мертва! Позавчера англичане сожгли ее и развеяли пепел над Сеной… А затем бросили в реку нас, меня и Арно, зашитых в один кожаный мешок!
   Загорелое лицо Ла Ира внезапно посерело, и он, словно отгоняя муху, тряхнул головой с короткими седыми волосами.
   – Сожгли как колдунью! Мерзавцы! А Арно лежит на дне реки…
   – Нет, потому что я, как видите, жива. Нам удалось выбраться.
   В нескольких словах Катрин рассказала об их последних днях в Руане, о попытке освободить Жанну, об аресте и заключении в руанской крепости, о казни и наконец о том, как они спаслись благодаря смелости Жана Сона. Потом перешла к тому, как им пришлось бежать, как она проснулась в лодке одна, обнаружив, что Арно необъяснимым образом исчез.
   – Я не нашла никаких следов в том несчастном доме. Словно он неожиданно растворился в воздухе.
   – Такие люди, как Монсальви, не растворяются в воздухе. Это вам не дым какой-нибудь, – проворчал Ла Ир. – Если бы он был мертв, вы увидели бы его тело… Да он и не может быть мертв. Я это чувствую, – добавил капитан, гулко ударив по груди рукой в железной перчатке.
   – Вот как? – с горечью сказала Катрин. – Не думала, что вы так доверяетесь чувствам, мессир.
   – Арно мне брат, он мой товарищ по оружию, – величественно ответил Ла Ир. – Если бы он уже не дышал на нашей земле, сердце сказало бы мне об этом. Как и Сентрайлю. Монсальви жив, готов поклясться.
   – Вы хотите сказать, что он меня попросту бросил? Оставил по собственной воле?
   Терпению Ла Ира пришел конец. Его лицо побагровело, и он дал полную волю своей гневливой натуре:
   – У вас мозгов нет или как? Кто говорит, что он вас бросил? Да это же настоящий рыцарь, иными словами, законченный дурень! Никогда бы он не оставил женщину одну там, где свирепствуют бандиты, где кругом враги. Ясно как божий день, что с ним что-то случилось. Осталось узнать, что именно. Этим я и займусь, причем немедленно. А вы вместо того, чтобы торчать тут, как пень…
   Холодный небрежный голос, раздавшийся от порога, прервал пламенную речь капитана.
   – Вы, кажется, забыли, что разговариваете с дамой, мессир де Виньоль! Что за выражения, право!
   Вошедший в комнату человек производил очень странное впечатление – не столько из-за чрезмерной роскоши своего костюма, выделявшегося на фоне спартанской простоты военного лагеря, сколько в силу необычности своего лица. Оно было матово-бледным, почти восковым, что еще более подчеркивалось бородой – такой черной, что она казалась синей. Пожалуй, это лицо с благородными чертами можно было бы назвать красивым, если бы его не портила жесткая складка в изгибе чувственных губ, если бы угольно-черные глаза не мерцали холодным блеском. Он обладал способностью не моргать, и оттого взгляд был излишне пристальным. Почувствовав неосознанную тревогу, Катрин невольно вздрогнула под тяжестью этого взора. Она узнала вошедшего сразу: то был Жиль де Рец, ставший маршалом Франции после коронования Карла VII. Однажды ночью в Орлеане этот человек попытался забраться в окно ее комнаты, и Арно бился с ним на дуэли. Она ответила легким кивком на глубокий поклон маршала де Реца. Длинные рукава его плаща из фиолетового шелка, расшитого золотыми нитями, коснулись пола.
   – Мессира де Виньоля вполне можно извинить, – мягко произнесла она. – Сейчас я так мало похожа на знатную даму! Меня можно принять за крестьянку, бежавшую из родного дома.
   С приходом Жиля де Реца гнев Ла Ира угас.
   – Я погорячился, – проворчал он, – надеюсь, госпожа Катрин простит меня. Я не хотел вас обидеть. Но вы же знаете: я люблю Монсальви, как собственного сына.
   – В таком случае, – пылко воскликнула Катрин, – помогите мне найти его. Пошлите за ним солдат, возможно, он нуждается в помощи…
   – Что случилось с храбрым Монсальви? – небрежно спросил Жиль де Рец, продолжая пристально смотреть на Катрин, которую эта настойчивость стала раздражать.
   Пришлось Ла Иру рассказать о том, что произошло в Руане, и о последующем исчезновении Арно. Он повторил услышанные от Катрин подробности суда над Орлеанской Девой: церковный суд во главе с епископом Кошоном, которого подкупили граф Уорвик и кардинал Уинчестер, осудил Жанну за колдовство, и она погибла в пламени костра. Ла Ир говорил об этом неохотно, явно пересиливая себя, ибо между ним и Жилем де Рецем никогда не было дружбы. Капитан был много старше, а кроме того, испытывал непреодолимое отвращение к этому фатоватому анжуйцу, кузену хитрого Ла Тремуйля, которому не мог простить казни Жанны. Казалось совершенно необъяснимым, почему Карл VII с таким равнодушием отнесся к судьбе Орлеанской Девы, короновавшей его в Реймсе, но Ла Ир в душе был уверен, что причиной этого были злобные советы и зависть Жоржа де Ла Тремуйля. Догадки Ла Ира были верны.
   – Значит, Жанны больше нет! – мрачно сказал Жиль де Рец. – Мы думали, что это ангел, посланный нам небом, а она оказалась самой обыкновенной девушкой! Сожгли как колдунью? Она точно была колдунья, и боюсь, как бы Господь не наказал нас за то, что мы последовали за ней!
   Пока он говорил, на лице его проступал страх, и Катрин с изумлением узнавала тот самый суеверный, парализующий волю ужас, который прочла на лице Филиппа Бургундского в Компьене, когда она потребовала от него освободить Жанну. Страх перед муками ада, древний ужас перед Сатаной и приспешниками его – колдунами! И вместо знатного вельможи, бесстрашного воина вдруг возникал во всей своей наготе жалкий человек, напуганный суевериями, пришедшими из глубины веков, боязливо отпрянувший при столкновении с непонятным или чудесным, проникнутый тревогой и тоской, которые родились некогда в черных лесах друидов, где за каждым деревом поджидал странника кровожадный языческий бог.
   Между тем Ла Ир слушал Жиля де Реца, сузив глаза и чувствуя, как в нем закипает бешенство. Прежде чем Катрин успела молвить хоть слово, он с негодованием воскликнул:
   – Жанна – колдунья? В это может поверить только такой проходимец, как ваш кузен де Ла Тремуйль. Неужто в вас совсем нет христианских чувств, мессир Жиль? И вы готовы повторять суждение наших врагов и этого продажного епископа?
   – Служители церкви не могут ошибаться, – возразил де Рец тусклым голосом.
   – Это вам так кажется! Только предупреждаю вас, господин маршал: никогда, слышите, никогда больше не повторяйте того, что сейчас сказали. Иначе, клянусь Богом, я, Ла Ир, вколочу вам эти слова в глотку!
   И Ла Ир яростным движением почти вырвал меч из ножен. Катрин увидела, что глаза мессира де Реца налились кровью.
   Она всегда испытывала неприязнь к этому человеку. Теперь же он внушал ей отвращение. Забыв братство по оружию, он посмел осудить Жанну вслед за церковным судом – ту самую Жанну, с которой они сражались бок о бок и которая вела их от победы к победе! Жиль де Рец схватился дрожащей рукой за кинжал, висевший на поясе, скрипя зубами и раздувая ноздри, посиневшие от гнева.
   – Это вызов? Без всяких причин? Подобного я спускать не намерен…
   Ла Ир, не сводя с него глаз, медленно протолкнул меч в ножны, а затем пожал могучими плечами.
   – Вызов? Нет, просто предупреждение, которое можете также передать вашему кузену Ла Тремуйлю, заклятому врагу Девы. Он всегда желал ее гибели. И знайте, мессир, для меня, как и для многих других, Жанна была ангелом, посланницей Господа нашего! Господь решил призвать ее к себе, как некогда призвал – с другого лобного места – Сына своего. Господь Иисус явился в мир, чтобы спасти людей, но люди не узнали его… как нынешние люди не узнают Деву, явившуюся для нашего спасения. Но я в нее верю, да, верю!
   Грубое лицо воина озарилось восторгом, и он устремил взор к окну, словно надеясь вновь увидеть, как блеснет на солнце белый панцирь Жанны д'Арк. Но то была лишь секундная пауза, а в следующее мгновение мощный кулак Ла Ира обрушился на стол и прозвучали грозные слова:
   – Я никому не позволю посягать на ее память!
   Жиль де Рец, возможно, и не смолчал бы, но тут дверь с треском распахнулась под ударом ноги. В комнату вихрем ворвалась Сара в съехавшем набок чепце, опередив на какое-то мгновение бегущего следом солдата. Смеясь и плача от радости, цыганка бросилась в объятия Катрин.
   – Малышка моя… деточка! Неужели это ты? Неужели это правда? Ты вернулась…
   Черные глаза Сары сверкали как звезды, а по щекам текли крупные слезы. Она нянчила Катрин с младенчества и теперь никак не могла успокоиться, то прижимая свою любимицу, с риском задушить, к пухлой груди, то покрывая ее лицо поцелуями и останавливаясь только, чтобы еще раз взглянуть на нее и убедиться, что это действительно она. Катрин плакала вместе с ней, обе женщины говорили наперебой, так что разобрать было ничего нельзя. Во всяком случае, Ла Иру это надоело очень быстро, и от его громового рыка, казалось, задрожали стены.
   – Хватит лизаться! Успеете еще! Возвращайтесь в монастырь со своей служанкой, госпожа Катрин. А мне надо еще кое-что сделать.
   Катрин тут же вырвалась из объятий Сары, и в глазах ее засверкала надежда.
   – Вы пойдете искать Арно?
   – Разумеется. Рассказывайте, как найти эту ферму, около которой вы остановились… и молите Бога, чтобы я что-нибудь нашел. Если я ничего не найду, тогда придется молить Бога за тех, кто попадется мне под руку!
   Катрин как могла объяснила, где находится ферма, стараясь не упустить ни малейшей детали и облегчить капитану поиски. Выслушав ее, тот бросил короткое: «Благодарю», – взял шлем и водрузил его на голову одним ударом кулака, затем натянул железные перчатки и двинулся во двор, ступая так легко, словно его тяжелое вооружение было сделано из шелка, однако производя шуму не меньше, чем перезвон всех колоколов собора. Катрин услышала его зычный крик:
   – По коням, молодцы!
   Трубач подал сигнал, и через несколько мгновений кавалерийский эскадрон на рысях тронулся к городским воротам. Комната заполнилась грохотом от стука копыт.
   Когда все смолкло, Жиль де Рец, стоявший до того совершенно неподвижно, приблизился к Катрин и вновь глубоко поклонился:
   – Позвольте проводить вас в монастырь, прекрасная дама!
   Не глядя на него, она отрицательно покачала головой и оперлась на руку Сары.
   – Благодарю вас, мессир, но пусть меня проводит одна Сара. Нам о многом нужно поговорить.
   Настал вечер, а Ла Ир все еще не возвращался. Снедаемая тревогой, Катрин весь день простояла на самой высокой колокольне монастыря бернардинок, напряженно всматриваясь, не поднимется ли вдали пыль под копытами конного отряда.
   – Сегодня они не вернутся, – сказала Сара, когда до них донесся скрежет запираемых на ночь ворот. – А ты бы лучше легла. На тебе лица нет…
   Молодая женщина посмотрела на нее невидящим взглядом, который резанул по сердцу верную служанку.
   – Все равно я не смогу заснуть. Для чего же ложиться?
   – Для чего? – ворчливо переспросила Сара. – Да чтобы отдохнуть хоть немного! Говорю тебе, иди приляг! Ты же знаешь, что, если монсеньор Ла Ир вернется ночью, он прикажет трубить в рог, чтобы ему открыли ворота. И за тобой он пошлет сразу же, да и сама я не лягу, буду их ждать. Прошу тебя, поспи хоть немного, доставь мне удовольствие…
   Чтобы не расстраивать Сару, Катрин, бросив последний взгляд на разоренную войной округу, чьи раны исчезли под черным покрывалом ночи, позволила увести себя в келью – ту самую, которую оставила, чтобы ринуться в безумное руанское предприятие.
   Сара раздела ее, уложила, как ребенка, укрыла, подоткнув со всех сторон одеяло, а затем тщательно сложила одежду Катрин, нацепив белый полотняный чепец на подставку в виде деревянной головы.
   – Сеньор де Рец заходил осведомиться о твоем здоровье, – сказала она ворчливым тоном, – мать Мари-Беатрис предупредила меня, и я объявила ему, что ты уже спишь. Святая аббатиса лгать не может, зато я вполне могу… уж очень мне не по душе этот человек!
   – Ты хорошо сделала…
   Сара благоговейно прикоснулась губами ко лбу своей воспитанницы и удалилась на цыпочках, тщательно прикрыв за собой дверь. Катрин осталась одна в узкой комнатушке, на стенах которой плясали блики от неверного пламени свечи. Казалось, все ее существо обратилось в слух: она старалась разобрать, не слышится ли в безмолвии ночи стук копыт или звук рога. Но мало-помалу природа брала свое. Измученная долгим бдением, Катрин заснула под утро, когда монашенки уже поднимались со своих жестких постелей, готовясь отправиться к заутрене.
   Однако сон не принес ей отдохновения. Слишком велика была тревога, слишком много ужасных и радостных событий пришлось пережить за последние дни, и в подсознании все это оживало вновь. Словно подхваченные каким-то ужасающим вихрем, видения сменяли друг друга: она опять была в смрадной тюремной камере, которая вдруг вспыхивала пламенем огромного костра; потом появился кожаный мешок, и люди в черных одеяниях тащили ее, чтобы бросить в него. Но на сей раз она была одна. Лишь на какое-то мгновение мелькнула тень Арно и тут же исчезла во мраке, как ни тянула она руки, как ни молила его вернуться. Во сне она пыталась кричать, вырваться из лап палачей, чтобы догнать того, кто уходил от нее, казалось, навсегда. Все было тщетно. Безжалостная, неумолимая сила гнула ее к земле, подтаскивала все ближе к широко открытой горловине мешка, которая на глазах росла, превратившись наконец в грязный туннель, куда не проникало ни единого луча света. Она стояла там, цепенея от ужаса и силясь позвать на помощь, но из горла ее вырвался только жалкий смешной писк; земля ушла из-под ног, и она с воплем рухнула во внезапно разверзшуюся пропасть.
   Она проснулась с воплем, вся в холодном поту. Над ней склонилась Сара, в одной рубашке, со свечой в руке, и тихонько трясла ее за плечо.
   – Тебе что-то снилось? Дурной сон… Я услышала твой крик.
   – О, Сара! Как это было ужасно! Я была…
   – Не надо рассказывать! Не называй словами то, что тебя испугало. Сейчас ты опять заснешь, а я побуду с тобой. Дурных снов больше не будет.
   – Только если я найду Арно, – сказала Катрин, едва удерживаясь от слез, – иначе… иначе мне никогда от них не избавиться.
   Однако больше ничто не потревожило ее покой. Настало утро, а Ла Ира с его отрядом по-прежнему не было. Катрин не могла найти себе места. Надежды ее уменьшались по мере того, как росла тревога.
   – Если бы они отыскали Арно, то давно бы уже возвратились.
   – С чего ты взяла? – возражала Сара, стараясь успокоить ее. – Наверное, сеньору Ла Иру пришлось зайти дальше, чем он предполагал.
   Несмотря на все утешения Сары, Катрин изнемогала от волнения, и никакой силой нельзя было увести ее с колокольни. Возможно, она осталась бы там и на ночь, но в час заката вдруг увидела, как на горизонте появилось облачко пыли. Вскоре уже можно было разглядеть панцири, блестевшие под косыми лучами уходящего солнца. Различив на концах пик черные флажки с серебряной виноградной лозой, Катрин кубарем скатилась по узкой винтовой лестнице колокольни.
   – Это они! Они возвращаются! – закричала она, совершенно позабыв, что находится в святой обители.
   Вихрем промчавшись мимо ошеломленной матери Мари-Беатрис и оттолкнув сестру-привратницу, она выскочила за монастырские стены и побежала по переулку к городским воротам, подобрав обеими руками юбки, чтобы не мешали. Сара неотступно следовала за ней.
   Катрин подоспела к сторожевой башне как раз в тот момент, когда Ла Ир проезжал под поднятой решеткой. Она стремительно бросилась к нему, едва не угодив под копыта скакуна.
   – Ну что? Нашли вы его?
   Капитан, выругавшись, поднял коня на дыбы, и ему удалось не задеть Катрин. Лицо его под забралом каски было смертельно усталым, и, казалось, каждая складка кожи пропиталась пылью.
   – Нет, – резко бросил он, – Арно нет с нами. – Но, увидев, что Катрин, бледная как смерть, зашаталась, устыдился своей грубости и, спрыгнув с коня, успел подхватить ее, прежде чем она без чувств рухнула на землю. – Ну, будет! Сколько же можно падать мне в объятия? Я не нашел его, зато точно знаю, что он жив. Уже немало, верно? Полно, успокойтесь; не объясняться же нам перед хамами?
   Арно жив! Это слово привело Катрин в чувство быстрее, чем сделала бы пара пощечин. Глядя на Ла Ира глазами, в которых вновь заблистала надежда, она покорно последовала за ним. Сзади тянулся эскадрон усталых грязных солдат.
   Войдя под почерневшие своды во двор дома тамплиеров, Ла Ир приказал своим людям спешиться, и Катрин только теперь увидела, что они привезли с собой пленного.
   Когда эскадрон двигался плотными рядами, его не было видно, хотя роста он был гигантского. По светлым, почти рыжим волосам в нем можно было угадать одного из тех нормандцев, в которых сохранилась мощь древних викингов, их предков. Руки его были связаны толстой веревкой – сильные грубые руки, покрытые золотистыми курчавыми волосами. Было видно, что этими руками он мог с одинаковой легкостью сокрушать черепа своих врагов и исполнять работу, требующую ловкости и умения. Драная полотняная рубаха едва прикрывала грудь и плечи, могучие, словно у медведя. Лицо кирпично-красного цвета было не слишком выразительным, но взгляд светло-серых глаз под густыми клочковатыми бровями напоминал прозрачный источник, укрывшийся в зарослях кустарника.
   Пленник, казалось, не осознавал, в каком критическом положении очутился. Он спокойно и добродушно разглядывал двор и окруживших его людей, но, когда взгляд его упал на Катрин, в нем внезапно вспыхнуло пламя.
   – Кто это? – спросила она Ла Ира, смотря вслед пленнику, которого солдаты, подталкивая в спину, уводили в дом.
   – Откуда я знаю? – ответил капитан, пожав плечами. – Мы нашли его в погребе вашей знаменитой фермы. Валялся на полу, как бесчувственное бревно, а рядом был пустой бочонок из-под вина. Какой-нибудь мародер из англичан! С тех пор как мы вернулись в Нормандию, им стало не так вольготно обирать крестьян, так что каждый выкручивается как может.
   Пленный, обернувшись, ответил таким мощным басом, что сами стены, казалось, задрожали.
   – Никакой я не англичанин, я добрый нормандец и верный подданный нашего короля Карла.
   – Хм! – проворчал Ла Ир. – Говоришь по-нашему, это хорошо. Как тебя зовут?
   – Готье! Готье-дровосек, а еще прозывают Готье-Злосчастье.
   – Отчего же?
   Дровосек расхохотался:
   – Оттого, что лучше не встречаться со мной в лесу, когда в руке у меня добрый топор. Вы меня врасплох застали, а так я один стою десятерых, мессир капитан, говорю без хвастовства!
   – Ну, рассказывай. Что ты делал в этом доме? Кто тебя оглушил?
   – Сам я себя и оглушил! Вы же меня еще не допрашивали. А теперь я скажу, что знаю… потому что вы капитан короля. Я думал, вы из наемников, потому и остерегался.
   Ла Ир пожал плечами, с трудом сдержав улыбку. Приходилось и наемником бывать, когда война брала передышку. В конце концов, он был создан для этого ремесла! Но тайные мысли Ла Ира нисколько не заботили Катрин. Изнывая от нетерпения, она сама стала расспрашивать пленного.
   – Что вы делали в этом доме? Вы знаете, что там произошло?
   – Да, – мрачно ответил Готье. И, бросив на Катрин взгляд, в котором опять сверкнуло пламя, начал рассказывать: – В этом доме жили Маглуар и Гийомет. Я их двоюродный брат. Заходил к ним, когда в лесу становилось уж слишком голодно. У этих несчастных была добрая душа, и никому они не отказывали в куске хлеба. Я был у них, еще спал, когда утром пришел какой-то человек. Одет он был бедно, но все равно выглядел как знатный господин… Это сразу чувствуется. Он дал Гийомет золотую монету и спросил, не найдется ли у нее немного молока. Этот английский золотой показался Гийомет странным, она стала выспрашивать, но путник ничего не пожелал объяснять. Сказал только, что нездешний, работал в Руане и пробирается к своим родным. Было видно, что он не лжет, и Гийомет предпочла поверить, хотя что-то в нем настораживало. Слишком уж он гордо держался для такого бедняка. Да и золотую монету в наше время нечасто увидишь. Гийомет уже собиралась пойти в хлев подоить корову, как вошли те… гнусные твари, звери, живодеры! За разговором никто не заметил, как они подкрались к дому.
   Ла Ир, схватив пленника за рубаху, стал с бешенством трясти его.
   – Кто такие? Ты их знаешь?
   Однако могучему капитану, несмотря на всю силу, трудно было бы справиться с великаном. Даже со связанными руками Готье высвободился с легкостью, едва заметно поведя плечами.
   – Еще бы мне их не знать! Я видел их штандарт. Это были люди Ришара Венабля, английского живодера, стервятника, зверя в сто крат худшего, чем сам Сатана, его повелитель. Логово свое он устроил в пещерах Ориваля и в развалинах замка Роберта-Дьявола. Тяжкое это было зрелище… Бедная Гийомет! Бедный Маглуар!
   – А ты, стало быть, не шелохнулся, когда над ними измывались?
   – Как бы не так, – проворчал дровосек, и глаза его зажглись недобрым огнем, – нечего меня оскорблять попусту! Венабль недосчитался четверых, и это моих рук дело. Но они навалились на меня вдесятером, оглушили, связали… и тогда я притворился мертвым. Все равно я уже ничего не мог поделать. У меня это хорошо получается… Вам не понять, что мне пришлось пережить. Меня скрутили так, что искры сыпались из глаз, голова гудела от ударов, однако я все видел… и все слышал. Это было хуже всего! Тот, с золотой монетой, тоже потрудился на славу: схватил деревянную скамью и молотил ею бандитов. В конце концов они схватили и его, бросили связанного рядом со мной, но он-то в самом деле был без сознания, а на лбу у него была шишка, что на глазах из лиловой становилась черной. Можно сказать, ему повезло… Он не слышал, как они кричат, как корчатся в муках… Милая моя Гийомет! Бедный Маглуар! Мне казалось, я сойду с ума, и я возблагодарил Господа, когда они умолкли, потому что понял, что мучения их кончились. Они умерли.
   Он запнулся и передернул плечами, словно пытаясь обтереть холодный пот, струившийся по лицу. Не говоря ни слова, Катрин подошла к нему и краешком вуали обмахнула ему лоб и щеки. Он посмотрел на нее с выражением бесконечной благодарности.
   – Спасибо, прекрасная дама!
   – Прошу вас, – прервала его Катрин, отступая назад, – продолжайте! Что они сделали с мессиром де Монсальви… с тем, кого вы назвали «человек с золотой монетой»?
   – А! Я так и знал, что это знатный сеньор! – с торжеством воскликнул Готье. – И Венабль это сразу понял. Когда… когда все кончилось, он приказал своим людям забрать его в надежде получить выкуп.
   – А что же тебя-то оставили? – насмешливо спросил Ла Ир. – За такого молодца, как ты, дали бы целое состояние.
   – Я же сказал, они сочли меня мертвым. Перед уходом они разбросали по полу солому и подожгли ее, думая, что дом сгорит целиком, но я, как только они убрались, пережег веревки и потушил огонь. А потом… потом я бежал оттуда.
   – Бежали? – удивленно промолвила Катрин. – Но почему?
   Он снова повернулся к ней, и в глазах его стояли слезы.
   – Поймите же, госпожа! Ведь я любил их… и смотреть на все это было выше моих сил. Я побежал куда глаза глядят, закрыв ладонями уши, потому что все время слышал их предсмертные крики. Сам не знаю, как добрался до своего леса, забился в кусты и весь день просидел там, плача и дрожа. Но потом мне стало стыдно… Я вернулся, чтобы похоронить их по-человечески. Несчастные мученики! Они по праву должны были упокоиться в освященной земле. Я завернул их в покрывало и, когда стемнело, понес в деревню, похоронил в ограде церкви.
   – …А потом вернулся, чтобы посмотреть, не оставили ли тебе что-нибудь головорезы Венабля, – саркастически добавил Ла Ир.
   Готье-Злосчастье стремительно повернулся к нему, от ярости лицо его стало почти фиолетовым.
   – Капитану короля можно было бы и не объяснять таких вещей! Да, вернулся, потому что знал, где Маглуар прячет бочонок с вином. Я хотел напиться, понимаете вы или нет? Напиться до полусмерти, чтобы не слышать больше криков Гийомет… вот так я и оглушил себя, лежал, как бесчувственное бревно, когда вы явились в дом!
   Воцарилось молчание. Ла Ир, сцепив руки за спиной, расхаживал взад и вперед по комнате, и половицы трещали под железными подошвами его сапог. Катрин же внимательно разглядывала необычного дровосека, к которому ее влекло чувство необъяснимой симпатии. Может быть, оно возникло оттого, что Готье рассказал ей об Арно? Внезапно Ла Ир остановился прямо перед пленником.
   – Ты уверен, что рассказал все… и что рассказал правду? Твоя история кажется мне весьма подозрительной. Пожалуй, стоит допросить тебя под пыткой.
   Великан пожал мощными плечами и рассмеялся Ла Иру в лицо.
   – Если вам так хочется, можете позабавиться, мессир. Только знайте: не родился еще такой палач, который сумеет вытянуть из Готье-дровосека что-нибудь, кроме правды!
   Ла Ир был из тех, кого задевать не стоило. Побагровев, капитан зловеще произнес:
   – Подлый мужлан, посмотрим, как ты будешь смеяться, болтаясь на веревке. Эй, повесить его!
   – Нет!
   Катрин, подчиняясь велению сердца, бросилась к связанному человеку и прикрыла его своим телом. Она повторила мягче:
   – Нет, мессир! К чему эта ненужная жестокость? Я верю ему. У него честный взгляд. Уверена, что он не лжет. Да и зачем ему лгать? Он не сделал ничего дурного и уж, конечно, не заслуживает виселицы. К тому же он может быть нам полезен. Вы же сами сказали, что такие молодцы дорого стоят.
   – Я не люблю, когда мне грубят.
   – Но он не грубил вам. Молю вас, сеньор Ла Ир, во имя вашей дружбы с Арно, не убивайте этого человека. Отдайте его мне… прошу вас.
   Ла Ир не умел перечить Катрин, когда она просила таким тоном. Посмотрев на нее нежно, а на пленника злобно, он в конце концов решил уступить и стремительно вышел из комнаты, бросив через плечо:
   – Делайте с ним что хотите, только меня потом не попрекайте. Он ваш.
   Через несколько секунд великан-дровосек, освобожденный от пут, преклонил перед Катрин колено.
   – Госпожа… вы спасли мне жизнь. Делайте со мной что хотите, только дозвольте служить вам. Даже такой прекрасной даме может понадобиться верный пес.
   В эту ночь Катрин спала довольно спокойно. Судьба Арно уже не внушала ей прежних опасений. Конечно, положение его было неприятным, но жизни не угрожала опасность до тех пор, пока захвативший его бандит надеялся получить выкуп. С зарей Ла Ир вновь выступит в поход и постарается выкурить зверя из его берлоги. Она вполне могла полагаться на гневливого капитана: он сделает все, чтобы вырвать Арно из рук негодяев.
   Перед тем как отправиться в свою келью, Катрин препоручила Готье заботам монастырского садовника, хотя это чрезвычайно не понравилось Саре, которая не удержалась от колких замечаний.
   – На что нам этот верзила? – брюзжала достойная женщина. – Для пажа великоват, для слуги неловок. Такому мужлану нечего делать в свите благородной дамы, слишком он дикий, и пахнет от него плохо. А уж хлопот с ним не оберешься!
   – Зато он может быть надежным защитником. У меня предчувствие, что он нам понадобится. Дикий? С тех пор как я тебя знаю, в первый раз слышу, чтобы ты произносила это слово с осуждением. Неужели мы готовы отречься от своего происхождения, добрая моя Сара?
   – Вовсе я не отрекаюсь от своего происхождения. Но не намерена плясать от радости, что за мной теперь повсюду будет таскаться этот дылда.
   – В наше время такой человек может быть очень полезен, – отрезала Катрин тоном столь решительным, что Сара не посмела больше возражать и только процедила сквозь зубы:
   – В конце концов, это твое дело!
   Итак, ночь прошла спокойно. Однако с первыми лучами солнца в маленьком городке началось какое-то необычное волнение. Мирная тишина обители была нарушена, когда длинная процессия монахинь в белых одеяниях двигалась из часовни в трапезную.
   Катрин и Сара в монашеских покрывалах с молитвенником в руках замыкали шествие вместе с матерью-аббатисой. Никогда еще Катрин не была так рассеянна во время мессы. Как только послышались первые крики, она не могла уже внимать словам Евангелия и прислушивалась к тому, что происходило за стенами. Ей пришлось призвать на помощь все свое хладнокровие, чтобы остаться в часовне и не ринуться в город. Мысли вихрем проносились у нее в голове, и она строила самые разнообразные предположения. Может быть, Ла Ир предпринял ночную вылазку против Ришара Венабля? И эта суматоха вызвана его возвращением? А вдруг ему удалось освободить Арно? Когда прозвучали заключительные слова мессы «Ныне отпущаеши», она почувствовала истинное облегчение. Будь ее воля, она полетела бы из часовни на крыльях, но нельзя было нарушать величавую торжественность процессии. Проклиная в душе этот обряд, она двигалась, как и все, медленной важной поступью, спрашивая себя, неужели монахини настолько отрешились от мирской суеты, что их нисколько не занимает происходящее во внешнем мире. Однако, когда они проходили по галерее, украшенной черными каменными колоннами, мать Мари-Беатрис не смогла скрыть своего беспокойства. Монастырь напоминал тихий островок посреди бушующего моря. Шум и суматоха за стенами явно усилились, и уже можно было слышать крики: «К оружию! Всем на укрепления!»
   Аббатиса повернулась к своей помощнице:
   – Сходите к вратам, мать Агнесса, узнайте, что творится в городе. Боюсь, на нас собираются напасть…
   Монахиня, присев в поклоне перед настоятельницей, поспешно направилась через сад к выходу, но навстречу ей уже бежала сестра-привратница, не замечая, что наступает на грядки, засеянные целебными травами. Она покраснела от волнения, и чепец ее съехал на сторону.
   – Пришел мессир де Виньоль, матушка, – выпалила она, быстро поклонившись. – Говорит, что приближаются англичане и что ему нужно немедленно видеть госпожу де Бразен.
   Мать Мари-Беатрис нахмурилась. Ее раздражали эти постоянные вторжения солдат, которые нарушали спокойствие обители, приводя в смятение монахинь и отвлекая их от благочестивого служения Господу.
   Катрин рванулась было навстречу Ла Иру, но настоятельница, крепко ухватив за руку, удержала ее подле себя.
   – Мессир де Виньоль мог бы не тревожить нас хотя бы в воскресенье, – сказала она недовольно, – и дать нам помолиться в мире. Здесь монастырь, а не парадная зала замка. Или он думает, что…
   Больше она ничего не успела сказать. Послышались быстрые шаги, зазвенели шпоры на мраморных плитах, и раздался громовой голос Ла Ира. Испуганные монахини, взвизгивая, разбегались в разные стороны. Капитан двинулся прямо к настоятельнице, чье лицо, затянутое в белый апостольник, стало пунцовым от гнева.
   – Матушка, у меня нет времени дожидаться, и мне не до церемоний. Враг совсем близко. Если вы не слышали шума и не поняли, что все горожане спешат на укрепления, это значит, что стены у вас слишком крепкие или же вы туги на ухо. Я должен немедленно поговорить с госпожой де Бразен. Пошлите за ней, а заодно передайте ее служанке, чтобы собирала вещи. Через четверть часа ее не должно быть в этом городе. Я жду!
   Мать Мари-Беатрис, несомненно, собиралась возразить капитану, но в этот момент Катрин, не в силах более сдерживаться, выступила вперед и предстала перед удивленным Ла Иром.
   – Я здесь, мессир! Не кричите так и зарубите себе на носу: я не уеду отсюда, пока не найду Арно.
   – В таком случае, госпожа Катрин, – вскричал капитан, мгновенно впадая в ярость, – вы вряд ли его когда-нибудь найдете, потому что скорее всего закончите свою жизнь здесь. Не перебивайте меня, я не могу терять ни секунды! Я должен защищать этот город и не собираюсь вас уговаривать. У меня нет времени на разглагольствования! По флажкам на пиках я узнал, кто собирается напасть на нас. Это люди Джона Фитц-Аллана Малтраверса, графа д'Арунделя. Можете мне поверить, мы имеем дело с опытным, опасным противником, и у меня нет никакой уверенности, что мы сможем выстоять. У меня солдат немного, у него, похоже, более чем достаточно, и если вы подниметесь на укрепления, то увидите на горизонте черный дым пожарища. Это горит Пон-де-л'Арш. Возможно, нам придется оставить Лувьер на милость победителей…
   – Как вы смеете говорить такое? – воскликнула Катрин. – Вы собираетесь бросить город? А жители? А святые монахини?
   – Это превратности войны, дочь моя, – мягко сказала мать Мари-Беатрис. – Мы, невесты Господни, не должны бояться англичан, ведь они такие же христиане, как и мы. Если город будет сдан, возможно, удастся избежать худшего. У англичан нет денег, нет припасов, а потому вряд ли они выиграют, обратив Лувьер в пепел.
   – Разве это помешало им спалить Пон-де-л'Арш?
   – Хватит рассуждать! – нетерпеливо прервал их Ла Ир. – Вы должны уехать, госпожа Катрин, потому что я не могу поручиться за вашу безопасность и не имею возможности вас опекать… Я солдат, а не компаньонка.
   Гнев и горечь овладели душой Катрин.
   – В самом деле? Вы солдат и выталкиваете меня за крепостные стены? Куда мне деваться, скажите? А Арно, Арно в лапах Венабля? Вы об этом забыли?
   – Я ничего не забыл. На его поиски я отряжаю двадцать человек, большего сделать невозможно, когда подходит враг. Пока Малтраверс будет осаждать Лувьер с основными силами англичан, маршал де Рец попытается вызволить Монсальви. Вам же следует находиться при королеве Иоланде, поскольку вы ее придворная дама. Королева гостит в замке Шантосе у мессира де Реца и ведет чрезвычайно важные переговоры с герцогом Бретанским. Вы должны немедленно отправиться к ней в Анжу. Жиль де Рец привезет туда Монсальви, как только вырвет его, при помощи золота или силой, из рук Ришара Венабля.
   На сей раз Катрин слушала Ла Ира, не пытаясь его прервать, и, по мере того как он говорил, лицо ее приобретало все более мрачное выражение. Она покачала головой:
   – Сожалею, но мне придется остаться. Я не доверяю мессиру де Рецу.
   Терпение Ла Ира иссякло. Настойчивый звук рога призывал его на укрепления. Не беспокоясь о святости обители, он разразился проклятиями.
   – Я тоже ему не доверяю! Но пока он на нашей стороне, и ему нет никакого резона предавать нас. Впрочем, он не посмеет этого сделать! Поймите же наконец, что ни у вас, ни у меня нет выбора. Это война, и, будь здесь Монсальви, он бы первый приказал вам удалиться в безопасное место.
   – В безопасное место? На дорогах, где кишат враги? – с горечью спросила Катрин.
   – У вас есть защитник. Этот лохматый верзила, которого вытащили из петли. Ему дадут хороший тесак, раз он предпочитает такое оружие. Отправляйтесь в Шантосе и там ждите Арно!
   – Это приказ?
   Ла Ир, поколебавшись секунду, решительно сказал:
   – Да. Это приказ. Через четверть часа уходите по реке, пока город еще не захвачен. Иначе…
   – Иначе?
   – Иначе вам все равно придется уходить завтра, но только с толпой беженцев. У нас припасов на двадцать четыре часа.
   Он поклонился и почти бегом направился к выходу. Тень его исчезла под серыми стрельчатыми сводами, а Катрин застыла, охваченная ужасом. Ей казалось, что рыцарь бросил ее, безоружную и беззащитную, посреди волчьей стаи. Впрочем, это была лишь секундная паника. Она слишком привыкла к превратностям судьбы, к опасностям и страхам, чтобы надолго впадать в отчаяние. Спорить больше было не о чем, и она уже прикидывала, какую дорогу выбрать. Замок Шантосе? Как же добраться до него, чтобы вновь оказаться рядом с королевой? Иоланда была надежной защитой. Находясь при ней, Катрин могла относительно спокойно ожидать возвращения любимого. Еще несколько дней и всего несколько дней разлуки! И тогда все будет прекрасно! Придется ей вытерпеть и эту небольшую жертву во имя грядущего счастья, за которое она уже так дорого заплатила! Чуть раньше, чуть позже, какое это имеет значение! Монсеньор Иисус и госпожа Богоматерь непременно окажут ей покровительство и благополучно доведут до спасительной пристани. Королева! Рядом с ней, владычицей четырех королевств,[2] бояться будет уже нечего.
   Она выпрямилась, и Ла Ир, идущий к вратам обители, услышал ее ясный, звонкий и решительный голос.
   – Я исполню ваш приказ, мессир де Виньоль. Через четверть часа я покину город. Дай вам Бог не раскаяться в том, что вы изгоняете меня!
   – Я вас не изгоняю, – устало проворчал Ла Ир, выходя из монастыря, – я отправляю вас в надежное убежище. Иначе вы попали бы в руки англичан. И раскаиваться мне не в чем. Да хранит вас Господь, госпожа Катрин!

Викинг

   Через час небольшая лодка огибала южные укрепления Лувьера, унося из города Катрин, Сару и их громадного спутника. Само Провидение послало им этого Готье-Злосчастье. В руках великана-нормандца длинный шест, при помощи которого он управлял лодкой, казался таким же хрупким, как веточка орешника. Стоя на корме, он погружал шест в воду, мощно отталкивался, и лодка стремительно уносилась вперед. Вскоре стены города исчезли за густыми зарослями деревьев. Ольха с резными листьями, с рыжеватыми сережками, ивы, отливающие серебром, с обеих сторон клонились к реке, словно покачивая зеленоватую колыбель. День обещал быть знойным, но на воде было почти свежо.
   – Как бы мне хотелось искупаться, – прошептала Катрин, опуская руку за борт.
   – Лучшего и придумать нельзя! – язвительно отозвалась Сара, которая до сих пор не проронила ни слова. – Когда тут появятся англичане, им останется только выловить тебя, даже раздевать не понадобится.
   – Англичане сюда не сунутся, – уверенно сказал Готье, – тут кругом болота. Побоятся увязнуть.
   Сара не удостоила нормандца ответом, но Катрин улыбнулась ему. Она все больше радовалась, что спасла его от гнева Ла Ира. Готье был из тех людей, кто ничему не удивляется, ко всему умеет приспособиться, говорит мало, а делает много. Час назад, когда за ним прислали к садовнику, говоря, что надо уходить, он не произнес ни единого слова. Только молча протянул руку за тесаком, который ему принесли по распоряжению Ла Ира, попробовал лезвие большим пальцем и заткнул его за свой плотный кожаный пояс.
   – Я готов! – произнес он после этого.
   Катрин велела садовнику отыскать для него подходящую одежду. Сбросив свои лохмотья, он облачился в короткую полотняную рубаху, коричневые облегающие штаны, забранные в кожаные башмаки, и стал похож на зажиточного крестьянина. С башмаками пришлось повозиться больше всего. В последнюю минуту сапожник срочно изготовил их, пришив кожаный верх к сандалиям, которые пожертвовал настоятель францисканцев, чей монастырь располагался рядом с бернардинским. Но и эти башмаки жали Готье, он натянул их, морщась, и, оказавшись в лодке, сразу снял.
   И еще одно поразило Катрин. Перед тем как покинуть монастырь, она решила помолиться в часовне. Сара, естественно, последовала за ней, но Готье решительно отказался войти. Она не смогла скрыть удивления, а он сухо сказал:
   – Я не христианин!
   На всех лицах читалось изумление, но он, казалось, не обращал на это никакого внимания.
   – Ты же говорил нам, что не мог оставить своих друзей без христианского погребения и что закопал их в церковной ограде? – спросила Катрин.
   – Так оно и было. Они имели на это право. Они были верующими, приняли крещение. А я нет!
   – Надо будет тебя приобщить к вере, – сказала Катрин, решив пока не настаивать.
   И теперь, когда лодка бесшумно летела по спокойной глади реки, она думала обо всем этом, глядя на нормандца сквозь полуопущенные веки. Он нравился ей, но она чувствовала, что слегка его побаивается. Не оттого, что он был так силен. Ее тревожил загадочный взгляд этих светлых глаз. Сейчас он, казалось, ни о чем не думал, но Катрин почти физически ощущала, как напряженно он прислушивается к звукам, которые, ослабевая, все еще доносились из города. Крики, стук ставен, топот людей, бегущих к стенам, чтобы прикрыть какую-нибудь очередную брешь. Они стаскивали к стенам вязанки дров и поленья, подносили камни и чаны со смолой, вытаскивали с чердаков панцири и алебарды, готовясь защищать свой город. Слышалось пение монахов-францисканцев, раздающих последнее благословение перед битвой. Однако все звуки покрывал могучий рык Ла Ира.
   Но мало-помалу все стихло, и на смену грохоту войны пришли совсем другие, мирные звуки. Слышно было, как журчит вода, как шелестит трава, потревоженная зайцем, как щелкает, сидя на ветке, дрозд. Это был прекрасный весенний день, канун лета, и Катрин незаметно для себя поддавалась очарованию природы. Река, ставшая уже широкой, струилась меж берегов, заросших ежевикой, дикой вишней и яблоней. Молодые дубки изо всех сил тянулись вверх, и все вокруг было напоено терпким запахом молодой листвы и земли, источающей живительные соки. Если бы каждый взмах шеста не уносил Катрин все дальше от Арно, если бы душу ее не терзала тревога за любимого, она могла бы найти умиротворение и покой в этом безмолвном движении меж зеленых ветвей, сквозь которые проглядывало ярко-голубое небо.
   Ла Ир подробно объяснил, какой дорогой следует двигаться Катрин и ее спутникам. Путь был простым, но опасным, поскольку в этих местах все еще господствовали англичане. Нужно было подняться по реке Эвр до Шартра. Этот большой город с величественным собором, город, осененный покровительством Богоматери, куда по-прежнему, невзирая на войну – а может быть, и благодаря ей, – стекались паломники, был надежным пристанищем перед путешествием по разоренным голодным землям, где свирепствовала война. От Шартра до освобожденного Орлеана пролегал самый тяжкий, самый опасный участок пути. Но зато потом великая Луара сама донесет их до башен замка Шантосе. Луара! Сколько воспоминаний, сколько надежд, сколько страданий было связано с этим названием! Однажды великая река уже спасла Катрин, соединив ее с Арно, и молодая женщина готова была вознести мольбу к этим голубым водам, чтобы они снова вернули ей любимого. Разумеется, Катрин очень не хотелось останавливаться в замке неприятного сеньора де Реца, но если там гостила королева Иоланда, то опасаться нечего. В присутствии королевы не могла возникнуть даже мысль об измене. Итак, надо было твердо придерживаться избранного пути, не отступая и не медля. Это последнее испытание, последнее! Больше ничто и никто не разлучит ее с Арно. Скоро она станет его женой… Его женой! Она замирала от радостного ожидания при одном этом слове…
   На сердце у нее потеплело, и жизнь вдруг засверкала яркими красками. Она одарила улыбкой зеленые берега, потом удивленную Сару, и даже на долю Готье кое-что осталось.
   – Какой чудесный день! – сказала она с воодушевлением.
   Но великан-нормандец хмурился. Он неотрывно глядел вперед, и что-то явно тревожило его.
   – Не хвали день, пока не закончится, – пробормотал он сквозь зубы, – меч, пока не сломается, женщи…
   – Что ж ты остановился? – спросила Катрин. – Ты хотел сказать: женщину?
   – Верно, госпожа. Но конец этой датской поговорки вряд ли вам понравится. К тому же нам сейчас не до разговоров.
   Он вытянул руку, и Катрин, посмотрев в этом направлении, не смогла удержаться от испуганного восклицания. В то же мгновение раздались пронзительные крики, из кустов выскочили женщины и со всех ног бросились бежать. Это были прачки, которых до сих пор не было видно в густых зарослях травы. Теперь, бросив белье, они спасались бегством от какого-то непонятного врага. Полы их синих полотняных юбок были заткнуты за пояс, открывая покрасневшие в воде ноги, волосы уже выбивались из-под полотняных чепцов.
   – Отчего они побежали? – спросила Катрин.
   Ей никто не ответил. Из рощицы на излучине реки выскочило трое солдат в зеленых колетах. Они бросились в погоню за женщинами. Готье резким движением шеста повернул лодку, и она уткнулась носом в илистый берег, заросший камышом.
   – Англичане! – прошипел он, а его тяжелая рука уже легла на спину Катрин, вынуждая ее лечь на дно лодки. – Прячьтесь… И вы тоже, – добавил он, пренебрежительно взглянув на Сару, которая делала вид, что не слышит, – вы не такая уж старая, и лучше вам не рисковать…
   Этого оказалось достаточно. Сара, ворча, легла на днище рядом с Катрин. Нормандец же, вместо того чтобы присоединиться к ним, перемахнул через борт лодки и оказался по пояс в воде, двигаясь беззвучно и ловко, словно выдра. Сара, приподнявшись, увидела, что он достал из-за пояса топор.
   – Эй! Куда это вы?
   – Посмотреть, не могу ли я выручить этих женщин. Они нормандки, как и я.
   – Ах, так! – брюзгливо сказала цыганка. – А нас, значит, собираетесь бросить в этой норе? Отплывайте, а то задену!
   Вскочив на ноги, Сара схватила шест и одним толчком сдвинула лодку в воду. Готье не стал возражать. Развернувшись, он быстро поплыл к излучине, откуда доносились крики и проклятия. Великан плавал как рыба, и Сара с трудом поспевала за ним. Катрин, стоя на коленях на носу, жадно всматривалась в берег. В Руане она успела привыкнуть к виду английских мундиров, и сейчас ей даже не было страшно – просто не терпелось узнать, что предпримет ее необыкновенный телохранитель.
   Излучина была уже совсем близко. Зеленая вода казалась черной в тени огромных сосен, чьи темные прямые ветви нависали над рекой. Сара направила лодку в камыши, откуда могла все видеть, оставаясь незамеченной с берега. Впрочем, англичане не обращали никакого внимания на реку. Их было четверо, и они схватили двух женщин. Одну из них облапил громадный рыжий лучник: зажав ей рот ладонью, он уже срывал с нее платье. Трое других привязывали руки ее подруги к ветвям сосны и хохотали так громко, что почти заглушали вопли несчастной жертвы.
   Катрин увидела, как Готье бесшумно выпрямился и, стоя по пояс в воде, достал из-за пояса топор. Глухое звериное рычание вырвалось из его горла, он коротко взмахнул рукой, и топор полетел со зловещим свистом, вонзившись со всего маху между лопаток рыжего лучника. Его товарищи обернулись на предсмертный хрип, но Готье уже успел выскочить на берег и, выхватив из-под рубахи кинжал, приготовился к нападению. Катрин и Сара отчетливо видели красные озверелые лица солдат. Достав мечи, они неторопливо приближались к берегу, очевидно, рассчитывая без труда справиться с одним-единственным противником. Готье, прижатый к реке, походил на кабана, загнанного охотниками. Внезапно солдаты одновременно прыгнули на Готье, а Сара взялась за шест.
   – Если его прикончат, придется улепетывать во всю прыть, – прошептала она.
   – Его не прикончат, – ответила Катрин, нетерпеливо отмахиваясь. – Сядь спокойно и смотри!
   В самом деле, великан-нормандец легко, как бык стряхивает облепивших его мух, отпихнул врагов и с изумительной быстротой схватил одного из них. Пользуясь замешательством двух других, он молниеносно вонзил ему в грудь кинжал и швырнул, словно метательный снаряд, в ноги нападавшим, так что те покатились на землю. Не теряя ни секунды, Готье прыгнул на них, и вновь сверкнул его кинжал, ушедший в горло англичанина. Тут же, поднявшись, он хотел покончить с третьим, но тот оказался проворнее и не стал дожидаться своей порции. Едва встав на ноги, он припустил во весь дух через поле, перепрыгивая через кочки, как козленок.
   У ног нормандца лежало три трупа. Рыжий лучник умирал, и по его зеленому колету расползалось большое красное пятно. Но женщина, лежавшая под ним, уже не кричала. В предсмертных конвульсиях англичанин сдавил руки на ее горле и задушил. Зато вторая была жива. Готье развязал ей руки. Катрин слышала, как она что-то сказала, но не поняла значения этих слов. Платье ее было настолько разодрано, что почти не прикрывало тела, но она, казалось, совсем не смущалась своей наготы. Длинные льняные волосы покрывали ее плечи и отчасти грудь. Катрин, не веря своим глазам, смотрела, как полуголая нормандка прижалась к Готье и, привстав на цыпочки, тянулась губами к его губам.
   – О! – сказала Сара, задыхаясь от негодования. – Это уж слишком!
   – Почему? – возразила Катрин. – Каждый благодарит чем может!
   – Пусть так, но посмотри на них… посмотри на эту девку: она же готова отдаться ему прямо сейчас!
   Сара была права, и Катрин помимо воли нахмурилась. Белокурая нормандка была красива; пышное розово-матовое, словно мрамор, тело дышало чувственностью, и, видя, как руки мужчины легли ей на бедра, Катрин почувствовала, что к горлу у нее подступает комок. Однако она неверно поняла значение этого жеста. Великан ласково отстранил от себя спасенную женщину, чмокнул ее в лоб и, не оглядывась, побежал к реке. Крестьянка глядела ему вслед с изумлением, затем махнула рукой и позвала. Но он уже бросился в воду, и она, полунедоумевающе-полупрезрительно пожав плечами, двинулась к рощице, где вскоре исчезла за деревьями.
   – Пора! – сказала Сара, выводя лодку из камышей.
   Через несколько секунд через борт перелез Готье. Он задыхался, вода струями стекала с одежды, но для Катрин у него уже была заготовлена улыбка. Сверкнули его белые крупные зубы.
   – Ну вот, все кончено. Можем плыть дальше.
   Сара не смогла удержаться: у нее язык чесался высказать все, что она думает.
   – Браво! – молвила она с иронией. – Но отчего ж вы не приняли такого щедрого подарка?
   Готье по-прежнему смотрел на Катрин и ответил ей, хотя она ничего не спрашивала.
   – Чтобы не заставлять вас ждать. А иначе… почему бы и нет? Если жизнь что-то дарит, надо брать. Второго раза можно не дождаться.
   – Чудесно! – вскричала уязвленная Сара. – Четыре трупа вам, конечно, ничуть бы не помешали?
   Этот выпад Готье-Злосчастье не пожелал оставить без ответа. Соблаговолив наконец повернуться к Саре, он устремил на нее тяжелый взгляд.
   – Любовь – родная сестра смерти. В наше жестокое время только они и имеют значение.
   Нормандец вновь стал править лодкой, и она заскользила вперед под сенью зеленой листвы. Долгое время никто не нарушал молчания. Женщины, тесно прижавшись друг к другу, казалось, о чем-то глубоко задумались. Однако Катрин хотелось выяснить еще одну вещь. Она обернулась к Готье.
   – Когда англичане прыгнули на тебя, ты крикнул, – сказала она, – и это было похоже на какой-то призыв, будто ты выкрикнул чье-то имя!
   – Так оно и есть. Древние воины, что пришли с севера лебединым путем, испускали этот крик во время сражения. В моих жилах течет их кровь.
   – Но ведь ты не рыцарь, ты даже не солдат, – заметила Катрин, и в голосе ее невольно проскользнула презрительная нотка, сразу же замеченная дровосеком.
   – Что с того? Не все сыны древних королей моря очутились в замках, и я знаю многих благородных господ, чьи предки покорно склоняли спину под плеткой викинга. Сам я веду свой род от великого конунга Бьерна – Железные Бока, – добавил Готье с гордостью, ударив кулаком по груди, которая зазвенела, как барабан, – а потому имею право взывать к Одину в час битвы!
   – К Одину?
   – Это бог сражения! Я ведь говорил, что не христианин.
   Желая показать, что разговор окончен и что больше он ничего не скажет, нормандец стал тихо напевать какую-то песню. Катрин отвернулась и встретилась глазами с Сарой. Ни одного слова не было сказано, но на сей раз Катрин ясно видела, что злость и раздражение цыганки исчезли бесследно. В ее темных глазах читалось удивление и что-то очень напоминающее восхищение.
   Над ними с пронзительным криком пронесся стриж и вновь взметнулся навстречу солнцу. Лодка продолжала скользить по воде.
   Когда начало темнеть, Готье стал присматривать место, подходящее для ночлега. После всех треволнений этого бурного дня женщины изнемогали от усталости, да и ему было пора отдохнуть. Наконец он причалил к песчаной косе неподалеку от разрушенной мельницы, которую почти не было видно из-за буйно разросшейся травы и зарослей кустарника.
   – Вот, – сказал он, – здесь мы будем в безопасности.
   Никто не возразил, настолько казалось естественным, что он взял на себя руководство экспедицией. Однако Сара была мрачна, ее настроение заметно портилось с наступлением темноты, и за последний час она не произнесла ни единого слова, пристально глядя на нос лодки. Когда лодка пристала к берегу и Готье отправился к мельнице на разведку, Катрин, недоумевая, спросила цыганку:
   – Что это с тобой? Почему у тебя такой надутый вид?
   – Не надутый, а беспокойный, – возразила Сара, – а теперь, когда совсем стемнело, я тревожусь еще больше. По правде говоря, я просто боюсь.
   – Отчего же? Кого ты боишься? С таким человеком, как Готье, нам опасаться нечего.
   Сара передернула плечами и уселась рядом с Катрин на песок, натянув юбку на колени.
   – Именно его я и боюсь.
   Катрин, вздрогнув от неожиданности, воззрилась на свою подругу с изумлением.
   – Похоже, ты сошла с ума.
   – Ты так думаешь? – вскинулась Сара, с трудом сдерживая накопившееся раздражение. – Что ты знаешь об этом человеке, о его прошлом? Только то, что он сам тебе сказал, а ты поверила, будто словам священника. А если он солгал? Мало ли что придумаешь, чтобы спасти свою шкуру! В конце концов, может быть, именно он и замучил этих несчастных крестьян, желая их ограбить.
   – Я в это не верю! – убежденно воскликнула Катрин.
   – Потише, будь добра, он вот-вот вернется, и совершенно ни к чему его озлоблять. Мы не богаты, но немножко золота у тебя есть. Вместе с нашей одеждой это составит целое состояние для такого голодранца. Мы пошли за ним покорно, как ягнята на бойню. Он может воспользоваться темнотой, чтобы ограбить нас, убить или… сделать еще что-нибудь похуже!
   – Похуже? – изумилась Катрин. – Что же может быть хуже смерти?
   – Для меня ничего, но не для тебя… Ты не знаешь, как смотрит на тебя этот дикарь, когда ты не видишь. А вот я видела и теперь не могу успокоиться. На его лице все написано…
   Несмотря на умение владеть собой, Катрин почувствовала, что краснеет. Мысленно она корила себя. Ведь она тоже порой ловила его выразительные взгляды, но должного значения им не придавала. Гордость ее была оскорблена. Неужели деревенщина, вроде этого Готье, осмеливается смотреть на нее как на обыкновенную женщину? Голос ее зазвенел от сдерживаемого гнева, но сердилась она не столько на Сару, сколько на саму себя.
   – И как же он это сделает? Я умею защищаться, Сара, ведь я уже не девочка.
   – Порой мне кажется…
   Сара не закончила фразу. Послышались тяжелые шаги, и обе женщины умолкли. Это возвращался Готье. Он сделал вид, что не заметил их смущения, и растянулся на песке рядом с ними.
   – Все спокойно! – сказал он. – Но я все-таки не буду ложиться спать. За два часа до рассвета я разбужу вас, черная женщина, чтобы вы меня подменили.
   «Черная женщина» уже готова была взвиться от гнева, но, видя, что Катрин с трудом сдерживает смех, проглотила язвительный ответ. Не так уж много времени прошло с тех пор, как ее звали Черной Сарой ободранные подданные короля де Тюна, страшного владыки парижского Двора чудес. Готье угадал.
   В молчании они поели хлеба с сыром, который им дали на дорогу монахини Лувьера. Потом обе женщины улеглись, завернувшись в плащи, а Готье сел в стороне на большой камень. Со своего места Катрин хорошо видела его силуэт, чернеющий на фоне темно-голубого ночного неба. Он сидел совершенно неподвижно, напоминая отдыхающего льва, однако Катрин чувствовала, что время от времени по его телу проходит дрожь. Вспомнив короткое сражение с английскими солдатами, Катрин подумала, что Сара, вероятно, права: этот человек с его ужасающей силой и воинской сноровкой может быть опасен. Но вскоре страхи ее улеглись. Нормандец стал вполголоса напевать что-то на непонятном языке. Катрин не могла разобрать ни единого слова и вместе с тем была заворожена диким суровым величием этой песни, каждый куплет которой заканчивался тоскливым жалобным восклицанием.
   Даже пронзительный крик какой-то ночной птицы, раздавшийся совсем рядом с ней, не нарушил очарования. Впрочем, веки ее уже тяжелели, и мало-помалу она начала погружаться в сон, убаюканная странным монотонным напевом. Сара, невзирая на свои подозрения, давно подхрапывала. И ночь прошла без всяких происшествий…
   Утром, когда они уже собирались отправиться в дорогу, Катрин, воспользовавшись тем, что Сара отошла умыться, сказала Готье:
   – Я слышала, как ты пел вчера ночью, но ни слова не поняла.
   – Это песня на языке моих предков, древних нормандцев. Она называется «Сага о смелом Харальде».
   – О чем же в ней говорится?
   Готье отвернулся и стал отвязывать лодку от дерева, к которому привязал ее накануне, а затем, не глядя на Катрин, ответил:
   – В ней говорится: «Я родился среди скал, где звенит тетива луков; корабли мои наводят ужас на людей из чужих племен; я доходил до мест, где не ступала нога человека; я избороздил все моря… но русская девушка глядит на меня и не замечает».
   Голос нормандца звучал печально. Катрин ничего не сказала и молча уселась в лодку, поплотнее закутавшись в плащ. Щеки ее пылали, и она дала себе слово внимательно следить за поведением Готье.
   После четырех дней плавания в утренний час, когда красно-золотистое солнце всходило на горизонте, они увидели впереди черные башни Шартра. Казалось, сам Эвр радовался, что путешествие подходит к концу: течение его стало более быстрым, а вода стала бледно-голубой. Река в этом месте так сузилась, что походила на журчащую тропинку, бегущую сквозь буйные заросли кустарника и травы. По обе стороны от нее простирались выжженные поля.
   Путь оказался нетрудным для обеих женщин. Готье умело правил лодкой, а его страшный топор без промаха разил дичь. О лучшем спутнике и мечтать было нечего.
   Под стенами старого города Карнутов Эвр разделялся на два рукава, один из которых уходил под куртины через отверстие, забранное частой решеткой, а второй заполнял широкий ров, опоясывавший крепостные укрепления. Готье вытащил лодку на отмель, расположенную прямо под одной из мощных башен, которую защищали ворота Друэз.
   – Попробую продать ее или обменять на мула, – сказал он женщинам, разминавшим затекшие от долгого сидения ноги.
   Катрин, прикрыв глаза ладонью, взглянула вверх. Прямо над ними виднелась черепичная крыша кордегардии. Над подъемной решеткой из почерневших дубовых кольев висела позолоченная статуя Богородицы с младенцем на руках. Еще выше хлопало на ветру красное полотнище, на котором были изображены изготовившиеся к прыжку леопарды. Кивком она указала Готье на красно-золотой стяг:
   – Что будем делать? Город в руках англичан… но нам нужно поесть, отдохнуть и раздобыть мулов или лошадей. Пропуска у нас тоже нет, и по виду нашему не скажешь, что он может у нас быть.
   Однако великан-нормандец, не слушая ее, внимательно изучал крепостные стены. Между его лохматых соломенных бровей появилась складка, глаза были сощурены, а лицо все больше и больше мрачнело. Катрин испугалась. Хотя она не забывала о подозрениях Сары, но постепенно прониклась к Готье доверием, а в трудных ситуациях привыкла целиком полагаться на него, потому что никто не мог сравниться с ним в силе, ловкости и быстроте решений.
   – Что там? – спросила она, невольно понизив голос.
   – Внешне ничего особенного. Но в воротах нет караульных, на стенах пусто, и в городе очень уж тихо. Можно подумать, что все отсюда ушли. Взгляните-ка вон туда!
   Он показал на вершину холма, где возвышались стрельчатые башни собора, между которыми притулилась, словно толстая собака, квадратная башня старого графского замка. Между бойницами было укреплено древко, на котором болтался зловещий черный вымпел.
   – Кто-нибудь умер, – предположила Сара, – наверное, из знатных.
   Готье, не отвечая, направился к подъемному мосту. Женщины последовали за ним. Пройдя по мосту, они вошли в ворота. Прямо перед ними круто уходила вверх, поднимаясь к епископскому дворцу, старинная улица Порт-Друэз с ее неровной булыжной мостовой, веселыми яркими железными вывесками на домах, которые словно желали встать на колени, изнемогая под тяжестью больших коричневых крыш. Улица была пуста… И это безмолвие рождало тревожно-трагическое ощущение, предвестие страшной беды.
   Путники замедлили шаг. Безжизненная улица наводила ужас, и они шли почти на цыпочках. Все двери были закрыты, все ставни опущены. Ни единой живой души. Пусто было даже в двух кабаках. На середине подъема они прошли мимо колодца, заколоченного крест-накрест большими досками. Сара и Готье, побледнев, переглянулись, Катрин же глядела на заросшие мхом края колодца, не в силах понять, зачем горожане лишили себя воды.
   Внезапно мертвая тишина была нарушена. С вершины священного холма, к которому на протяжении десяти веков стекались паломники, послышалось заунывное пение грубых мужских голосов, по всей видимости, монахов, которые двигались процессией вниз. Катрин первая узнала псалом.
   – Они поют «Dies Irai»…[3] – произнесла она сдавленным голосом.
   – Пойдем дальше, – сквозь зубы сказал Готье, – нужно узнать, что здесь происходит!
   Чуть выше улица делала поворот. На углу стоял дом с вывеской, на которой были изображены стремена и шпоры. Здесь жил мастер, делающий упряжь. За домом уже был виден епископский дворец. Перед ним творилось что-то странное. Несколько солдат в шлемах и панцирях с длинными пиками в руках подносили вязанки, разжигая костер, от которого валил густой черный дым. У всех солдат была замотана полотняной тряпкой нижняя половина лица. Распоряжался ими необычного вида человек в кожаной одежде и в маске с длинным клювом, что делало его похожим на птицу.
   Человек с клювом, держа в руках полотняный мешок, доставал из него ореховой палочкой порошок зеленоватого цвета и сыпал в огонь. Сильный ароматический запах смешивался с ужасающей вонью, идущей от костра, в котором штабелями были сложены трупы. Другие тела лежали на площади, дожидаясь своей очереди, и оборванные заключенные в цепях, с завязанными, как у солдат, лицами, время от времени швыряли в пламя очередного мертвеца. Очевидно, костер был разведен недавно; от каждой подброшенной вязанки поднимались клубы отвратительного дыма.
   Трое путников застыли на месте. Волосы у них встали дыбом. Теперь им было ясно, отчего опустел город, почему никто не охраняет стены и ворота, что означает зловещий черный вымпел, вывешенный в древнем замке графов Шартрских. На град Господень обрушилось величайшее из бедствий, и смерть таилась за углом каждого дома. В Шартре была чума!
   Из ближайшей церкви, превращенной в лазарет, появились заключенные, которые тащили крючьями раздутые почерневшие тела тех, кого поразила ужасная болезнь. При этом страшном зрелище мужество покинуло Катрин. Охваченная паникой, ничего не видя и не слыша, она ринулась назад, к воротам Друэз, мечтая только об одном – оказаться за стенами жуткого города. Вырваться, скорее вырваться отсюда! Снова увидеть зеленую траву, ясное небо, ласковое солнце, не замутненное клубами вонючего дыма. Она мчалась, подобрав юбки, а за ней неслись Сара и Готье, спотыкаясь, как и она, о булыжники мостовой.
   Но из-под каменного свода, почерневшего от времени, больше не прорывался ни единый луч солнца. Путь преграждала махина поднятого моста. Налетев с разбегу на решетку, Катрин обхватила ее прутья дрожащими руками и прижалась к ним мокрым от слез лицом.
   – Ворота! – всхлипнула она. – Они закрыли ворота! – На ее голос из закрытой кордегардии появился солдат и, подойдя к ней, попытался оторвать ее от решетки.
   – Выходить запрещено! Приказ губернатора! Никого больше не выпускать! Приказ также епископа, сира Жана де Фетиньи.
   Он говорил, медленно подбирая слова, с сильным английским акцентом. Но Катрин, словно лишившись разума, стала трясти решетку, обдирая руку о деревянные колья.
   – Я хочу выйти! Говорят вам, я хочу выйти! Не хочу оставаться здесь… Не хочу!
   – Придется, – терпеливо ответил солдат. – Губернатор сказал: больше никого не выпускать. Под страхом виселицы!
   Готье и Сара догнали наконец Катрин, и цыганка ласково отвела Катрин от ворот, что-то нежно приговаривая и обнимая ее. Нормандец размышлял, поглаживая подбородок, заросший рыжей щетиной, поскольку в последний раз бриться ему довелось в доме монастырского садовника.
   – Что будем делать? – спросила Сара.
   – Постараемся найти способ выбраться, – ответил Готье, пожав плечами, – я не собираюсь дожидаться, пока чума превратит меня в вонючий труп, который выволокут крюком и швырнут в огонь. Вы не согласны?
   – Он еще спрашивает! – фыркнула Сара, и в глазах ее сверкнула молния. – Но как отсюда выйти?
   – Надо подумать, – ответил Готье, взвалив на плечо узел с вещами обеих женщин.
   У Сары тоже был небольшой узелок с бельем, а золото хранила Катрин в потайном кармашке юбки. Свободной рукой великан взял Катрин за запястье, чтобы помочь ей идти.
   – Пойдемте! Не надо плакать, госпожа Катрин. Я найду какую-нибудь щель в этих стенах, и мы обязательно выберемся. А пока нам надо поесть и найти пристанище на ночь. Потом я обойду укрепления.
   Катрин безропотно позволила увести себя от ворот. Они вновь поднялись по улице Порт-Друэз, с каждым шагом все сильнее ощущая запах горелого мяса. На площади их заметил человек с клювом, который, как оказалось, был врачом-монахом.
   – Немедленно уходите! – крикнул он властно. – Нельзя разгуливать по городу. Возвращайтесь к себе!
   – Куда? – спросил Готье. – Мы нездешние. Мы только что вошли сюда, чтобы раздобыть немного еды. А теперь ворота закрыты, и никого не выпускают.
   Монах пристально глядел на них из-под своей маски с очками из толстого стекла. Голос его звучал глухо, и в нем чувствовалось раздражение.
   – Здесь вам нельзя оставаться. Слушайте внимательно… Неподалеку стоит монастырь Богоматери. Через эти ворота вы пройдете к домам каноников, – сказал он, указывая на каменную арку, перегораживающую переулок, – а по правую руку увидите длинное здание с каменными пилястрами, под черепичной крышей. Оно называется Лоанс.
   – Гумно для десятины, – прервал его Готье.
   – Ты нормандец, друг. Это слово пришло к нам из-за моря, на кораблях с головой дракона.
   – Да, я нормандец, – с гордостью подтвердил великан, – я еще знаю старый язык.
   – Ступайте в Лоанс! Городские бедняки, которым теперь нельзя идти за хлебом в деревню и не достучаться до богатых домов, в которых все заперлись из страха заразиться, собираются в Лоансе, и монахи приносят им поесть. Увы, дать они могут немного, потому что припасы на исходе, а гумно опустело. Скажите отцу Жерому, который ведает раздачей хлеба, что вас прислал брат Тома. Когда поедите, присоединяйтесь к тем, кто денно и нощно молится в соборе о спасении несчастного города.
   В молчании трое странников двинулись в указанном направлении. Катрин ощущала невероятную усталость. В голове у нее было пусто, перед глазами вертелись круги, и она едва волочила ноги. Город казался ей ужасной западней, которая вдруг захлопнулась, не оставив им никакой надежды. Опираясь на руку Сары, она шла, ничего вокруг не замечая.
   – Когда вы чего-нибудь съедите, дело будет лучше! – проворчал Готье. – Я всегда замечал, что при крупных неприятностях надо как следует поесть. Поднимает настроение!
   Лоанс они нашли без труда. Там уже было полно народу. Жалкие оборванные люди толпились вокруг худого монаха в белой сутане, раздававшего хлеб. Блики от света факела плясали на его суровом угловатом лице, на волосах и тонзуре. Готье, оставив женщин у дверей, протолкался к нему.
   – Нас послал брат Тома, – сказал он, – нас трое, мы нездешние, ворота закрылись за нашей спиной. Мы хотим есть!
   Монах достал из корзины три ломтя черного хлеба и протянул их нормандцу.
   – Ешьте! – произнес он устало. Потом, приподняв тяжелый кувшин, налил в кружку воды: – Пейте!
   К нему уже тянулись умоляющие руки других, и он больше не обращал внимания на Готье, вполне, впрочем, довольного. Они втроем уселись прямо на землю и по-братски поделили скудный ужин. Катрин съела свой кусок с жадностью, напилась холодной воды и почувствовала себя лучше. По крайней мере, в желудке больше не екало, и прекратились спазмы, вызванные то ли страхом, то ли голодом. К ней возвращались силы: молодое здоровое тело встрепенулось, а на щеки вернулся румянец. Сидящая рядом Сара уже начала дремать. Она проглотила свой кусок слишком быстро, будто не ела несколько дней подряд, и ее тут же разморило. Что до Готье, то он устроился чуть поодаль, рядом с худым оборванцем, чьи лохмотья были когда-то красного цвета. Ел дровосек не торопясь, как человек, который знает цену каждому куску. Время от времени он перекидывался парой слов с соседом.
   Со своего места Катрин могла слышать почти весь разговор. Человек в красных лохмотьях глядел на огромного нормандца с нескрываемым восхищением. Вначале Готье лениво отмахивался от его вопросов, но затем оборванец спросил в лоб:
   – Ты откуда? Я тебя в городе никогда не видел. Сам я из Шазе, есть неподалеку такая деревня.
   С Готье мигом слетело равнодушие, и он оглядел своего соседа с интересом.
   – Из Шазе? Что рядом с Сен-Обен-де-Буа?
   – Ты там бывал?
   – Нет. Но у себя в Нормандии я знал одну девчонку, она была из ваших мест. Англичане, разграбив деревню, взяли ее в свой обоз, потому что она была красивая. Так она и шла за ними с другими шлюхами, но ей было так страшно, что она немного свихнулась. У нее появилась навязчивая идея – хотела непременно вернуться домой. И как-то ночью попыталась бежать, а один из лучников выстрелил ей вдогонку. Я нашел ее на заре у большого дуба, из плеча у нее торчала стрела. Я, понятно, унес ее в свою хижину и стал лечить, но было слишком поздно. Она умерла на следующую ночь, у меня на руках. Звали ее Коломб… Бедняжка! Мало ей оставалось жить, но весь день, умирая, она без умолку говорила о своем Шазе… «Несколько домишек под бескрайним небом, – говорила она, – а вокруг бесконечные поля».
   – Сейчас остались только поля и небо, – прошептал с горечью человек в красном, – да еще остатки почерневших стен. Англичане сожгли эту крохотную деревушку, которая посмела хранить верность королю Карлу и считать Жанну – Орлеанскую Деву святой. Мои родители погибли в пламени пожара, но я знаю, что Шазе возродится из праха и что я обязательно вернусь туда.
   Катрин слушала с возрастающим интересом. С момента ухода из Лувьера она задавалась вопросом, какой была прошлая жизнь Готье. Рассказанная им история немного приоткрывала покров тайны, окутывавшей ее необычного спутника, и усиливала симпатию, которую она ощутила инстинктивно. В нем угадывалось врожденное благородство, истинное великодушие. Она сама могла в этом убедиться, увидев, как он ринулся на помощь нормандским прачкам. И она легко могла представить, как нежно он ухаживал за умирающей девушкой, приняв ее последний вздох и облегчив предсмертные страдания. Сара могла говорить что угодно: этому странному человеку можно было доверять. Он был надежен и чрезвычайно привлекателен.
   Солнце приближалось к зениту, и жара становилась невыносимой, проникая даже сквозь толстые стены Лоанса. Воздух был душным и спертым; от движения всех этих сбившихся в кучу людей поднималась пыль, отливавшая золотистым блеском в солнечных лучах. Это было красиво, но не давало вдохнуть полной грудью. Кроме того, от оборванцев шел невыносимый запах грязи, пота, нечистот. Страх заставлял их держаться друг друга, невзирая на тесноту и отвращение. Наверное, они считали, что за порогом этого убежища, где их охраняла святость служителей Господних, ждет неминуемая смерть, притаившаяся в каждом переулке, залитом солнцем.
   Катрин боялась чумы ничуть не меньше, однако запах перегретых людских тел вызывал у нее тошноту. Она задыхалась и, увидев, как уходят монахи, раздавшие весь хлеб, услышав, что со всех сторон доносится храп разморенных оборванцев, поднялась и двинулась к выходу. Поймав встревоженный взгляд Готье, Катрин улыбнулась и шепнула:
   – Очень душно! Пойду немножко подышать.
   Понимающе кивнув, он продолжил разговор со своим высоким худым соседом. Сара спала глубоким сном, иногда отмахиваясь рукой от мухи, которая норовила сесть ей на нос.
   Снаружи было еще жарче, с раскаленного неба словно спускалась обжигающая пелена. Но, по крайней мере, здесь было какое-то движение воздуха, а главное, ничем дурным не пахло.
   Катрин сделала несколько шагов, стараясь держаться в тени домов, потом уселась на приступку для лошадей у дома суконных дел мастера и несколько раз глубоко вдохнула. От солнца ее укрывал козырек крыши, раскалившийся добела. Возможно, она задремала бы, прислонившись к теплому камню, если бы внимание ее не привлек какой-то человек, который, выглядывая из-за угла, делал ей знаки.
   Привстав, она огляделась вокруг. Однако человек продолжал призывно махать руками. Очевидно, он обращался именно к ней. Катрин приложила палец к груди и вопросительно взглянула на него. Он энергично закивал. Заинтригованная этим приключением, молодая женщина встала и направилась к статуе Богоматери, стоявшей на углу. Незнакомец оказался маленьким человечком в ужасающих лохмотьях, сквозь которые проглядывало голое тело. Он был невыразимо грязен, с черными от пыли руками и ногами. Когда Катрин подошла к нему, на его лице изобразилось подобие улыбки.
   – Вы меня звали? – спросила она. – Что вам нужно?
   Оборванец осклабился:
   – Я слышал, как вы разговаривали с братом Тома. Знаю, что вы хотите выбраться из города. Я могу вам помочь.
   – Это опасно. Ради чего вам совать голову в петлю?
   – Может быть, у вас найдется, чем отблагодарить бедного человека. Я уже два года даже денье не держал в руках.
   – Тогда подождите минутку. Я пойду предупредить моих спутников…
   Маленький человек удержал ее, схватив за руку.
   – Нет. Я сильно рискую. Покажу вам, как выбраться, а уж вы проведете своих друзей. Может быть, вам стоит дождаться ночи.
   Катрин колебалась. Ей не хотелось далеко отходить от Готье и Сары, но оборванец был прав. Если они пойдут все вместе, то это может привлечь внимание. Если появился хоть какой-то шанс спастись бегством, было бы безумием не использовать его. Взглянув в сторону Лоанса, она спросила:
   – Где это?
   – Совсем рядом… Стена в двух шагах отсюда. Пойдемте!
   Он вцепился в ее руку черными скрюченными пальцами и потащил за собой. Катрин не сопротивлялась. Ей так не терпелось продолжить путь к замку Шантосе! Оборванец свернул в переулок, такой узкий, что в нем нельзя было разойтись двоим. Это был тупик, на краю которого лепились бесформенные лачуги, а сзади возвышалась серая стена северной куртины. Бродяга направился прямо к лачугам, но, когда он пригнулся, чтобы войти в низенькую дверь, она инстинктивно отступила назад. Он посмотрел на нее, сощурив глаза и недобро ухмыляясь.
   – Если бы выход был посреди улицы, солдаты давно бы его перекрыли. Пойдемте. Сами увидите!
   Катрин подумала, что он, наверное, обнаружил подземный ход, ведущий из этой лачуги в поля. Решившись, она склонила голову и вступила в узкий, темный и грязный проход, который с большой натяжкой можно было назвать коридором. Казалось, он шел под землю, однако в конце его молодая женщина углядела какую-то дверь из неплотно прибитых досок. Оборванец пинком открыл ее, таща за собой Катрин с неожиданной силой. Дверь хлопнула за ними, а оборванец торжествующе закричал:
   – Я сдержал слово, ребята! Смотрите, кого я вам привел!
   Катрин обуял ужас. Это был мрачный подвал, едва освещенный слуховым окном, в котором набилось около двадцати человек в отрепьях. Они встретили ее появление громким гоготом и радостной руганью. Со всех сторон она видела похотливые лица, глаза, горящие волчьим блеском. Это была ловушка, куда она так глупо позволила себя заманить. На какое-то мгновение гнев победил страх, и она в ярости повернулась к маленькому оборванцу.
   – Что все это значит? Куда вы меня затащили?
   Тот, осклабившись, еще крепче сжал ее руку с силой, которую трудно было заподозрить в столь хлипком на вид человечке.
   – К славным парням, которые давно не баловались с женщинами. Нас выпустили из тюрьмы, чтобы мы сжигали трупы. А в этом подвальчике мы отдыхаем в сильную жару. Пожрать и выпить нам дают вдоволь, только вот девок у нас нет! На улицах можно встретить только дохлых или больных, все остальные попрятались.
   С нар поднялся бандит с безобразным рябым лицом и, ковыляя, подошел к Катрин. Остальные почтительно расступились перед ним.
   – Красивая! – протянул он отвратительным скрипучим голосом. – Где же ты ее раскопал, Куница? Ты же знаешь, как опасно брать девку с улицы!
   – Еще бы не знать! Так ведь она не из города. Пришла прямо перед тем, как губернатор приказал закрыть ворота. Я ее еще на площади приметил, а потом выследил в Лоансе. Посмотри на нее! Настоящая красотка!
   – Сам король не побрезговал бы! – одобрительно проскрипел колченогий. – Ты заслужил свой кусок мяса, Куница…
   Черная лапа хромого ухватила ее за подбородок. Катрин отпрянула, но сзади ее схватили сильные руки. Словно молния блеснула в ее мозгу, и она поняла, что попала в руки преступников, тех самых ужасных людей в цепях, которых недавно видела на площади, когда они крючьями стаскивали к костру трупы. Животный страх овладел всем ее существом, и она бессильно обмякла в руках бандитов, чувствуя, как у нее подгибаются ноги. Ей казалось, что адский круг сужается, она слышала короткое учащенное дыхание, видела отвратительное вожделение на грязных лицах.
   Колченогий погладил ее по щеке. Он придвинулся к ней так близко, что она стала задыхаться от запаха гнили, исходившего от него. Дрожа от бешенства, отвращения и стыда, она ощущала, как чужие грубые руки развязывали шейную косынку, расстегивали корсаж. Бандиты смотрели во все глаза, затаив дыхание и боясь пошевелиться, как будто пред ними совершался некий священный обряд. Но когда в тусклом свете подвала пред ними предстали обнаженные круглые плечи, красивое молодое тело с бархатной блестящей кожей молодой женщины, они, словно по сигналу, бросились на нее, срывая остатки одежды. Толкаясь и мешая друг другу, они ощупывали это великолепное тело. Но тут раздался скрипучий голос колченогого:
   – Каждый в свою очередь! Всем хватит. А первым буду я, ваш вожак. Ну-ка, разложите ее!
   В мгновение ока Катрин была опрокинута на груду гнилой соломы, с раскинутыми руками и ногами, которые были крепко прижаты к полу. На мгновение она онемела от ужаса, но внезапно силы вернулись к ней, и она закричала во всю мощь своих легких, пытаясь вырваться из обхвативших ее рук:
   – Как вы смеете! Отпустите меня! На по…
   Грубая ладонь с размаху закрыла ей рот. Она укусила эту руку, и колченогий, грязно выругавшись, дал ей пощечину, от которой она едва не лишилась чувств. Однако ей удалось издать еще один вопль, прежде чем грязная рука вновь вдавила ее голову в солому. Она задыхалась, моля небо только о том, чтобы умереть. Колченогий ощупывал ее тело, обмениваясь грубыми шуточками со своими дружками. Слезы обожгли ей глаза. Мысль, что ее возьмут силой эти подонки, была невыносимой. Внезапно какой-то вихрь пронесся над ней, и она почувствовала, что адский круг вокруг нее распался, будто по мановению волшебной палочки. По подвалу метались тени, слышались проклятия, вопли и стоны. Что-то загромыхало, подобно грому, и над головой Катрин раздался яростный голос:
   – Гнусные твари! Я из вас мозги вышибу!
   Катрин была настолько потрясена, что даже не удивилась, узнав Готье. Он обрушился на проходимцев, словно ураган, и теперь от души молотил их своими огромными кулаками. Бандиты отлетали с разбитыми лицами, вышибленными зубами и сломанными ребрами. Лежа на соломе, беспомощная, будто новорожденный младенец, Катрин следила за схваткой, думая, что больше всего Готье напоминает жнеца, швыряющего на телегу снопы. Ей показалось также, что у дверей маячит какой-то красноватый силуэт. Нормандец бросал одного за другим поверженных оборванцев, а тот вытаскивал их наружу. Вскоре у Готье остался только один противник – колченогий вожак. Он был, конечно, не так силен, как нормандец, но много превосходил того в злобности. Растопырив пальцы, хромой бросился на своего врага с намерением проткнуть глаза, но великан с необыкновенным проворством выставил вперед ногу и ударил колченогого в лицо с такой силой, что Катрин показалось, будто хрустнули кости. Вожак отлетел в угол, дернулся и затих. Он был мертв. Вместо лица у него была кровавая каша.
   Катрин, привстав, огляделась и увидела, что в подвале больше никого нет, кроме нее и Готье. Осознав, что раздета до нитки, она стала глазами искать свою одежду, обнаружила ее в углу и хотела было встать, но в это время нормандец опустился перед ней на колени. Грудь его вздымалась, словно кузнечные мехи, дыхание было тяжелым и учащенным – и причиной тому была не только недавняя схватка. Он пожирал глазами обнаженное тело молодой женщины с такой жадностью, что ее снова обуял страх. В глазах своего спасителя она прочла ненасытное вожделение, очень похожее на похоть этих зверей в человеческом обличье, которых он обратил в бегство. Дрожащей рукой она попыталась оттолкнуть его, но он застыл, словно каменное изваяние. Отчаяние охватило Катрин. Ей вспомнились предостережения Сары, и мысленно она обругала себя за глупость. Доверилась совершенно незнакомому человеку и оказалась теперь в полной его власти. Еще мгновение, и он набросится на нее, чтобы утолить свое желание, и на этот раз ее ничто не спасет. Кто может воспротивиться такой мощи?
   Да и сил бороться у нее уже не осталось. С тихим стоном она упала навзничь, ожидая неизбежного. Однако, когда его рука, робкая, дрожащая, удивительно нежная, несмотря на грубые мозоли, легла ей на бедро, она будто очнулась, ощущая какое-то непонятное томление. Она пролепетала слабым, чужим голосом, который сама бы едва признала за свой:
   – Нет! Умоляю тебя, Готье! Не надо…
   Нормандец немедленно отнял руку. Его стала бить дрожь. Он неотрывно смотрел на Катрин, и мало-помалу в глазах его появилось осмысленное выражение. На какую-то секунду в них промелькнуло сожаление, затем он поклонился до земли, взял в ладони босые ноги Катрин и благоговейно приложился к ним губами.
   – Простите меня! – прошептал он.
   Через мгновение он уже был на ногах, такой же, как всегда, полностью владея собой.
   – Я передам вам одежду, госпожа Катрин, – произнес он самым естественным тоном, – и подожду за дверью, пока вы оденетесь.
   Швырнув ей без особых церемоний платье и сорочку, Готье двинулся к выходу, где по-прежнему маячил красный силуэт.
   – Пошли! – сказал он. – Сейчас она выйдет.
   Катрин оделась мгновенно и выбежала из подвала. Двое мужчин поджидали ее, и она сразу же узнала в спутнике Готье высокого худого человека в красных лохмотьях из Лоанса. Под их взглядом она залилась краской.
   – Я хотела бы искупаться, – тихо сказала она, – я чувствую себя такой грязной, такой испачканной.
   Человек в красном расхохотался. Смех был грубоватым, но не обидным.
   – Очень скоро вы сможете купаться вволю, прекрасная дама. То, что с вами случилось, могло бы произойти с любой красивой женщиной в наши славные времена. Главное, что мы подоспели вовремя.
   – Как вам удалось меня отыскать?
   – Благодаря Ансельму, – сказал Готье, – он первый заподозрил неладное, когда вы исчезли из виду. Кажется, неделю назад похожая история приключилась с одной деревенской девушкой…
   – Я узнал Куницу, – вмешался человек в красном, – он не впервые вытворяет такие шутки. Когда у честных людей несчастье, бандитам раздолье. Сейчас они хозяйничают в городе. К счастью, мы услыхали ваш крик.
   Было похоже, что новый друг Готье не придавал случившемуся большого значения. Увидев в трещине на стене цветок левкоя, он на ходу сорвал его и рассеянно жевал, поглядывая по сторонам.
   – Что мы теперь будет делать? – спросила Катрин.
   – Сначала разбудим Сару, – ответил Готье, – а потом вы вместе с ней пойдете в собор, где будете дожидаться ночи.
   – А ты?
   – Я? Мне в церкви делать нечего. Кроме того, мы с Ансельмом посмотрим, можно ли выбраться из этого проклятого города.
   – Вот как? – сказала Катрин с вызовом. – Он тоже знает выход или… говорит, что знает.
   Ансельм ничуть не обиделся на резкий тон молодой женщины, улыбнулся приветливо и склонился перед ней с изяществом юного пажа, словно забыв о своих лохмотьях и нескладной худой фигуре.
   – Да, – сказал он любезно, – я тоже знаю. Только со мной это будет без обману!
   В памяти Катрин надолго остались благородные своды Шартрского собора, где она очутилась в полдень, еще не придя в себя после ужасной сцены в подвале. Воспоминание было очень ярким, но в то же время будто подернутым какой-то дымкой, как это бывает со снами, увиденными перед пробуждением. Потрясение обострило все ее чувства. Стоя в соборе, она была поражена контрастом между жалкой серой толпой, сгрудившейся у амвона, и великолепными роскошными витражами, которые полыхали синевой и пурпуром под лучами горячего солнца. В соборе собралось множество людей: они неустанно молили Небо пощадить их и даровать прощение несчастному городу. Некоторые, надеясь обрести более надежную защиту, расположились в соборе на жительство, как это делалось во время большого скопления паломников. Это допускалось, ибо в соборе не было ни одной могилы. Ничьи бренные останки не должны были осквернять священный храм Богоматери, воздвигнутый во славу Успения ее и вознесения на небо.
   Величие и божественная красота собора внесли успокоение в душу Катрин и помогли ей забыть смрадное логово преступников. Она долго молилась, обращая к Господу единственную просьбу – вернуть ей Арно, затем устроилась в уголке, дожидаясь ночи. Из-за наглухо закрытых дверей крипты, где бил священный источник, к которому стекались больные, доносились жалобы и стоны. Но Катрин все же удалось заснуть. Ей снилось, что она стоит одна на пустынной дороге под палящими лучами солнца. Дорога была красного цвета, словно раскаленное на огне железо, однако она продолжала бежать, потому что видела вдали силуэт Арно. Он был в своем черном панцире и медленным шагом уходил от нее все дальше. Катрин бежала за ним, бежала из последних сил, а дорога никак не кончалась, и фигура Арно уменьшалась на глазах. Катрин пыталась кричать, но ни единого звука не вырывалось из ее груди…
   Она проснулась, как от толчка, и сразу поняла, что уже стемнело. Перед алтарем пылало бесчисленное множество свечей. Священники глубокими звучными голосами пели Miserere![4] Молящиеся подхватывали нестройным хором.
   Сара стояла на коленях возле Катрин, беззвучно шевеля губами, затем оглянулась, и глаза ее вдруг заблестели.
   – Пойдем, – сказала она, поднимаясь, – нас ждут.
   Ансельм и Готье стояли на паперти, не входя в собор. Еще днем небо было голубым и ясным, но в сумерках его затянули грозовые облака. Было невыносимо жарко и душно, особенно после прохлады, царившей в соборе. Над городом стоял тяжелый запах дыма. Везде жгли ароматические травы и даже благовония, а на площади перед епископским дворцом по-прежнему полыхал костер, к которому подносили новые трупы. В городе пахло елеем и смертью, могильная тишина обвивала его, точно саваном, и Катрин, не осмеливаясь говорить громко, прошептала:
   – Куда мы пойдем?
   – В кожевенный квартал, – также еле слышно ответил Готье, – наш единственный шанс – это пролезть через решетку, которая перегораживает реку. Мы с Ансельмом были там и убедились, что охрана не поставлена.
   Маленькая группа вышла из громадной белесой тени собора и углубилась в запутанный лабиринт старых улиц. Проходя мимо домов, они иногда слышали обрывки молитвы или рыдания.
   Вскоре они оказались у подножия холма, рядом с рекой. Здесь располагались дубильни и сукновальни. Ансельм, который, чутко прислушиваясь, шел впереди, остановился у небольшого кривого мостика и показал им узкую дверь, пробитую в городской стене. Сейчас она была, естественно, замурована.
   – Этот ход называется Телячьим лазом, – прошептал он. – Решетка прямо под ним.
   Действительно, внизу проходил один из рукавов Эвра, перегороженный решеткой.
   – Нужно спуститься в воду, – сказал Готье, – я вырву прут, чтобы мы могли пройти. К счастью, Телячий лаз все еще не охраняется. В этом месте слишком высокие стены.
   Ансельм, вытащив из кармана какой-то длинный предмет, протянул его нормандцу.
   – Возьми лучше пилку. Желаю удачи! И да хранит вас Господь!
   – Вы не пойдете с нами? – удивилась Катрин. Она скорей угадала, нежели увидела улыбку и изящный поклон их странного знакомца.
   – Нет, прекрасная дама, пока я останусь здесь. Я уже привык.
   – А… а как же чума?
   – Подумаешь! Чума уйдет, как пришла. Я обязательно выживу.
   Он вновь поклонился и, не оглядываясь, двинулся большими шагами вверх по переулку. Готье уже спустился в воду, и Катрин слышала скрежет пилки, вгрызающейся в прут. К счастью, вода поднялась не очень высоко, но Готье приходилось работать, стоя почти по горло в воде, и ему приходилось трудно. Катрин невольно вздрогнула. Эти прутья казались такими огромными! Однако Готье, сжав зубы, пилил, вкладывая в работу холодное бешенство человека, которого внезапно лишили свободы.
   Катрин ничего не сказала Саре об утреннем приключении. Признаться в этом было почему-то стыдно, а кроме того, она ни за что на свете не призналась бы цыганке, как обернулось дело между ней и Готье. Сара бы раскричалась, разохалась, стала бы нападать на нормандца и кричать, что только чудо спасло Катрин, хотя она, Сара, ее не раз предупреждала. Сама же молодая женщина после этого происшествия чувствовала себя с великаном гораздо увереннее. Теперь она знала, что Готье ее любит, но в то же время убедилась, как он умеет владеть собой и обуздывать даже самые неистовые желания. Отныне это будет их общей тайной, и никому она ее не выдаст! Возможно, также потому, что испытала мимолетное томление, желание уступить этой мощной страсти.
   Через час Готье, мокрый с головы до ног, вылез из воды. Он задыхался. Но прут был перепилен и согнут. Внимательно оглядев пустынные переулки, он перевел взор на обеих женщин.
   – Плавать умеете?
   Катрин и Сара кивнули почти одновременно, хотя им давно не приходилось плавать на большое расстояние. Впрочем, в такую жару мысль о купании была приятной. Решившись, Катрин быстро сняла платье.
   – Что ты делаешь? – зашипела на нее Сара. – Неужели ты хочешь…
   – Раздеться? Конечно. Я свяжу одежду узлом и буду держать на голове. Это единственный способ не намочить ее.
   – А… с этим как же? – спросила цыганка, с беспокойством посмотрев на Готье, который опять спустился в воду. Катрин пожала плечами.
   – Можно подумать, у него нет других дел, как только разглядывать меня! Советую тебе сделать то же самое.
   – Ни за что! Я скорее умру…
   И Сара с большим достоинством вошла в воду, даже не подобрав руками юбки. Катрин скользнула в реку за ней. Ее обнаженное тело лишь на мгновение сверкнуло на берегу, и она двинулась к реке, привязав шнурками от корсета узел с одеждой. Прохладная вода показалась ей восхитительной; она с наслаждением растянулась в ней и поплыла к отверстию, достаточно широкому для ее стройной фигуры. Вода лишь слегка прикрывала соблазнительную наготу молодой женщины, и Готье, видимо, не доверяя самому себе, на всякий случай закрыл глаза, раскрыв их вновь, лишь когда легкий шелест камышей оповестил его, что Катрин надежно укрыта от нескромного взора.

Замок Синей Бороды

   Неделю спустя, незадолго до заката, Катрин, Сара и Готье-Злосчастье в молчании глядели на замок Шантосе. Зрелище стоило того. Самая мощная крепость Анжу гордо вздымала к небу одиннадцать громадных башен, над которыми реял длинный золотой штандарт с черным крестом и белыми лилиями; гранитные куртины отражались в зеленоватых водах спокойного пруда, а дальше, куда хватало взгляда, простирались темно-зеленые леса. К подножию замка лепилась, как обычно, деревушка с ее веселыми синими и красными крышами. Однако Катрин казалось, что деревня приникла к замку не столько в надежде на защиту, сколько из страха. Дома в Шантосе тянулись к крохотной колокольне церкви, словно желая спрятаться от давящей тени крепостных стен. От этих черных немых башен на фоне темно-голубого неба веяло какой-то грустью, и одновременно от них исходила непонятная угроза. Внезапно Катрин ощутила непреодолимое желание бежать, и Сара с ее тонким чутьем бродяги с больших дорог, видимо, почувствовала то же самое.
   – Уйдем отсюда! – прошептала она, словно боясь услышать звук собственного голоса.
   – Нет, – мягко, но твердо ответила Катрин. – Ла Ир сказал, что Арно приедет за мной в Шантосе. Значит, я должна быть в Шантосе.
   – Ты же видишь, что здесь нет королевы Иоланды. Ее штандарт был бы поднят над башней, но я не вижу королевского стяга, – настаивала на своем Сара.
   – Однако я вижу королевские лилии, – вмешался Готье.
   Но Катрин, которая пристально и недоверчиво рассматривала замок, только покачала головой.
   – Когда король Карл произвел мессира де Реца в маршалы Франции, он позволил ему украсить свой герб лилиями. Другие штандарты принадлежат сиру де Краону, деду владельца замка. Однако нам нужно быть в Шантосе независимо от того, находится здесь королева или нет.
   И молодая женщина решительно направила своего мула к подъемному мосту крепости. Остальным волей-неволей пришлось последовать за ней. Мулы, как и большая часть багажа, навьюченная на них, были подарены Катрин мэтром Жаком Буше, богатым буржуа из Орлеана, у которого некогда жила Жанна д'Арк и где Катрин всегда принимали с радостью. На Жака и его семью она всегда могла положиться как на верных, искренних друзей.
   Катрин и ее спутники пришли в Орлеан после долгого изнурительного пути по разоренному войной, разграбленному и сожженному графству Бос. Они дошли до такой степени изнеможения, что порой им хотелось просто лечь у обочины и умереть, как это делают измученные животные. В конце пути Готье еще нашел в себе силы нести Катрин, которая не могла больше идти. Сара же кое-как тащилась, уцепившись руками за пояс великана. Семья Буше приняла их с распростертыми объятиями, с тем хлебосольным гостеприимством, которым некогда гордились все зажиточные люди. Матильда, мать городского старшины, и Маргарита, его жена, приняли странников как родных, но Матильда, не удержавшись, все-таки сказала Катрин:
   – Дорогая графиня, я никогда не слыхала и не видела, чтобы знатная дама вела подобную жизнь. Неужели вам так нравится бродить по большим дорогам?
   – Мне просто нравится один мужчина, – улыбнувшись, ответила молодая женщина, делая вид, что не замечает, как внезапно вытянулось лицо Готье.
   В этом гостеприимном доме путники провели два дня. Когда сумерничали, говорили только о Жанне. Катрин рассказывала о суде, о казни, о кроваво-красном мученическом венце, в который вдруг ударили солнечные лучи, и он воспарил к небесам, унося с собой душу праведницы. И все, хозяева и слуги, сгрудившиеся у высокого камина, лили горькие слезы, оплакивая страдания и безвременную кончину Девы. В свою очередь орлеанцы вспоминали о чудесном освобождении города, о битвах, о великом страхе англичан перед святой воительницей в серебряных доспехах. Готье слушал их, широко раскрыв глаза, ибо до Нормандии доносились только слухи о подвигах Жанны д'Арк. В его дикой душе это повествование о крови, славе и любви находило особый отклик, ибо оно было созвучно старинным северным сагам, и он слышал топот коней, на которых взмывали в облака девы-валькирии, унося с собой воинов, павших на поле битвы.
   Однако, когда Катрин объявила о своем намерении отправиться в Шантосе, в комнате воцарилось молчание. Дождавшись, когда слуги после молитвы ушли к себе, госпожа Матильда повернулась к своей гостье:
   – Вам не следует туда идти, моя дорогая. Об этом замке ходит дурная слава, а барон де Рец – это не тот человек, у которого может просить гостеприимства молодая богатая женщина. Разве вы не слышали, что он принудил маленькую Катрин де Туар бежать с ним и выйти за него замуж, чтобы завладеть ее состоянием? Потом он приказал похитить свою тещу, госпожу Беатрис де Монжан, и отобрал у нее два замка, угрожая зашить ее в кожаный мешок и бросить в Луару. Ничем не лучше и его дед, этот старый грабитель и насильник. У нас хорошо знают делишки этого семейства.
   – Однако королева согласилась остановиться в Шантосе…
   – Ее просто вынудили. У этих людей хватило бесстыдства напасть на королевскую свиту, изувечить ее верных слуг. Поверьте мне, дорогая, они не боятся ни Бога, ни Сатаны. Ими движет одна лишь алчность, и они творят что их душе угодно…
   Катрин, ласково улыбнувшись старой подруге, обняла ее и расцеловала.
   – Я уже не прежняя молоденькая девушка, госпожа Матильда, да и богатства у меня больше нет. Осталось лишь несколько золотых экю, которые я прячу в потайном кармашке под юбкой. Все мои драгоценности находятся у Жана Сона, пока брат Этьенн не найдет возможности передать их мне. Я не буду ценной добычей для господ-стервятников… и я верю слову монсеньора де Реца. Он поклялся вырвать Арно де Монсальви из лап Ришара Венабля. Уверена, что ему это удастся.
   Жак Буше вздохнул, с грустью и беспокойством глядя на Катрин.
   – Он кузен Ла Тремуйля, который полностью подчинил себе нашего сира короля. Говорят, Жиль де Рец весьма предан своему родственнику.
   – Жиль де Рец прежде всего капитан короля, а уж затем кузен Ла Тремуйля, – упрямо возразила Катрин. – И у меня нет выбора, если я хочу встретиться с мессиром де Монсальви.
   Жак и его жена поняли, что Катрин не остановить: ничто не помешает ей отправиться в замок этого подозрительного анжуйца. Они перестали настаивать, но перед расставанием, целуя Катрин, Матильда сунула ей золотой образок с изображением своей святой заступницы и крохотный эмалевый ковчежец, в котором хранилась косточка святого Иакова.
   Принимая эти дары, Катрин едва сдержала улыбку, ибо они напомнили ей парижский Двор Чудес. Она словно бы вновь увидела перед собой лачугу Барнабе, длинноносого Кокийара, высокого и костлявого, с тонкими гибкими пальцами, на которых плясали блики костра. Сколько раз наблюдала она, как эти ловкие пальцы засовывают крохотные косточки в ковчежцы, ничем не отличающиеся от этого! И в ушах ее звучал насмешливый голос Машфера, короля воров:
   – Прибыльная у тебя работенка. Этот святой Иаков превзошел размерами слона великого императора Карла…
   Возможно, и этот ковчежец вышел из рук Барнабе, и тогда святость его была весьма сомнительна, но Катрин он все равно был дорог, как мостик, связывающий ее с прошлым. Словно дружеская рука протянулась к ней из могильной тьмы, через пропасть навсегда ушедших лет… Сжав в ладонях позолоченную реликвию, она обняла Матильду со слезами на глазах.
   Вот о чем думала Катрин, приближаясь к суровому, величественному замку. Рукой, затянутой в замшевую перчатку, она нащупала на груди маленький ковчежец и сжала его, словно моля тень Барнабе вдохнуть в нее мужество. Но в тот момент, когда она направила мула под своды арки, ведущей к подъемному мосту, оттуда появилось несколько вооруженных пиками солдат. От их тяжелых кожаных сапог вздымалась пыль, концы пик волочились по земле. Древками они подталкивали в спину человека в лохмотьях, со связанными руками, который покорно тащился впереди, щурясь под косыми лучами заходящего солнца. Замыкал шествие судейский в черном балахоне: на поясе у него висела чернильница, а в руках он держал пергаментный свиток, скрепленный красной печатью. Было все еще очень жарко, и судейский обливался потом в своем тяжелом суконном одеянии.
   Солдаты повели связанного человека вдоль пруда, и вскоре вся группа исчезла за деревьями, низко склонившимися над водой. Догадавшись, что пленника ведут на казнь, обе женщины одновременно перекрестились. Катрин дрожала всем телом: встретившись взглядом с осужденным, она прочла в нем такой страх и такую муку, какие бывают только в глазах умирающего животного.
   – Ни одного монаха, – пробормотала Сара, – некому будет утешить несчастного в его последний час. Боюсь, мы попали в пристанище нечестивцев.
   Катрин еще крепче сжала ковчежец, ощущая непреодолимое искушение повернуть назад. Может быть, лучше будет остановиться на постоялом дворе или даже попроситься в крестьянский дом? И уже там поджидать возвращения Жиля де Реца? Но она тут же отвергла эту мысль. В замок могут прийти известия от Арно, а она об этом ничего не узнает, оставаясь в деревне. Возможно, Арно не поедет в Анжу и просто назначит ей место встречи. Наконец, Жиля де Реца пока не было в замке, а бояться его деда, немощного старика, было стыдно.
   Как раз в это мгновение над их головами затрубил рог и раздался грубый голос часового:
   – Что вам нужно, чужестранцы, и зачем пришли вы к этому замку?
   Не дав Катрин времени для ответа, Готье приподнялся на стременах, сложил ладони рупором и зычно возгласил:
   – Благороднейшая, могущественная госпожа Катрин де Бразен прибыла по приглашению монсеньора де Реца и просит открыть ей ворота замка. Предупреди своего господина. Пошевеливайся, приятель! Мы не привыкли долго ждать.
   Катрин с трудом сдержала улыбку, слыша, какими титулами наградил ее Готье. Наименование было традиционным, но от ее былого могущества остались только воспоминания. Сара же не сводила с великана изумленного взгляда. Этот нормандец не переставал удивлять цыганку. Откуда взял он этот высокомерный тон, эти манеры, каких не постыдился бы и настоящий герольд? Однако надменность Готье принесла свои плоды. Железный шлем часового скрылся за бойницей высокой башни, прикрытой остроконечной крышей. Пока солдат летел во всю прыть исполнять приказание, трое путников въехали через арку на постоянный мост, который круто обрывался посреди пруда с зеленоватой водой, заросшей кувшинками и камышом. Прямо перед ними возвышалась громада подъемного моста, притянутого на цепях к почерневшим стенам, – его неохватные дубовые брусья были стянуты огромными железными скобами. Стены были настолько высоки, что кружилась голова. Узкие бойницы на самом верху казались совсем крохотными и почти исчезали в тени нависающих над ними галерей. Длинные темные выбоины в стенах говорили о том, что замку приходилось отражать свирепые штурмы. Шантосе походил на старого воина, сроднившегося со своими железными доспехами, которого ничто не заставит отступить или склонить голову: они даже умирают стоя, находя опору в гордости и в сознании своей неуязвимости.
   На сторожевой башне запела труба. Солнце уже скрылось за горизонтом, небо постепенно зеленело, и по нему с хриплым карканьем носились вороны. Медленно и торжественно, с ужасающим скрежетом подъемный мост начал опускаться…
   Катрин была поражена невероятной роскошью главной залы Шантосе, хотя удивить ее было трудно, ибо она привыкла к великолепному убранству дворцов Брюгге и Дижона, к богатству и изяществу королевской резиденции в Бурже или в замке Мен-сюр-Ивр, где король Карл любил принимать своих гостей. Здесь все сверкало от блеска массивных золотых блюд, усыпанных драгоценными камнями, резных серебряных кубков, статуэток из слоновой кости; меж двух табуретов, затянутых синим бархатом, стояла изумительная шахматная доска из зеленого хрусталя, инкрустированного золотом; что же до кресла сеньора, то оно было задрапировано тканью, почти сплошь расшитой золотой нитью, и сияло подобно епископскому облачению при свете бесчисленного множества длинных свечей красного воска.
   Впрочем, в ослепительном блеске этой сине-красно-золотой залы было что-то хвастливо-напускное. Она напомнила Катрин безумные костюмы толстого Жоржа де Ла Тремуйля, который считал себя одетым, только нацепив золотые украшения весом в несколько килограммов. В этой вызывающе роскошной зале совершенно затерялись хозяева замка: лишь приглядевшись, Катрин различила фигуры старого сеньора в черном одеянии и молодой женщины в светло-сером платье. Между тем старик, встав с кресла, уже шел навстречу гостье.
   – Добро пожаловать в наш замок, благородная госпожа! Я Жан де Краон и распоряжаюсь здесь в отсутствие моего внука Жиля де Реца. Его посланник уже несколько дней назад известил нас о вашем прибытии. Мы беспокоились за вас.
   – Путь был нелегким, и я потеряла много времени. Благодарю вас, мессир, за вашу заботу.
   Произнося эти слова, она глядела на молодую женщину, к которой повернулся сир де Краон.
   – Позвольте представить вам мою внучку. Ее, как и вас, зовут Катрин. Она супруга Жиля, из благородного дома Туаров.
   Обе женщины, церемонно поклонившись, внимательно изучали друг друга из-под скромно приспущенных век. Госпоже де Рец на вид было около двадцати шести лет; ее можно было бы назвать красивой, если бы не тени под темными глазами, в которых застыло испуганное выражение, словно у лани, затравленной охотниками. Она была высокого роста, стройная, но ее портили худоба и бледность. Цвет лица напоминал пастельные тона старинных миниатюр, подернутых дымкой времени. Небольшая голова с белокурыми косами, уложенными над ушами, была посажена на длинную изящную шею. Во всех ее движениях чувствовалась прирожденная аристократка, и Катрин вспомнила свою сестру Лоизу, бенедиктинку из монастыря в Таре, в Бургундии. Лоиза была похожа на эту молодую женщину, но никогда в ней не было такой покорности, такой печали и такой тревоги, которая весьма походила на страх. Рядом с этим хрупким созданием Катрин вдруг почувствовала себя сильной и решительной, хотя Катрин де Рец была выше и крупнее. Ей захотелось ободрить, взять под свою защиту эту грустную и чем-то испуганную женщину.
   Мягкий голос молодой хозяйки замка прервал ее размышления. Увидев, что Катрин де Рец улыбается, она в свою очередь улыбнулась. Она сделала это от чистого сердца, ибо жена Жиля де Реца вызывала у нее симпатию – не то что этот старик, который, прищурясь, наблюдал за ними. Его внешность соответствовала зловещей репутации: больше всего он походил на хищную птицу. Высокий, прямой, ссохшийся, как мертвое дерево… На худом лице, помимо пронзительного взгляда черных глаз, выделялся большой горбатый нос, как бы заслонявший собой все остальное. Его тонкие бритые губы кривились в саркастической усмешке, взгляд глубоко посаженных глаз словно бы прятался под седыми кустистыми бровями. Катрин не нужно было вспоминать предостерегающие слова брата Тома и Матильды, чтобы понять: с таким человеком, как Жан де Краон, следует быть начеку.
   Между тем госпожа де Рец, заметив усталый вид гостьи, предложила проводить ее в отведенную ей комнату.
   – Верно, дочка, верно, – сказал Жан де Краон одобрительно и, повернувшись к Катрин, добавил: – Моя жена на охоте. Мне остается только завидовать, потому что нога у меня не гнется.
   Перед тем как уйти к себе, Катрин задала вопрос, который давно обжигал ей губы:
   – Вы знаете, что я придворная дама королевы Иоланды. Монсеньор Жиль уверял, что королева будет в Шантосе. Она уже покинула замок?
   Ей показалось, что Катрин де Рец покраснела и отвела в смущении глаза, однако старый сеньор ответил без колебаний:
   – Королева уехала несколько дней назад. Она вела здесь переговоры с герцогом Бретанским, которые завершились более чем успешно, так что теперь мадам Иоланда готовит свадебные торжества в Амбуазе для бракосочетания своей младшей дочери и наследника герцогства Бретанского.
   – В таком случае, – промолвила Катрин, – мне следует, не злоупотребляя вашим гостеприимством, завтра же утром отправиться в Амбуаз, к моей королеве.
   Глаза сира де Краона зажглись недобрым огнем, однако тонкие губы растянулись в любезную улыбку.
   – К чему такая спешка? Ваш приезд – большая радость для моей внучки. Ей так одиноко здесь, вдали от мужа! Погостите у нас хотя бы несколько дней.
   Катрин заколебалась. Невозможно было отказать, не нанеся обиды. Ни за что на свете она не позволила бы себе оскорбить родных маршала де Реца, от которого зависела судьба Арно. Решившись, она склонила голову в знак согласия.
   – Благодарю за теплую встречу и добрые слова, мессир. Я охотно принимаю ваше приглашение и задержусь у вас на несколько дней.
   Выйдя из сверкающей залы, Катрин словно бы ослепла. Глаза ее устали от обилия золота, и коридор показался ей темным и мрачным. Однако красивая винтовая лестница, ведущая наверх, была расписана прекрасными фресками на библейские сюжеты, ярко освещена факелами, которые были вставлены в бронзовые скобы с гербами владельцев замка. Катрин, утомленная навязчивой роскошью, уже ничего не замечала, кроме каменных ступенек, истершихся за многие столетия, и шлейфа светло-серого бархатного платья, который мягко колыхался перед ней, задевая иногда за неровные углы. Госпожа де Рец, видимо, чем-то испуганная, поднималась молча, а Катрин, внезапно оробев, не смела заговорить с ней. Не произнеся ни единого слова, они поднялись в крытую галерею и прошли еще несколько шагов, пока молодая хозяйка замка не остановилась перед низенькой дверью, глубоко врезанной в стену. Отворив ее, Катрин де Рец отступила в сторону, пропуская вперед свою гостью.
   – Вот ваша комната, – сказала она. – Ваша служанка уже здесь и ждет вас.
   В высоком железном канделябре горело несколько красных свечей, и их мягкий свет струился по галерее. Катрин пристально взглянула на свою тезку.
   – Простите мое любопытство, госпожа Катрин, – мягко сказала она, – но отчего у вас такой печальный вид? Вы молоды, красивы, богаты, ваш супруг славен доблестью и благородством и…
   Жена Жиля, вздрогнув, отпрянула, широко раскрыв глаза, прикрытые восковыми веками.
   – Мой супруг? – спросила она глухо. – Вы уверены, что у меня есть супруг, госпожа де Бразен? Прошу вас, отдохните перед ужином. Подавать будут примерно через час.
   Катрин вошла в свою комнату, не пытаясь больше расспрашивать хозяйку замка, а та беззвучно закрыла дверь и исчезла. Катрин огляделась. Это была красивая комната, увешанная коврами, с двумя узкими окнами. В углублении располагался высокий камин с колоннами, с овальным навесом. На стенах висели раскрашенные треугольные щиты и охотничьи трофеи. Из мебели здесь были огромная кровать с балдахином темно-зеленого бархата, кресло с высокой спинкой, большой дубовый шкаф с резными дверцами, два табурета с бархатными подушками, медный сундук, на котором были расставлены серебряные кувшины и чаши. Полог балдахина приоткрылся, и перед Катрин внезапно возникла плотная фигура Сары. Цыганка все еще не сняла свою дорожную накидку, а ее смуглое лицо, которое она тщетно мыла молоком и смазывала огуречным рассолом, было таким же белым, как полотняный платок.
   – Неужели мы остаемся? – спросила она прежде, чем Катрин успела открыть рот. – Я узнала, что королева в Амбуазе.
   – Мне тоже это сказали, – ответила Катрин, развязывая шнурки плаща, – и я хотела уехать завтра же. Но хозяева стали настаивать, чтобы мы погостили хоть несколько дней. Отказать было бы невежливо.
   – Несколько дней? – сказала Сара подозрительно. – Сколько?
   – Не знаю еще, четыре или пять, возможно, неделю, но никак не больше.
   Однако лицо Сары помрачнело еще больше. Она покачала головой.
   – Лучше бы уехать немедленно! В этом доме мне все не по сердцу! Здесь происходят странные вещи!
   – У тебя слишком богатое воображение, – со вздохом промолвила Катрин, сидя на табурете и распуская косы, – лучше бы ты помогла мне привести себя в порядок.
   Едва она произнесла эти слова, как дверь распахнулась, будто от удара, и в комнату ворвался Готье. Он был бледен, а разорванная одежда показывала, что ему пришлось с кем-то сцепиться. Не дав женщинам открыть рот, он крикнул:
   – Надо бежать, госпожа Катрин! Бежать немедленно, если у вас есть хоть какая-то возможность! В этом замке вас ожидает не пристанище, а тюрьма.
   Катрин, смертельно побледнев, встала, отстранила Сару, которая от ужаса выронила гребень.
   – Что ты говоришь? Ты сошел с ума?
   – Лучше бы я сошел с ума, – ответил великан с горечью, – но, к несчастью, сомневаться не приходится. Может быть, вас принимают как подобает, но со мной солдаты не стали церемониться и высказали все как есть. Когда я спросил, где у них конюшня, чтобы отвести туда наших мулов, сержант вырвал поводья у меня из рук и объявил, что я могу больше об этом не беспокоиться, потому что мулы де принадлежат теперь хозяину замка. Разумеется, я ему не поверил, но он пожал плечами и ответил: «Ну и глуп же ты, парень! Твоя госпожа не покинет Шантосе, пока ей не разрешит монсеньор Жиль. Мы получили на сей счет точные распоряжения, и я советую тебе шмыгать по замку тихонько, как мышка, если не хочешь иметь неприятности». Тут, признаюсь вам, госпожа Катрин, я не сдержался. В глазах у меня помутилось от ярости, и я схватил мерзавца за горло, но подоспели солдаты и вырвали его из моих рук. Мне удалось от них спастись, однако…
   В этот момент в комнату Катрин толпой ввалились вооруженные люди. В одну секунду Готье, невзирая на всю свою силу, был схвачен, тем более что в него целились сразу три лучника: если бы он стал сопротивляться, в него всадили бы несколько стрел. Катрин, вне себя от гнева, пошла прямо на офицера, командовавшего отрядом. Стиснув зубы и раздув ноздри, сверкая глазами, она решительно приказала:
   – Отпустите этого человека и ступайте вон! Как вы смеете…
   – Весьма сожалею, благородная госпожа, – сказал офицер, неловко прикоснувшись к шлему, – ваш слуга ударил сержанта. Он подлежит отныне суду этого замка, и мне велено отвести его в подземелье.
   – Он ударил за дело! Клянусь кровью Христовой! Похоже, что у вас здесь странные понятия о гостеприимстве! Вы отбираете моих мулов, пытаетесь испугать моего слугу и надеетесь, что он вам это спустит? Освободите его, иначе…
   – Мне очень жаль, госпожа Катрин, но я выполняю приказ. Этого человека приказано заключить в тюрьму… Я подчиняюсь распоряжениям моего господина.
   – Стало быть, ваш господин уже распоряжается судьбой моих слуг? – спросила Катрин с горечью. – Почему в таком случае меня не арестовывают? Отчего не бросить в тюрьму и меня, тем более что мне, кажется, запрещено покидать замок?
   – Пусть вам ответит сир де Краон, благородная госпожа…
   Неуклюже поклонившись, офицер вышел, дав солдатам знак увести пленника. На пороге Готье обернулся:
   – Не грустите из-за меня, госпожа Катрин. Забудьте обо мне и помните мой совет: бегите, если можете!
   Застыв на месте, Катрин и Сара смотрели ему вслед. Дверь затворилась. Глаза Катрин, ставшие почти черными от гнева, встретились со взглядом Сары.
   – Ты говорила, что этому человеку нельзя доверять? – глухо сказала молодая женщина. – Можно ли еще сомневаться в его верности?
   – Не отрицаю, что он вел себя как преданный слуга… хоть чувства его отнюдь не бескорыстны, – неохотно признала Сара, которая отличалась редким упрямством в своих предубеждениях. – Однако что же нам теперь делать?
   – Что? – воскликнула Катрин. – Прежде всего узнать, что все это значит! Клянусь тебе, я немедленно потребую объяснений у сира де Краона. Я хочу знать, что уготовлено нам в этом доме.
   Она стала торопливо и нервно заплетать распущенные косы, но руки у нее дрожали по-прежнему, и непослушные пряди выскользали из-под пальцев.
   – Дай мне! – вмешалась Сара, взяв гребень. – Я тебя причешу, а потом ты переменишь платье. Ты должна выглядеть, как подобает знатной даме… чтоб тебя не принимали за какую-нибудь чернушку-цыганку!
   Катрин даже не улыбнулась. Она застыла на табурете, и Сара принялась укладывать ее пышные волосы. Но руки молодой женщины не знали покоя: она то нервно стискивала пальцы, то теребила подол платья.
   – Я должна знать, что нас ждет, – повторяла она, – я должна это знать!
   Когда зазвучали трубы, возвещавшие об ужине, Катрин была готова. Сара выбрала для нее бархатное платье с кружевным воротничком, в котором она выглядела не только красивой, но и величественной. Выскользнув из ловких рук цыганки, она двинулась к двери с такой решимостью, словно шла на бой, и Сара не смогла сдержать улыбку.
   – Ты похожа на боевого петушка, – сказала она насмешливо, но в голосе ее звучало одобрение.
   – И ты еще способна шутить? – проворчала в ответ Катрин.
   Катрин вошла в большую залу, где уже был накрыт ужин, в тот момент, когда высокая худая женщина, пылко жестикулируя, что-то рассказывала Жану де Краону и Катрин де Рец. Седеющей шевелюрой и внушительным носом она весьма походила на старого сеньора. На ней было атласное платье цвета осенних листьев, с золотой оторочкой и очень длинными рукавами, концы которых волочились по земле. Широко расставив руки, чтобы показать полет охотничьего сокола, она внезапно смолкла, увидев Катрин, и лицо ее осветилось приветливой улыбкой.
   – Здравствуйте, моя дорогая, – сказала она с чувством. – Счастлива, что вы к нам приехали!
   И тут же продолжила свой рассказ о сегодняшней охоте, которая принесла ей двух цапель и шесть зайцев.
   – Как вы понимаете, – весело заключила она, – после такого денечка я умираю от голода. Будем садиться за стол!
   – Прошу прощения, – сухо возразила Катрин. – Я хотела бы знать, кто приглашает меня к столу: гостеприимные хозяева или тюремщики?
   Бесстрашная охотница – иными словами, Анна де Силле, бабушка Катрин де Рец, на которой старый Жан де Краон женился через год после свадьбы своего внука, – воззрилась на Катрин с величайшим изумлением и в то же время с уважением.
   – Клянусь чревом моей матери, – начала было она. Однако старый Краон нахмурился и выпятил вперед нижнюю губу, что не предвещало ничего хорошего.
   – Тюремщики? С чего вы это взяли, черт побери? – Он говорил сухим тоном, в котором звучала плохо скрытая угроза, но Катрин была слишком разъярена, чтобы это произвело на нее хоть какое-нибудь впечатление. Она холодно взглянула на старика.
   – Я это взяла из того, что всего лишь час назад на моих глазах был схвачен, вопреки всем законам гостеприимства, мой вернейший слуга.
   – Этот человек ударил сержанта. Мне кажется, столь дерзкий поступок заслуживает наказания.
   – Я наказала бы его сама, если бы не знала, что поступок этот вызван весьма странными речами ваших людей. Ему не разрешили отвести наших мулов в конюшню, заявив, что они теперь перешли в вашу собственность и что мне они вряд ли в скором времени понадобятся, потому что я задержусь в замке дольше, чем сама рассчитываю. Любой слуга, если в нем есть хоть крупица преданности, пришел бы в негодование, мессир, и ваш сержант получил только то, что ему причиталось…
   Жан де Краон пожал плечами.
   – Солдаты обычно умом не блещут, – сказал он угрюмо. – Не следует придавать значения их болтовне.
   – В таком случае прошу вас, мессир, доказать, что это всего лишь пустая болтовня. Для этого есть весьма простой способ. Прикажите отпустить моего слугу, и пусть приведут наших мулов. Я готова принести вам все необходимые извинения… но сегодня же вечером я покину ваш замок с моими людьми.
   – Нет!
   Это прозвучало как удар хлыста в напряженной тишине, воцарившейся после слов Катрин. Она слышала учащенное дыхание женщин и краем глаза увидела, что они переводят тревожный взгляд с нее на старого сеньора. Горло у нее сжалось. Удар был хоть и ожидаемым, но тяжелым. Она с трудом сглотнула слюну, но лицо ее оставалось спокойным. Ей даже удалось презрительно улыбнуться.
   – Вот как вы заговорили, мессир! Странные у вас понятия о гостеприимстве! Значит, я пленница!
   Слегка прихрамывая, Жан де Краон подошел к молодой женщине, которая, гордо выпрямившись в своем черном платье, по-прежнему стояла у двери. Он обратился к ней чрезвычайно ласково, и в голосе зазвучали просительные нотки:
   – Раз уж мы завели этот разговор, попытайтесь понять меня, госпожа Катрин, и пусть между нами не останется никаких недомолвок. Этот замок принадлежит моему внуку. Он здесь хозяин, и для всех, кто живет в этих стенах… для всех, даже для меня, его воля – закон. Я получил относительно вас самые точные распоряжения: ни под каким предлогом вы не должны покинуть Шантосе до возвращения Жиля. Не спрашивайте меня почему, мне это неизвестно! Я знаю только, что Жиль должен найти вас здесь, когда вернется с войны, и я не могу ослушаться его приказа. Однако вам не следует беспокоиться, ожидание будет недолгим. Слишком яростные бои идут сейчас к северу от Парижа, и до зимы обязательно будет заключено перемирие. Англичанам нужна передышка даже больше, чем нам, поэтому Жиль возвратится в скором времени. А кроме того, разве вы забыли, что он привезет с собой человека, дорогого вашему сердцу?
   Волна крови прихлынула к щекам Катрин. На какое-то время, захваченная гневом, она забыла об Арно и сейчас горько упрекала себя в этом. Вспомнив о любимом, она невольно смягчилась. Жан де Краон говорил правду. Арно должен был приехать сюда вместе с Жилем де Рецем, и сердце ее трепетало от радости при одной мысли, что очень скоро она увидит его, услышит звук его голоса. Если же она покинет Шантосе, их встреча отодвинется надолго, и кто знает, когда Арно сумеет нагнать ее.
   Она не замечала, что Жан де Краон, внимательно наблюдая за ней, читает все мысли на ее лице. Когда она вновь взглянула на него, он, склонившись в учтивом поклоне, уже протягивал ей руку, сжатую в кулак.
   – Будьте же благоразумны. Прошу к столу.
   Но она не желала сдаваться.
   – Хорошо, – произнесла она с усилием, – я остаюсь. Однако прикажите выпустить Готье.
   Краон ответил все с той же любезностью, которая делала отказ еще более категоричным:
   – Я не могу, госпожа Катрин! Законы этого замка суровы и выполняются неукоснительно. Тот, кто ударит солдата гарнизона, должен предстать перед судом… справедливым судом, будьте покойны! Когда Жиль здесь, он каждую неделю вершит суд сеньора, и только он один может принять решение, если затронута честь его людей. Все, что я могу вам обещать, это пристойные условия заключения. Вашего Готье не будут трогать, поместят в хороший каземат и будут удовлетворительно кормить. Ему тоже не придется долго ждать.
   Большего требовать было нельзя. Катрин это поняла. Партия была проиграна, и пока следовало смириться. Однако в душе ее клокотало негодование, и она, грациозно подобрав длинную бархатную юбку, направилась к накрытому столу, словно бы не замечая протянутой руки. Жан де Краон медленно опустил руку.
   Появились слуги с тазами, наполненными водой, и льняными белыми салфетками. Хозяева и гостья, молча усевшись по одну сторону длинного стола, совершили традиционное омовение рук. Затем капеллан, который пришел к ужину, прочел короткую благодарственную молитву, после чего были поданы первые блюда. Анна де Краон ела с жадностью, очевидно, и в самом деле зверски проголодавшись. Однако время от времени она отрывалась от еды и посматривала на Катрин с интересом, не лишенным симпатии. Ей явно нравились решительные натуры. Сама же молодая женщина едва притрагивалась к блюдам, которые ставились перед ней. Гордо выпрямившись и глядя вдаль невидящими глазами, она рассеянно вертела в руках хлебный мякиш. Она думала об Арно. Только воспоминание об Арно могло помочь ей побороть тревогу, от которой помимо воли сжималось сердце. Арно, сильный, бесстрашный Арно, первый клинок Франции вместе с коннетаблем Ришмоном… Арно с его невыносимым характером, неукротимой гордостью, оглушительным смехом… Арно с его нежными руками, горячими поцелуями, пылкими словами, от которых огнем вскипала кровь. Арно спасет и защитит ее, и никакие, даже самые мощные стены не будут ему помехой. Кто посмеет встать на пути у Монсальви?
   Между тем Анна де Краон уже потягивалась и, не таясь, зевала.
   – Ну, мне пора идти спать. На заре я отправлюсь травить кабана. Бартелеми поднял его на том берегу Коны.
   Старая дама окунула пальцы в подставленный пажом золотой таз, вытерла руки салфеткой и, не обращая больше внимания на гостью, направилась к выходу, опираясь на руку мужа. За ними последовала их внучка, последней шла Катрин. Когда молодые женщины оказались достаточно далеко от ярко освещенного стола, Катрин почувствовала легкое прикосновение, и в руку ее скользнула маленькая, много раз свернутая записка. Сердце ее бешено забилось, в глазах засверкала радость, и она судорожно сжала бумажный комочек. На пороге хозяева и гостья обменялись церемонными поклонами, пожелав друг другу доброй ночи. Затем каждый из сотрапезников удалился к себе в сопровождении факельщика. Так завершился этот странный ужин.
   Едва за Катрин закрылась дверь, как она устремилась к канделябру, в который уже были вставлены новые свечи, развернула записку и поднесла поближе к свету. Записка была короткой, без подписи, но Катрин и без того знала, кто ее писал.
   «Приходите завтра в часовню в час терции.[5] Вам грозит опасность. Записку сожгите».
   Катрин вздрогнула. Холодный пот струйкой потек по спине. У нее возникло острое ощущение непонятной, но страшной угрозы. Все вокруг показалось ей враждебным. Слабо вскрикнув, она уставилась испуганным взглядом на стену, увешанную коврами и гобеленами: в неверном свете свечей вытканные на них люди словно бы ожили; воины занесли свои мечи над женщинами, которые пытались укрыть детей и тянули к убийцам умоляющие руки. У одной из них уже было перерезано горло, и кровь хлестала фонтаном. Она валилась навзничь с искаженным от муки лицом, закатив глаза. Всюду была кровь, все рты были распялены в беззвучном крике, но Катрин казалось, что она слышит вопли и стоны. Гобелен ожил на глазах!
   Сара, спавшая на приступке у кровати, проснулась и в страхе воззрилась на Катрин – бледную, дрожащую, с полубезумным взором. Цыганка вскрикнула:
   – Господи! Что это с тобой?
   Катрин вздрогнула всем телом. Она оторвалась наконец от сцены избиения младенцев, изображенной на гобелене, и, взглянув на Сару, протянула ей записку.
   – Вот, прочти, – сказала она глухо. – Ты была права, нам нельзя было приезжать сюда. Боюсь, что мы попали в западню.
   Цыганка читала долго, произнося вполголоса каждое слово по складам, затем вернула записку Катрин.
   – Может быть, нам удастся выбраться быстрее, чем ты думаешь. Если я не ошибаюсь, кто-то здесь сочувствует нам. Кто же хочет нам помочь?
   – Госпожа де Рец. Она кроткая, молчаливая и чем-то очень напуганная. Трудно понять, о чем она думает. Если бы только узнать, чего она боится…
   Тонкий дрожащий голос, донесшийся, казалось, из каминной трубы, заставил обернуться обеих женщин.
   – Она боится своего мужа, как и все мы здесь. Она боится монсеньора Жиля.
   Из тени, отбрасываемой каменной колонной, выступила на свет совсем юная девушка, невысокая и хрупкая, в одежде служанки. Чепец с трудом держался на ее пышных пепельных волосах, она поминутно краснела и теребила в руках концы голубого фартучка. Катрин увидела, что глаза ее полны слез. Внезапно, прежде чем ее успели остановить, молоденькая служанка бросилась Катрин в ноги и обхватила их руками.
   – Простите меня, мадам, но мне так страшно! Мне страшно уже столько дней! Я спряталась здесь, чтобы умолять вас забрать меня с собой. Ведь вы скоро уедете отсюда, вы не останетесь в этом ужасном замке?
   – Мне хотелось бы уехать, – ответила Катрин, пытаясь оторвать девчушку от своих ног, – но, боюсь, меня держат здесь как пленницу. Встань, прошу тебя, и успокойся! Чего тебе бояться, если монсеньор Жиль еще не вернулся?
   – Он еще не вернулся, но скоро будет здесь! Вы не знаете, что за человек Синяя Борода! Это чудовище!
   – Синяя Борода? – вмешалась Сара. – Какое странное прозвище!
   – Оно ему очень подходит! – сказала девушка, не вставая с колен. – В этих местах все называют его Синей Бородой, когда поблизости нет солдат. Он лживый, жестокий, коварный… Он берет все, что ему нравится, и нет в нем ни жалости, ни сострадания…
   Мягко, но твердо Катрин подняла маленькую служанку и усадила на сундук, сев рядом.
   – Как тебя зовут? Как ты пробралась сюда?
   – Меня зовут Гийомет, мадам, я из Вильмуазана, большой деревни к северу от замка. Люди монсеньора Жиля схватили меня в прошлом году и привели в замок вместе с двумя другими девушками из нашей деревни. Нас определили в услужение к госпоже де Рец, но я быстро поняла, что служить нам придется ее супругу. Он вернулся в замок через несколько дней, и две мои подруги, Жанет и Дениз, умерли вскоре после его приезда…
   – Но… от чего? – спросила Катрин, невольно понизив голос.
   – Они пошли на потеху монсеньору Жилю и его людям. Жанет нашли в конюшне, на соломе… она была задушена. А Дениз утром подобрали прачки у подножия башни, со сломанной шеей.
   – А ты? Как же тебе удалось ускользнуть?
   На лице Гийомет появилась вымученная улыбка. Она заплакала.
   – Про меня сказали, что я слишком худая… и хозяин должен был уехать, поэтому у него не хватило времени. Но он обещал заняться мной, когда вернется. Вы же видите, мне нельзя оставаться здесь… Если вы не возьмете меня с собой, я умру, как Жанет и Дениз! А я так хочу вернуться к своим! Умоляю вас, мадам, возьмите меня, если решитесь бежать. Вы моя единственная надежда.
   – Бедняжка моя, ведь я не знаю, смогу ли вырваться отсюда. Я такая же пленница, как и ты.
   – Но у вас есть шанс, вы, может быть, спасетесь благодаря вот этой записке!
   Катрин встала и прошлась по комнате, крутя в пальцах крохотный кусочек пергамента. Лицо ее было сумрачным, но в сердце звучал тихий голос надежды, которая постепенно крепла. Госпожа де Рец наверняка прекрасно знала свой замок, все его входы и выходы. Здесь должны быть подземелья, тайные лазы и ходы… Она подошла к Гийомет и положила руку ей на плечо.
   – Знай, – сказала она ласково, – если я найду способ бежать, то возьму тебя с собой. Обещаю тебе это. Приходи сюда завтра к полудню. Я скажу тебе, как обстоят наши дела, но не надо слишком надеяться, понимаешь?
   Личико маленькой служанки озарилось радостью. Слезы высохли как по волшебству. Одарив Катрин ослепительной улыбкой, она приникла к ее руке.
   – Спасибо! Спасибо, благороднейшая госпожа! Всю жизнь я буду благословлять вас и молиться за вас! Я буду служить вам, если такова будет ваша воля, я последую за вами, как собака, если вы этого захотите.
   – Пока я хочу, – прервала ее Катрин, засмеявшись, – чтобы ты успокоилась и как можно быстрее ушла отсюда. Тебя могут искать…
   Но Гийомет, легкая, словно птичка, стремительно присев в реверансе, уже летела прочь из комнаты. Оставшись одни, Сара и Катрин переглянулись. Подойдя к канделябру, Катрин тщательно сожгла на пламени свечи записку госпожи де Рец. Сара пожала плечами.
   – Что ты собираешься делать с этой перепуганной девчонкой?
   – Откуда я знаю? Я дала ей немного надежды, она успокоилась. Возможно, завтра я сумею ответить на твой вопрос. Помоги мне раздеться. Надо все-таки попытаться заснуть.
   Погруженная в свои мысли, Катрин безмолвно совершала свой привычный вечерний туалет. Молчала и Сара, расчесывая ее длинные золотистые волосы. Серебряный гребень мелькал в ловких руках цыганки. Сара любила ухаживать за волосами Катрин, вкладывая в это занятие почти религиозный трепет. Она гордилась этими роскошными локонами гораздо больше, чем сама Катрин, которая порой жаловалась, что уход за ними отнимает слишком много времени.
   – Дама Золотого Руна, – прошептала Сара с восторгом. – С каждым днем твои волосы становятся все прекраснее. Герцог Филипп наверняка согласился бы со мной.
   – Это имя я не желаю слышать, – сухо оборвала ее Катрин. – Теперь он для меня только герцог Бургундский – иными словами, враг! И я не желаю носить этот титул Дамы Золотого Руна, которым он так гордится…
   Она осеклась на полуслове. Раздался ужасный вопль, похожий на крик смертельно раненного зверя. Холодея от ужаса, обе женщины смотрели друг на друга. В лице у них не было ни кровинки.
   – Что это такое? – пробормотала Катрин внезапно осипшим голосом. – Пойди посмотри…
   Сара, взяв подсвечник, выбежала за дверь и исчезла в темной галерее. Снаружи доносился гул голосов, слышались крики, раздавались короткие приказы, затем по каменным ступеням протопали тяжелые сапоги. Катрин, чье сердце все еще неистово билось при мысли об ужасном крике, прислушивалась, стараясь понять, что происходит. Через несколько минут вернулась Сара. Она была бледна как смерть, и казалось, вот-вот рухнет без чувств. Катрин увидела, как цыганка, шатаясь, ухватилась за косяк двери, чтобы не упасть. Губы ее шевелились, но она не могла вымолвить ни слова.
   Вскочив с места, молодая женщина бросилась к Саре, обхватила ее за талию и осторожно довела до табурета, с которого только что встала. Затем схватила серебряный кувшин с водой и поднесла к губам цыганки. У той стучали зубы, зрачки расширились, губы посинели. Однако ей удалось выпить несколько глотков воды…
   – Господи! – выдохнула Катрин. – Как же ты меня напугала! Что ты видела? Что случилось? Кто кричал?
   – Гийомет! – пробормотала Сара. – Только что во дворе нашли ее тело… на ней живого места нет. Упала с галереи!
   Серебряный кувшинчик выскользнул из рук Катрин и со звоном покатился к камину.
   Только под утро Катрин забылась лихорадочным, беспокойным сном. Долгие часы они с Сарой лежали, прижавшись друг к другу, прислушиваясь к малейшему шороху. Нервы у них были натянуты до предела, и даже безобидное кваканье лягушек в пруду пугало их до полусмерти. Никогда еще Катрин не испытывала такого страха! Но в конце концов усталость взяла свое.
   Разбудил ее шум, шедший со двора. С изумлением оглядевшись в незнакомой комнате, Катрин вспомнила наконец, что случилось вчера, и тут же соскочила с кровати, перебравшись через Сару, которая все еще спала. Босыми ногами она подбежала к окну: как и все окна жилых комнат, оно выходило во двор. Катрин, раздвинув деревянные ставни, отворила один из четырех узких витражей, украшенных гербами дома, и выглянула в окно. Во дворе стояли уже навьюченные мулы, всадники и пешие слуги окружали большие носилки, в которые садилась дородная кормилица в красном платье, белом чепце и фартуке, держа на руках девочку полутора лет. Через мгновение на крыльце показалась Катрин де Рец, в том же светло-сером платье, что и накануне, в дорожной накидке. На голове у нее был бархатный берет, к которому была прицеплена легкая вуаль, позволяющая увидеть покрасневшие глаза и измученное лицо.
   Даже не взглянув на окна замка, она поднялась в носилки, слуга убрал лесенку и закрыл портьеру. Кортеж тут же тронулся в путь. Катрин со сжавшимся сердцем следила, как маленький отряд исчез под низкими сводами арки. Вскоре во дворе не осталось никого, кроме трех слуг, которые стали подметать двор…
   Катрин медленно закрыла окно. Подойдя к кровати, она увидела, что Сара проснулась и смотрит на нее, опершись на локоть.
   – Что там? – спросила она, зевая и прикрывая рот ладонью.
   Молодая женщина не легла, а скорее рухнула на постель.
   – Так уходит наша последняя надежда, – глухо сказала она, – госпожа де Рец только что покинула замок вместе с дочерью и слугами. Но не похоже, чтобы по собственной воле!

Небо хмурится

   Когда пришло время жатвы, Катрин все еще пыталась найти способ вырваться из замка до возвращения Жиля де Реца. Однако надежды таяли вместе с уходящими днями, и постепенно она смирилась с тем, что ей придется вновь встретиться с этим человеком.
   С момента ее появления в замке ни один вестник не прошел через подъемный мост, и она оставалась в полном неведении относительно событий внешнего мира. Сумел ли Жиль освободить Арно из лап Ришара Венабля или же капитан по-прежнему был в плену у англичан? Сара уверяла, что Арно не приедет в Шантосе до наступления перемирия, на которое надеялись обе воюющие стороны. Как ни любил он ее, но война была ему еще дороже, а кроме того, он должен был отличиться, чтобы сохранить свое место среди капитанов Карла VII.
   – Вот вернется мессир де Рец, и все прояснится, – говорила цыганка, стараясь ободрить Катрин, которая с каждым днем все больше впадала в уныние. Когда же наступил Праздник последнего снопа, произошло событие, наполнившее сердце молодой женщины одновременно и радостью и тревогой.
   В этот день праздновали завершение жатвы, и крестьяне, нарядившись в лучшую одежду, приходили в замок, дабы, согласно обычаю, вручить жавело – последний сноп, обвязанный лентами и украшенный цветами, – хозяйке замка. Поскольку Катрин де Рец уехала в свое имение Пузож, сноп приняла в свои руки бесстрашная Анна де Силле, и она же распоряжалась за праздничным столом, накрытым для крестьян во дворе. Пользуясь случаем, она пригласила Катрин посмотреть на это сельское торжество.
   – Вам надо развлечься, – сказала старая дама, – и раз мой благородный супруг не разрешает вам охотиться, не лишайте себя тех удовольствий, которые можно обрести в стенах замка.
   Несмотря на свои мужеподобные ухватки, Анна де Краон была доброй женщиной. Разумеется, ей в голову бы не пришло хоть в чем-нибудь перечить воле грозного супруга, но она жалела Катрин и беспокоилась, видя, какие бледные у нее щеки и как все заметнее становятся фиолетовые круги под глазами. Сама она так любила бешеные скачки на вольном воздухе в любую погоду, что не могла не сочувствовать молодой женщине, запертой в четырех стенах. Поэтому она старалась быть поласковее со своей гостьей поневоле, конечно, когда чувствовала в себе достаточно сил, ибо чаще всего возвращалась с охоты, буквально валясь с ног от усталости.
   – У меня нет никакого желания веселиться, мадам, – ответила Катрин.
   Однако Анна де Краон не желала ничего слушать.
   – Черт возьми! Дорогая моя, надо как-то встряхнуться! Поверьте мне, вас не навек заточили в этом замке. Не знаю, что нужно Жилю, но он слишком занят собой, чтобы надолго увлечься женщиной… какой бы красивой она ни была. Посмотрите, как станут петь и плясать наши крестьяне. Правда, музыка их напоминает скорее ослиный рев, но пляшут они лихо, а за столом за ними никому не угнаться. А уж как пьют наши молодцы!
   Глядя на охотницу, Катрин невольно вспоминала свою давнюю подругу Эрменгарду де Шатовиллен: обе женщины были похожи неукротимой энергией, прямолинейной властностью, несокрушимым здоровьем и бешеной жаждой жизни. Возможно, именно поэтому она и дала согласие прийти на пиршество вместе с Сарой. Впрочем, еще одной причиной было то, что после странной смерти Гийомет, маленькой служанки, упавшей с галереи, ничто больше не омрачало покой замка, где все, казалось, жили в мире и согласии. Однако, когда Катрин вышла в громадный задний двор между двумя высокими стенами, где уже стояли длинные столы, покрытые белыми скатертями, она вдруг зашаталась и ухватилась за руку Сары. Во дворе жарили на вертелах свиней и баранов, обильно посыпанных солью и политых уксусом, – может быть, от этого запаха ей стало дурно? Или от запаха вина и сидра? Слуги уже выкатили бочки из подвалов и разливали вино по большим кувшинам. По правде сказать, сильно несло и от свинарников, хлева и конюшни, расположенных поблизости. Свет померк в глазах Катрин, все закружилось, земля ушла из-под ног. Сара с трудом успела подхватить молодую женщину, чье лицо побледнело так, что отливало синевой.
   – Что с тобой, Катрин? – в испуге вскрикнула цыганка. – Ей дурно, помогите!
   Анна де Краон, которая шествовала впереди в окружении приближенных дам, обернулась и тут же бросилась на помощь Саре, обхватив Катрин за талию и отдавая распоряжения фрейлинам:
   – Нужно ее положить вот сюда, на эту скамью. Госпожа Алиенор, принесите холодной воды, а вы, Мари, бегите в замок. Пусть принесут носилки. Да шевелитесь же! Экие клуши!
   Фрейлины со всех ног бросились исполнять приказ хозяйки замка, а та, склонившись над Катрин, внимательно вглядывалась в ее застывшее восковое лицо. Внезапно она выпрямилась и устремила властный взгляд на Сару.
   – Почему ты не предупредила меня, что она беременна?
   – Беременна? – повторила ошеломленная Сара. – Но я не понимаю…
   Сара и в самом деле ничего не знала о том, что произошло в лодке в ночь после бегства.
   – От кого? – со смехом воскликнула Анна. – Ты это хотела сказать? Об этом лучше знать твоей хозяйке, милочка. И не смотри на меня такими круглыми глазами. Алиенор уже несет холодную воду, и незачем запускать ей блоху в ухо. Второй такой сплетницы нет во всей округе! За это я ее и держу, – добавила старая охотница лукаво. – Она меня забавляет.
   Мало-помалу Катрин начала приходить в себя, чувствуя на лице смоченный в воде платок, который Анна де Краон положила ей на лоб. Дышать стало легче, и дурнота отступила, но молодая женщина чувствовала непонятную слабость.
   Внезапно она осознала, что случилось, и краска залила ей лицо. Сначала она испугалась. Забеременеть, когда все поставлено на карту! В этом трудном положении ей так нужны были силы. Но тревога тут же уступила место радости, которая нахлынула при мысли, что она несет во чреве дитя Арно. Сын Арно! Иначе и быть не могло – конечно, это сын, такой же красивый, такой же смелый, как и его отец! И с таким же невыносимым характером, быть может? Но она подумала об этом с улыбкой. Так вот чем закончился порыв любви, бросивший их в объятия друг друга в утлой лодке, где они обрели убежище, избежав смерти? Значит, это мгновение истинной свободы, безраздельного, хотя и не освященного законом счастья обретет свое продолжение в их плоти, в их крови? О таком чуде она не смела даже мечтать. Что еще может теснее связать ее с любимым? Это их дитя – ее и Арно, которого она любит со всей страстью, на какую только способна. На секунду перед ее взором возник маленький Филипп – она потеряла его, он умер вдали от нее, на руках Эрменгарды де Шатовиллен. Как долго она терзалась угрызениями совести, осыпая себя горькими упреками за то, что не уделяла ему достаточно внимания, оставила его ради роскошной и бурной жизни. Правда, в доме Эрменгарды он имел все необходимое: его холили и лелеяли, как принца. Но порой она спрашивала себя, как могла уйти от него? Может быть, это случилось потому, что она не любила по-настоящему отца ребенка? В жилах маленького Филиппа текла кровь французских королей, и для нее это было слишком высоко. Пропасть отделяла ее от сына, и теперь она понимала, что всегда смотрела на него как на дитя герцога Бургундского.
   Но вот кто впервые заявил о себе, пронзив все ее существо, ибо уже требовал своих прав на жизнь, будет ей истинным сыном – как воплощение ее безумной любви. Она вспомнила, что говорил ей мавританский врач Абу-аль-Хаир в те дни, когда она носила в чреве маленького Филиппа: «Ты будешь идти теперь за лучом света, который исходит от ребенка, а все другие пути погрузятся во мрак…»
   – Как обрадуется Арно, когда узнает, – прошептала Катрин самой себе, и лицо ее засияло счастьем.
   – Если, конечно, нам удастся рассказать ему об этом, – проворчала Сара, которая все слышала.
   Но Катрин не обратила на это внимания. Ей не хотелось омрачать свою радость. Весь день и всю ночь, глядя, как танцуют под звуки виолы и рокот барабанов добрые люди из Шантосе, она предавалась сладостным мечтам под присмотром верной Сары, которая глядела на нее с угрюмой нежностью.
   В августе Катрин было так плохо, что порой ей казалось, будто она умирает. Ее мучила постоянная дурнота, взбунтовавшийся желудок отказывался принимать любую пищу, приступы рвоты сотрясали тело, лишая молодую женщину последних сил. Стояла удушающая жара, проникавшая даже сквозь мощные стены Шантосе. В деревнях на домах загорались соломенные крыши, животные замертво падали на полях. Многие колодцы высохли, и питьевая вода стала дороже золота. Даже Луара начала пересыхать, показывая свое песчаное дно, словно потертая ткань, в которой видна нитяная основа. Беспощадное солнце палило, будто застыв на белесом от зноя небе. Однако Катрин не жаловалась, стоически вынося страдания, потому что вызваны они были беременностью. Она готова была стерпеть все от сына Арно. И только в самые мучительные минуты теряла присутствие духа, боясь, что не сумеет доносить свое дитя.
   Целыми днями она лежала в постели, укрывшись тонкой простыней, спасаясь от жары плотно закрытыми ставнями, которые можно было открыть только после захода солнца. Сара постоянно была при ней, и часто заходила госпожа де Краон, которой пришлось на время прекратить свои охотничьи вылазки. Бесстрашная наездница утешала себя тем, что рассказывала Катрин бесконечные истории о подвигах прошлых лет. Лишь Жан де Краон так ни разу и не переступил порог комнаты Катрин. Каждое утро он вежливо осведомлялся о здоровье своей пленницы, присылая пажа, однако бдительность не ослаблял. По рассказам его жены Катрин смогла составить себе ясное представление о характере старого сеньора и о его единственной страсти – слепой любви к внуку. Для Жана де Краона Жиль де Рец был воплощением рода, символом его величия и славы, живым божеством, ради которого можно было пойти на любое преступление.
   – Когда Жиль был еще мальчиком, – говорила Анна, – мой супруг, желая внушить ему представление о том, что ему все позволено, поощрял его к жестокости, позволял убивать собственных крестьян, грабить и жечь свои же деревни. Он показывал ему сундуки, полные золота, говоря, что все это принадлежит ему, что он волен поступить с ним как заблагорассудится, что благодаря этому золоту он добьется высшей власти, ибо перед золотом ничто устоять не может.
   – Легко догадаться, к чему привело такое воспитание, – сказала Катрин, – полагаю, маршал не любит никого, кроме самого себя.
   – Так оно и есть. Я думала об этом с сожалением, но, когда он похитил мою внучку Катрин, пришла в ужас. Я предчувствовала, что этот брак принесет ей несчастье. Поэтому я и согласилась выйти замуж за моего сеньора… Пока жива, я всегда смогу защитить мою Катрин.
   – И вам никогда не приходило в голову восстать против супруга?
   – Нет. Именно потому, что он мой супруг. Он владыка, а я слуга. Я обязана подчиняться ему.
   В устах этой властной, гордой женщины подобные смиренные слова звучали странно, но Катрин была слишком слаба, чтобы удивляться. Однако больше всего ей недоставало Готье. Она знала, что его держат в восточной башне и что он переносит заключение стоически, как философ. В каземате было чисто, воздух был относительно свежим, а по такой жаре Готье имел даже преимущество – в тюрьме сохранялась прохлада. Кормили его более или менее сносно, и он знал, что судьба его должна решиться в том таинственном соглашении, которое должны были заключить между собой Жиль де Рец и Катрин. Впрочем, он был готов ко всему и поклялся дорого продать свою жизнь тем, кто попробует ее взять. Пока он страдал только от бездействия: тюремщики приходили к нему каждое утро и тщательно осматривали камеру, опасаясь, как бы он не начал разбирать подземелье по камешку. Заходили они к нему вдесятером, ибо силу гиганта в замке Шантосе уже успели оценить. Пленник же хохотал до слез, наблюдая за их осторожными передвижениями, и, когда они запирали дверь, смех его все еще стоял у них в ушах. О себе самом Готье не слишком беспокоился, но при мысли о Катрин чело его омрачалось. Катрин с жадностью выслушала все эти подробности из уст Анны де Краон.
   Между тем наступил сентябрь, жара наконец спала, и недомогание, мучившее Катрин, ушло так же внезапно, как появилось. Теперь она могла есть, не ставя поблизости тазик, и силы постепенно вернулись к ней. Однажды утром, когда замок проснулся, разбуженный каплями первого дождя, она встала без помощи Сары, оделась и подошла к зеркалу. За время болезни лицо ее словно бы уменьшилось в размерах, поражая своей скорбной бледностью и худобой, но зато глаза казались вдвое больше и сверкали еще ярче, чем прежде.
   – Только одни глаза от тебя и остались, – ворчливо сказала Сара, зашнуровывая корсаж ее платья. – В щеках надо прибавить… да и во всем остальном тоже, иначе этот младенец родится худым, как гвоздь. По тебе не скажешь, что ты ждешь ребенка. У тебя талия будто у девочки.
   – Не волнуйся, скоро все вернется. Теперь я чувствую только небольшую слабость. Какой славный дождь!
   Благодетельный дождь, сменивший невыносимую жару, оказался несколько надоедливым. Дни проходили за днями, а с неба все продолжало лить. Водяная пелена стояла над замком Шантосе. Забурлили ожившие ручьи, вновь зазеленели порыжевшие поля, а дороги превратились в реки из грязи. Но настоящий ливень хлынул в тот вечер, когда часовые на сторожевых башнях затрубили в рог во всю мощь своих легких, возвещая, что Жиль де Рец приближается к замку своих предков.
   При звуках рога сердце Катрин едва не выскочило из груди. Несмотря на темень и хлещущий дождь, она завернулась в плотный плащ и ринулась из комнаты на галерею. Никто не обратил на нее внимания. Замок, казалось, очнулся от спячки, и жизнь в нем закипела. Всюду сновали вооруженные солдаты, служанки с ворохом праздничной одежды в руках, слуги с подсвечниками, заменявшие светильники во всех комнатах. Катрин проскользнула незамеченной; впрочем, в пределах замка ей было позволено ходить где вздумается.
   На сторожевой башне ветер трепал полотнища стягов, и Катрин почувствовала, что даже плащ не спасает от его бешеных порывов. Холод пронизал ее до костей, едва она поднялась наверх по узкой лестнице. На смотровой площадке не было никого, кроме часового, склонившегося над бойницами стены.
   – Далеко они? – спросила Катрин.
   Солдат вздрогнул, потому что не слышал, как она подошла.
   Струи дождя стекали по его железному шлему, лица нельзя было разглядеть, только сверкали глаза и топорщились густые усы. Он отдал честь рукой в мокрой железной перчатке, затем показал на реку.
   – Посмотрите сами, госпожа! Уже показались их штандарты.
   Катрин в свою очередь склонилась над огромной амбразурой. В самом деле, авангард мощного отряда уже поднимался по дороге к замку. Сначала она видела только неясные тени, едва различимые в тумане, который поднимался с реки, они почти сливались с черными силуэтами деревьев. Затем разглядела штандарты, промокшие и обвислые под дождем, тусклый блеск панцирей, колыханье лошадиных грив и султанов всадников над головами пеших. Капли дождя стучали о черепичную крышу кордегардии, но на секунду их заглушил призывный голос труб. Устремляясь всем своим существом навстречу подходившему войску, Катрин тщетно пыталась найти взглядом черный панцирь и фигурку ястреба на шлеме… панцирь и шлем Арно. Однако было уже совсем темно, и, словно насмехаясь над ее тревогой, над ней со зловещим карканьем пролетел ворон.
   – Госпожа, – тихо проговорил солдат, – не наклоняйтесь так сильно! Вы можете упасть.
   Она улыбнулась ему, но не отошла от бойницы. Плащ ее хлопал на ветру, словно мокрый парус. Вскоре послышался стук копыт, трубы зазвучали громче, тени людей стали отчетливее, и Катрин почудилось, что измученные солдаты из последних сил выпрямились, дабы войти в замок гордой, достойной поступью, молодечески выпятив грудь и расправив плечи.
   – Вот и монсеньор Жиль! – воскликнул стоявший сзади часовой. – Смотрите, госпожа, вон его фиолетовый плащ! Он едет на Кас-Нуа, большом черном жеребце.
   В голосе солдата звучала гордость. В ту же секунду с грохотом опустился подъемный мост, раздались рукоплескания и крики радости: навстречу своему господину устремилась восторженная толпа солдат и слуг с факелами в руках. Огромный двор замка сверкал, как роскошная зала, мириадами огней, перед которыми отступили и ливень и темнота. Часовой теперь склонялся над амбразурой так же низко, как Катрин. Он посмотрел на нее ликующим взором.
   – Наконец-то вернулся наш монсеньор! Снова настает славное времечко! Мессир Жиль суров, но зато щедр, и он любит повеселиться, не то что некоторые!
   В этом слове «некоторые» явно звучала досада и почти злоба на старого Жана де Краона, однако Катрин не обратила на это внимания. Она по-прежнему высматривала Арно. Но струи дождя заливали ей лицо, и глаза туманились, словно от слез.
   – У вас, должно быть, острый взгляд, – сказала она, – вы хорошо видите людей, которые окружают вашего господина? Вы можете их назвать?
   – А как же! – сказал часовой, приосанившись. – Вон мессир Жиль де Силле, кузен монсеньора, а рядом сир де Мартинье. Это брат нашего хозяина Рене де ла Суз… Мессир де Бриквиль…
   – А вы не видите сеньора в черном панцире с ястребом на гребне шлема?
   Солдат долго вглядывался в темноту, а затем покачал головой:
   – Нет, госпожа! Ничего подобного я не вижу! Да они уже и подошли достаточно близко, так что вы сами можете посмотреть…
   Действительно, она отчетливо видела Жиля де Реца, гордо гарцевавшего во главе своего отряда, в фиолетовом плаще и с фиолетовым султаном на гребне шлема. Позади него ехали знатные сеньоры, и их лица были ясно видны в пляшущем свете факелов, высоко поднятых солдатами и слугами, вставшими в два ряда. От мокрой земли поднимался пар, крики радости оглашали двор, но в сердце Катрин отклика они не находили. Прислонившись к шершавому камню стены, она чувствовала, как уходят силы и как душу заливает мучительная горечь. Среди этих людей не было Арно…
   Теперь она понимала, что до последней минуты надеялась увидеть его, хотя и испытывала смутные опасения при мысли, что он тоже окажется в руках Жиля де Реца… Надеялась увидеть его насмешливую улыбку, прищур глаз, появлявшийся у него, когда он смотрел на нее… Надеялась вновь обрести надежное укрытие в его объятиях… Часовой глядел на нее с явным беспокойством.
   – Госпожа, – прошептал он, – дождь усиливается. Вы продрогли, дрожите. Вам надо вернуться к себе.
   Несмело протянув ей руку, он одновременно взялся за факел, чтобы проводить ее по темной лестнице. Слабо улыбнувшись ему, она выпрямилась.
   – Спасибо… мне нужно вернуться к себе, вы правы. Впрочем, здесь делать больше нечего.
   Ветер завывал еще сильнее, и она пошатнулась под его свирепыми порывами, так что часовому пришлось поддержать ее. Вместе они спустились по лестнице. Радостные крики, казалось, заполнили весь замок, и Катрин чувствовала, как ее охватывает тоска, которая быстро сменилась гневом. Ни секунды не останется она у этого человека, обманувшего ее доверие. Сейчас она потребует вернуть ей Готье и раскрыть ворота проклятого замка. Тогда они смогут наконец уйти и отправятся на поиски Арно… Пусть для этого потребуется вернуться в Нормандию и схватиться голыми руками с Ришаром Венаблем! Она готова на все ради спасения любимого: даже пересечь море и бесстрашно ринуться в логово англичан. Гнев ее нарастал, и она ступала все тверже. Мужество возвращалось к ней вместе с бешенством, и по последним ступеням лестницы она промчалась вихрем, оставив далеко позади часового с факелом.
   Вернувшись в свою комнату, Катрин обнаружила в ней не только Сару, но и незнакомого пажа в промокшей одежде. Очевидно, он пришел вместе с отрядом. При виде Катрин он едва заметно поклонился, и этот поклон даже при большом желании трудно было назвать почтительным.
   – Я Пуату, паж монсеньора Жиля. Он послал меня сказать вам, что желает видеть вас немедленно.
   Катрин сдвинула брови. Мальчику было на вид лет четырнадцать, и он был очень красив: темноволосый, с тонкими чертами лица, гибкий и сильный. Похоже, он был любимцем Жиля де Реца, и его дерзкое поведение ей чрезвычайно не понравилось. Ничего не ответив, она прошла мимо него и сняла мокрый плащ, передав его Саре; затем, не удостоив Пуату взглядом, заметила пренебрежительно:
   – Не знаю, кто обучал тебя манерам, милый мой, но, судя по положению, которое занимает маршал де Рец, у него должны быть более воспитанные слуги. Ни при дворе короля Карла, ни при дворе герцога Бургундского невежа не может рассчитывать на то, чтобы стать пажом.
   Красивое лицо мальчика вспыхнуло, а в черных глазах сверкнула ненависть. Судя по всему, он не привык к подобному обращению. Однако Катрин устремила на него властный взгляд своих фиолетовых глаз, и он опустил голову, а затем нехотя преклонил колено. Катрин видела, что руки у него сжались в кулаки.
   – Монсеньор Жиль, – произнес он глухо, – послал меня просить госпожу Катрин де Бразен оказать ему честь и занять место за праздничным столом, накрытым в большом зале.
   Несколько секунд Катрин смотрела на склоненную голову пажа, потом, слегка улыбнувшись, промолвила сухо:
   – Вот так будет лучше! Благодарю тебя за послушание. Что до приглашения твоего хозяина, то об этом не может быть и речи. Я не желаю занимать место за его столом. Ступай и скажи Жилю де Рецу, что госпожа Катрин де Бразен ждет от него объяснений здесь, в своей комнате.
   На сей раз Пуату поднял голову и посмотрел на Катрин с нескрываемым удивлением.
   – Я должен сказать… – начал он.
   – Да, – прервала Катрин, – и немедленно! Я жду здесь твоего господина. Пора ему понять, с кем он имеет дело.
   Ошеломленный паж поднялся и вышел без единого слова. Проводив его взглядом, Катрин взглянула на Сару.
   – Ты приобрела врага, – сказала цыганка. – Мальчишка просто раздувается от гордости. Должно быть, это фаворит хозяина замка.
   – Что мне за дело? Я не намереваюсь искать здесь союзников. Жиль де Рец нарушил слово. Арно нет с ним.
   – В таком случае ты правильно поступила. Он должен дать тебе объяснения… Ты думаешь, он придет?
   – Думаю, придет, – ответила Катрин.
   Действительно, через четверть часа Сара распахнула дверь перед Жилем де Рецем.
   Он уже успел переодеться. Теперь на нем был широкий плащ темно-синего бархата, чьи полы и длинные рукава с бахромой волочились по земле. На плаще были вышиты золотой, серебряной и красной нитью знаки зодиака, отчего этот знатный сеньор походил на некроманта. На указательном пальце левой руки сверкало кольцо с огромным кроваво-красным рубином. Катрин не могла не признать, что выглядит он величественно, но она заранее решила, что не поддастся никаким попыткам произвести на нее впечатление. Гордо выпрямившись в единственном кресле с высокой спинкой, предоставив тем самым гостью лишь табурет с бархатной подушкой, она холодно смотрела на маршала. На ней было черное бархатное платье, ибо она желала подчеркнуть намеренную простоту своего одеяния, более подходившего для траурной церемонии, нежели для праздничной встречи. К волосам была приколота вуаль из черного муслина, и единственным ярким пятном был золотой блеск кос, сложенных короной на голове. Сара, сцепив руки на животе и потупившись, стояла чуть позади, как благонравная служанка знатной дамы.
   Жиль де Рец, возможно, слегка удивленный этим высокомерным обликом, глубоко поклонился и улыбнулся, сверкнув белыми зубами, которые казались еще более ослепительными на фоне синей бороды.
   – Вы просили меня прийти, прекрасная Катрин? Я к вашим услугам и в полном вашем распоряжении.
   Ничем не ответив ни на поклон, ни на улыбку, она сразу же бросилась в атаку:
   – Где Арно де Монсальви?
   – Так-то вы встречаете меня? Как, дорогая моя, вы не подарите мне ни единой улыбки? Ни одного приветливого слова? Отчего вы глядите на меня с такой суровостью, отчего не разомкнете уста, чтобы приветствовать самого преданного своего слугу?
   – Сначала ответьте на мой вопрос, мессир, а затем уж я буду приветствовать вас! Как случилось, что с вами нет человека, которого вы поклялись освободить и привезти сюда?
   – Я освободил Арно де Монсальви из рук Ришара де Венабля.
   Катрин не смогла сдержать вздох облегчения. Будь благословенно имя Господне! Арно больше не в плену у англичан. Но тут же тревога вернулась к ней.
   – В таком случае где же он?
   – В надежном месте… Вы позволите мне сесть? Эта долгая скачка под дождем утомила меня.
   С этими словами он пододвинул один из табуретов поближе к креслу Катрин и уселся, стараясь, чтобы складки плаща легли красиво. Он был, казалось, весьма доволен собой, и улыбка, словно приклеенная, не сходила с его лица. Однако черные, глубоко посаженные глаза оставались холодными и колючими.
   – Что вы называете надежным местом? Он находится при повелителе нашем короле Карле?
   Жиль де Рец покачал головой и улыбнулся еще шире. В улыбке его явно сквозила насмешка, и это не укрылось от молодой женщины.
   – Надежным местом я называю замок Сюлли-сюр-Луар, куда я имел честь доставить его и где он ныне пребывает.
   Как ни старалась Катрин сохранять хладнокровие, но при этих словах вздрогнула.
   – В замок Ла Тремуйля? Но зачем? Что он там делает?
   Жиль де Рец вытянул свои длинные ноги и стал греть над огнем руки – очень белые и изящные, как помимо воли отметила Катрин, с тонкой кожей, почти как у женщины. По-видимому, он о них чрезвычайно заботился.
   Вздохнув, он мягко сказал, стараясь не смотреть на Катрин:
   – Что он там делает? Право, не знаю. Чем занимаются обычно государственные преступники в тюрьме?
   Это слово сразило молодую женщину, словно пуля, выпущенная из ружья. Она вскочила на ноги и судорожно вцепилась руками в спинку кресла. Краска бросилась ей в лицо, а глаза метали молнии. Она едва удерживала бешеное желание броситься на этого человека, сидевшего в томной позе перед огнем и посмевшего насмехаться над ней. Только теперь она поняла, что все эти десять минут он играл с ней, как кошка с мышью.
   – Государственный преступник? Так вы называете вернейшего из капитанов короля? Что за басни вы рассказываете и не принимаете ли вы меня за дурочку? Довольно уверток и увиливаний, мессир! Давайте говорить прямо, иначе я подумаю, что вы просто смеетесь надо мной. Вы дали мне слово, и я верила, что вы его сдержите, хотя в этом доме надо мной было совершено насилие. Вы должны были отвезти Арно не в Сюлли! Вы хорошо это знаете! Вы должны были привезти его сюда!
   Жиль еще раз вздохнул, желая показать, что ему наскучил этот разговор, и поднялся. Теперь он на целую голову возвышался над Катрин.
   – Со времен Лувьера времена сильно изменились, моя дорогая. Мне кажется, вы плохо представляете себе нынешнее положение дел… Как и я сам плохо представлял его себе в Лувьере. Пора кончать со вздорными речами, пустыми мечтаниями и высокопарными иллюзиями! Пришло время здравомыслящих людей. Теперь только моему кузену Ла Тремуйлю позволено говорить от имени короля. И он решил устранить всех, кто мешает ему проводить разумную политику… кто слишком близко к сердцу принял сумасбродные призывы этой несчастной девки, сожженной по повелению нашей Святой церкви. Власть должна вернуться к людям, которым она принадлежит по праву рождения, и нам больше не нужны безумные пастушки!
   Вне себя, Катрин воскликнула:
   – Это означает, что ваш кузен расчищает себе место, чтобы еще глубже запустить руку в казну, а наш жалкий король опять у него под каблуком. И теперь этот толстый мерзавец сводит счеты со всеми, кто был предан Жанне… несчастной девушке, перед которой вы, господин маршал, еще год назад преклоняли колено!
   Как ни была Катрин ослеплена гневом, она сохраняла ясность рассудка и не спускала глаз со своего врага. Она видела, как он побледнел, услышав имя де Ла Тремуйля, и поняла, что удар попал в цель. Целиком отдавшись своей любви, она обращала мало внимания на политические интриги, и ей не приходило в голову, какие последствия может иметь смерть Жанны, как она отразится на судьбе короля и его приближенных. Уже давно Жорж де Ла Тремуйль со своими приспешниками пытался опорочить посланницу Господа. Жанна мешала хищным вельможам обогащаться за счет несчастного народа, измученного бедствиями войны. Ради золота они были готовы на все и втихомолку вредили Жанне, а когда она попала в плен к англичанам, не пошевелили и пальцем, чтобы вызволить ее. Теперь она была мертва, и эти бессовестные люди вновь подчинили своей власти слабодушного Карла VII. В ловких руках Ла Тремуйля король был не более чем марионеткой. Толстяк камергер знал все слабости своего господина: король любил только развлечения и женщин, и, давая ему все это, из него можно было вить веревки…
   Однако Жиль сохранял молчание, не сводя своих черных глаз с молодой женщины, и тогда она сухо прибавила:
   – В любом случае мне хотелось бы знать, в чем Ла Тремуйль посмел обвинить Арно, живое воплощение верности и чести!
   – О, как прекрасна любовь и как я завидую Монсальви, внушившему вам такую страсть! Как она ослепляет! Дорогая моя, ваш возлюбленный объявлен вне закона за то, что без разрешения короля направился в Руан и сделал попытку освободить Орлеанскую Деву, тогда как наш повелитель мудро решил предоставить ее собственной судьбе. Монсальви ослушался приказа и тем самым преступил волю короля.
   – Я тоже пыталась освободить Жанну.
   – Стало быть, вы тоже находитесь вне закона, дорогая Катрин, и вас доверили моему попечению, как доверили Ла Тремуйлю распорядиться судьбой Арно де Монсальви. Вы не имеете права покидать этот замок… если только не хотите в самом скором времени оказаться в подземелье какой-нибудь крепости, – промолвил маршал де Рец с любезной улыбкой.
   Катрин пошатнулась при этом новом ударе, но гордость помогла ей взять себя в руки, и она устояла, оттолкнув протянутые к ней руки Сары. Ей удалось даже улыбнуться, вложив в улыбку все презрение, которое она чувствовала к этому человеку.
   – Превосходно! Это будет мне уроком, и впредь я не совершу подобной глупости! Я принимала вас за дворянина. Я имела неосторожность поверить слову маршала Франции! Тогда как вы – ничтожество, вы всего лишь жалкий прихлебатель Ла Тремуйля, готовый продать своих друзей тому, кто больше заплатит. Но вы забыли, что есть люди, которым известна правда обо мне и об Арно. Ла Ир…
   – Ла Ир в плену у англичан, которые снова захватили Лувьер. А вашего друга Сентрайля схватили на Уазе. И не говорите мне о коннетабле Ришмоне: король повелел ему удалиться в свои имения, и он рискует головой, если осмелится показаться при дворе. Что до королевы Иоланды, то король дал понять своей излишне назойливой теще, что после торжеств по случаю свадьбы дочери ей следует отправиться в Прованс, где ее ждут с нетерпением. Сейчас она, должно быть, уже в Тарасконе. А Тараскон далеко отсюда, не так ли?
   На сей раз Катрин не нашлась что ответить. Она внезапно увидела разверзшуюся под ногами пропасть, которую Жиль показал ей с расчетливой жестокостью. Теперь ей стал понятен замысел Ла Тремуйля. Камергер ловко провел свою лодку через все рифы, прибрал к рукам короля и вынудил его изгнать, удалить от себя самых верных слуг, самых преданных друзей – всех, кто мог быть опорой в борьбе с англичанами. Опале подверглись даже королева Иоланда и коннетабль Ришмон. А жалкий Карл VII, забыв о том, кто короновал его в Реймсе, кто отвоевывал для него земли и города, предал людей, оказавших ему неоценимые услуги, и с радостью устремился в ловушку, расставленную Ла Тремуйлем, который сумел обольстить его доступными красавицами и удовольствиями весьма сомнительного толка.
   

notes

Примечания

1

   Восстание произошло в апреле 1413 года. По имени одного из вождей – Симона Кабоша – восставших стали называть «кабошьенами». – Здесь и далее прим. пер.

2

   Иоланда Арагонская, герцогиня Анжуйская, королева Неаполя, Сицилии и Иерусалима, теща Карла VII. – Прим. авт.

3

   «День гнева» (лат.). Слова псалма, возникшего в XIV веке во время страшной эпидемии чумы.

4

   Сжалься! (лат.) Католическое песнопение на слова 50-го псалма, начинающегося словами «miserere mei domine» («помилуй мя, Боже»).

5

   9 часов утра. (Прим. авт.)
Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать