Назад

Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Рабыни дьявола

   Французская писательница Ж.Бенцони создала серию из 6 историко-приключенческих романов. Эпоха наполеоновских завоеваний послужила историческим фоном для невероятных приключений красавицы Марианны д'Ассельна де Вилленев. Жизнь при императорском дворе, путешествия по Европе и России с наполеоновскими войсками, всемогущие враги и верные друзья, непреодолимые испытания и всепоглощающая любовь – все это не даст вам закрыть книгу, не прочитав последнюю страницу.


Жюльетта Бенцони Рабыни дьявола

Каторжники

Глава I
Дорога в Брест

   Рассвет был серый и отвратительный, мокрый ноябрьский рассвет, пронизанный непрерывным мелким дождем, который проникал везде и уже много дней заливал Париж. В желтоватом тумане раннего утра старая богадельня Бисетр, с ее большими крышами, высоким порталом и строгой геометрией зданий, вновь обрела призрачное изящество былого. Туман обволакивал трещины в стенах, разбитые коньки крыши, окна без стекол, черные потеки вокруг вывалившихся камней, всю эту проказу здания, когда-то королевского и предназначенного для возвышенного милосердия, отныне обреченного быть самым гнусным созданием правосудия с тех пор, как в 1796 году сюда перевели из Лятурнели предварительную тюрьму для галерников. Здесь было последнее прибежище отверженных, преддверие ада, подобно Консьержери, ведущему на эшафот, откуда уходили на смерть не такую быструю, но более подлую, ибо вместе с жизнью в жертве убивалось человеческое достоинство.
   Обычно зловещий дом, заброшенный на холме посреди пустыря, мог похвастаться тишиной и безлюдьем, но сегодня, несмотря на ранний час, волнующаяся шумящая толпа кишела под облупившимися стенами, источая мерзкую радость и нездоровое любопытство, толпа, всегда казавшаяся одинаковой, собиравшаяся тут четыре раза в год, чтобы присутствовать при отправлении «Цепи». Это был тот же человеческий сброд, который, предупрежденный неизвестно какими тайными знаками, всегда толпился вокруг эшафота в дни казней, своеобразная ассамблея знатоков, пришедших на изысканный спектакль и не скрывавших получаемого наслаждения. Они колотили в запертые двери богадельни, как нетерпеливые зрители стучат ногами в театре, требуя начала представления. Марианна с ужасом смотрела на это отвратительное сборище.
   Закутавшись с головы до пят в большой черный плащ с капюшоном, она стояла возле развалившейся стены какой-то лачуги с ногами в грязи и мокрым лицом рядом с пожевывавшим ус Аркадиусом де Жоливалем.
   Он хотел избавить Марианну от готовившегося трагического зрелища и до последней минуты пытался ее переубедить. Безуспешно. Упорствуя в своем любовном паломничестве, молодая женщина хотела шаг в шаг следовать по Голгофе любимого человека, непрерывно повторяя, что в пути может возникнуть внезапная возможность бегства и ее ни в коем случае нельзя упустить.
   – Пока эшелон находится в пути, – не в первый раз заметил Аркадиус, – шансы на бегство сведены к нулю. Они скованы все вместе группами по двадцать четыре, и перед отправкой их тщательно обыскивают, чтобы удостовериться, что ни у кого нет ничего, чем можно было бы перепилить цепь. Затем, охрана очень строгая, и если кто-нибудь вопреки всякой логике попытается бежать, он будет… убит на месте.
   На протяжении долгих дней, предшествовавших этой отправке, Аркадиус подробно узнал все, что касается каторги, как проходит там жизнь, особенности и характерные свойства предстоящего путешествия. Переодевшись бродягой, он посещал худшие притоны Сите и заставы Комба, часто оплачивая выпивку, меньше спрашивая и больше слушая. И, как он уже предупредил Марианну, удостоверился, что побег должен быть подготовлен очень тщательно, вплоть до самых мельчайших деталей. Он не скрывал от своей подруги, что сомневается в ее выдержке перед лицом грубой действительности, которая ожидает Язона, и советовал ей ехать прямо в Брест и ожидать там, предприняв некоторые меры, в то время как сам он будет следовать за партией на всем ее пути. Но Марианна не хотела ничего и слышать: с момента, как Язон покинет Бисетр, она хочет сопровождать каждый его шаг. Ничто не заставит ее отступить!..
   Жоливаль с досадой окинул взглядом унылый пейзаж, где начинали дымить трубы редко разбросанных домов. В стороне от толпы несколько сумрачных фигур держались у дороги, своим боязливым, неуверенным поведением показывая, что они – жены, родственники, друзья тех, кого сегодня увезут. Одни плакали, другие, как сама Марианна, с обращенными к богадельне лицами, с окаменевшими, промытыми уже иссякшими слезами чертами, с расширившимися глазами, безмолвно ожидали…
   Вдруг толпа взвыла. С душераздирающим скрипом тяжелые ворота отворились… Показались конные жандармы, сгорбившиеся под стекавшими с полей их треуголок потоками, и стали лошадьми и ударами ножен разгонять шумевшую толпу. По телу Марианны прошла дрожь, она шагнула вперед… Но Жоливаль быстро схватил ее за руку и решительно удержал.
   – Останьтесь здесь! – с невольной суровостью сказал он. – Не подходите туда!.. Они пройдут около нас.
   Действительно, встреченная взрывом жестокой радости, криками, ругательствами, насмешками, показалась первая повозка… Она представляла собой длинную телегу на громадных, окованных железом колесах, снабженную по всей длине двойной деревянной скамьей, на которой заключенные сидели спина к спине по двенадцать человек с каждой стороны, со свисающими ногами, удерживаемые на высоте живота грубой решеткой. У всех этих людей шеи были закованы. Они носили треугольные, наглухо заклепанные железные ошейники, соединенные короткими цепями с толстой основой, тянувшейся во всю длину телеги цепью, конец которой скрывался в ногах стоящего с ружьем надсмотрщика.
   Таких повозок оказалось пять. Ничто не защищало заключенных от дождя, уже промочившего их одежду. Для путешествия их облачили в тюремную форму, полосатую и рваную, чтобы в случае бегства любой мог распознать каторжника.
   Со сжавшимся сердцем смотрела Марианна на проплывавшие мимо нее бледные, истощенные бородатые лица с горящими ненавистью глазами, изрыгающие ругательства и проклятия или распевающие непотребные песни. Все эти закованные люди имели вид дошедших до крайней степени нищеты. Они дрожали от холода под ледяным дождем. Некоторые, самые молодые, с трудом удерживали слезы и начинали их проливать, когда сквозь туман появлялось скорбное лицо кого-нибудь из близких.
   На первой телеге молодая женщина узнала исполненного презрительного равнодушия, в котором среди богохульств и стонов других было что-то гордое, Франсуа Видока. Он скользил по возбужденной толпе пустым взглядом, сразу оживившимся, когда он заметил бледное лицо Марианны. Она увидела, как он слегка улыбнулся и кивком головы показал на следующую повозку. В тот же момент Жоливаль сжал ей руку и не отпускал больше.
   – Вот он! – прошептал виконт. – Четвертый от лошадей.
   Но Марианна уже сама увидела Язона. Он сидел между другими, выпрямившись, с полузакрытыми глазами и суровой складкой сжатых губ. Безмолвный со скрещенными на груди руками, он казался нечувствительным ко всему, что происходило вокруг него. Видно было, что это человек, который не хочет ничего ни видеть, ни слышать, замкнувшись в себе, чтобы лучше сохранить жизненные силы и энергию. Разорванная в лохмотья одежда едва прикрывала его широкие плечи, и через многочисленные дыры проглядывала смуглая кожа, но он, казалось, не ощущал ни холода, ни дождя. Посреди беснующейся своры, откуда в бессильной злобе тянулись кулаки и искаженные рты изрыгали грязные ругательства, он оставался неподвижным, словно каменная статуя, и Марианна, готовая уже позвать его, не решилась это сделать, когда он проехал мимо, не заметив, что она находится в толпе.
   Однако она не могла удержаться от крика ужаса. Разозленные поднятым каторжниками шумом, надсмотрщики достали длинные бичи и стали хлестать несчастных по чему попало. Все утихло, повозки покатились дальше.
   – Банда негодяев! Рады показать власть над бедными парнями! – раздался за Марианной разъяренный голос.
   Обернувшись, она увидела Гракха. Юный кучер должен был бросить их карету на площади в деревне Жантильи, где Ариадна и Аркадиус его оставили, чтобы прийти, в свою очередь, посмотреть на отъезд каторжников. Он стоял с обнаженной головой, сжав кулаки, крупные слезы стекали по его щекам, смешиваясь со слезами небесными, в то время как она провожала взглядом удаляющуюся повозку с Язоном. Когда она исчезла в тумане, а другие последовали за ней и проехала лязгающая железом двуколка с кухней и запасными цепями, Гракх посмотрел на свою хозяйку, рыдающую на плече у Жоливаля.
   – Что, так его и оставить там? – сквозь сжатые зубы процедил он.
   – Ты знаешь прекрасно, что нет, – ответил Жоливаль, – и что мы не только последуем за ним, но и попытаемся сделать все, чтобы освободить его.
   – Тогда чего мы ждем? Хоть как вас ни уважай, мадемуазель Марианна, но от слез цепи не лопнут. Надо что-то делать! Где первая остановка?
   – В Сен-Сире! – сказал Аркадиус. – Там будет очередной обыск.
   – Мы туда доберемся раньше! Пошли!

   Карета, скромная дорожная берлина без всяких внешних признаков роскоши и запряженная сильными почтовыми лошадьми, ждала с зажженными фонарями возле моста через Вьевр. С наступлением дня стоявший на берегу реки кожевенный завод, заполнявший неприятным запахом это красивое место, над которым возвышалась четырехгранная башня церкви, стал пробуждаться. Марианна и Жоливаль молча заняли свои места, в то время как Гракх одним прыжком взлетел на сиденье. Звонкий хлопок кнута достиг ушей лошадей, и, заскрипев осями, карета тронулась с места. Долгое путешествие в Брест началось.
   Прислонившись щекой к шершавой обивке, Марианна плакала. Она лила слезы без шума, без рыданий, и ей становилось легче. Из ее глаз словно выливались накопившиеся ужасные картины. Постепенно в душе молодой женщины возродилось мужество и воля к достижению успеха. Сидящий рядом Аркадиус настолько хорошо понимал ее, что не думал об участливых словах. Впрочем, что бы он смог сделать? Язону необходимо выдержать это тяжкое испытание, каким была дорога на каторгу, ведущая также и к морю, в котором он всегда черпал новые силы.
   Марианна покинула Париж без особого сожаления и не думая о возвращении, хотя сердце и сжималось при мысли о таких верных друзьях, как Талейран, Кроуфорд и особенно Фортюнэ Гамелен… Но прекрасная креолка сумела скрыть свои чувства. И даже когда она с полными слез глазами в последний раз обняла подругу, она вскричала с заразительным энтузиазмом дочери полуденных стран:
   – Это только до свидания, Марианна! Когда ты станешь американкой, я тоже приеду туда посмотреть, действительно ли мужчины там так красивы, как говорят. Впрочем, судя по твоему корсару, это должно быть так!..
   Талейран ограничился спокойными заверениями, что они не могут не встретиться когда-нибудь в этом обширном мире. Элеонора Кроуфорд одобрила то, что между Марианной и ее вызывающим тревогу мужем останется океан. Наконец Аделаида, войдя в должность дамы-хозяйки фамильного дома, пустилась при прощании в философские рассуждения. По ее личному мнению, будущие события не должны никого тревожить: если побег не удастся, Марианна должна покориться судьбе и вернуться домой, а если после удачного побега она попадет с Язоном в Каролину, Аделаиде останется только собрать свои пожитки, спрятать ключ под дверь и погрузиться на первое же судно для существования, чья новизна и приключенческий дух заранее ее соблазняли. Недаром же говорят, что все идет к лучшему в этом лучшем из миров!
   Перед тем как покинуть Париж, Марианна получила от своего нотариуса в высшей степени приятную в данных обстоятельствах новость: бедный Никола Малерусс, когда она пожила у него после бегства от Морвана, назначил ее его единственной наследницей. Маленький домик в Рекуврансе со всем имуществом стал теперь ее собственностью «в память, – писал Никола в завещании, – о тех днях, когда благодаря ей я почувствовал, что у меня снова появилась дочь».
   Это завещание взволновало Марианну до глубины души. Словно из-за порога смерти старый друг благословил ее… Кроме того, она видела в этом руку самого провидения и безмолвное согласие с его стороны. Действительно, что могло быть для нее более полезным в ближайшее время, чем этот маленький домик на холме, откуда с одной стороны открывалось бескрайнее море, а с другой – здания Арсенала с каторгой между ними?
   Все это занимало мысли молодой женщины в то время, как лошади рысью неслись к следующей почтовой станции. Погода по-прежнему была пасмурной, хотя дождь и перестал. Он, к несчастью, сменился пронизывающим ветром, который должен был причинять мучения тем, кого в мокрой одежде везли на повозках. Десятки раз за дорогу Марианна выглядывала в надежде увидеть обоз, но, конечно, безрезультатно. Даже простой рысью берлина двигалась гораздо быстрее, чем зловещие колесницы.
   Как и предполагал Жоливаль, в Сен-Сир приехали гораздо раньше обоза, что позволило виконту спокойно выбрать комнаты для Марианны и себя в скромной, но приличной харчевне. И еще ему пришлось выдержать стычку с его спутницей, чьей первой заботой было осведомиться о месте, где разместят галерников. Ей показали огромный сарай за местечком, и Марианна решительно отказалась от харчевни, ссылаясь на то, что она вполне может спать в карете и даже в поле. На этот раз Аркадиус вскипел:
   – Чего вы, собственно, добиваетесь? Хотите простудиться? Заболеть? Это нам значительно упростит все дела, когда мы вынуждены будем остановиться дней на восемь, чтобы вас лечить!
   – Даже если меня схватит лихорадка, об этом не может быть и речи! Я буду идти за ним до последнего, умирая…
   – Какой от этого толк, осмелюсь вам сказать! – загремел разъяренный Жоливаль. – Черт возьми, Марианна, да перестаньте же играть героинь романов! Если вас настигнет смерть на этой проклятой дороге, она ничем не поможет Язону Бофору, скорее наоборот! А если вы обязательно хотите терпеть мучения из солидарности с ним, тогда, моя дорогая, вам лучше отправиться в самый суровый монастырь: там вы будете поститься, спать на ледяных камнях и трижды в день подвергать себя бичеванию, если это вам улыбается! По крайней мере вы не будете помехой, когда для Язона представится хоть какая-нибудь возможность бегства!
   – Аркадиус! – воскликнула оскорбленная Марианна. – Как вы говорите со мной!
   – Я говорю так, как должен это делать! И, если вы хотите знать, я считаю себя идиотом, что позволил вам следовать за обозом.
   – А я вам уже сто раз повторяла, что не хочу разлучаться с ним. Если с ним что-нибудь произойдет…
   – Я буду там, чтобы сразу это заметить! Вы были бы нам в сто раз полезней, если бы уехали в Брест, оформили там наследство, устроились поосновательней и начали бы искать общий язык с местными жителями! Вы не забыли, что нам необходимо судно с экипажем, способным пересечь океан? Но нет! Вы предпочитаете уподобиться женщинам-святошам на пути к Голгофе, вы тянетесь вслед за заключенными в надежде сыграть Магдалину или, как святая Вероника, вытереть вашей вуалью измученное лицо друга! Но, черт возьми, если бы был хоть малейший шанс на спасение Христа, я утверждаю, что те женщины не стали бы терять время в древних улочках Иерусалима! Вы хоть подумали о том, что Император скоро узнает, как княгиня Сант’Анна снова ослушалась его и следует за каторжниками в Брест?
   – Он об этом ничего не узнает. Мы едем скромно, и я прохожу как ваша племянница.
   Это было так. Для большей безопасности Жоливалю удалось с помощью Талейрана выправить для себя паспорт, в котором была записана его племянница Мария. Но виконт разъяренно пожал плечами.
   – А ваше лицо? Вы думаете, его никто не заметит? Однако, несчастная, надсмотрщики из эскорта уже три дня назад засекли вас! Поэтому я умоляю: никаких театральных представлений, никаких жестов, которые могут привлечь внимание. Итак, хотите вы или не хотите, вы будете спать как все, в харчевне!
   Укротив недовольство, Марианна уступила, но договорилась, что пойдет в харчевню после прибытия каторжников. Ей было невыносимо отказаться от возможности увидеть Язона.
   – Меня не заметят, – сказала она. – Там уже собралось столько ожидающих…
   И это тоже было так. В деревнях знали точные даты прохождения обоза, и он привлекал повышенное внимание крестьян. Они сбегались из всей округи к месту его остановки и часто сопровождали в конце дороги. Некоторые из сострадания, чтобы дать каторжникам какую-нибудь еду, старую одежду или несколько мелких монет. Но большинство приходило туда, чтобы развлечься и найти в их повседневной скуке порядочных людей мощную поддержку при виде покаранных отщепенцев и нищеты, которой самые бедные никогда не испытывали.
   Маленькое местечко было забито людьми, но самые злобные, или самые осведомленные, уже заняли места около сарая. Дело в том, что перед ночным отдыхом каторжники должны были подвергнуться обыску, очень тщательному, который в дальнейшем облегчит надзор. На остальных этапах удовлетворятся только проверкой оков и ощупыванием. Марианна проскользнула в толпу со следующим по ее пятам Жоливалем.
   Издалека послышалось приближение обоза. Ветер донес шум, крики, пение, смешивавшиеся при прохождении Сен-Сира с возгласами добропорядочных граждан. Затем из-за последних домиков показались два конных жандарма с перекрещивающимися на груди белыми перевязями. С мрачным видом они ни на кого не смотрели, тогда как следовавшие за ними охранники улыбались толпе, словно они были героями необычайно веселого спектакля. Следом показалась первая повозка.
   Когда все пять колымаг выстроились на поле, заключенных заставили сойти на землю, и начался обыск, в то время как внезапно, словно он только и ждал сигнала, снова полил дождь.
   – Вы действительно собираетесь остаться здесь? – прошептал Жоливаль на ухо Марианне. – Предупреждаю, что это зрелище не для вас, и было бы лучше…
   – Раз и навсегда, Аркадиус, прошу вас оставить меня в покое. Я хочу видеть, что ему сделают.
   – Как вам угодно! Вы увидите! Но я предупреждал вас…
   Она гневно пожала плечами. Но прошло всего несколько мгновений, и она отвела глаза и опустила голову, сгорая от невыносимого стыда. Ибо, несмотря на холод и дождь, заключенных заставили полностью раздеться. Стоя в железных ошейниках босыми ногами в грязи, они подверглись обыску слишком унизительному, чтобы не быть дополнительным наказанием… Пока один охранник проверял одежду и обувь, другой осматривал рот, уши, ноздри и даже некоторые более скрытые места… Каторжники и в самом деле умели прятать в крохотных футлярах маленькие напильники, лезвия или часовые пружины, которыми меньше чем за три часа могли перепилить оковы.
   Покраснев до корней волос, Марианна не отводила взгляда от своих ног и травы между ними. Но вокруг нее веселились вовсю, и женщины, в большинстве своем досужие кумушки, подробно разбирали анатомические достоинства заключенных в таких вольных выражениях, что их постыдился бы и гренадер. Ошеломленная, Марианна хотела возвратиться и повернулась, чтобы просить Жоливаля увести ее, но возбужденная в высшей степени толпа разъединила их, и, даже не поняв как, она оказалась в первом ряду зрителей. В давке закрывавший ее голову капюшон стянули назад, и внезапно она увидела прямо перед собой Язона.
   Расстояние между ними было не столь велико, чтобы он не мог ее узнать, и в самом деле она увидела, как мгновенно исказилось его лицо. Оно посерело, а полные гнева и стыда глаза стали просто страшными. Он сделал неистовый жест рукой, прогоняя ее, и закричал, не обращая внимания на обрушившиеся на его спину удары бича:
   – Убирайся!.. Убирайся немедленно!..
   Марианна хотела ответить, сказать, что ее единственным желанием было страдать вместе с ним, но уже чья-то железная рука схватила ее и непреодолимо потащила назад, не обращая внимания на то, что причиняет ей боль. Получив несколько пинков и ушибов, Марианна оказалась за спинами всех этих вопящих людей перед лицом позеленевшего от ярости Жоливаля.
   – Ну, вот! Вы довольны! Вы увидели его? И к тому же вы предстали перед ним как раз в ту минуту, когда он сто раз предпочел бы умереть, чем показаться вам! И это то, что вы называете «разделить его испытания»? Хватит с него того, что он уже перенес!
   Ее нервы не выдержали, и она разразилась рыданиями, почти конвульсивными.
   – Я не знала, Аркадиус! Я не могла знать, догадаться о такой подлости! Толпа заволновалась… меня вытолкнули вперед, хотя я и не смела больше смотреть…
   – Я вас предупреждал! – безжалостно продолжал Жоливаль. – Но вы упрямей мула! Вы не хотите ничего ни слышать, ни понять! Право слово, можно подумать, что вам нравится истязать себя!
   Вместо ответа она бросилась ему на шею и заплакала навзрыд, да так отчаянно, что он смягчился.
   – Ну!.. ну! Успокойтесь, малышка! И простите мою вспышку, но я выхожу из себя, когда вижу, как вы только добавляете себе огорчений!
   – Я знаю, друг мой! Я знаю!.. О, как стыдно мне!.. Вы не можете себе представить, как мне стыдно! Я оскорбила его, я причинила ему боль… я… я, которая готова отдать жизнь.
   – Ах, нет! Не начинайте снова! – запротестовал Жоливаль, осторожно отрывая Марианну от своего плеча. – Мне все это уже давно знакомо, и, если вы сейчас же не успокоитесь, если вы немедленно не прекратите водить ножом по вашей ране, клянусь честью, что я надаю вам пощечин, как сделал бы это своей дочери! Пойдем теперь, вернемся в деревню, тьфу, – в харчевню!.. Вы мне совсем забили голову!
   Снова схватив Марианну за руку, он заставил ее идти за собой, не обращая внимания на слабое сопротивление и попытки обернуться к сараю. Только дойдя до первых домов, он отпустил ее.
   – Теперь обещайте, что придете в харчевню сейчас же и без всяких фокусов!
   – Чтобы я пошла одна? Но, Аркадиус…
   – Никаких «но, Аркадиус»! Я сказал: идите! А я вернусь туда!
   – Вернетесь? Но… зачем?
   – Чтобы посмотреть, не смогу ли я, сунув немного денег надсмотрщику, сказать Бофору несколько слов? А также отдать это!
   Раскрыв плащ, Жоливаль показал буханку хлеба, которую он держал под рукой. Марианна перевела взгляд с хлеба на слишком блестевшие глаза своего друга. Снова ей захотелось заплакать, правда, по другой причине, но она удержалась и даже улыбнулась. Очень вымученной улыбкой, конечно, которая пыталась выглядеть смелой.
   – Я иду в харчевню! Обещаю вам.
   – В добрый час! Наконец-то вы проявили благоразумие.
   – Только…
   – Ну что еще?
   – Если вам удастся с ним поговорить… пусть он простит меня… скажите, что я люблю его.
   Жоливаль пожал плечами и посмотрел вверх, призывая небо в свидетели подобного простодушия, затем запахнул плащ и ушел, крикнув на ходу:
   – Вы не находите, что это лишнее?
   Верная своему обещанию, Марианна побежала к харчевне, где слуга уже зажег большую масляную лампу над входом. Опустилась ночь. Дождь снова сделал передышку, но громоздившиеся на горизонте тучи предвещали не только темноту. Молодая женщина закрыла руками уши, чтобы не слышать доносившегося до нее адского шума, и вбежала в харчевню, словно за ней гнались. Она сразу же прошла в свою комнату. В общем зале людей было немного, в основном мужчины, которые пили горячее вино и обсуждали только что увиденное, а она никого не хотела видеть.
   Когда часом позже Аркадиус присоединился к ней, она сидела у окна на соломенном стуле, положив руки на колени, так спокойно, словно лишилась сознания. Но шум его прихода заставил ее поднять глаза с застывшим в них вопросом.
   – Я смог передать ему хлеб! – сказал Аркадиус, пожимая плечами. – Но поговорить с ним оказалось невозможным, каторжники были слишком возбуждены. Обыск привел их в бешенство… Ни один надсмотрщик не захотел рисковать и хоть на мгновение разомкнуть цепь, даже за золото. Я попытаюсь позже. А теперь, Марианна, вы можете меня выслушать?
   Подтащив стул к огню, он сел против нее, уперся локтями в колени и заглянул в глаза молодой женщине. Она молча согласно кивнула. Он уточнил:
   – Выслушать меня… спокойно? Как примерная девочка?
   И поскольку она подтвердила свое согласие новым кивком, он продолжал:
   – Завтра утром вы уедете, без меня, с каретой и Гракхом, который будет вполне достаточной защитой. Этот малый даст себя изрубить в куски ради вас! Нет, позвольте мне сказать все, – добавил он, увидев, что глаза Марианны расширились и она собирается протестовать. – Если вы и дальше будете следовать за обозом, вас придется прятать не только от стражников, которые вас быстро приметят, но и от самого Язона. Ваше присутствие увеличит его страдания! Ни один мужчина, достойный этого имени, не пожелал бы, чтобы любимая женщина видела его в положении вьючного животного! Так что при этом вы выиграете время, тогда как я продолжу путь верхом, чтобы начать подготовку к бегству…
   – Я знаю, – устало вздохнула Марианна, – вы хотите, чтобы я поехала в Брест и…
   – Нет! Вы не угадали! Я хочу, чтобы вы отправились в Сен-Мало!
   – В Сен-Мало? А что там делать, бога ради?
   В улыбке Жоливаля смешались сострадание и ирония.
   – Самое неприятное в вас, Марианна, это легкость, с которой вы забываете о знакомствах, которые могли бы оказаться… весьма полезными. Мне кажется, что вы называли в числе ваших друзей некоего Сюркуфа и что вы даже спасли ему жизнь?
   – Да, это так, но…
   – Барон Сюркуф, моя дорогая, уже не корсар, но богатый судовладелец. Вы не скажете, – добавил с бесконечной нежностью Жоливаль, – где нам еще удастся найти подходящее судно с надежным экипажем, как не у этого владыки моря? Так что вы завтра побыстрей поедете в Сен-Мало и узнаете там о возможностях этого человека. Нам нужен хороший корабль и крепкий экипаж, способный помочь нам вырвать заключенного из брестской каторги.
   На этот раз Марианна не нашла что сказать. Слова Жоливаля открыли перед ней радужные перспективы, среди которых успокаивающе маячила энергичная фигура барона-корсара! Сюркуф! Как она раньше о нем не подумала? Если он согласится ей помочь. Но согласится ли он?..
   – Ваша идея хороша, Аркадиус, – сказала она, чуть заколебавшись, – однако вы забываете, что у Императора нет более верного подданного, чем Сюркуф… и что Язон только осужденный законом! Он откажется!
   – Возможно. Но попытаться все-таки стоит, ибо я буду очень удивлен, если он не согласится хотя бы чем-то помочь, или же легенда и действительность совершенно разные вещи! Во всяком случае, вы можете предложить купить у него корабль с экипажем. Если только разбойники не облегчат вас по дороге, у вас есть в той шкатулке за что купить королевство! – заключил виконт, ткнув сухим указательным пальцем в один из чемоданов Марианны.
   Взгляд Марианны проследил за пальцем и радостно блеснул. Покидая особняк, она захватила с собой драгоценности Сант’Анна с намерением использовать их при необходимости для осуществления ее планов. Если ей удастся достигнуть Америки с тем, кого она любит, тогда она отошлет их в Лукку, или по крайней мере то, что останется, чтобы в дальнейшем возместить утрату. В любом случае это было замечательно, она имела при себе за что купить не только один корабль, но множество.
   Жоливаль внимательно следил по выразительному лицу подруги за ходом ее мыслей. Когда ему показалось, что она согласилась с его предложением, он тихо спросил:
   – Итак? Вы едете?
   – Да! Ваша взяла! Я еду, Аркадиус.

   Когда карета Марианны выехала на Силлонскую дамбу, превращенную в плотину узкую полосу земли, которая соединяла Сен-Мало с континентом, ветер перешел в ураган, и Гракх с великим трудом удерживал лошадей, испуганных летевшими через парапет брызгами и клочьями пены. С другой стороны дамбы, в хорошо защищенном порту, целый лес мачт покачивался под порывами ветра. В конце ее показался город-корсар, массивный, как громадный пирог из серого гранита в сотейнике крепостных стен, творении Вобана, над которыми вздымались синие крыши домов, шпицы церквей и мощные средневековые башни замка.
   Это бьющееся у Силлона зеленоватое море обрушивало на город вспененные волны, напоминавшие обезумевших белогривых лошадей. Марианна узнала его. Это оно влекло ее еще не так давно в бешеных водоворотах, это оно погубило судно Блэка Фиша, прежде чем выбросить их, голых и избитых до полусмерти, к обманчивым огням береговых пиратов. Это оно омывало владения Морвана: море неистовое и коварное, вспыльчивое и притворное, которое умело при неудаче внезапно проявить свое могущество, создавая смертельные засады на отмелях, подводных камнях и в предательских водоворотах. Ветер завывал, принося через невидимые щели в окнах кареты терпкий запах моря с привкусом соли и водорослей.
   Промокшие лошади ворвались под гулкие своды величественного въезда Сен-Винсент и сразу успокоились. Ни буйство моря, ни ярость урагана не могли проникнуть за мощные крепостные стены. За ними царил относительный покой, и немного удивленная Марианна увидела, что горожане спокойно занимались своими делами, как при хорошей погоде. Точно так же никто не обратил внимания на их стремительное прибытие. Только стоявший у ворот солдат вынул изо рта глиняную трубку и добродушно обратился к стряхивавшему воду со своей мокрой шляпы Гракху:
   – Что, немного прохватило, а, парень? Норд-вест задул!.. Лошадки его не любят!
   – Я и сам это заметил, – улыбнулся юноша, – и рад узнать, что это норд-вест, но я был бы еще больше рад, если бы вы сказали, где живет господин Сюркуф!
   Он обратился к служанке, но едва это имя прозвучало, как вокруг кареты собрались люди, говорившие одновременно: женщины в чепчиках, поставившие на землю корзины, чтобы показать руками, моряки в вощеных шляпах, старые рыбаки в красных колпаках, до того заросшие, что их лица представляли только багровые носы и трубки в зубах. Все предлагали указать дорогу. Встав на сиденье, Гракх пытался успокоить их.
   – Не все сразу! Да перестаньте! Так он там живет? – добавил он, заметив, что все руки протягивались в одном направлении.
   Но никто не умолкал. Смирившись, Гракх собрался снова сесть и ждать, пока волнение утихнет, когда двое более решительных мужчин взялись с обеих сторон за поводья и, сопровождаемые остальными, спокойно повели упряжку по улице, идущей между крепостными стенами и высокими домами. Высунув голову из окошка, Марианна спросила, ничего не понимая:
   – Что происходит? Нас арестовали?
   – Нет, мадемуазель Марианна, нас ведут! Похоже, что г-н Сюркуф здесь вроде короля, и все эти люди только и думают, как бы ему услужить.
   Прогулка продолжалась недолго. Проехали еще мимо двух ворот, затем свернули направо, и наконец кортеж остановился перед большим строгим домом из серого гранита, чьи высокие окна, герб над входом и украшенная бронзовым дельфином дверь дышали благородством. Добровольный эскорт Марианны дружно провозгласил, что «это здесь», и Гракху больше ничего не оставалось желать, как выдать несколько монет, чтобы наиболее жаждущие смогли выпить за здоровье барона Сюркуфа и его друзей.
   Развеселившиеся провожатые разошлись, и старые моряки направились к ближайшей таверне, чтобы выпить по кружке горячего сидра, который, как известно каждому, является самым ободряющим напитком, когда дует норд-вест. А в это время Гракх потревожил бронзового дельфина и с важным видом спросил у появившегося старого слуги, безусловно, отставного моряка, может ли его хозяин принять м-ль д’Ассельна. Из многочисленных имен, которые теперь носила Марианна, только это корсар мог хорошо знать.
   В ответ юный кучер услышал, что г-н Сюркуф в настоящий момент находится в сухом доке, но долго там не задержится, и что «барышня может, если пожелает, немного подождать в его кают-компании». Эти слова подтвердили предположение Марианны о бывшей профессии старого слуги. Он учтиво ввел ее в вестибюль, выложенный черными и белыми плитками, со стенами, обшитыми панелями из старого дуба, главным украшением которого была стоявшая на античной консоли между двумя бронзовыми канделябрами великолепная модель фрегата с поднятыми парусами, откинутыми люками и выдвинутыми из них пушками. Два дубовых кресла с высокими спинками стояли в строгом карауле по бокам. Весь дом благоухал свежим воском, и гостья поэтому заключила, что баронесса должна быть хорошей хозяйкой. В этом доме все блистало чистотой, и можно было где угодно провести рукой в белой перчатке и не обнаружить ни пылинки. Это впечатляло и даже немного волновало.
   Кают-компания, отделанная таким же темным деревом, как и вестибюль, была более уютной. Здесь ощущалось присутствие человека действия, моря, приключений и кипучей жизни. На письменном столе смешались в веселом беспорядке компасы, карты, бумаги, трубки и гусиные перья вокруг лампы-грелки и зеленой свечи с брусочками воска для печатей на витом подсвечнике. Стоящий на укрытом варварским ковром яркой расцветки паркете громадный глобус отдыхал в бронзовом скрещивании экваториала и меридиана. На стенах помещенные в красивые рамки старинные гербы и штандарты, явно побывавшие под пушечным огнем, обрамляли большое знамя, тогда как почти везде, на всей мебели, за исключением набитого книгами шкафа, подзорные трубы составляли компанию пистолетам и навигационным инструментам.
   Марианна едва успела сесть в указанное стариком жесткое кресло, как раздался топот, хлопанье дверей, и комната сразу словно наполнилась пахнущим йодом морским воздухом, ворвавшимся вместе с бегом влетевшим Сюркуфом. Это ощущение было так похоже на то, которое Марианна испытывала всякий раз, когда находилась в присутствии Язона. Между этими людьми моря существовали удивительные общие признаки, своеобразное сходство, напоминавшее братство. И теперь необходимо узнать, до чего доходит это братство…
   – Вот так сюрприз! – загремел корсар. – Вы в Сен-Мало? Я не верю своим глазам!
   – Тем не менее вы видите перед собой не призрак! – рассмеялась Марианна, позволяя ему крепко поцеловать ее в обе щеки по крестьянскому обычаю. – Это действительно я! Надеюсь, я вам не помешала?
   – Помешали? Подумать только! Не каждый день выпадает честь поцеловать княгиню! И, поскольку это дьявольски приятно, я повторю!
   В то время как корсар подтверждал свои слова делом, Марианна почувствовала, что краснеет. Ведь она представлялась под своим девичьим именем…
   – Но… как вы узнали, что я стала…
   Сюркуф так громко расхохотался, что хрустальные подвески люстры зазвенели.
   – Княгиней? Ах, мое дорогое дитя, вы, очевидно, представляете нас, бедных бретонцев, настолько погрязшими в провинциальной косности, что парижские новости доходят до нас годика через три-четыре? Нет уж, дудки! Мы в курсе всех столичных и придворных событий! Особенно когда имеешь такого близкого друга, как барон Корвисар. Он лечил вас не так давно, и от него я узнал о ваших новостях, вот и весь секрет. Теперь садитесь, пожалуйста, и расскажите, каким добрым ветром вас принесло! Но сначала глоток портвейна, чтобы достойно отметить ваше прибытие.
   Пока Марианна, умостившись в кресле, готовилась к предстоящему разговору, Сюркуф достал из резного деревянного погребца красный графин богемского хрусталя и высокие красивые бокалы, которые он на три четверти наполнил золотисто-коричневой жидкостью. Уже приободренная самим присутствием необыкновенно деятельной натуры моряка, Марианна с удовольствием следила за его уверенными движениями.
   Сюркуф всегда оставался самим собой. Его окаймленное бакенбардами широкое лицо всегда сохраняло оттенок меди, и он никогда не прятал взгляда ясных синих глаз. Пожалуй, он немного прибавил в весе, и неизменный синий сюртук с трудом держался на его могучем торсе все теми же золотыми пуговицами, оказавшимися, к удивлению Марианны, сверлеными золотистыми испанскими дублонами.
   Соблюдая ритуал, чокнулись за здоровье Императора, затем молча выпили портвейн и закусили имбирными бисквитами, такими воздушными, что путешественнице они показались самыми вкусными в мире. После чего Сюркуф придвинул стул, сел на него верхом и посмотрел на гостью с ободряющей улыбкой.
   – Я спросил, каким добрым ветром вас принесло, но, увидев выражение вашего лица, я сразу подумал, что это был шквал! Так?
   – Скажите, ураган, и вы будете недалеки от истины! До такой степени, что я упрекаю себя за то, что приехала сюда. Теперь я боюсь вызвать у вас затруднения и заставить вас плохо думать обо мне!
   – О, это невозможно! Какой бы ни была причина, которая привела вас, я тут же говорю, что вы сделали правильно!.. Возможно, вы слишком деликатны, чтобы сказать в лицо, что вы нуждаетесь во мне, но я не найду ничего зазорного в напоминании, что я обязан вам жизнью!.. Так что говорите, Марианна! Вы прекрасно знаете, что можете просить меня обо всем!
   – Даже… помочь мне организовать бегство заключенного с брестской каторги?
   Несмотря на свойственное ему самообладание, он сделал резкое движение назад, выдавшее его волнение, и молодая женщина ощутила, как забилось ее сердце. Он повторил, растягивая слова:
   – С брестской каторги? У вас есть знакомый среди этого сброда?
   – Еще нет. Человек, которого я хочу спасти, находится на пути к каторге, в обозе из Бисетра. Его осудили за преступление, которое он не совершил. Он был даже приговорен к смерти, но Император помиловал его, ибо был уверен в его непричастности к убийству… и может быть, потому, что дело шло об иностранце! Это тяжелая история, запутанная! Мне необходимо объяснить вам…
   Она в замешательстве заколебалась. Усталость и волнение сказали свое веское слово, и она даже не смела больше смотреть Сюркуфу в лицо. Но он решительным жестом остановил ее и переспросил:
   – Минутку! Иностранец? А национальность?
   – Американец! Он тоже моряк.
   Кулак корсара обрушился на спинку стула.
   – Язон Бофор! Тысяча чертей! Почему вы сразу не сказали!
   – Вы его знаете?
   Он так резко встал, что стул упал на пол, но он не подумал поднять его.
   – Я обязан знать всех капитанов и все корабли, достойные этого названия, обоих полушарий! Бофор хороший моряк и мужественный человек! Его процесс стал позором для французского правосудия! Я написал, кстати, письмо Императору по этому поводу!
   – Вы? – воскликнула Марианна, чувствуя, что у нее перехватило горло. – И… что же он вам ответил?
   – Не вмешиваться в то, что меня не касается! Или что-то в этом роде… Вы же знаете, что он не стесняется в выражениях! Но откуда вы знаете этого молодца? Я считал, что вы… гм… в достаточно хороших отношениях с Его Величеством. До такой степени, что даже хотел одно время написать вам, чтобы попросить вмешаться, но дело с фальшивыми банкнотами заставило меня дать задний ход из боязни поставить вас в неловкое положение! Однако именно вы приходите просить меня помочь бежать Бофору, вы…
   – Вы, возлюбленная Наполеона! – печально закончила Марианна. – Многое изменилось после нашей последней встречи, друг мой, и я больше не в милости у него.
   – А если вы мне все расскажете? – предложил Сюркуф, поднимая и ставя на ножки стул, прежде чем нагнуться к своему погребцу. – Я обожаю всякие истории, как и подобает истинному бретонцу, каковым я являюсь.
   Ободренная вторым бокалом благородного вина и новой порцией бисквитов, Марианна начала немного сбивчивый рассказ о своих взаимоотношениях с Язоном и Императором. Но портвейн придал ей смелости, и она с честью вышла из этого испытания, после которого Сюркуф заключил в свойственной ему манере:
   – Это на вас он должен был жениться, болван! Вместо безродной девахи с Флориды! Видно, ее мать заимела ее от какого-нибудь семинола, пожирающего мясо аллигаторов! Вы, вы будете настоящей женой моряка! Я это сразу же заметил, когда тот старый дьявол Фуше вытащил вас из тюрьмы Сен-Лазар.
   Марианна удержалась от вопроса, что именно он заметил, но она восприняла такое заявление как многообещающий комплимент и уже более уверенным голосом спросила:
   – Тогда… вы согласитесь мне помочь?
   – Что за вопрос! Еще немного портвейна?
   – Что за вопрос! – отпарировала Марианна, ощущая, как радость жизни мало-помалу неожиданно возвращается к ней.
   Друзья с воодушевлением выпили за осуществление проекта, в фундамент которого они пока еще не вложили ни одного камня, но если Марианна почувствовала сладкое опьянение, требовалось гораздо больше трех бокалов, чтобы заставить Сюркуфа потерять равновесие. Выцедив вино до последней капли, он сообщил гостье, что направит ее в лучшую гостиницу города, чтобы там получить заслуженный отдых, в то время как он займется их делом.
   – Я не могу оставить вас здесь, – заметил он. – Я, собственно, один в этом доме. Жена и дети сейчас находятся в нашем доме в Рианкуре возле Сен-Сервана… и бессмысленно ездить взад-вперед. К тому же госпожа Сюркуф, хотя она и почтенная женщина, может показаться вам не очень занимательной. Она довольно строгая, но в выражениях не стесняется…
   «Зануда!» – подумала Марианна, вслух заверив своего хозяина, что предпочтет остановиться в гостинице. Ведь, путешествуя инкогнито, она хотела остаться незамеченной, и она чувствовала бы себя неловко, попав в семью корсара. Уединение в гостинице ее привлекало больше.
   На этом они расстались. Сюркуф доверил Марианну старому Жобу Гоа, своему слуге, бывшему прежде моряком. Жоб получил приказ проводить гостью в гостиницу «Герцогиня Анна», лучшую в городе. А сам он придет, когда найдет «нужного нам человека»!
   Может быть, из-за опьяняющих достоинств портвейна и радости так легко найти союзника, но Марианне гостиница показалась очаровательной, комната уютной, а поднимающиеся из зала запахи невероятно аппетитными. Впервые за долгое время она обнаружила в жизни приятные оттенки.
   Вокруг крепостных стен ветер бушевал с возросшей силой. Наступающая ночь обещала шторм, и в порту зажженные на мачтах фонари раскачивались, как подвыпившие моряки. Но в защищенной толстыми ставнями комнате Марианны было тепло и спокойно. Кровать с воздушными перинами и отлично высушенным бельем манила к себе, но портвейн и имбирные бисквиты разожгли аппетит молодой женщины. Она ощущала волчий голод, еще обостренный ароматами кухни, наполнявшими весь дом. К тому же Сюркуф посоветовал ей заняться едой в общем зале, чтобы ему не пришлось входить в ее комнату, когда он придет с тем, кого он найдет. Впрочем, эта гостиница была очень приличной, где любая дама могла без опасений поужинать, но для большей безопасности Марианна решила, что Гракх составит ей компанию во избежание возможных неприятностей, пока она будет ждать Сюркуфа с его другом.
   Расположившись неподалеку от огромного камина, где служанка в красивой кружевной наколке жарила блины на сковороде с длинной ручкой, княгиня Сант’Анна и ее кучер наслаждались канкальскими устрицами и большими крабами «сонями», приготовленными с соленым маслом и душистыми травами. Традиционные золотистые блины и игристый сидр дополняли трапезу.
   Марианна и Гракх как раз приступили к ароматному кофе, в то время как вокруг них задымились набитые пахнущим медом порто-риканским табаком трубки, когда низкая дверь распахнулась под могучей рукой Сюркуфа. Гром радостных возгласов отметил его приход, но он пролетел мимо ушей Марианны. Все ее внимание было обращено к человеку, вошедшему за корсаром. Дождевик с поднятым воротником частично закрывал его лицо, но оно было слишком знакомо молодой женщине, чтобы она не узнала его, даже если бы он носил фальшивую бороду и широкополую шляпу.
   «Нужным нам человеком» оказался Жан Ледрю!

Глава II
Девятая звезда

   В маленьком доме в Рекуврансе, унаследованном после Никола Малерусса, Марианна исходила от нетерпения. Она ожидала в первую очередь прибытия обоза, чье более чем двадцатидневное путешествие должно было вот-вот закончиться, и, во-вторых, прихода «Сен-Геноле», быстроходной шхуны Жана Ледрю, которая, двигаясь вдоль побережья от Сен-Мало, должна была сначала остановиться в маленьком порту Конкет, а затем выйти на рейд Бреста. Несмотря на плохую погоду, молодой моряк вышел в море с экипажем из десяти верных людей тем же утром, когда перед гостиницей «Герцогиня Анна» Сюркуф усадил Марианну в карету с пылкими пожеланиями счастливого путешествия.
   Но накануне, увидев, что он снова возник в ее жизни, Марианна заколебалась, стоит ли вручать судьбу Язона в руки человека, которому она обязана своим первым и довольно противным опытом любви и еще некоторыми неприятностями. Тогда, видя встревоженное лицо Марианны, Сюркуф рассмеялся и подтолкнул Ледрю к молодой женщине.
   – Он вернулся ко мне в прошлом марте с личным письмом Императора, который просил меня принять его обратно… по вашей просьбе. Так что мы помирились, и он навсегда остался признательным вам. Война в Испании, несмотря на его достойное поведение там, не годилась Жану, ибо на твердой земле он чувствовал себя, как рыба без воды. Я был очень доволен возвращением доброго моряка!
   Немного смущенная, вспомнив о бурном характере их прежних отношений, Марианна протянула руку своему бывшему товарищу по несчастью.
   – Добрый день, Жан, я рада снова увидеть вас.
   Он без улыбки взял ее руку. Его светлые глаза, похожие на два цветка незабудки между выгоревшими на море ресницами, оставались задумчивыми на этом все еще близком лице с загорелой кожей и короткой светлой бородкой, и Марианна невольно подумала, как же он будет вести себя. По-прежнему ли она желанна для него? И вдруг неподвижное лицо ожило, и между усами и бородой засияла улыбка.
   – Я тоже очень рад, разумеется! Тем более что я могу отблагодарить вас за то, что вы для меня сделали.
   Прекрасно! Все будет хорошо! Тогда она решила предупредить его о грозящей ему серьезной опасности за выступление против императорского правосудия, но, как и Сюркуф, он не хотел ничего слышать.
   – Человек, которого надо спасти, моряк, и Сюркуф говорит, что он ни в чем не виноват. Этого мне достаточно, и вопрос решен. Теперь остается подумать, как мы за это возьмемся…
   В течение долгих часов молодая женщина и трое мужчин, облокотившись о стол вокруг кувшина с кофе и стопки блинов, обсуждали основные пункты своего плана, в котором не было недостатка в смелости. Но если беспокойство и сомнение иногда появлялись в зеленых глазах Марианны, в одинаково синих глазах обоих бретонцев и парижанина плясали только огоньки энтузиазма и возбуждения перед приключением такие яркие, что молодая женщина вскоре перестала возражать. Она только выразила сомнение, когда речь зашла о шхуне «Сен-Геноле».
   – Такая шхуна слишком мала, по-моему, чтобы на ней достичь Америки. Не кажется ли вам, что большее судно…
   Она тогда напомнила о своем, уже отвергнутом Сюркуфом, предложении купить корабль. Но король корсаров снова по-хорошему дал ей понять, чтобы она и не думала об этом.
   – Чтобы пройти незамеченным или быстро покинуть Брест тому, кто очень спешит, такое судно, которое хорошо ловит ветер и держится на море, будет идеальным… особенно в трудных широтах Фромвёра и Ируаза. Дальнейшее я беру на себя! Будьте спокойны, в нужное время идущий в Америку корабль будет.
   Так как спорить было бессмысленно, Марианна удовлетворилась этим утверждением, и они разошлись, чтобы немного отдохнуть. Все время, пока продолжался этот длинный разговор, Марианна наблюдала за Жаном Ледрю, пытаясь прочитать по его малоподвижному лицу, излечился ли он наконец от любви, разрушительной и роковой для обоих, которую он к ней питал. Она так и не смогла ничего определить, но моряк сам объяснил ей. Встав, чтобы надеть дождевик, он заявил, обращаясь как будто к Сюркуфу, а в действительности к молодой женщине:
   – Вы вернетесь сами, капитан? Если я утром подыму паруса с отливом, мне надо попрощаться с Мари-Жанной! Откуда знать, сколько времени займет это дело, а моряку не подобает уходить в море, не поцеловав свою невесту.
   Вместе с последними словами он лукаво подмигнул Марианне. Это значило ясно как день: «Можете не беспокоиться! Между нами все кончено. В моей жизни теперь другая женщина…» Это ее так обрадовало, что она широко улыбнулась и крепко пожала мозолистую руку молодого человека. Окончательно успокоившись относительно их дальнейших отношений, она отправилась с Гракхом под непрерывным дождем в Брест.
   С момента прибытия в этот большой военный порт она старалась не привлекать внимания. Гракх привел карету прямо к почтовой станции Семь Святых и оставил ее там. Карету брали напрокат, и она вернется в Париж с очередным путешественником. Затем, погрузив багаж на тачку, он и Марианна, скромно одетые, спустились к берегу возле замка, чтобы переправиться в Рекувранс. Этот путь, хорошо известный Марианне после пребывания у Никола, был гораздо короче дороги через мост и избавлял от необходимости идти по Пенфелю до Арсенала и миновать мрачные стены каторги и канатных мастерских.
   Рыбак в синем колпаке обитателей Гульвана отложил в сторону сеть, которую он починял, и пропустил их на свою лодку. Погода стала почти хорошей в тот день. Холодный, но не очень сильный ветер надувал красные паруса направлявшихся к Гуле рыбачьих лодок и играл флагами на высоких круглых башнях замка. Во время переправы перевозчик на полном ходу вынужден был табанить веслами, чтобы пропустить большой баркас, буксировавший фрегат с убранными парусами, который надменно плыл в своем воинственном блеске. Под свистки надсмотрщиков гребцы баркаса с силой погружали весла в воду. Это были каторжники в красных куртках и колпаках. Некоторые носили зеленые колпаки «бессрочников», на которых, как и у «срочников», виднелись металлические бирки с регистрационным номером. И Марианна, сидя на грубой деревянной скамье, провожала их взглядом со странным чувством страха и отвращения. Галеры больше не существовали, но эти люди все-таки были галерниками, и Язон вскоре займет свое место среди них. Гракх решился вырвать ее из мрачной задумчивости.
   – Да не смотрите на них, мадемуазель Марианна! От этого никакой радости вам не будет!
   – Еще бы! – подал голос перевозчик, снова налегая на весла. – Это зрелище не для юной дамы! Только здесь каторжники делают все! Те, что не заняты на погрузке кораблей, работают в канатной или парусной. Есть такие, что убирают мусор, а другие таскают ядра и бочки с порохом. Здесь только их и видишь, ей-богу!.. Вы их потом и замечать не будете!
   Но Марианна усомнилась, чтобы это было так, даже если бы она осталась здесь на десять лет.
   Получив вознаграждение, добряк пожелал им доброй ночи и заверил, что он всегда к их услугам.
   – Меня зовут Конан, – добавил он. – Только кликните с этой скалы, и я буду тут.
   Сопровождаемая Гракхом, который нес на плече чемодан, и мальчишкой, тащившим две дорожные сумки, Марианна углубилась в крутые улочки Рекувранса, направляясь к башне Мот-Танги. Уже больше года прошло после ее отъезда в дилижансе из Бреста, но она находила дорогу так же легко, словно уезжала неделю назад.
   С первого же взгляда она узнала недалеко от башни маленький домик Никола с гранитным фундаментом, белыми стенами, высоким треугольным слуховым окном и небольшим садом с увядшими цветами. Ничто не изменилось. Так же, впрочем, как и г-жа Легильвинек, соседка, которая долгие годы вела хозяйство тайного агента, даже не подозревая о его подлинной деятельности.
   Когда Марианна и ее эскорт оказались в поле ее зрения, предупрежденная письмом достойная женщина появилась из дома с распростертыми объятиями и радостью на ее немного мужеподобном удлиненном лице, обрамленном удивительного фасона чепцом, традиционным для женщин из Пон-Круа, своеобразным менгиром из кружев, крепко завязанным под подбородком. И обе женщины обнялись и залились слезами, вспомнив о хорошем человеке, который однажды уже свел их вместе.
   Странное ощущение, что она вернулась в отчий дом, охватило Марианну, когда она перешагнула порог. Старая, хорошо натертая воском мебель, блестящая медная посуда, коллекция трубок, маленькие статуэтки Семи Святых на полочке, старые книги и подвешенная к балке низкого потолка маленькая галера, вставленная в широкогорлую бутылку, – все эти предметы были ей знакомы и близки. Она чувствовала себя здесь даже более уютно, чем в восстановленной роскоши особняка д’Ассельна, прогуливаясь по опустевшему саду, когда была хорошая погода, или наблюдая за рейдом и набережной Пенфеля.
   Ей оставалось только ожидать, раз вопрос о корабле был раз и навсегда решен Сюркуфом. Гракху, которого она без околичностей представила как своего юного слугу, нечего было делать в таком маленьком доме. И каждый день он уходил в город, бесконечно прогуливаясь вокруг каторги и в бедных кварталах Керавеля, чьи лачуги и кривые улочки протянулись между богатой торговой Сиамской улицей и суровыми стенами узилища. А Марианна, кроме тех часов, когда г-жа Легильвинек усаживалась против нее у огня и занималась вязанием, довольствовалась компанией кошки, любившей спать, свернувшись калачиком, у ее ног.
   Время словно остановилось. Уже начался декабрь, и грозные бури будоражили серую воду рейда до самого Гуле. Вечерами, когда ветер завывал с большей яростью, чем обычно, г-жа Легильвинек откладывала вязанье и бралась за четки, бесшумно перебирая их и мысленно благословляя рыбаков и моряков, находящихся в опасности в море. Вспоминая о шхуне Жана Ледрю, Марианна тоже молилась…
   Как-то под вечер, когда бледное солнце исчезало в тумане над островами, город наполнился рокотом, таким сильным, что он перекрыл шум порта, свистки надсмотрщиков и подаваемые в рупор команды. Марианна прореагировала на этот неясный гул, как боевая лошадь на сигнал трубы. Схватив свой большой плащ с капюшоном, она бросилась из дома, не слушая криков соседки. Прыгая с камня на камень, она спустилась по узким проходам между палисадниками к берегу и пришла как раз вовремя, чтобы увидеть, как первая повозка выезжает из Сиамской улицы и поворачивает на набережную в направлении каторги.
   Несмотря на расстояние, она сразу узнала мундиры охранников и длинные телеги, на которых люди выглядели еще более съежившимися и несчастными, чем при отъезде. Но ночные тени уже стали сгущаться, и вскоре жалкий кортеж исчез в клубах поднявшегося от реки тумана. Продрогнув под просторным плащом, Марианна вернулась к себе, чтобы дождаться Аркадиуса. Поскольку обоз прибыл, виконт не должен был быть далеко. Она хотела пойти ему навстречу к мосту у Рекувранса, но передумала, так как он мог воспользоваться лодкой.
   Он пришел вместе с встретившим его у ворот каторги Гракхом, когда г-жа Легильвинек как раз закрывала ставни, а Марианна, склонившись над очагом, помешивала закипавший густой суп с мясом.
   – Вот наконец и мой дядюшка, приехавший из Парижа, госпожа Легильвинек, – сказала молодая женщина, пока бретонка суетилась около путешественника. – Он проделал длинную дорогу и очень устал!
   Аркадиус действительно выглядел измученным, и его мрачный взгляд сразу же обеспокоил Марианну. Его молчание тоже было тревожным. Он только поблагодарил добрую женщину за прием, затем, прогнав кошку, сел на ее место у очага и протянул к огню руки, не сказав больше ни слова. В то время как озабоченная Марианна молча смотрела на него, г-жа Легильвинек торопливо собралась накрыть на стол, но Гракх остановил ее:
   – Не беспокойтесь, сударыня. Я сделаю это сам.
   Не особенно словоохотливые, бретонцы так же редко бывают неделикатными. Вдова сразу поняла, что ее соседям необходимо остаться наедине, и она поспешила пожелать им доброй ночи под предлогом, что она хочет послушать вечерню в ближайшей церкви. Схватив свою кошку за загривок, она исчезла в ночи. А Марианна уже стояла на коленях перед Жоливалем, который устало опустил голову на руки.
   – Аркадиус! Что случилось? Вы заболели?
   Он приподнял голову и улыбнулся, но так жалко, что только усилил ее опасения.
   – Что-нибудь случилось с Язоном? – спросила она, внезапно охваченная страхом. – Они его…
   – Нет, нет… Он жив! Но ранен, Марианна, и довольно серьезно!
   – Ранен? Но как? Почему?
   Тогда Аркадиус рассказал, что произошло. На остановке в Понторсоне сосед Язона по цепи, молодой парень восемнадцати лет, заболевший лихорадкой, попросил воды, чтобы утолить сжигавшую его жажду. Один из надсмотрщиков забавы ради ударил его несколько раз ногой в бок, а затем вылил ему на голову кувшин воды. Это зрелище привело Язона в ярость. Он бросился на негодяя и свалил его ударом кулака. Затем, прижав к земле коленом, он стал душить его, но другие охранники прибежали на помощь товарищу. Засвистели бичи, и один из жандармов обнажил саблю.
   – Его ранили в грудь, – добавил Аркадиус. – Эти скоты убили бы его, если бы на зов одного из заключенных, некоего Видока, другие не пришли на помощь и не укрыли его. Но дальнейший путь был форменным адом…
   – Неужели за ним никто не ухаживал?
   Жоливаль покачал головой и продолжал:
   – Только на остановках его товарищи делали что могли, но в наказание их заставили идти два этапа пешком. Я боялся, что он не дойдет живым.
   – Это ужасно! – пробормотала Марианна бесцветным голосом.
   Осев сразу ставшим безвольным телом на пятки, она невидящим взглядом смотрела на знакомую обстановку. Перед ней расстилалась заливаемая дождем дорога, и по ней брел раненый человек в цепях, поддерживаемый другими человеческими тенями, такими же истощенными, как и он сам. Вдруг она сказала:
   – Он не вынесет этого! Его убьют! Для таких отверженных, наверное, нет и лазарета?
   Ответил Гракх:
   – На каторге есть. Но я думаю, что обоз перед прибытием проходил медицинский осмотр в больнице Понт-а-Лезен, недалеко отсюда.
   – Охранники не захотели его там оставить. Из больницы довольно легко убежать. И жандарм, на которого он напал, воспротивился, чтобы он остался там. Он сказал, что его достаточно вылечат на каторге, чтобы он смог перенести наказание, которое он ему потребует… Этот человек просто подлая скотина. Он удовлетворится, только когда добьется своего.
   – Но какое наказание вы имеете в виду?
   – Палочные удары в карцере, в который Язона могут засадить на несколько месяцев, если он не погибнет под палками! И из карцера не убегают.
   Относительно спокойное ожидание, в котором пребывала Марианна благодаря воскресшим в Сен-Мало надеждам, снова сменил страх. Но она поняла теперь, что Язон был пленником ужасной безжалостной машины, из которой трудно будет его вырвать и которая грозила уничтожить его. Его теперешнее состояние исключало всякую возможность бегства, и он выздоровеет, если выздоровеет, только чтобы оказаться в еще худшем положении.
   Пока она предавалась таким мрачным мыслям, Гракх, выругавшись, снова надел морской дождевик, специально купленный им, чтобы сойти за завсегдатая большого порта, натянул до ушей коричневый шерстяной колпак и быстрым шагом направился к двери.
   Марианна остановила его:
   – Куда ты в такой час?
   – В Керавель. Там, недалеко от ворот каторги, есть таверна, куда ходят пить надзиратели. Я часто туда заглядывал и познакомился с одним сержантом, Лавиолетом, которому, кроме бутылки, ничего не надо. С доброй порцией рома я вытяну из него то, что мне надо, а я хочу узнать, что же случилось с господином Язоном.
   При этих словах в потухших глазах Жоливаля сверкнула молния.
   – Вот это нужное знакомство! Ты хорошо поработал, мой мальчик! Иди сегодня один, но завтра я помогу накачать этого служаку.
   Когда через два часа юноша вернулся, Жоливаль и Марианна по-прежнему сидели в гостиной. Он молча курил около огня, а она заканчивала уборку в буфете. Переставляя с места на место посуду, она хоть немного отвлеклась. Новости, которые сержант Лавиолет извлек из своей чарки с ромом, в основном подтверждали данные Жоливаля, но с приятным дополнением: одного из заключенных, раненного, немедленно положили в лазарет. На его счастье, молодой хирург, осуществляющий медицинский надзор, в момент прибытия обоза находился еще там. Один из новоприбывших, неоднократно осужденный на каторгу и знавший доктора, позвал его, и тот сразу осмотрел раненого и оказал ему помощь. «Франсуа Видок, – подумала Марианна. – Снова он!»
   Но теперь она с признательностью подумала о странном заключенном, так раздражавшем ее тогда, в Лафорс. Теперь и он займет место в ее молитвах, раз благодаря ему Язон сейчас еще в живых. Но надолго ли? Ненависть человека, на которого напал Язон, вызовет неусыпный присмотр за ним и поселит на предстоящие дни постоянную тревогу в душе молодой женщины.
   Сторонний наблюдатель нашел бы эти дни спокойными и похожими один на другой, монотонно проходившими под звон колоколов в церквах и полдневные выстрелы пушки в замке. Обитатели маленького дома вели размеренную жизнь, занимаясь хозяйственными делами и прерывая их длительными прогулками, на которых можно было увидеть дядю и племянницу, рука об руку прохаживающихся по эспланаде замка, посещающих порт и старые кварталы. Юный слуга, как и подобает в его возрасте, бездельничал. Он часами болтался на набережной Пенфеля, наблюдая за каторжниками, которые загружали военные корабли ядрами и гранатами или сматывали новые канаты, работали на ремонте поврежденных кораблей, разделывая вместе с военными плотниками пахнущие смолой громадные стволы сосен. Но все эти с виду невинные прогулки имели двойную цель: узнать как можно больше новостей и особенно не прозевать прибытие «Сен-Геноле».
   Шхуна необъяснимо запаздывала. По расчетам Жоливаля она должна была появиться с неделю назад, и эта задержка очень беспокоила Марианну. Последнее время море сильно бушевало. Кто мог поручиться, что маленькое судно беспрепятственно пройдет пролив у Фромвёра, не будет выброшено на скалы у мыса Сан-Матьё и благополучно доберется до порта Конкет? Рыбаки опасались выходить в море, а на набережной и в тавернах говорили, что уже две недели не было никаких вестей с островов. Разбушевавшееся море, как это часто бывало зимой, отрезало Молен и Уэссан от континента…
   Однако, когда дверь и ставни в доме плотно закрывались, его обитатели занимались менее невинными делами. Жоливаль проводил время, тщательно вырезая середину в больших медных су, выбирая самые толстые и пряча внутри золотые монеты, ибо для каторжника обладание некой суммой являлось необходимым оружием. Он также сделал из закаленной стали точную копию латунной бирки, какие носили на колпаках каторжники, узнав от сержанта Лавиолета номер Язона. Этой биркой с выточенными миниатюрными зубцами теперь можно было перепилить оковы. Что касается Марианны, то она научилась печь хлеб, и две большие буханки уже переправили на каторгу благодаря Лавиолету. В каждой из них спрятали части гражданской одежды.
   С наступлением вечера Жоливаль с Гракхом уходили из дому и направлялись в таверну «Дочь Ямайки» в Керавеле, где их уже считали своими. Новости, которые они узнавали, вселяли бодрость: раненый поправлялся, медленно, но верно. Его молодость и могучий организм способствовали этому. Опасность заражения миновала. К тому же, по мнению Аркадиуса, как, впрочем, и тюремного хирурга, близость моря способствовала заживлению ран. Но Марианна все-таки без содрогания не могла себе представить узкое ложе из морских водорослей, на котором лежал, всегда закованный, человек, которого она любила.
   Приближалось Рождество, выпадавшее в этом году на вторник. Поэтому в предшествовавшую ему пятницу, бывшую, как и все пятницы, торговым днем в Бресте, Марианна отправилась с г-жой Легильвинек на Сиамскую улицу, чтобы сделать покупки, необходимые для приготовления к этому большому празднику, пожалуй, самому почитаемому у бретонцев. Могло показаться подозрительным, если бы новые жители Рекувранса вели себя иначе, чем соседи.
   Погода была хорошая, но туманная. Желтоватые волны плыли повсюду, и, всегда оживленная в торговые дни, Сиамская улица выглядела необычно. Полосатые костюмы моряков в лакированных кожаных шляпах и красивые одежды крестьян яркой и разнообразной расцветки в зависимости от местности казались нереальными. Дочери Леона, в высоких головных уборах, закутанные до пят в длинные шали с бахромой, были похожи на сказочных волшебниц, а жительницы Плуаре в вышитых красным и золотом нарядах – на вышедших из своих ниш мадонн. Более пожилые, в темных нарядах, словно появились из глубины веков. Мужчины в расшитых фуфайках, коротких плиссированных штанах и шерстяных чулках тоже представляли собой яркое праздничное зрелище.
   В то время как Марианна, следуя за г-жой Легильвинек, переходила от прилавка с устрицами к грудам капусты, она увидела двигающуюся к ней двухколесную повозку с мусором. Четверо каторжников, один из которых был в зеленом колпаке «вечника», не то толкали, не то тащили ее под присмотром равнодушного надзирателя, вышагивающего, задрав нос и заложив руки за спину, не обращая внимания на бьющую его по икрам саблю. Эта группа никого не заинтересовала. Для жителей Бреста работающие каторжники были привычной обыденностью. Многие даже относились к ним с некоторой сердечностью, как к знакомым.
   И именно каторжнику в зеленом колпаке сделал дружеский знак торговец с длинной трубкой, стоявший у своей лавки. Каторжник в ответ махнул рукой, и в этот момент Марианна узнала в нем Видока. Теперь он был совсем близко. Словно притянутая магнитом, она не могла удержаться, чтобы не привлечь его внимание. Г-жа Легильвинек как раз остановилась около зеленщика поболтать с какой-то старушкой и не смотрела в сторону Марианны. И она решительно подняла руку.
   Быстрый взгляд каторжника сейчас же обратился к ней. Он слегка улыбнулся, показав, что узнал ее, и кивнул головой на угол ближайшей улицы, где ожидал своей очереди бак с мусором. Затем он мигнул в сторону шагавшего сзади надсмотрщика и потер указательный и большой пальцы. Марианна сообразила, что сможет поговорить с ним на углу, если даст что-нибудь их сторожу.
   Она быстро проскользнула между людьми к углу и подождала, пока повозка подъедет. Тогда она вынула из кошелька серебряную монету и протянула ее надзирателю, проговорив, что она хочет перекинуться словцом с человеком в зеленом колпаке.
   Мужчина пожал плечами и игриво хохотнул.
   – Черт побери этого Видока! Где он их только не находит! Давай, красотка, но побыстрей, даю тебе одну минуту, не больше!
   За углом на улочке было темно. Собственно, это был только узкий проход, заполненный туманом. Когда Марианна вошла туда, каторжник со зловещим лязгом цепей прислонился к стене углового дома. Запыхавшись, словно она долго бежала, Марианна спросила:
   – Есть какие-нибудь новости?
   – Да. Я видел его сегодня утром. Ему лучше, но он еще не вылечился.
   – Сколько же времени еще потребуется?
   – Не меньше недели, может, дней десять.
   – А потом?
   – Потом?
   – Да… Мне сказали, что он должен подвергнуться наказанию.
   Каторжник с видом фаталиста пожал плечами.
   – Он его заслужил! Все зависит от человека, который будет его бить. Если не сильно, он может выдержать.
   – Но я, я не могу даже помыслить об этом. Ему надо бежать… до того! Иначе он может быть изувечен, если не хуже!
   Рука каторжника с быстротой змеи вырвалась из кармана красной куртки и схватила Марианну за локоть.
   – Да тише же! – прошипел он. – Вы говорите об этом так, словно дело идет о воскресной прогулке! Об этом думают, будьте спокойны! У вас уже есть судно?
   – Вообще-то есть, я думаю! Но оно еще не пришло и…
   Видок нахмурил брови.
   – Без судна побег невозможен. Стоит только дать с каторги сигнал тревоги, как все жители окрестностей бросятся на поиски. За поимку беглого платят сто франков… и возле каторги разбит цыганский табор, обитатели которого только этим и занимаются! Подлые собаки!.. Как только пушка подаст сигнал, они берут косы и вилы и бегут на охоту.
   Каторжники закончили погрузку мусора, и из-за повозки показалась голова надзирателя.
   – Кончай, Видок, поехали!
   Тот послушно направился к углу.
   – Когда ваше судно придет, дайте знать об этом Кермёру, хозяину «Дочери Ямайки». Но имейте в виду, что оно понадобится не позже десяти дней, но не раньше недели. Пока!
   Не думая больше о г-же Легильвинек, которая, кстати, исчезла из вида, Марианна спустилась к эспланаде замка. Она хотела поскорей вернуться в Рекувранс, чтобы рассказать Жоливалю об услышанном. Несмотря на крутой склон и скользкие от сырости камни мостовой, она почти бежала, в то время как слова Видока неотступно бились в ее мозгу: «Не позже десяти дней, не раньше недели». А Ледрю все еще не было и, может быть, никогда не будет!.. Необходимо немедленно что-то предпринять, найти какое-нибудь судно… Дальше ждать невозможно!.. Очевидно, что-то произошло в Малуэне, и надо срочно предпринимать другие меры.
   К счастью, старый Конан, перевозчик, оказался на месте, на этом берегу реки. Он невозмутимо сидел на камне, курил трубку и поплевывал в воду. Марианна была в таком состоянии, что могла пуститься вплавь, чтобы добраться поскорей домой. Она прыгнула в лодку, а перевозчик даже не заметил, что у него появилась клиентка.
   – Быстрей! – крикнула она. – Перевезите!..
   – Ну-ну! – сказал добряк. – Вы что, спешите умереть? Эта уж молодежь! Всегда бегом…
   Но он заработал веслами более энергично, чем обычно, и вскоре Марианна, на ходу бросив ему монету, выпрыгнула на скалы и поспешила к дому. Она вихрем ворвалась в комнату, задыхаясь от быстрого подъема. Жоливаль разговаривал с рыбаком, который поставил на стол корзину с отливающей синевой макрелью. Запах свежей рыбы наполнял комнату, смешиваясь с идущим от очага древесным духом.
   – Аркадиус! – бросила Марианна. – Надо немедленно найти какое-нибудь судно… Я встретила…
   Она запнулась. Оба мужчины обернулись к ней, и она увидела, что рыбаком был не кто иной, как Жан Ледрю.
   – Судно? – спокойно спросил он. – Для чего? Вам моего уже недостаточно?
   Она, как подкошенная, рухнула на скамью, расстегнула душивший ее плащ и отбросила назад чепчик.
   – Я думала, что вы уже не приедете, что с вами что-то случилось, не знаю уж что! – вздохнула она.
   – Нет, все прошло хорошо! Просто мне пришлось остаться на несколько дней в Морле. Один из моих людей… заболел.
   Он слегка замялся при объяснении, но Марианна была слишком рада, увидев его снова, чтобы обратить внимание на такую мелочь.
   – Главное, что вы приехали, – сказала она. – И ваше судно здесь?
   – Да, возле башни Магдалины. Но я сейчас отчаливаю в Конкет.
   – Вы уезжаете?
   Жан показал на корзину с макрелью.
   – Я простой рыбак, который приходит продать рыбу, и мне, ясное дело, нечего тут делать, в брестском порту, кроме этого. Но не беспокойтесь, я завтра вернусь. Все готово, как вы договорились в Сен-Мало?
   В нескольких словах сначала Аркадиус, затем Марианна ознакомили его с тем, о чем он еще не знал: рана Язона, невозможность для него что-нибудь предпринять раньше недели, необходимость усилий для его освобождения, а также нависшая над ним угроза наказания, едва он поправится, оставлявшая очень короткий промежуток времени для действий… Жан Ледрю выслушал все это, нахмурив брови и раздраженно покручивая кончики усов. Когда Марианна закончила сообщением о недавнем разговоре с Видоком, он с такой силой ударил кулаком по столу, что несколько рыб вылетело из их ивовой тюрьмы.
   – Вы забыли только об одном, но очень важном: о море. На нем не всегда можно делать то, что хочешь, и через неделю погода будет такая плохая, что Ируаза станет непроходимой. Надо, чтобы не позже чем через пять дней заключенный находился на борту корабля, который придет за ним к Конкету.
   – Корабль? Какой корабль?
   – Какая разница? Тот, который перевезет его через океан, конечно! Он будет в Уэссане через три дня и не может задерживаться там дольше без того, чтобы береговая охрана не засекла его. Мы отправимся в рождественскую ночь.
   Марианна и Жоливаль озадаченно переглянулись. То ли Ледрю не в своем уме, то ли ничего не понял из того, что ему говорили? Молодая женщина решила повторить сказанное:
   – Жан, мы вам сказали, что раньше недели Язон не восстановит свои силы настолько, чтобы взобраться на стену, или спуститься по веревке, или делать какие-нибудь резкие движения, необходимые при бегстве.
   – Но, я думаю, у него по крайней мере хватит сил перепилить цепь, которая приковывает его к кровати? Особенно если, как вы мне сказали, у него есть необходимый инструмент и деньги, за которые можно получше питаться.
   – Мы все это сделали, – вмешался Аркадиус. – Но этого совершенно недостаточно. А что хотите сделать вы?
   – Похитить его, очень просто! Я знаю, где находится лазарет: с самого края, почти снаружи. Стены там не такие высокие, на них легче взбираться. Нас двенадцать человек, привыкших в бурю бегать по реям. Ворваться в лазарет, схватить вашего друга и переправить его через стену – будет детской забавой. Мы оглушим всех, кто окажет сопротивление, и, поверьте мне, это будет проделано быстро. В рождественскую ночь самый высокий прилив будет в полночь. Мы приготовимся к отплытию вместе с ним. «Сен-Геноле» будет стоять на якоре у подножия Керавеля. К тому же, – добавил он с внезапной улыбкой, вызванной растерянным видом его собеседников, – охранники тоже на свой манер празднуют Рождество. Они напьются как сапожники, и мы без труда достигнем цели! Какие будут возражения?
   Марианна глубоко вздохнула, словно после долгого пребывания под водой вынырнула на свежий воздух. После всех этих дней сомнений и тревог спокойная уверенность Жана Ледрю слегка ошеломила ее. Но какой же она оказалась убедительной.
   – Я не смею возражать, – улыбнулась она, – да вы и не приняли бы никаких возражений, не так ли?
   – Никаких! – подтвердил он серьезно, но глаза его прищурились, когда он забрасывал корзину с рыбой на плечо.
   Веселый огонек промелькнул в его взгляде, что являлось у этого молчаливого бретонца знаком необычайной радости.
   – Предупредите заключенного, что это будет вечером в понедельник. Пусть перепилит цепь к одиннадцати часам. Остальное – мое дело. Что касается вас, следите за прибытием шхуны и, когда вы увидите ее у набережной, дождитесь ночи и приходите на нее!
   И с последним прощальным жестом моряк вышел из дома, пересек садик и большими прыжками стал спускаться к порту. Какое-то время было слышно, как он насвистывает веселую песенку моряков Сюркуфа, которую Марианна впервые услышала с удалявшейся под парусом маленькой лодки в то ужасное утро, когда она осталась пленницей Морвана.
…Как по ветру к нам.
Из Англии фрегат.
Летит бесстрашно по волнам…

   Оставшись вдвоем у стола, на который Жан выложил несколько рыб, Марианна и Жоливаль переглянулись, не зная, что сказать друг другу. В конце концов Аркадиус пожал плечами, взял из синей фаянсовой голландской кружки сигару, поводил ею у себя под носом, нагнулся к огню и прикурил. Ароматный дым поплыл по комнате, изгоняя запах макрели.
   – Он абсолютно прав! – сказал виконт. – Только дерзкая отвага выигрывает в подобной ситуации. И к тому же у нас нет выбора.
   – Вы думаете, что у него получится? – обеспокоенно спросила Марианна.
   – Я надеюсь! В противном случае, мое дорогое дитя, нас ничто не спасет: всех повесят на реях какого-нибудь фрегата, если только раньше не пристрелят. Ибо если нас поймают, то, безусловно, не пощадят! Это вас не пугает?
   – Пугает? Единственное, что меня пугает, Аркадиус, это жить без Язона. Все остальное мне безразлично, даже веревка или пуля…
   Жоливаль выпустил несколько клубов дыма, затем внимательно посмотрел на покрасневший кончик сигары.
   – Я давно заметил, что вы созданы, чтобы стать великой возлюбленной, великой героиней или великой… сумасбродкой! – сказал он ласково. – Лично я достаточно люблю жизнь, и, поскольку в этом доме стоят Семь Святых, я попрошу сделать все, что в их силах, чтобы эта веселенькая рождественская ночь, которую пообещал наш пылкий капитан, не стала для нас… последней!
   И Аркадиус вышел в сад докуривать сигару, в то время как Марианна стала машинально чистить рыбу.

   24 декабря началось плохо. С поздним рассветом опустился такой плотный, хоть ножом режь, туман, что Рекувранс с его редкими деревьями и оградами из серого камня казался каким-то затерянным миром, плывущим по течению в облачной бесконечности. Только смутно проглядывали очертания башни Мот-Танги. Все остальное: город, замок, порт и рейд исчезли, словно холм, подобно освободившемуся от креплений гигантскому монгольфьеру, устремился к небу.
   Марианна, которая в эту последнюю ночь ни на минуту не сомкнула глаз, в полном отчаянии смотрела на туман. Судьбе словно доставляло злобную радость усложнять ее задачу. Она сердилась на нее, она сердилась на природу, на самое себя за то, что так нервничает, на всех, кто спокойно занимается своими делами в то время, как она терпит такие муки. Она до сих пор повторяла, что приход «Сен-Геноле» останется незамеченным, если шхуна вообще сможет приблизиться к берегу, пока Жоливаль перед полуднем не послал Гракха взобраться на скалы возле замка, чтобы оттуда наблюдать за приходом кораблей.
   Немного успокоившись, Марианна постаралась хоть внешне вести себя нормально в этот критический день, когда решалась ее будущая жизнь. Тем не менее она раз сто спросила у вооружившегося терпением Жоливаля, уверен ли он, что Язон предупрежден, так же как и Франсуа Видок, чтобы тот смог помочь американцу и самому использовать неожиданную возможность. Ибо Марианна ничуть не сомневалась, что каторжник ничего не сделает даром…
   Г-жа Легильвинек, собиравшаяся провести святую ночь у своей племянницы в Порзике, с самого утра была озабочена тем, чтобы в ее отсутствие у соседки было все, что полагается, и принесла ей традиционное полено, которое должно медленно гореть в очаге, ожидая полуночной мессы. Оно было красиво украшено красными лентами, веточками лавра и остролиста, и Марианну тем более тронуло это доказательство приязни, что она тщательно скрыла свое намерение покинуть этой ночью Брест, чтобы больше никогда не вернуться, и приглашение племянницы она посчитала благословением неба.
   Доброй женщине так не хотелось покидать своих новых друзей, что она два или три раза спрашивала, не хотят ли они, чтобы она осталась с ними, или не пойдут ли вместе с ней. Но, встретив ласковое, но упорное сопротивление, она решилась наконец после многочисленных «увы!» расстаться с ними, обязав Марианну строго соблюсти местные обычаи: хорошо встретить детей, когда они придут славить Христа, не забыть прочесть молитву об усопших перед тем, как идти к полуночной мессе, приготовить блины и петуха для скромного рождественского ужина и так далее. Среди прочего она серьезно посоветовала ей поститься до вечера.
   – Ничего не есть? – запротестовал Жоливаль. – В то время как ее и так невозможно заставить нормально питаться?
   Г-жа Легильвинек назидательно воздела палец к потемневшим балкам потолка.
   – Если она желает увидеть в святую ночь свершившимися пророчества или, попросту говоря, если она хочет исполнения своих желаний, она не должна ничего есть целый день до того, что можно считать ночью, то есть когда на небе появятся девять звезд. Если она сможет соблюсти пост до восхода девятой звезды, подарок от неба ей будет обеспечен!
   Аркадиус начал недовольно бурчать, ибо его философский ум отказывался признать любую форму суеверия, но Марианна, соблазненная поэзией пророчества, ласково смотрела на вдову, похожую в своем черном наряде на некую античную Сивиллу.
   – Девятая звезда! – сказала она серьезно. – Я буду ждать, когда она взойдет. Но из-за этого тумана…
   – Туман уйдет с отливом. Пусть Господь хранит вас и исполнит все ваши просьбы, барышня! Никола Малерусс хорошо сделал, что отдал вам свой дом.
   С этим она и ушла, последний раз погладив свою кошку, которую она оставила у соседей. Какое-то время Марианна с чувством странного раскаяния смотрела, как исчезает ее черный плащ на дороге, ведущей к церкви. Как и предсказала г-жа Легильвинек, туман вскоре стал таять под порывами ветра и в середине дня исчез совершенно, вернув пейзажу всю его суровую красоту. Не прошло и часа после того, как шхуна с красными остроконечными парусами миновала замок и вошла в Пенфель. Это была «Сен-Геноле», прибывшая на встречу. Приключение началось…
   Когда полностью стемнело, Марианна, Жоливаль и Гракх молча покинули дом, тщательно заперев дверь, но оставив полуоткрытыми одно окно и ставню, чтобы кошка г-жи Легильвинек, хорошо обеспеченная молоком и рыбой, могла свободно выходить и входить. Гракх перепрыгнул ограду и засунул под дверь соседки ключ от дома и письмо, объясняющее необходимость для Марианны и ее дяди срочно выехать в Париж.
   Уже давно замковая пушка и большой колокол на каторге объявили об окончании трудового дня, и церковные колокола призвали к вечерней мессе, но город не засыпал, как он это привык делать ежедневно. На вычищенных до блеска военных кораблях зажглись сигнальные огни, а освещенные кают-компании предвещали праздничный ужин для офицеров. В тавернах луженые глотки распевали вперемешку то рождественские гимны, то старые матросские песни, в то время как на улицах целые семьи в праздничных нарядах – мужчины с фонарями и сучковатыми поленьями в руках – поторапливались, чтобы провести время у друзей в ожидании торжественного часа. Компании подростков с увитыми лентами ветками хлопали ими по дверям и, прославляя во все горло Рождество, получали несколько монеток и какое-нибудь угощение. Весь город пахнул сидром, ромом и блинами. Никто не обращал внимания на трех прохожих, хотя Гракх нес под плащом небольшой чемодан с платьями и драгоценностями Марианны, а в руке молодой женщины была дорожная сумка. Собственно, они ничем не отличались от других гуляющих.
   Миновав мост из Рекувранса, ибо на этот раз так было ближе пройти, стали встречать подвыпивших гуляк. Уже с Сиамской улицы стали видны отражавшиеся в черной воде огни портовых таверн. Ощущалась праздничная атмосфера. Только на некоторых поднявшихся с приливом лодках что-то делали.
   На всем пути Марианна, державшая под руку Аркадиуса, поглядывала на темное небо, считая редкие загоревшиеся звезды. До сих пор ей удалось обнаружить только шесть, и ее заметно озабоченное лицо вызвало у Жоливаля улыбку.
   – Если появятся облака, вы рискуете умереть с голоду, мое дорогое дитя.
   Но она молча покачала головой, заметив вдруг над высокой мачтой фрегата появившуюся седьмую звезду. А что касается голода, то пока она не встретится с Язоном, она его не почувствует.
   В тот же момент она увидела в конце Керавеля шхуну, а на ее палубе Жана Ледрю, призывно махавшего рукой. Рядом со стоявшими на якоре бригом «Тридан» и двумя фрегатами, «Сирена» и «Армида», шхуна казалась совсем крошечной, но эта непритязательность и даже скромный фонарь на мачте сулили огромное счастье… Длинная доска была переброшена на набережную.
   В одно мгновение беглецы оказались на борту. При желтом свете фонаря Марианна увидела, что оказалась в молчаливом кругу лиц, словно вырубленных из красного дерева, хотя шевелюры и бороды почти у всех были светлые. Одетые в одинаковые темные куртки, с надвинутыми до глаз колпаками, люди Жана Ледрю больше походили на разбойников, чем на честных моряков, но их лица дышали беззаветной отвагой, и под одеждой угадывались крепкие мускулы.
   – Вы пришли вовремя! – сказал Ледрю. – Спускайтесь в каюту, Марианна, и ждите нас… Ваш… дядя составит вам компанию.
   В одном порыве названные запротестовали.
   – Не может быть и речи! – воскликнул Аркадиус. – Я иду с вами.
   – Я тоже! – эхом откликнулась Марианна.
   Один из людей, похожий на медведя, высоченный, рыжий, сейчас же восстал против этого требования.
   – Хватит уж того, что баба на борту, кэп! Если еще придется тащить ее…
   – Меня не придется «тащить», – возмутилась Марианна, – и уйдя с вами, я меньше пробуду на вашей шхуне. К тому же человек, за которым вы идете, – мой! Я хочу рисковать вместе с вами.
   – И драпаться на стену в ваших юбках?
   – Я подожду внизу. Я буду сторожить. И я также умею обращаться с этим! – добавила она, распахнув плащ и показав засунутый за пояс один из пистолетов Наполеона.
   Рыжий рассмеялся.
   – Черт возьми! Ну, если так, идите, красавица. Раз вы не вертихвостка, от лишней помощи никогда не отказываются.
   Жан Ледрю, который во время этого обмена любезностями исчезал в каюте, снова появился, тщательно застегивая свою зюйдвестку, но Марианна успела заметить намотанный вокруг его торса канат.
   Он окинул быстрым взглядом свое воинство.
   – Все готовы? Жоэль, веревка у тебя? Тома и Гульван, крючья есть?
   Одним движением трое названных, в том числе и рыжий, распахнули куртки. Один оказался обмотанным канатом, как и сам Жан, у двоих других за поясами торчали длинные железные крючья, предназначенные, чтобы зацепиться за стену.
   – Тогда вперед, – объявил капитан. – Только маленькими группами и по возможности с естественным видом! Вы трое, – добавил он, обращаясь к новоприбывшим, – вы следуйте на небольшом расстоянии, словно идете праздновать к друзьям. И постарайтесь не потеряться в закоулках Керавеля.
   – Нечего бояться, – пробурчал Гракх. – Я знаю это чертово место как свои пять пальцев. Пройду с закрытыми глазами!
   – Лучше оставь глаза открытыми, парень! Это избавит тебя от сюрпризов.
   Один за другим они покидали шхуну. На борту остались только старик по имени Нольф и юнга Никола. Марианна и ее эскорт ушли последними. Пальцы молодой женщины нервно сжались на руке Жоливаля. Несмотря на холод, ей было душно. Когда углубились в зловонные улицы Керавеля, ей показалось, что бесформенные, в беспорядке нагроможденные дома собираются броситься на нее. Никогда еще она не проходила по этим забытым богом кварталам, но и люди, и вся обстановка этой извилистой клоаки, где за грязными занавесками притонов горели красные фонари, производили ужасающее впечатление. Далеко впереди, словно в глубине туннеля, поскрипывал подвешенный на протянутой между двумя лачугами цепи фонарь, и в его отблесках Марианна видела, как среди мусора с отвратительным писком шныряют крысы. Узкая полоска неба была такой ограниченной, что ни единая звезда не попадала в поле зрения.
   – Вы должны были остаться на борту, – прошептал Жоливаль, чувствуя, как она дрожит.
   Но она тут же подтянулась.
   – Нет! Ни за что!
   Пришлось сделать крюк, чтобы не проходить мимо высоких ворот каторги, где дежурили охранники, но вскоре маленький отряд растянулся в тени нависающей над дорогой высокой черной стены, за которой слышались размеренные шаги часовых. Прошли между каторгой и канатными мастерскими, пустынными в столь поздний час, затем, свернув на углу направо, увидели несколько зарешеченных окон за значительно менее высокой стеной: это был лазарет. В этих окнах мерцал слабый красноватый свет, очевидно ночника.
   С уверенностью вожака Жан Ледрю распределил людей, снял куртку и начал разматывать канат, в то время как Жоэль делал то же самое, а Тома и Гульван вытащили крючья. Марианна робко указала на окно:
   – Там же решетка, как вы сможете?
   – Не думаете же вы, что мы собираемся пройти здесь? – насмешливо процедил бретонец. – С другой стороны стены есть дверь, и, спрыгнув вниз, легко прихлопнуть часового!
   Быстро привязали крючья к канатам. Моряки расступились, оттеснив Марианну и Жоливаля назад. Жан Ледрю и Тома немного отошли и, выбрав удобное положение, одновременно начали раскачивать крючья.
   Они уже были готовы забросить их, когда внезапно Жан опустил свой на землю и сделал знак Тома, чтобы тот тоже остановился. За стеной раздался какой-то шум. Послышался топот ног, затем появился яркий свет, переходящий от окна к окну. И вдруг, так близко, что Марианне показалось, будто взорвалась стена, прогремел пушечный выстрел, за ним второй, третий…
   Не боясь больше, что его услышат, Жан Ледрю отчаянно выругался и подхватил свое орудие.
   – Кто-то бежал! Сейчас обыщут каторгу, затем город и побережье. Всем на шхуну и во весь опор!..
   Марианна в ответ закричала:
   – Но это невозможно! Мы не должны уйти! Бросить Язона!..
   Люди уже рассеялись и пустились обратным курсом по темным улочкам старых кварталов. Жан быстро схватил Марианну за руку и неумолимо увлек за собой, не желая ничего слышать.
   – На этот раз осечка. Если будете упрямиться, нас могут схватить!
   Потеряв голову, она пыталась сопротивляться, в отчаянии оборачиваясь к окнам, за которыми мелькали чьи-то силуэты. Впрочем, уже вся каторга пробудилась. Слышался топот подкованных сапог, щелканье взводимых курков. Непрерывно звонил колокол, наполняя праздничный порт зловещими звуками набата.
   Увлекаемая с одной стороны Ледрю, а с другой Жоливалем, Марианна вынуждена была бежать, но сердце ее так колотилось в груди, что причиняло боль, а скользившие по камням ноги отказывались служить. Полными слез глазами она взглянула на небо и застонала. В непроглядной тьме не было ни единой звезды!
   – Быстрей! – понукал Ледрю. – Еще быстрей! Нас еще могут заметить.
   Темные улицы Керавеля поглотили их, и, оказавшись в их тени, Аркадиус остановился, удержав Марианну и заставив моряка сделать то же.
   – Что вы надумали? – закричал он. – Мы еще не пришли!
   – Нет! – спокойно сказал виконт. – Но вы можете сказать, чем мы теперь рискуем? На нас не написано, что мы собирались освободить каторжника. Чем мы отличаемся от добрых людей, идущих на мессу?
   Ледрю моментально успокоился. Он снял колпак и провел растопыренными пальцами по слипшимся от пота волосам.
   – Черт возьми, вы правы. Эти пушечные выстрелы совершенно свели меня с ума… И действительно, даже лучше возвращаться спокойно. Пропащий вечер сегодня… Я глубоко огорчен, Марианна! – добавил он, видя, что молодая женщина, задыхаясь от слез, припала к плечу Жоливаля. – Может быть, нам больше повезет в другой раз…
   – В другой раз? Он умрет раньше, они… убьют его.
   – Не думайте так! Может быть, все пойдет лучше, чем вы себе представляете. И никто не виноват, что у какого-то бедняги возникла такая же идея использовать рождественскую ночь, чтобы вырваться на свободу.
   Он нескладно пытался ее утешить, но Марианна не хотела утешения. Она представляла себе Язона на убогом лазаретском ложе, с перепиленной цепью, ожидающего помощи, которая не придет. Что будет с ним завтра, когда обнаружат разрезанные оковы? Сможет ли что-нибудь сделать Видок, чтобы он избежал худшего?
   Маленькая группа продолжала путь. Теперь Ледрю шел впереди, ссутулившись, засунув руки в карманы куртки, торопясь поскорей ощутить под ногами палубу своей шхуны. Уцепившись за Жоливаля, Марианна шла медленней, лихорадочно перебирая в уме все возможные способы спасения Язона. Ей казалось, что каждый сделанный шаг, отдаляющий ее от каторги, вносил что-то непоправимое между нею и тем, кого она любила. Спрятавшись под капюшоном, она тихо рыдала.
   Добравшись до порта, Жан побежал к шхуне, бросив тревожный взгляд на жандарма, который ходил взад-вперед с таким видом, словно чего-то ждал. Увидев его, Жоливаль сказал Марианне на ухо:
   – Лучше будет вернуться в Рекувранс, малютка. Подождите меня здесь, я схожу за вещами и узнаю, куда делся Гракх. Он должен был идти с матросами.
   Она сделала знак, что поняла, и, в то время как он пошел к шхуне, осталась на месте с безвольно опущенными руками, утратив всякое мужество и способность здраво рассуждать. Но тут жандарм, пройдя мимо Аркадиуса, внезапно бросился к ней и схватил за руку, не обращая внимания на вырвавшийся у нее слабый протестующий крик.
   – Боже правый? Что вы болтаетесь тут без толку? Вы думаете, что мы уже в безопасности? Ради бога скорей на шхуну! Уже добрых четверть часа мы ждем вас как на иголках!
   Она мгновенно пришла в себя от испуга, когда под треуголкой жандарма узнала лицо Видока. Внезапный приступ гнева охватил ее.
   – Вы?.. Это вы бежали? Так это вас ищут, а в это время Язон…
   – Да он на шхуне, ваш Язон, недотепа вы несчастная! Живей, живей!..
   Подбежав к судну, он с такой силой подтолкнул ее, что она буквально упала на руки Жоливалю, и в то время, как команда торопливо готовилась к отплытию, он, в свою очередь, прыгнул на борт, спокойно прошел к бухте каната под фонарем и стал на нее, чтобы портовая охрана могла увидеть его жандармскую форму.
   В городе не замечалось большее оживление, чем обычно, ввиду приближавшейся мессы. Сначала надо воздать почести Богу, а потом уже преследовать человека!
   В этот же момент из камбуза появился еще один жандарм со смеющимися глазами на изможденном бородатом лице.
   – Марианна! – позвал он тихо. – Иди сюда! Это я…
   Она хотела что-нибудь сказать, даже закричать от радости, но чередование надежды, ужаса, скорби и изумления сломило ее стойкость. У нее хватило сил только на то, чтобы упасть в объятия мнимого жандарма, который, сам едва держась на ногах, все же нашел достаточно энергии, чтобы прижать ее к себе. Они долго оставались так, сплетясь в одно целое, не произнося ни слова, слишком взволнованные и счастливые, чтобы говорить. Вокруг них хлопали стремительно поднимавшиеся на мачты паруса. Матросы босиком бесшумно бегали по палубе. Стоя у штурвала, Жан Ледрю пожал плечами и отвернулся от этой пары, забывшей, похоже, обо всем на свете.
   Но Видок не выдержал и заметил со своего наблюдательного поста:
   – Будь я на вашем месте, я бы сел в тени под бортом! Даже глупым полицейским, тупым таможенникам или пьяным солдатам может показаться странным жандарм, который бросается на поиски каторжника с женщиной в руках!
   Они молча послушались, нашли укромное местечко и спрятались в нем, как две счастливые птички в гнезде. Нежным движением Марианна сняла дурацкую треуголку, чтобы морской ветер свободно гулял в волосах Язона.
   И тут же она уже по привычке подняла глаза к небу: звезды ярко сияли, и их было гораздо больше, чем девять…
   Ночь чудес сдержала свое обещание.

Глава III
Да свершится правосудие…

   В то время как «Сен-Геноле», ведомая опытной рукой Жана Ледрю, неслась в открытом море по направлению к мысу Сен-Матьё и Конкету, а бретонские берега безмолвными призраками проплывали в ночи, Франсуа Видок рассказывал.
   В конце дня на ремонтной верфи при каторге произошел ужасный случай. Из-за неправильного маневра на работавших в сухом доке каторжников упала мачта. Одного убило, а нескольких тяжело ранило. В один момент каторжный околоток, пышно именуемый лазаретом, оказался переполненным настолько, что Язона Бофора, признанного достаточно поправившимся, немедленно перевели в общее помещение. К счастью, из-за спешки его не приковали к соседу, как обычно делается, а, отложив это на завтра, только к общим нарам.
   – Зная, что вы уже готовы, мне надо было как можно скорей предупредить вас, что все изменилось, и в то же время я не мог заставить себя лишиться такой великолепной возможности, которую представляла ваша шхуна. Перепилить оковы Бофора не потребовало много времени… У меня есть некоторый опыт в подобных упражнениях, – добавил он с полуулыбкой. – Что касается моих, то я это сделал заранее. Оставалось обеспечить возможность выйти с каторги через дверь. Бофор мог идти. Он достаточно поправился для этого, но чтобы перелезть через стену… И я принял единственное возможное решение: оглушить двух жандармов и напялить их форму, после того как их, крепко связанных и с кляпами во рту, поместить в надежное местечко.
   – Не таким уж надежным оно оказалось, – недовольно пробурчал Жоливаль. – Совсем немного времени понадобилось, чтобы их обнаружить, раз тревогу подняли вскоре после вашего ухода.
   Виконт страдал от морской болезни. Вытянувшись во весь рост возле груды такелажа, не только избегая опасности от столкновения с гиком, при каждой перемене галса пролетавшим над палубой, но и стараясь не делать лишних движений, он упорно смотрел в темное небо, зная прекрасно, что стоит только глянуть на воду, как станет гораздо хуже.
   – Я уверен, что даже сейчас их еще не обнаружили, – категорически утверждал Видок. – Они в канатной мастерской, куда до утра никто не заглянет. И поверьте мне, я умею связывать и затыкать кляпы!
   – Тем не менее тревога была объявлена…
   – Да, но не из-за нас! Очевидно, другой каторжник решил использовать рождественскую ночь, чтобы тоже попытать счастья. Мы просто не подумали об этом, – сказал он, пожимая плечами, – да и не могли же мы претендовать на монополию в части бегства.
   – Но тогда, – воскликнула Марианна, – вас, может быть, вообще не ищут?
   – Да, вполне возможно! Но, если допустить, что жандармов еще не нашли, наше отсутствие все-таки должны заметить. Когда тревога уже объявлена, нашим товарищам незачем молчать. Наше счастье, что нас, без сомнения, ищут на побережье и в окрестных деревнях. Для каторжника практически невозможно раздобыть себе судно, особенно такое, как это, даже с помощью извне. Ведь среди них нет богатых людей.
   Он продолжал делиться своим опытом в части организации побегов, но Марианна больше не слушала. Сидя у борта с растрепанными ветром полосами, она нежно гладила голову Язона, лежавшую у нее на коленях. Он был еще очень слабый, и эта слабость волновала и восхищала Марианну, ибо таким он принадлежал ей полностью, только ей одной, плотью от ее плоти, как будто он был ее утраченным ребенком или одним из тех, кого она ему подарит.
   С тех пор как покинули Брест, они почти ничего не говорили, может быть, потому, что отныне вся жизнь принадлежала им. Она распростерлась перед ними безмерная, как этот океан, который приплясывал вокруг них с глубокими влажными вздохами, подобно близкому животному, встретившему хозяина после долгого отсутствия. Ей было показалось, что Язон заснул, но, нагнувшись, она увидела, как блестят его широко открытые глаза, и поняла, что он улыбается.
   – Я забыл, что море так хорошо пахнет! – прошептал он, прижимая к шершавой щеке руку, которую он ни на мгновение не отпускал.
   Видок услышал его шепот и рассмеялся.
   – Особенно после спертого воздуха последних недель! Человеческая грязь, человеческая нищета – я не знаю запаха более ужасного, даже запах тления, ибо в тлении есть ростки нарождающейся жизни. Но не надо больше думать об этом: для тебя с ароматами каторги покончено.
   – Для тебя тоже, Франсуа.
   – Кто может знать? Я создан не для бескрайней вселенной, а для замкнутого мирка, который движут человеческие мысли и инстинкты. Стихии – это великолепно, но и я предпочитаю себе подобных… Пусть не так красиво, зато более разнообразно.
   – И более опасно! Не представляйся, Франсуа. Ты всегда жил только ради свободы. И ты обретешь ее у нас.
   – Остается уточнить, что понимать под словом «свобода».
   Затем, переменив тон, он спросил:
   – Через сколько времени мы будем в Конкете?
   Ответил Жан Ледрю:
   – Мы идем с хорошим ветром. Через час, я думаю… Осталось около шести лье.
   Действительно, после того как подняли последние паруса, маленький кораблик несся по ветру как чайка. С правой стороны бежал берег, где иногда возникали очертания колокольни или странной геометрии дольмена. Жан Ледрю пальцем указал Марианне на один из них:
   – Легенда гласит, что в рождественскую ночь, когда начинает бить полночь, дольмены и менгиры устремляются к морю, чтобы напиться, и тогда сокровища, которые они скрывают, остаются открытыми. Но когда пробьет двенадцатый удар, они все возвращаются на свои места, раздавливая смельчаков, пытавшихся их обокрасть.
   – В Бретани, наверное, много легенд?
   – Бесконечное множество. Больше, чем валунов, я думаю.
   Огонь маяка внезапно вспыхнул в ночи, желтый, как октябрьская луна, господствуя над нагромождением скал высокого мыса. Капитан показал подбородком в его сторону.
   – Маяк Сен-Матьё. Этот мыс – одна из крайних точек континента. Что касается аббатства, оно было когда-то богатым и могущественным.
   И в самом деле, в неверном свете луны, пробивавшемся сквозь облака, перед маяком теперь показались полуразрушенные стены церкви и большого здания, придававшие этому пустынному мысу такой зловещий вид, что матросы невольно стали креститься.
   – Конкет находится в четверти лье на север, не так ли? – спросил Видок у Жана Ледрю, который не ответил, внимательно всматриваясь в море. В этот момент из сорочьего гнезда раздался пронзительный голос юнги:
   – Парус прямо по курсу!
   Все встрепенулись и стали вглядываться вперед. В нескольких кабельтовых показались изящные очертания брига, несшегося с надутыми парусами по этим опасным водам с такой же уверенностью, как местная рыбачья лодка. Жан Ледрю тотчас скомандовал:
   – Сигнальный фонарь! Открывайте фонарь! Это они.
   Как и другие, Марианна наблюдала за эволюциями красивого корабля, понимая, что это и был обещанный Сюркуфом спаситель. Один Язон, пленник мечтаний или усталости, не шевелился, продолжая вглядываться в небо. Тогда Ледрю сказал с нетерпением:
   – Да посмотри же, Бофор! Вот твой корабль.
   Корсар вздрогнул, в одном порыве вскочил и замер, вцепившись в борт, широко открытыми глазами пожирая приближающийся корабль.
   – «Волшебница», – пресекшимся от волнения голосом прошептал он. – Моя «Волшебница»!..
   Увидев, как он бросился, Марианна тоже встала и прижалась к нему.
   – Ты хочешь сказать, что этот корабль твой?
   – Да… мой! Наш, Марианна! Этой ночью я вновь обрел все, что считал навсегда утраченным: тебя, любовь… и ее!
   И столько было нежности в этом кратком слове из двух букв, что Марианна на мгновение ощутила ревность к кораблю. Язон сказал о нем как о своем ребенке, будто вместо дерева и железа он был сотворен из его плоти и крови, и он созерцал его с радостью и гордостью отца. Ее пальцы оплели пальцы моряка, словно она инстинктивно пыталась вернуть полное обладание им, но Язон, устремленный к своему кораблю, не обратил на это внимания. Он повернул голову к Ледрю и обеспокоенно спросил:
   – Человек, который ведет его, настоящий повелитель моря! Ты знаешь, кто он?
   Жан Ледрю торжествующе рассмеялся:
   – Ты же сказал: повелитель моря! Это сам Сюркуф. Мы украли твой корабль из-под носа таможенников Морлэ… Поэтому я и прибыл в Брест позже, чем думал.
   – Нет, – раздался позади них спокойный голос, – вы не украли его! Вы им овладели с согласия… Императора! В ту ночь таможенники особенно крепко спали, так?
   Если Видок хотел произвести театральный эффект, он мог быть довольным. Забыв о бриге, с которого доносилось лязганье разматываемой якорной цепи, Марианна, Язон, Жан Ледрю и даже внезапно оживший Жоливаль одним движением повернулись к нему. Но только Язон выразил чувства остальных:
   – Согласие Императора? Что ты хочешь сказать?
   Опершись со скрещенными на груди руками о мачту, Видок провел взглядом по обращенным к нему лицам. Затем с необычной мягкостью, которую при необходимости мог приобретать его голос, он ответил:
   – Что не так давно он соизволил дать мне мой шанс, что я нахожусь на его… службе и что я имел приказ любой ценой устроить тебе побег! Это не было легко, ибо, за исключением этой молодой женщины, и обстоятельства, и люди отвернулись от меня. Но ты не мог даже себе представить, что у меня такой приказ!
   После такого удара никто не нашел что сказать. От изумления они не находили слов, и их взгляды пытались определить, что так внезапно изменилось в этом загадочном человеке. Держась за руку Язона, Марианна тщетно старалась сообразить, в чем же дело, но, может быть, потому, что это было выше ее возможностей, она первая обрела дар речи.
   – Император хотел, чтобы Язон бежал? Но тогда для чего суд, тюрьма, каторга?..
   – А это, сударыня, он вам скажет сам, ибо мне не подобает раскрывать его соображения, которые являются высшей политикой.
   – Он скажет мне сам? Но вы хорошо знаете, что это невозможно! Через несколько минут я уеду, навсегда покину Францию.
   – Нет!
   Ей показалось, что она ослышалась.
   – Что вы сказали?
   Он посмотрел на нее, и она прочла в его взгляде глубокое сострадание. Еще мягче, если это вообще было возможно, он повторил:
   – Нет! Вы не уедете, сударыня! Сейчас по крайней мере! Я должен, как только Язон Бофор окажется в море, привезти вас обратно в Париж.
   – Об этом не может быть и речи! Я беру ее с собой! Однако пора уже объясниться. И прежде всего, кто вы в действительности?
   Схватив Марианну за руку, Язон заставил ее отойти назад, словно желая прикрыть своим телом от грозящей опасности. Она инстинктивно прижалась к нему, пока он в гневе обращался к своему товарищу по бегству. Видок пожал плечами и вздохнул:
   – Ты это хорошо знаешь: Франсуа Видок, и до этой ночи я был заключенным, каторжником, преследуемой дичью. Но этот побег – последний и лучший, потому что после него у меня начнется совершенно иная жизнь.
   – Шпик, подсадная утка! Вот кто ты, без сомнения.
   – Спасибо за догадку! Нет, я не шпик. Но примерно с год назад господин Анри, начальник сыскной полиции, предложил мне работать в тюрьмах, выявлять преступления и проливать свет на самые гнусные темные дела. О моей ловкости знали: многочисленные побеги подтверждали ее. О моем интеллекте тоже: мои предположения оказывались точными. Я работал в Лафорс, и, когда ты туда попал, мне достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что ты невиновен, достаточно было полистать твое обвинительное заключение, чтобы догадаться, что ты просто игрушка в грязной махинации. Император, очевидно, думал так же, и я немедленно получил приказ заняться только тобой и твоим делом. Дальнейшие инструкции предлагали мне действовать по обстоятельствам, так что если бы не твое донкихотство, я организовал бы побег во время пути.
   – Но тогда зачем все это? Ты же терпел вместе со мной и оковы, и каторгу…
   Улыбка промелькнула по суровому лицу Видока.
   – Я знал, что это последний раз, ибо твой побег был также и моим. Никто не стал бы искать Франсуа Видока, как и Язона Бофора, впрочем. Освободив тебя, я получил право не быть больше тайным агентом, скрытым за решетками тюрьмы. С этой минуты я открыто нахожусь на службе в императорской полиции. И все, что было сделано для твоего освобождения, подчинялось моим указаниям. Мой человек следовал за мнимой мадемуазель де Жоливаль до Сен-Мало и после ее отъезда ознакомил Сюркуфа с императорским приказом забрать с рейда в Морлэ бриг «Волшебница моря» и привести его туда, куда я указал, но сделать так, чтобы это имело вид настоящего похищения. Как ты сказал, я все выстрадал вместе с тобой. Ты по-прежнему считаешь, что это работа шпика?
   Язон отвернулся. Его взгляд встретился с взглядом Марианны, которая, дрожа всем телом, прижалась к его плечу.
   – Нет, – сказал он наконец глухо. – Я, безусловно, никогда не пойму труднопостижимые соображения Наполеона. Однако я обязан тебе жизнью и благодарю тебя за это от всего сердца. Но… она? Зачем ты хочешь увезти ее в Париж? Ведь я люблю ее больше, чем…
   – Чем жизнь, свободу и все в мире! – устало закончил за него Видок. – Я все это знаю… и Император тоже знает, безусловно! Но она не свободна, Язон, она княгиня Сант’Анна. У нее есть муж, даже если этот муж всего лишь призрак, ибо этот призрак обладает большой властью и к его голосу прислушиваются. Он требует возвращения своей супруги, и Император не может отказать ему в этом праве, так как во владениях великой герцогини Тосканской, его сестры, может возникнуть восстание, если Император обидит такого человека, как Сант’Анна…
   – Я не хочу! – закричала Марианна, крепче прижимаясь к Язону. – Я никогда не вернусь туда! Спаси меня, Язон!.. Увези с собой! Я боюсь этого человека, который имеет все права на меня, но никогда не был близок со мной! Ради бога, не позволяй им забрать меня у тебя.
   – Марианна, милая моя! Умоляю тебя, успокойся. Нет, я не оставлю тебя! Я предпочитаю вернуться на каторгу, надеть оковы, не знаю, что еще сделать, но я отказываюсь покинуть тебя!
   – Однако это необходимо! – грустно сказал Видок. – Вот твой корабль, возвращенный тебе Императором, Язон. Тебе полагается жить на море, а не у ног замужней женщины. А в Конкете карета уже ждет княгиню Сант’Анна.
   – Ей лучше уехать, ибо она ждет напрасно! – раздался разъяренный голос. – Марианна остается здесь!
   И Жан Ледрю с пистолетом в руках встал между влюбленными и Видоком.
   – Здесь мое владение, полицейский! И даже если оно маленькое, я его хозяин перед Богом! Под ногами у нас море, и эти люди мои! Нас четырнадцать, а ты один! Если ты хочешь жить долго, я советую тебе не мешать Марианне уехать с человеком, которого она любит, как они оба этого хотят… Иначе, поверь мне, рыбы не найдут разницы между мясом тайного агента или беглого каторжника! Давай задний ход и спускайся в каюту! Когда они будут на борту брига, я доставлю тебя на землю.
   Видок покачал головой и показал на подошедший почти вплотную корабль. Его борт все ближе нависал над палубой шхуны.
   – Ты забыл о Сюркуфе, моряк! Он знает, что эта женщина замужем за другим и этот другой требует ее. Сюркуф человек чести и подчиняется только долгу и солидарности моряков.
   – Он доказал это, согласившись помочь Марианне, хотя, возможно, и считал меня виновным, – оборвал его Язон, – но и теперь поможет нам!
   – Нет! И на твоем месте я не просил бы его об этом. Сударыня, – добавил он, не обращая внимания на два направленных в его грудь дула и поворачиваясь к Марианне, – это к вам я обращаюсь, к вашей чести и совести: вы вступили в брак с князем Сант’Анна по принуждению или по доброй воле?
   Тело Марианны напряглось в объятиях Язона. Всеми силами она пыталась отвратить беду, обрушившуюся на нее как раз в тот момент, когда она считала, что наконец поймала птицу-счастье. Спрятав лицо на груди Язона, она прошептала:
   – Я вступила в брак… добровольно. Но я боюсь его…
   – А ты, Язон, разве у тебя нет жены?
   – Эта ведьма, которая хотела погубить меня и Марианну? Она для меня ничто!
   – Но она твоя жена перед Богом и людьми! Поверьте мне, согласитесь сейчас расстаться. Вы встретитесь позже. Вас, сударыня, я не обязан препроводить к супругу, я отвезу вас к Императору, который требует вас.
   – Мне нечего ему сказать! – бросила она.
   – Но ему – да! И я отказываюсь верить, что вам не о чем с ним говорить, когда он может, вполне вероятно, помочь вам обоим освободиться от связывающих вас уз… Будьте же благоразумны… и не заставляйте меня применять силу! Язон может уехать только один и при условии, что вы послушно последуете за мной в Париж.
   Жан Ледрю, не опуская пистолетов, рассмеялся и бросил быстрый взгляд на возвышающийся над ними борт «Волшебницы».
   – Силу как раз представляем мы, полицейские! И это я тебе говорю, что Марианна последует за Язоном, а Сюркуф поможет отправить тебя на дно, если ты не откажешься от своих безумных мыслей! Давай делай то, что я сказал: спускайся! Море становится бурным! Мы больше не можем тратить время. Здесь, в Ируаз, пролив, в котором не принято вести долгие разговоры, а тот остров, это Уэссан, родивший поговорку: «Кто видит Уэссан, увидит свою кровь!»
   – Сила не у тебя, Жан Ледрю! Посмотри…
   Марианна, которой непреклонная позиция бретонца вернула надежду, болезненно застонала. Из-за мыса Сен-Матьё угрожающе показался фрегат. Свет луны отражался на дулах пушек, выдвинутых из люков.
   – Это «Сирена», – объявил Видок. – Она имеет приказ проследить, чтобы все произошло так, как распорядился Император, не зная, впрочем, что именно. Ее капитан должен открыть огонь по бригу, если не получит условный сигнал.
   – Мои поздравления! – сказал Жоливаль, молчавший во время словесной перепалки. – Вы обладаете довольно большими возможностями для бывшего каторжника!
   – Император всемогущ, сударь! Я же всего лишь скромная фигура, временно облеченная его властью! Вы прекрасно знаете, что он не выносит ослушания, и, по-видимому, у него есть веские причины не особенно верить в слепую покорность госпожи.
   Жоливаль с презрением пожал плечами.
   – Военный корабль! Пушки! Все это, чтобы отобрать несчастную женщину у человека, которого она любит! Не считая того, что, потопив «Волшебницу моря», вы отправите на дно и знаменитого Сюркуфа!
   – Через минуту барон Сюркуф будет на борту шхуны. Смотрите: он спускается…
   Действительно, с борта брига упала веревочная лестница, и массивная фигура корсара заскользила по ней с быстротой, делавшей честь его ловкости.
   – Что касается госпожи, – продолжал Видок, – она не несчастная женщина, а знатная дама, чей супруг обладает властью причинить большие неприятности. И я не согласен с утверждением Бофора! Император не стал бы тратить столько труда для его спасения, если бы он был незначительным человеком. Хорошие отношения с Вашингтоном требуют, чтобы он вернулся в свою страну невредимым и на своем корабле, даже если, по-видимому, он готов сгнить па галерах. Итак, сударыня, что вы решили?
   Сюркуф спрыгнул на палубу и подбежал к стоявшей у мачты группе.
   – Чем вы занимаетесь? – вскричал он. – Надо немедленно отправляться! Ветер крепчает, а море разгуливается. Наши люди ждут вас, господин Бофор, и вы достаточно опытный моряк, чтобы знать, как опасны прибрежные воды Уэссана, особенно при таком ветре…
   – Дайте им еще минутку, – вмешался Видок, – хотя бы на то, чтобы проститься.
   Марианна закрыла глаза, в то время как судорога сдавила ей горло. Изо всех сил она вцепилась в Язона, словно надеясь, что каким-то чудом небо позволит ей слиться с ним в одно существо. Она ощутила крепко обнявшие ее руки, его дыхание на шее и пробежавшую по ее щеке слезу.
   – Я не хочу прощаться! – молила она в отчаянии. – И не смогу никогда…
   – А я тем более! Мы снова встретимся, Марианна, клянусь тебе, – шепнул он ей на ухо. – Сила не на нашей стороне, и мы должны подчиниться! Но, раз ты обязана ехать в Италию, я назначаю встречу…
   – Встречу?..
   Она так страдала, что смысл слов почти не доходил до сознания, даже этого, полного надежды.
   – Да, встречу, через шесть месяцев в Венеции! Мой корабль будет ждать на рейде в нужное время…
   Мало-помалу он пробудил в ней воинственный дух, никогда не оставлявший ее. Он с такой энергией нашептывал ей утешительные слова, что она наконец совсем пришла в себя.
   – Почему в Венеции? Самый близкий в Лукке порт – это Ливорно…
   – Потому что Венеция принадлежит не Франции, а Австрии. Если ты не сможешь получить свободу от мужа, ты убежишь и приедешь ко мне. В Венеции Наполеон не сможет схватить тебя! Поняла? Ты приедешь? Через шесть месяцев…
   – Я приеду, но, Язон…
   Он закрыл ей рот поцелуем, в который вложил весь пыл своей страсти. В этой ласке была не раздирающая боль расставания, но безумная надежда и воля, способная перевернуть мир, и Марианна ответила со всей силой своей пламенной любви. Когда он оторвался от нее, он еще прошептал, глядя в полные слез глаза:
   – Перед Богом, который слышит меня, клянусь, что никогда не откажусь от тебя, Марианна! Я хочу тебя, и ты будешь моей! Даже если я должен буду идти искать тебя на другой конец земли!.. Жоливаль, вы позаботитесь о ней! Вы обещаете?
   – Я никогда ничего другого и не делал! – проговорил виконт, осторожно притягивая к себе дрожащее тело той, кого ему поручили. – Будьте спокойны!
   Язон решительно направился к Сюркуфу и приветствовал его.
   – Я не умею красиво благодарить, – сказал он, – но всегда и везде вы можете рассчитывать на меня, господин барон!.. Я в вашем распоряжении.
   – Меня зовут Робер Сюркуф! – отпарировал корсар. – Подойди, я тебя обниму, мой мальчик! И, – добавил он совсем тихо, – постарайся вернуться и найти ее! Она стоит этого.
   – Я уже давно это знаю, – с легкой улыбкой заметил Язон, отвечая на мощное объятие знаменитого бретонца.
   Затем он повернулся к Видоку и чистосердечно протянул ему руку.
   – Мы слишком много перенесли вместе, чтобы не стать братьями, Франсуа, – сказал он. – Ты только исполнил свой долг. У тебя не было выбора…
   – Спасибо! – просто ответил полицейский. – Что касается ее, то будь спокоен, с ней не произойдет ничего плохого! Я тоже позабочусь о ней. Идем, я помогу тебе взобраться наверх! – добавил он, показывая на стену из дерева, по которой хлопала на ветру веревочная лестница.
   Но уже несколько человек с американского корабля спустились на палубу и, схватив своего капитана, понесли его вверх, как простой тюк, в то время как люди Жана Ледрю, которому Язон на ходу успел крепко пожать руку, удерживали лестницу, чтобы она не болталась. Прижавшись к Жоливалю, Марианна провожала глазами подъем Язона к фризу из голов, выглядывавших из-за борта «Волшебницы моря». Прибытие его на палубу было встречено громовым «ура!», прозвучавшим как пушечный выстрел и зловеще отозвавшимся в сердце Марианны. Это ей представилось голосом той далекой страны, куда она не имела права следовать за Язоном и которая отбирала его у нее.
   На корме «Сен-Геноле» Видок три раза мигнул фонарем, и там, у скалистого мыса, фрегат стал разворачиваться, чтобы вернуться в Брест. Тем временем небо на востоке посветлело. Но ветер усилился, надувая вновь поднятые паруса, в то время как матросы шхуны, вооружившись баграми, отталкивали их судно от брига. Жан Ледрю снова стал за штурвал, и мало-помалу полоса воды между двумя кораблями стала увеличиваться. Шхуна скользила уже почти в кильватере большого парусника. Там вверху, между двумя бронзовыми фонарями, заливаясь слезами, Марианна увидела, как показалась поддерживаемая матросами высокая фигура Язона. Он поднял руку в прощальном жесте. Он казался уже таким далеким, таким далеким, что потерявшая голову Марианна забыла, как только что обещала себе быть мужественной, что это «прощай» было не чем иным, как «до свидания»… В одно мгновение она превратилась в исходящую мучениями четвертованную женщину, у которой ветер уносил ее лучшую часть. В отчаянном порыве вырвавшись из рук Аркадиуса, она бросилась к борту.
   – Язон! – закричала она, не замечая, что прорезавший волны форштевень заливал ее водой. – Язон!.. Вернись! Я люблю тебя!
   Ее мокрые пальцы впились в полированное дерево, в то время как непроизвольным движением она отбросила на спину намокшую массу ее волос. Палуба ушла из-под ног, и она едва не упала, но все ее силы сконцентрировались в судорожно сжатых пальцах, так же как и вся жизнь – в глазах, провожавших удаляющийся корабль Язона… Две сильных руки схватили ее за талию, избавляя от опасности.
   – Вы сошли с ума! – загремел Видок. – Вы чуть не упали в воду…
   – Я хочу снова увидеть его… Я… хочу быть с ним!
   – Он тоже! Но он хочет увидеть не ваш труп, а вас, живую! Господи! Неужели вы хотите погибнуть у него на глазах, чтобы доказать ему свою любовь? Живите, черт возьми, хотя бы до встречи, которую он вам назначил.
   Она посмотрела на него с удивлением, уже снова охваченная желанием жить и бороться, чтобы добиться цели, которую у нее сейчас отняли.
   – Откуда вы это знаете?
   – Он слишком любит вас! Иначе он никогда не согласился бы разлучиться с вами! Пойдемте в укрытие. Опускается предрассветный туман, и вы уже промокли. От воспаления легких можно так же легко умереть, как и от прогулки на дно моря.
   Она покорно позволила отвести себя в защищенное место и укутать плотной парусиной, но отказалась спуститься в каюту. Она хотела до последнего мгновения видеть удаляющийся корабль Язона.
   Там, в стороне от цепочки островов, окруженных грозными рифами, «Волшебница моря» уверенно направлялась в открытое море, грациозно наклоняясь под громадным и хрупким грузом белых парусов. В серости раннего утра она напоминала чайку, скользящую между черными скалами. В какой-то момент Марианна увидела корабль сбоку, когда он проходил между двумя островками. Она заметила, что на носу вырисовывается силуэт женщины, и вспомнила, что ей однажды сказал Талейран: это ее изображение, установленное Язоном на носу корабля, и она страстно пожелала превратиться в эту женщину из дерева, которую его взгляд, без сомнения, так часто ласкал…
   Затем американский бриг лег на другой галс, и Марианна видела только корму и ее фонари, постепенно исчезнувшие в тумане. «Сен-Геноле» тоже изменила курс, чтобы направиться в маленький порт Конкет… Тяжело вздохнув, Марианна присоединилась к Сюркуфу и Жоливалю, которые беседовали, сидя на такелаже, а вокруг них шлепали босые ноги занятых маневрами матросов. Совсем скоро карета повезет ее в Париж, как сказал Видок, в Париж, где ее ждет Император. Но чтобы сказать ей что?.. Почти не помня, что она его любила, Марианна думала только о том, что ей не хочется снова увидеть Наполеона…
   Когда спустя три недели карета въехала под своды Венсеннского замка, Марианна бросила на Видока полный беспокойства взгляд.
   – Значит, вас все-таки обязали заключить меня в тюрьму? – спросила она.
   – Видит бог, нет! Просто именно здесь Император решил дать вам аудиенцию! Я не знаю, какие у него мотивы. Все, что я могу вам сказать, это то, что моя миссия заканчивается здесь.
   Они приехали из Бретони накануне вечером, и Видок, высадив ее во дворе особняка на Лилльской улице, сообщил, что приедет за ней вечером следующего дня, чтобы она могла встретиться с Императором, но он добавил, что ей не следует надевать придворный наряд, а что-нибудь попроще и потеплей.
   Она не совсем поняла причину такой рекомендации, но она была такой усталой, что даже не пыталась искать объяснения и не подумала узнать мнение Жоливаля. Она взобралась на свою кровать, как потерпевший кораблекрушение на обломок судна, чтобы сохранить силы перед тем, что ее ожидало и что так мало интересовало ее. Единственная вещь шла в счет: три недели уже прошли, три тягостные недели тряски по бесконечной дороге, на которой при плохой погоде происходили всевозможные неприятные случаи: сломанные колеса, лопнувшие рессоры, падавшие лошади, поваленные ураганом на дорогу деревья… Но все-таки уже прошло три недели из тех шести месяцев, после которых Язон будет ждать ее…
   Когда она думала о нем, что было каждый час, каждую секунду времени, не занятого сном, ее охватывало странное ощущение внутренней пустоты, чего-то вроде неутолимого мучительного голода, который она обманывала, воскрешая в памяти такие короткие мгновения их близости, когда он остался рядом с ней, когда она могла коснуться его, держать его руку, гладить волосы, ощущать запах его кожи, его успокаивающее тепло, силу, еще полностью не восстановившуюся, с которой он прижал ее к своей груди, прежде чем подарить ей тот последний поцелуй, еще горевший на ее устах и заставлявший ее трепетать.
   Париж встретил ее в белом убранстве. Мороз сковал воду в лужах и сточных канавах, кусал за уши, проводил красной кистью по носам. По серой Сене плыли льдины, и поговаривали, что в бедных домах каждую ночь люди умирают от холода. Укрывший все плотный белый ковер, одевший сады и парки в сверкающие меха, превратил, однако, улицы в опасные ледяные клоаки, где самым простым делом было сломать ногу. Но специально подкованные лошади Марианны без затруднений преодолели длинную дорогу, отделявшую Лилльскую улицу от Венсенна.
   Бывшая крепость королей Франции внезапно возникла в ночи, зловещая и обветшавшая, с почти полностью разрушенными башнями. Целыми остались только сторожевая башня Виллаж, которая нависала над древним подъемным мостом, и огромная Пороховая башня, высоко вздымавшая над облетевшими деревьями свое черное четырехугольное тело с четырьмя башенками по углам. Здесь находились армейские пороховые погреба и арсенал, охраняемые инвалидами и несколькими солдатами, но Венсенн был также и государственной тюрьмой, и эта часть находилась под особой охраной.
   Она возвышалась, безмолвная, в расклешенной юбке контрфорсов и аркбутанов, отделявшей ее справа от громадного белого двора, где покрытые снегом кучки ядер напоминали удивительные пирожные с кремом, а в центре возвышалась запущенная часовня, вся в великолепных каменных кружевах, которые постепенно осыпались, но никто не думал ухаживать за этой подлинной жемчужиной Людовика Святого в наступившем упадке веры. И Марианна тщетно пыталась догадаться о причинах странной аудиенции в недрах полуразрушенной крепости со зловещей репутацией. Почему Венсенн? Почему ночью?
   Немного дальше стояли два благородных павильона-близнеца. Они вызывали в памяти Великий век, но были не в лучшем состоянии. Окна зияли пустыми глазницами, изящные мансарды полуобвалились, многочисленные трещины испещряли стены. Но именно к находящемуся справа от часовни павильону по указанию Видока Гракх направил лошадей.
   На первом этаже за грязными стеклами виднелся слабый свет. Карета стала.
   – Прошу! – сказал Видок, спрыгивая на землю. – Вас ждут.
   Подняв глаза, Марианна окинула удивленным взглядом это убогое строение, плотнее укуталась в подбитый куницей плащ и до глаз надвинула меховой капюшон. Резкий северный ветер гулял по необъятному двору, вздымая снег и вызывая слезы на глазах. Молодая женщина неторопливо вошла в выложенный плитками вестибюль, сохранивший следы былой роскоши, и сразу увидела Рустана. В широком пунцовом плаще с поднятым воротником и в неизменном белом тюрбане, мамелюк шагал по неровным плиткам, откровенно похлопывая себя по бокам. Но, заметив Марианну, он поспешил открыть перед ней дверь, у которой он нес неспокойную вахту. И на этот раз Марианна оказалась перед Наполеоном…
   Он стоял у пылающего камина, поставив ногу на камень очага, заложив одну руку за спину, а другую за борт серого сюртука, и смотрел на пламя. Его тень в большой треуголке растянулась до лепных фигур на потолке, кое-где сохранивших позолоту, и их одних было достаточно для украшения этого громадного пустого зала, в котором на стенах виднелись остатки гобеленов, а пол покрывал мусор. Он безучастно взглянул на склонившуюся в реверансе Марианну и показал ей на огонь.
   – Подойди погрейся! – сказал он. – Этой ночью ужасно холодно.
   Молодая женщина молча подошла и, движением головы отбросив назад капюшон, протянула руки без перчаток к огню. Какое-то время оба оставались так, сосредоточенно глядя на танцующее пламя, отдаваясь его проникающему теплу. Наконец Наполеон бросил быстрый взгляд на свою соседку.
   – Ты сердишься на меня? – спросил он, с некоторым беспокойством вглядываясь в неподвижный тонкий профиль, полуопущенные веки, плотно сжатые губы.
   Не оборачиваясь к нему, она ответила:
   – Я не позволила бы себе это, сир! На властелина Европы не сердятся!
   – Однако ты делаешь именно так! Ты собиралась уехать, не так ли? Перерезать узы, еще связывавшие тебя с жизнью, которой ты больше не хотела, зачеркнуть прошлое, пустить по ветру все, что было!
   Она внезапно устремила на него взгляд своих зеленых глаз, в которых заплясал легкий огонек оживления. Какой же он был все-таки непревзойденный актер! Это его обычная манера находить оправдания, чтобы рассердиться, когда он чувствовал себя виновным!
   – Не пытайтесь раздуть в себе гнев, который вы не испытываете, сир! Я слишком хорошо знаю… Ваше Величество! И поскольку я пришла сюда, пусть Император соизволит забыть то, что я хотела сделать, и объяснит мне странные события, имевшие место за последние месяцы. Смею ли я признаться, что я ничего не поняла и сейчас не понимаю?
   – Однако ты довольно понятливая, как мне кажется?
   – Я считала себя такой, сир, но оказалось, что политические ходы Вашего Величества слишком сложны для женского ума. И я признаюсь без малейшего стыда, что не смогла добраться до истины в том, что ваши судьи и газеты назвали «делом Бофора», кроме той, что невинный человек несправедливо страдал, мог десять раз умереть, чтобы доставить одному из ваших тайных агентов возможность прославиться, организовав его побег с вашего благословения и под наблюдением вашего военного корабля, кроме той, что я сама едва не умерла от отчаяния! И, наконец, в довершение всего вы силой заставили привезти меня сюда…
   – О, так уж силой!..
   – Против моей воли, если вы предпочитаете! Зачем все это?
   На этот раз Наполеон оставил свою задумчивую позу, повернулся к Марианне и строго сказал:
   – Чтобы свершилось правосудие, Марианна, и чтобы ты была тому свидетельницей.
   – Правосудие?
   – Да, правосудие! Я всегда знал, что Бофор ни в чем не виноват – ни в убийстве Никола Малерусса, ни в остальном… Так же, как в вывозе из Франции шампанского и бургундского для людей, которых я не имею никакого желания обрадовать! Но мне были нужны виновные… подлинные виновные, без нарушения деликатных ходов моей международной политики. И ради этого я должен был довести игру до конца…
   – И рисковать увидеть Язона Бофора погибшим под ударами каторжных надзирателей?
   – Я дал ему ангела-хранителя, который, видит бог, не так уж плохо поработал! Я повторяю, что мне были нужны виновные… и затем еще это дело с фальшивыми английскими фунтами стерлингов, которое обязывало меня наказать его, чтобы не оказаться в смешном положении и не рисковать раскрыть мою игру.
   Любопытство постепенно пробуждалось в Марианне, подтачивая злобу.
   – Ваше Величество сказали, что нужны виновные? Могу ли я спросить, пойманы ли они?
   Наполеон ограничился утвердительным кивком головы. Но Марианна настаивала.
   – Ваше Величество знает, кто убил Никола, кто подделал банкноты?
   – Я знаю, кто убил Никола Малерусса, и он пойман, что же касается фальшивомонетчика…
   Он на мгновение заколебался, бросив на молодую женщину неуверенный взгляд. Она сочла нужным подогнать его.
   – Так кто? Разве не один и тот же?
   – Нет! Фальшивомонетчик… это я!
   Даже старый потолок, обрушившийся на голову, не ошеломил бы до такой степени Марианну. Она смотрела на него так, словно сомневалась, в здравом ли он уме.
   – Вы, сир?
   – Я сам! Чтобы подорвать английскую торговлю, я поручил верным людям отпечатать в тайной типографии некоторое количество фальшивых фунтов стерлингов и наводнить ими рынок. Я не знаю, каким образом этим негодяям удалось раздобыть их и спрятать на корабле Язона Бофора, но то, что они мои, сомнений не вызывало, и мне было невозможно объявить об этом. Вот почему, в то время как в тюрьмах и почти везде во Франции мои агенты тайно занимались выяснением истины, я решил оставить обвинения на твоем друге. Вот также почему я заранее подписал помилование и подготовил как можно тщательней его бегство. Оно не могло не состояться: Видок ловкий человек… и я был уверен, что ты ему поможешь!
   – Поистине, сир, мы только игрушки в ваших руках, и я невольно спрашиваю себя, является ли гениальным человек божьей благодатью… или бедствием! Однако, сир, этот виновный, – добавила она с беспокойством, – или… эти виновные!..
   – Ты права, говоря «эти», ибо их много, но у них был руководитель… Однако лучше пойдем туда.
   – Куда же?
   – К башне. Я хочу тебе кое-что показать… Только укутайся получше.
   Невольно обретая нежность движений, которыми он еще так недавно помогал ей надеть пальто или обмотать шарф вокруг шеи во время волшебных дней Трианона, он надвинул капюшон на голову Марианне и подал перчатки, которые она бросила на камень у камина. Затем так же, как и раньше, он взял ее под руку и повел к выходу, сделав Рустану знак следовать за ними.
   Снаружи на них обрушился ледяной ветер, но они, прижимаясь друг к другу, пустились через огромный двор, по щиколотку утопая в скрипевшем под ногами снегу. Подойдя к предбашенной пристройке, Наполеон пропустил свою спутницу вперед под низкий свод, охраняемый стражниками, похоже, окаменевшими от холода. На усах у них висели сосульки. Император придержал Марианну. Прикрепленный железным кольцом к стене фонарь осветил его серо-голубые глаза, ставшие очень серьезными, даже строгими, но без суровости.
   – То, что ты сейчас увидишь, ужасно, Марианна, и совершенно исключительно. Но, я повторяю, надо, чтобы правосудие свершилось! Готова ли ты увидеть то, что я хочу тебе показать?
   Она, не моргнув, выдержала его взгляд.
   – Я готова!
   Он взял ее за руку и увлек за собой. Они миновали еще одну низкую дверь и оказались у подножия башни на мосту через очень широкий и глубокий ров. Деревянная лестница спускалась в этот ров, и Марианна машинально глянула вниз, где мелькали огни фонарей. Но тут же она попятилась и в страхе вскрикнула: среди утоптанного грязного снега, охраняемая двумя стражниками вздымалась зловещая конструкция, отвратительная деревянная рама красного цвета с треугольным ножом наверху: гильотина!
   Расширившимися глазами смотрела Марианна на дьявольскую машину. Она дрожала так сильно, что Наполеон нежно обвил ее рукой и прижал к себе.
   – Это ужасно, не правда ли? Я знаю это, поверь! И никто больше меня не ненавидит это жестокое приспособление.
   – Зачем же тогда…
   – Чтобы наказать, как должно! Сейчас тут умрет человек! Он ждет в карцере башни, и никто, кроме нескольких тщательно подобранных людей, которые будут присутствовать при его казни, не узнает, какой суд его приговорил! Но этот человек – преступник исключительный, такие негодяи редко встречаются. Прошлым летом он хладнокровно убил Никола Малерусса после того, как заманил его в ловушку и с помощью сообщников доставил связанного и с кляпом во рту в Пасси, в дом, где жил Язон Бофор. Там он перерезал ему горло, но это было только одно из его многочисленных преступлений. Несколько десятков человек, моих солдат, содержавшихся в плену на английских понтонах, погибли, разорванные собаками, которых этот отверженный обучил травле…
   С тех пор как Наполеон сообщил, что виновные находятся в его руках, Марианну не оставляло предчувствие, что она услышит и это. Она давно знала, кто убил Никола. Но она не могла поверить, что такой дьявольски хитрый человек может быть пойман. Однако последние произнесенные Наполеоном слова ослепительным светом разогнали мрак сомнения.
   Но остатки его были сильнее разума, и она воскликнула:
   – Сир! Вы действительно уверены, что и в этот раз не ошиблись?
   Он вздрогнул и устремил на нее внезапно похолодевший взгляд.
   – Не собираешься ли ты просить пощады и для этого?
   – Пусть Бог простит, сир, если это действительно он!
   – Идем! Я покажу его тебе.
   Они проникли в башню, пройдя кордегардию, поднялись по лестнице на второй этаж и оказались в готическом зале, четыре свода которого поддерживал громадный центральный пилон. Здесь дежурил тюремный смотритель и… Видок, чья высокая фигура сложилась вдвое при виде Императора. По углам помещения окованные железом двери вели в камеры, находящиеся в башенках. Наполеон жестом подозвал смотрителя.
   – Открой без шума окошко. Госпожа хочет видеть заключенного.
   Человек направился в угол, открыл зарешеченное окошко и поклонился.
   – Подойди, – сказал Наполеон Марианне, – и посмотри!
   С чувством гадливости она подошла к двери, страшась и одновременно желая того, что она увидит, но особенно опасаясь найти там незнакомое лицо, лицо какого-нибудь несчастного, которого удалось каким-то образом подсунуть вместо подлинного виновного.
   Стоящая на табурете лампа освещала внутренность круглой камеры. В высоком конусообразном камине весело потрескивали дрова, а на топчане растянулся человек, закованный по рукам и ногам, и Марианна с первого взгляда установила, что это именно тот, кого она надеялась и боялась увидеть. Перед ней был Франсис Кранмер, человек, чье имя она одно время носила.
   Он спал. Но сном неспокойным, лихорадочным, напомнившим ей маленького испанского аббата в тюрьме Лафорс, сном человека, испытывающего страх, который терзает его даже в сновидениях… Перед глазами Марианны промелькнула тонкая белая рука и осторожно закрыла смотровое окошко.
   – Итак? – спросил Наполеон. – На этот раз это действительно он?
   Неспособная вымолвить хоть слово, она сделала утвердительный знак, но ей пришлось опереться о стену, настолько сильным было ее волнение, вызванное и мрачной радостью, и своего рода ужасом, а также изумлением при виде попавшего наконец в ловушку демона, который едва не разрушил навсегда ее жизнь… Когда она немного оправилась, то, подняв глаза, увидела перед собой Императора, с беспокойством смотревшего на нее, а дальше – замершего Видока.
   – Следовательно, – сказала она, помолчав, – это для него то, что… я… видела внизу?
   – Да. И я повторяю тебе, что ненавижу это орудие, под ножом которого я видел погибшими столько невинных, и оно приводит меня в ужас, но этот человек не заслужил права пасть под пулями, как солдат. Ведь не из-за тебя и даже не из-за Никола Малерусса я приношу в жертву его голову, а в память моих ребят, искромсанных этим мясником.
   – И это произойдет… когда?
   – Сейчас! Вот, кстати, и священник…
   Из тени лестницы появился пожилой человек в черной сутане, с требником в руке. Марианна покачала головой:
   – Он не захочет. Ведь он не католик.
   – Я знаю, но найти пастора оказалось невозможным. Какая, впрочем, разница, из чьих уст в момент смерти будут обращены к Богу слова надежды и на его милосердие, главное, чтобы они были произнесены.
   Слегка поклонившись, священник направился к закрытой двери вслед за угодливо поспешившим смотрителем. Марианна нервно схватила Наполеона за руку.
   – Сир!.. Уйдем отсюда! Я…
   – Ты не хочешь видеть это? Я не удивлен. Более того, в мои намерения не входило заставить тебя присутствовать при подобном зрелище. Я только хотел, чтобы ты убедилась, что мое правосудие на этот раз не ошиблось и ничто не сможет воспрепятствовать ему. Спустимся вниз, если только ты не желаешь попрощаться с ним.
   Она сделала знак, что нет, и почти побежала к лестнице. Нет, она не хотела вновь увидеть Франсиса, она не хотела показать, что одержала верх над ним в момент, когда он готовился к смерти, чтобы хотя бы последние мысли этого человека, которого она когда-то любила и чье имя носила, не были при виде ее отравлены ненавистью. Если раскаяние было возможно для такого человека, она не смеет сбить его с благочестивого пути.
   Оставив Императора сзади, она спустилась по лестнице, пробежала по мосту, стараясь не смотреть на ужасную машину, и оказалась в белой пустыне огромного двора. Ударивший в лицо порыв ветра принес ей облегчение. Она подставила ему пылающее лицо. Снова пошел снег. Несколько хлопьев попало ей на губы. Она с наслаждением вдохнула их свежесть, затем, повернувшись, подождала, пока подойдет менее проворный Наполеон. Он снова взял ее под руку, и они неторопливо направились к павильону королевы.
   – А остальные? – внезапно спросила Марианна. – Их тоже поймали?
   – Старуха Фаншон и ее банда? Не беспокойся, они все под замком, и за ними достаточно грехов, кроме этого дела, чтобы казнить их или отправить на вечную каторгу. Их будут судить в законном порядке, и им воздадут должное. Для подобного же субъекта это было невозможно. Он чересчур много знал, и Англии, возможно, удалось бы организовать ему побег. Сохранение тайны вынудило действовать так.
   Они вернулись в пустынный зал, где Рустан поддерживал огонь. Наполеон вздохнул и снял усыпанную снегом треуголку.
   – Теперь поговорим о тебе. Когда дороги станут немного лучше, ты отправишься в Италию. Я обязан удовлетворить требования твоего супруга, ибо они законны. Император не имеет права отказать князю Сант’Анна в желании увидеть свою жену.
   – Я не жена ему! – яростно запротестовала Марианна. – И вы это прекрасно знаете, сир! Вы знаете, почему я вступила в брак с ним! Ребенка больше нет, и ничто не связывает меня с… этим призраком!
   – Ты остаешься его женой, даже если это пустое слово. И я не понимаю, Марианна, почему ты не хочешь выполнить свой долг! Ты, которую я всегда считал такой мужественной! Ты согласилась помочь тому несчастному, ибо он не может жить в нормальных условиях… и теперь, когда ты не в состоянии выполнить свою часть договора, у тебя даже не хватает мужества на откровенный разговор с ним? Ты меня удивляешь…
   – Скажите лучше, что я вас разочаровала! Но я не могу ничего с собой поделать, сир, я боюсь! Да, я боюсь этого дома и того, что в нем, этого невидимого человека и призраков, которые бродят вокруг него. Все женщины этой семьи… умерли насильственной смертью! А я хочу жить, жить ради Язона!
   – Было время, когда ты хотела жить ради меня! – с оттенком грусти заметил Наполеон. – Как все изменчиво! Как изменчивы женщины… Откровенно говоря, мне кажется, что я любил тебя больше, ибо во мне еще не все умерло, и если бы ты захотела…
   Она сделала протестующий жест…
   – Нет-нет, сир! Только не это! Через секунду вы предложите мне… удобный для всех выход, который подсказала мне однажды Фортюнэ Гамелен. Он, безусловно, удовлетворил бы князя Сант’Анна, но я, я хочу сохранить себя для того, кого люблю, и не рисковать!
   – Хорошо, хватит об этом! – сказал Наполеон сухим тоном, давшим понять Марианне, как она его задела.
   В своей мужской гордыне он, может быть, думал, что часа любви с ним будет достаточно, чтобы сделать менее жгучими сожаления о Язоне и вернуть ее, отныне покорную, к той жизни, которую он должен был определить для нее.
   – Тебе надо поехать туда, Марианна, – продолжал он после короткого молчания, – политика и честь требуют этого. Ты должна встретиться со своим супругом. Но не бойся, он ничего тебе не сделает.
   – Откуда вы знаете? – забыв об учтивости, с горечью спросила Марианна.
   – Я позабочусь об этом. Ты поедешь не одна! Кроме этого странного человека, практически удочерившего тебя, с тобой будет эскорт… вооруженный эскорт, который будет повсюду сопровождать тебя и останется в твоем распоряжении.
   Марианна сделала большие глаза.
   – Эскорт? Меня? Но на каком основании?
   – Скажем… на основании того, что ты будешь чрезвычайным послом! В самом деле, я пошлю тебя к моей сестре Элизе и не в Лукку, а во Флоренцию. Оттуда тебе будет просто урегулировать взаимоотношения с твоим мужем, не подвергая себя ни малейшей опасности, ибо я передам с тобой соответствующее послание великой герцогине Тосканской. Я имею в виду, что даже там мое покровительство распространяется на тебя, и пусть об этом знают!
   – Как же я могу быть послом? Ведь я только женщина.
   – Я часто пользовался услугами женщин. Моя сестра Полина знает об этом кое-что! И я не хочу отдать тебя связанной по рукам и ногам тому, кого ты… сама выбрала себе супругом!
   Намек был слишком прозрачным. Он подразумевал, что, если бы Марианна оказалась более разумной, она доверилась бы своему бывшему возлюбленному, чтобы обеспечить свое существование, не бросаясь в невозможную авантюру… Решив, что лучше будет не отвечать, она склонилась в глубоком реверансе.
   – Я повинуюсь, сир! И я благодарю Ваше Величество за такую заботу обо мне.
   Мысленно она уже прикидывала, что, попав во Флоренцию, ей не составит большого труда добраться оттуда до Венеции. Она еще не могла себе представить ни как она уладит разногласия с князем Коррадо, ни какую форму соглашения он ей предложит, но в одном она была уверена: она больше никогда не будет жить на белой вилле, прекрасной и ядовитой, как один из тех экзотических цветков, чей аромат очаровывает, а нектар убивает.
   Правда, с ней будет эскорт, но она постарается от него избавиться…
   Дверь внезапно отворилась. Появился Видок. Не сказав ни слова, он торжественно поклонился. Император вздрогнул. Его взгляд встретился со взглядом Марианны, которая, хотя и не отвела глаз, почувствовала, что невольно бледнеет.
   – Правосудие свершилось, – сказал он только.
   Но Марианна уже поняла, что голова Франсиса Кранмера слетела. Она медленно опустилась на колени на нагретые огнем плитки, склонила голову, сложила руки и начала молиться за того, кто отныне никогда больше не сможет причинить ей зла… Чтобы не мешать ее молитве, Наполеон отошел и затерялся во мраке зала…

   Пушка гремела над Парижем. Стоя возле окна своей комнаты в компании с Жоливалем и Аделаидой, Марианна слушала ее, считая выстрелы.
   – Четыре… пять… шесть…
   Она знала, что это значит: у Наполеона родился ребенок! Уже среди ночи большой колокол Нотр-Дам и колокола всех церквей Парижа призвали французов молить небо о благополучном разрешении от бремени, и никто в столице больше не спал. А Марианна тем более, ибо эта ночь была последней, которую она проводила в своем доме.
   Упакованные чемоданы уже погрузили на большую дорожную берлину, и как только прибудет обещанный военный эскорт, начнется ее долгий путь в Италию. На комоде императорские письма, которые она должна будет передать великой герцогине Тосканской, кичились своими лентами и красными печатями. Мебель в ее комнате уже надела чехлы разлуки. Не было больше цветов в вазах. А душа Марианны уже давно покинула этот дом.
   Так же изнервничавшись, как и Марианна, Жоливаль считал вслух:
   – Семнадцать, восемнадцать… девятнадцать. Если это девочка, говорят, что она будет носить титул принцессы Венецианской.
   Венеция! Только три месяца осталось до того дня, как корабль Язона бросит якорь в ее лагуне! И это имя, хрупкое и пестрое, как сверкающее стекло ее мастеров, переливалось радугой надежды и любви.
   – Двадцать, – считал Жоливаль. – Двадцать один!..
   Наступила тишина, очень недолгая, но такая напряженная, словно вся Империя затаила дыхание. Затем бронзовые голоса возобновили свои торжествующие возгласы.
   – Двадцать два! Двадцать три! – Жоливаль покраснел. – Они дойдут до ста одного! Мальчик!.. Да здравствует Император! Да здравствует король Рима!..
   Словно чудом его крик вызвал многочисленное эхо. Повсюду открывались окна, хлопали двери, раздавались приветственные возгласы парижан, спешивших на улицы. Одна Марианна замерла и закрыла глаза. Теперь Наполеон получил сына, которого он так желал! Розовая австрийская телка выполнила свою задачу производительницы! Как он должен быть счастлив! И горд!.. Она представила себе, как звучат во дворце раскаты его металлического голоса, как потрескивает паркет под его торопливыми шагами… Ребенок родился, и это был мальчик!.. Римский король!.. Красивое имя, которое означало мировую империю. Но также и слишком тяжелое для таких хрупких плеч.
   – Полноте, Марианна! Надо выпить за новорожденного!
   Аркадиус выстрелил пробкой шампанского в потолок, наполнил бокалы и пригласил женщин к столу. Его радостный взгляд перебегал от одной к другой, когда он поднимал прозрачный хрусталь с пенящимся золотистым вином.
   – За короля Рима!.. И за вас, Марианна! За день, когда мы будем пить здоровье вашего сына! Он не будет королем, но он будет красивым, как мать, сильным и смелым, как отец!
   – Вы в это действительно верите? – спросила Марианна, у которой увлажнились глаза при одной мысли о таком огромном счастье.
   – Я не просто верю, – сказал Аркадиус серьезно, – я в этом убежден…
   И, опорожнив бокал, он разбил его, по русскому обычаю, о мрамор камина, заключив:
   – …так же, как и в том, что этот бокал разбит навсегда!
   Одна за другой обе женщины последовали его примеру, позабавившись этим странным обычаем. Затем Марианна распорядилась:
   – Соберите всех домашних, Аркадиус, и угостите их тоже шампанским! Это в честь моего отъезда, ибо я увижу их снова только счастливой, или же никогда… Я иду одеваться!
   И она ушла приготовиться к долгому путешествию, которое скоро должно начаться. Снаружи, среди криков и приветственных возгласов парижан, пушка продолжала греметь…
   Шел двадцатый день марта 1811 года.

Мечта моя, Венеция

Глава I
Флорентийская весна

   Любуясь Флоренцией, раскинувшейся под солнцем в нежности ее серовато-зеленых холмов, как в колыбели, Марианна спрашивала себя, почему этот город одновременно и пленял ее, и раздражал. С места, где она находилась, она видела только часть его между черной стеной кипарисов и розовым изобилием массива лавров, но этот кусочек города сконцентрировал в себе очарование, как скряга, набивший сундук золотом, но дрожащий над каждой новой монетой.
   Позади длинной светлой ленты Арно, скованной мостами, готовыми, казалось, обрушиться под грузом средневековых домишек, глазам открывалось нагромождение красных черепичных крыш, разбросанных как попало над серыми, желтыми и молочно-белыми стенами. Из всего этого возникали драгоценности: коралловая булла на сверкающей инкрустации собора, посеребренная каменная лилия, полностью так и не распустившаяся на старом Дворце правителей, строгие башни, чьи зубцы, однако, напоминали бабочек, и колокольни, похожие на пасхальные свечи в веселости их разноцветного мрамора. Но иногда эта красота омрачалась кривой темной улочкой среди почти слепых стен защищенного решетками, как несгораемый шкаф, дворца. Или шумом осыпающихся камней из благоухающего сада, который никто не собирался приводить в порядок.
   И Флоренция, гревшая на солнце свои древние кости и поблекшие красоты, нежилась под индиговым небом, где блуждало одинокое белое облачко, не знавшее, похоже, куда ему направиться, но тем не менее не казалась сомневающейся в своем будущем и в том, что бег времени неумолим. Прошлого, безусловно, было достаточно, чтобы питать ее мечты…
   И, возможно, поэтому Флоренция раздражала Марианну. Для молодой женщины прошлое имело ценность, только продолжаясь в настоящей жизни и угрозах, которыми оно отягчало ее будущее. То будущее, туманное, трудноразличимое, но к которому стремилось все ее естество. Конечно, она хотела бы в эту минуту, когда она отдавалась окружающей ее красоте этого сада, разделить хоть мимолетные мгновения счастья с человеком, которого она любила! Какая женщина не хотела бы этого? Но еще два долгих месяца отделяли ее от встречи с Язоном в лагуне Венеции, как они поклялись в ту самую страшную и наиболее драматическую из рождественских ночей. И учитывая еще, если им удастся соединиться, ибо между Марианной и встречей ее жизни встала пугающая тень князя Коррадо Сант’Анна, ее невидимого мужа, и неизбежное объяснение, опасное, быть может, и такое близкое теперь, которое молодая женщина должна иметь с ним.
   Через несколько часов придется покинуть Флоренцию и относительную безопасность, которую она ей давала, чтобы снова поехать по дороге к белой вилле, где легкое пение фонтанов не было достаточно сильным, чтобы изгнать зловещие призраки.
   Что же произойдет тогда? Какое удовлетворение потребует замаскированный князь от той, что не смогла выполнить свою часть договора, обязывавшего ее дать ему ребенка императорской крови, надежда на которого обусловила брак? Какое удовлетворение… или какое наказание?..
   Разве у многих поколений княгинь Сант’Анна судьба не заканчивалась трагически?
   В надежде обеспечить себе лучшего из защитников, самого понятливого и больше всех информированного, она сразу же после прибытия во Флоренцию послала с гонцом срочное письмо в Савон, призыв о помощи, адресованный ее крестному, Готье де Шазею, кардиналу Сан Лоренцо, человеку, который выдал ее замуж при невероятных обстоятельствах, чтобы обеспечить ее ребенку и ей самой достойное положение в обществе, а также дать наследника несчастному, который не мог или не хотел произвести его сам. Ей казалось, что маленький кардинал лучше, чем кто-либо, мог разобраться в невольно становившейся трагичной ситуации и найти для нее подходящий выход. Но после долгого ожидания гонец вернулся с пустыми руками. Ему с большим трудом удалось пробиться к ближайшему окружению святого отца, строго охраняемого людьми Наполеона, и добытые им новости были малоутешительными: кардинала Сан Лоренцо в Савоне не оказалось, и никто не мог сказать, где он находится.
   Безусловно, Марианна была разочарована, но не особенно удивлена: с детских лет она знала, что ее крестный проводит большую часть своей жизни в таинственных путешествиях, осуществляемых службой церкви, в которой он, по всей видимости, был одним из самых деятельных тайных агентов, или службой короля в изгнании, Людовика XVIII. Может быть, он находился где-нибудь на краю света, и у него и в мыслях не было, что крестницу одолевают новые волнения. Ей придется учесть, что на помощь с его стороны рассчитывать нельзя…
   «Грядущие дни, похоже, не будут безоблачными!» – со вздохом подумала Марианна. Но она уже давно знала, что благородные дары, данные ей судьбой при рождении: красота, очарование, ум, мужество, – были не бесплатными подарками, но оружием, благодаря которому, может быть, ей удастся завоевать счастье. Остается узнать, не слишком ли велика будет плата за это…
   – Так что вы решили, сударыня? – раздался рядом с нею голос, в котором обязательная почтительность плохо скрывала нетерпение.
   Внезапно вырванная из меланхоличной мечтательности, Марианна слегка приподняла розовый зонтик, защищавший ее кожу от солнечных лучей, и посмотрела на лейтенанта Бениелли отсутствующим взглядом, в котором, однако, загорелся тревожный зеленый огонек.
   Боже, до чего невыносим этот драгун!.. С тех пор как – вот уже скоро шесть недель – она покинула Париж с военным эскортом, начальником которого он являлся, Анжело Бениелли, как привязанный, не отходил от нее ни на шаг.
   Это был корсиканец. Упрямый, мстительный, ревнивый к малейшему посягательству на его авторитет и к тому же наделенный ужасным характером. Лейтенант Бениелли восхищался только тремя личностями в мире: конечно, Императором (еще и потому, что он был его земляк), генералом Горацио Себастьяни, ибо тот был родом из той же деревни, что и он, и третьим военным, тоже выходцем с прекрасного острова, генералом, герцогом Падуанским, Жаном-Тома Арриги де Казанова, потому что он был его кузеном и к тому же настоящим героем. За исключением этой троицы, Бениелли ни во что не ставил тех, кто носил громкие имена в Великой Армии, будь то Ней, Мюрат, Даву, Бертье или Понятовский. Подобное мнение основывалось на том, что эти маршалы не имели чести быть корсиканцами, что казалось Бениелли недостатком, достойным сожаления, но, увы, непоправимым.
   Бесполезно добавлять, что в таких условиях его миссия сопровождать женщину, даже княгиню, даже очаровательную, даже прославленную особым вниманием Его Величества Императора и Короля, представлялась Бениелли только тягостным ярмом.
   С приятной откровенностью, являвшейся самой привлекательной чертой его характера, он сообщил ей об этом, прежде чем они достигли заставы Корбей, и с этой минуты княгиня Сант’Анна вполне серьезно спрашивала себя, действительно ли она посол или просто пленница. Анжело Бениелли следил за нею с вниманием полицейского, преследующего пойманного на горячем вора, все предусматривал, все решал сам, будь то протяженность этапов или достоинство номера, который она должна была занять в гостинице (все ночи ее дверь охранялась солдатами), и не хватало только, чтобы он принимал участие в выборе ее туалетов.
   Такое положение вещей не могло не вызвать серьезное сопротивление Аркадиуса де Жоливаля, чье терпение не являлось его главной добродетелью. Первые вечера путешествия отмечались стычками между виконтом и офицером. Но лучшие аргументы Жоливаля разбивались о единственный постулат, на котором Бениелли построил свою защиту: он должен оберегать княгиню Сант’Анна до заранее назначенной самим Императором даты, и оберегать таким образом, чтобы не произошло ни малейшего происшествия какого бы то ни было рода с вышеупомянутой княгиней. С этой целью он и предпринимает необходимые предосторожности. Кроме них, его ничто не заботит!
   Раздосадованная вначале, Марианна постепенно привыкла видеть лейтенанта своей тенью и даже успокоила Жоливаля. Она в конце концов сообразила, что это наблюдение, в данный момент неприятное, может оказаться просто бесценным, когда, окруженная его драгунами, она пересечет решетку виллы dei Cavalli ради встречи, которая ее там ожидает. Если князь Коррадо Сант’Анна думает как-то отомстить Марианне, упрямый дог, приставленный Наполеоном к его подруге, может представлять уверенную защиту ее жизни. Но от этого он не становился менее назойливым!..
   Немного забавляясь, немного сердясь, она остановила на нем взгляд. Достойно сожаления, в самом деле, что этот малый всегда имел вид разозленной кошки, ибо он мог бы понравиться даже очень взыскательной женщине. При среднем росте и крепком сложении у него было упрямое лицо со сжатым ртом под великолепным носом, уходившим под козырек каски. Его кожа цвета потемневшей слоновой кости краснела с невероятной легкостью, но глаза, открывавшиеся вдруг под кустистыми черными бровями и ресницами, такими же длинными, как у Марианны, были приятного светло-серого цвета и на солнце отливали золотом.
   Смеха ради и, может быть, также из-за бессознательного (и такого женственного!) желания приручить упрямца молодая женщина делала во время путешествия несколько робких попыток соблазнить его. Но Бениелли оставался таким же неприступным к очарованию ее улыбки, как и к блеску зеленых глаз.
   Однажды вечером даже, когда к обеду в одной, менее грязной, чем другие, харчевне она подставила ему ловушку в виде белого платья с декольте, достойным Фортюнэ Гамелен, лейтенант отдался на все время трапезы невероятной глазной гимнастике. Он осмотрел все, от связок лука, подвешенных к балкам потолка, до больших черных котлов в камине, не забыв своей тарелки и каждого кусочка хлеба, но ни разу не взглянул на золотистую грудь, выглядывавшую из платья.
   Следующим вечером Марианна, рассерженная и гораздо более уязвленная, чем хотела себе признаться, обедала одна в своей комнате и в платье с высокими муслиновыми рюшами, поднимавшимися почти до ушей, к молчаливой радости Жоливаля, которого поведение его патронессы весьма позабавило.
   В данный момент Бениелли внимательно наблюдал за улиткой, которая покидала приятную тень лавров, взбираясь на камень балюстрады, служившей опорой Марианне.
   – Решили что, лейтенант? – спросила она наконец. Ироническая нотка в ее голосе не ускользнула от Бениелли, который немедленно побагровел.
   – Но относительно того, что мы будем делать, госпожа княгиня! Ее императорское высочество великая герцогиня Элиза завтра покидает Флоренцию ради виллы Марлиа. Будем ли мы ее сопровождать?
   – Я, собственно, не вижу, что другое мы сможем сделать, лейтенант! Или вы воображаете, что я останусь совершенно одна вон там? Когда я говорю «одна», это подразумевает, конечно, ваше приятное общество! – сказала она, в то время как кончиком внезапно закрытого зонтика указала на величественный фасад дворца Питти.
   Бениелли непроизвольно вытянулся. Видимо, его шокировало выражение «вот там» в отношении почти императорской резиденции. Он был человеком, питавшим величайшее уважение к иерархии и в первую очередь ко всему, что в какой-то степени касалось Наполеона. Но он не посмел ничего сказать, ибо уже знал, что эта странная княгиня Сант’Анна могла вести себя так же вызывающе, как и он сам.
   – Итак, мы поедем?
   – Поедем! К тому же владения Сант’Анна, куда вы должны меня сопровождать, находятся очень близко от виллы ее императорского высочества. Так что вполне естественно, что я поеду вместе с нею.
   Впервые после отъезда из Парижа Марианна увидела, как на лице ее телохранителя появилось что-то, что можно было назвать улыбкой. Новость явно обрадовала его… Впрочем, он тут же щелкнул каблуками, вытянулся и отдал честь.
   – В таком случае, – сказал он, – и с разрешения госпожи княгини, я отправлюсь отдать соответствующие распоряжения и предупредить господина герцога Падуанского, что мы уезжаем завтра.
   Затем, прежде чем Марианна смогла открыть рот, он повернулся на каблуках и быстро пошел к дворцу, не обращая внимания на бьющую его по икрам саблю.
   – Герцог Падуанский? – прошептала Марианна в полном изумлении. – Но что ему надо здесь?..
   Она и в самом деле не понимала, какую роль в ее жизни мог играть этот человек, действительно необычный, но совершенно чуждый ей, появившийся во Флоренции двумя днями раньше, к заметной радости Бениелли, для которого он был одним из трех обожаемых божеств.
   Приехав в Италию, чтобы навести порядок в наборе рекрутов и нагнать страх на дезертиров и строптивых, Арриги, кузен Императора и генеральный инспектор кавалерии, прибыл к великой герцогине во главе простого эскадрона Четвертой подвижной колонны, взятого им у принца Евгения, вице-короля Италии. Его вояж в Тоскану внешне не имел другой цели, как повидаться с кузиной Элизой и встретиться с членами своей корсиканской семьи, которые после долгой разлуки поспешили приехать на свидание с ним. Но никто при тосканском дворе не догадывался о подлинных причинах этого визита.
   Великая герцогиня, устроившая княгине Сант’Анна, посланнице, которая принесла ей весть о рождении римского короля, пышный прием, встретила генерала Арриги с восторгом, ибо она любила славу и героев почти так же, как Наполеон и Бениелли. И Марианна на балу, данном накануне вечером в честь герцога Падуанского, увидела склонившегося над ее рукой человека необычного, с трагическим лицом, которому многочисленные тяжелые раны, полученные на службе Императора, некоторые даже смертельные для любого другого, не мешали оставаться одним из лучших кавалеристов мира.
   Надлежащим образом подготовленная рассказами Элизы и Анжело Бениелли, Марианна с естественным интересом смотрела на человека, у которого череп раскололи ударом сабли в бою у Салахи в Египте, сонную артерию перебили пулей под Сен-Жан д’Арк, затылок глубоко прорезали яростным ударом палаша при Вертингене, затем наградили несколькими другими «незначительными царапинами», и который практически собирался по кускам, оставляя госпитальную койку только для того, чтобы стать во главе своих драгунов… прежде чем вернуться назад еще более растерзанным, чем раньше. Но в промежутках между этим он был львом, у которого спасенные им жизни не поддавались учету, равно как и пересеченные им вплавь реки.
   И Марианна испытала странный шок, когда их взгляды встретились… У нее появилось удивительное ощущение, мимолетное, но реальное, что она оказалась перед лицом самого Императора. Взгляд д’Арриги имел такой же стальной отблеск, как императорский взгляд, и он пронзил ее с безжалостной точностью клинка. Но голос новоприбывшего быстро рассеял очарование: низкий и хриплый, сорванный, без сомнения, яростно выкрикиваемыми командами при лихих кавалерийских атаках, совершенно непохожий на металлический выговор Наполеона, и по Марианне прокатилась при этом волна облегчения. Встретить кого-то похожего на Императора в тот момент, когда она собиралась пренебречь приказами и убежать далеко от Франции с Язоном, было действительно последней вещью, которую она могла пожелать!
   Эта первая встреча с Арриги вылилась в обмен учтивыми фразами, которые ничем не позволяли представить, что генерал мог хоть в малейшей степени интересоваться делами Марианны. Поэтому ей трудно было понять туманные слова Бениелли. Какая необходимость торопиться сообщить герцогу Падуанскому о ее отъезде?..
   Недовольная и малорасположенная ждать возвращения своего кипучего телохранителя, Марианна покинула покрытую зеленью террасу и направилась к спускавшимся к дворцу лестничным маршам. Она хотела вернуться в свои апартаменты, чтобы дать Агате, ее горничной, некоторые распоряжения, касающееся завтрашнего отъезда. Но когда она дошла до фонтана Артишо, то недовольно поморщилась: Бениелли возвращался. Однако он возвращался не один. Шагах в пяти за ним маршировал генерал в сине-золотом мундире и громадной треуголке с белыми перьями: герцог Падуанский собственной персоной стремительно направлялся к Марианне.
   Встреча была неминуемой, и молодая женщина остановилась и ждала, заметно обеспокоенная и вместе с тем заинтересованная тем, что ей скажет кузен Императора.
   Подойдя достаточно близко, Арриги снял треуголку и учтиво поздоровался, но его серый взгляд уже впился в глаза Марианны и больше не отрывался от них. Затем, не оборачиваясь, он бросил:
   – Вы свободны, Бениелли!
   Лейтенант щелкнул каблуками, повернулся кругом и мгновенно исчез, оставив лицом к лицу генерала и княгиню.
   Достаточно недовольная тем, что ее остановили, Марианна спокойно закрыла зонтик, поставила его на землю и оперлась о рукоятку из слоновой кости, словно хотела укрепить свою позицию. Затем, слегка нахмурив брови, она собралась начать атаку. Но Арриги не оставил ей на это времени.
   – Видя ваше лицо, сударыня, я полагаю, что эта встреча не доставила вам удовольствия, и я прошу вас извинить меня, если, присоединяясь к вам, я прервал вашу прогулку.
   – Моя прогулка закончена, генерал! Я располагала вернуться к себе. Что касается удовольствия или неудовольствия, то я сообщу вам это, когда узнаю, что вы собираетесь сказать мне. Ибо у вас есть что-то для меня, не так ли?
   – Конечно! Но… я возьму на себя, гм, смелость просить вас пройтись со мной по этому великолепному саду. На мой взгляд, там никого нет, в то время как дворец охвачен предшествующей отъезду лихорадкой и там можно оглохнуть от шума!
   Он учтиво нагнулся к ней, предлагая руку. Полученные им тяжелые раны на шее, заметные над высоким, расшитым золотом воротником и черным галстуком, заставляли его поворачиваться всем телом, но это даже как-то гармонировало с его массивной фигурой.
   Он продолжал внимательно всматриваться в ее глаза, и Марианна неизвестно почему покраснела. Может быть, потому, что ей не удалось разгадать, что таилось в его глазах.
   Чтобы скрыть замешательство, она положила свою затянутую в перчатку руку на вышитый рукав и тут же ощутила, что оперлась на что-то такое же прочное, как и борт корабля. Этот человек должен был быть высеченным из гранита!
   Неторопливо, молча они сделали несколько шагов, покидая просторный амфитеатр из камня и зелени, чтобы уединиться в длинной аллее дубов и кипарисов, куда не проникал ослепительный свет.
   – Похоже, что вы не хотите, чтобы нас могли услышать? – вздохнула Марианна. – Речь пойдет о чем-то очень важном?
   – Когда дело касается приказов Императора, сударыня, это всегда важно.
   – Ах!.. Приказы! Я думала, что во время нашей последней встречи Император сообщил мне все, что он хотел?
   – Но дело идет о том, что мне приказано. И вполне естественно, что я хочу поставить в известность вас, поскольку это вас касается.
   Марианне не особенно пришлось по душе это предисловие. Она слишком хорошо знала Наполеона, чтобы не потревожиться «касающимися ее» приказами, отданными такой важной особе, как герцог Падуанский. В этом ощущалось что-то ненормальное. Поэтому, теряясь в догадках, какого рода сюрприз приготовил ей Император французов, она ограничилась таким рассеянным «в самом деле», что Арриги внезапно остановился посреди аллеи, вынуждая ее сделать то же.
   – Княгиня, – решительно сказал он, – мне ясно, что эта беседа не представляет для вас удовольствия, но прошу поверить, что я с бесконечно большим удовольствием поговорил бы с вами о вещах приятных и воспользовался прогулкой, которая в вашем обществе и еще в таком месте была бы полна очарования. Но увы, к моему величайшему сожалению, я вынужден просить от вас полного внимания!
   «Однако… он готов выйти из себя! – подумала Марианна, скорей забавляясь, чем смутившись. – Решительно, у этих корсиканцев самый ужасный в мире характер!» Чтобы успокоить его и не показаться слишком неучтивой, она адресовала ему такую сияющую улыбку, что на суровом лице воина вспыхнул румянец.
   – Простите меня, генерал, я не хотела вас обидеть, но я слишком глубоко задумалась. Видите ли, меня всегда беспокоит, когда Император берет на себя труд отдавать касающиеся меня особые приказы. У Его Величества такая… решительная привязанность!
   Так же внезапно, как он рассердился, Арриги расхохотался, затем, снова взяв руку Марианны, прежде чем положить ее на свою, поднес к губам.
   – Вы правы, – согласился он, – это всегда беспокоит! Но если мы друзья…
   – Конечно, мы друзья, – подтвердила Марианна с новой улыбкой.
   – Итак, раз мы друзья, извольте выслушать меня: мне отдан приказ лично сопровождать вас во дворец Сант’Анна и, находясь во владениях вашего мужа, ни на мгновение не оставлять вас! Император сказал, что вы должны обсудить с князем проблему интимного порядка, в решении которой он должен тоже сказать свое веское слово. Так что он желает, чтобы я присутствовал при вашей беседе с супругом.
   – А Император сказал вам, что вы, без сомнения, не больше, чем я, сможете увидеть князя Сант’Анна?
   – Да. Он сказал мне это. Он хочет только, чтобы я, по меньшей мере, услышал, что скажет вам князь и что он от вас потребует.
   – Может быть… он просто потребует, чтобы отныне я осталась рядом с ним? – прошептала Марианна, выражая этим свои самые тайные страхи, ибо она не видела, каким образом императорская протекция может воспрепятствовать князю заставить свою супругу остаться дома.
   – Именно в таком случае и должен выступить я. Император приказал мне передать князю его категорическое желание, чтобы ваша встреча с ним продолжалась не слишком долго. Она должна позволить ему убедиться, что Император обратил внимание на его просьбу и дал возможность обсудить с вами подробные планы на будущее. Что касается настоящего…
   Он замолчал и извлек из кармана большой белый платок, которым вытер себе лоб. Даже под зеленым сводом деревьев жара давала себя чувствовать, особенно в мундире из плотного, расшитого золотом сукна. Но Марианна, начавшая находить этот разговор все более интересным, подогнала его:
   – Что касается настоящего?..
   – Оно не принадлежит ни князю, ни даже вам, сударыня, с момента, как вы стали нужны Императору.
   – Я нужна? Но для чего?
   – Это, я думаю, все вам объяснит.
   Словно чудом в руке Арриги оказался сложенный лист бумаги с императорской печатью. Письмо, на которое Марианна, прежде чем взять его, посмотрела с подозрением, настолько видимым, что генерал не смог удержать улыбку.
   – Вы можете взять его без боязни, в нем нет ничего взрывного.
   – Вот в этом я не так уж уверена!..
   С письмом в руке Марианна села на старую каменную скамью возле дуба, и ее платье из розового батиста выглядело на ней как венчик гигантского цветка. Подрагивающими пальцами она сломала восковую печать, развернула письмо и приступила к чтению. Как и большинство писем Наполеона, оно было довольно кратким.
   «Марианна, – писал Император, – мне пришло в голову, что лучший способ избавить тебя от посягательств мужа – взять тебя на службу Империи. Ты покинула Париж под прикрытием неопределенной дипломатической миссии, отныне ты будешь облечена подлинной миссией, важной для Франции. Г-н герцог Падуанский, которого я обязываю позаботиться, чтобы ты без помех смогла уехать для выполнения этой миссии, сообщит тебе мои подробные инструкции. Я надеюсь, что ты окажешься достойной не только моего доверия, но и всей Франции. Я сумею вознаградить тебя за это. Н.».
   – Его доверия?.. Всей Франции? Что все это значит? – растерянно промолвила она.
   Обращенный к Арриги взгляд выражал полное недоумение и изумление. Она готова была подумать, что Наполеон сошел с ума. Чтобы в этом удостовериться, она внимательно, слово за словом, вполголоса перечитала письмо, но, закончив его, оказалась перед тем же печальным выводом, который ее собеседник легко смог прочитать на ее выразительном лице.
   – Нет, – сказал он тихо, усаживаясь рядом с нею, – Император в своем уме. Просто в данной ситуации он не видит другой возможности выиграть для вас время, кроме дипломатической службы!
   – Я буду дипломатом? Но это безрассудство! Какое правительство согласится иметь дело с женщиной…
   – Может быть, возглавляемое тоже женщиной. И к тому же речь идет не об официальной службе, а о… секретной службе Императора, на которую вас приглашают вступить, службе Его Величества для особо доверенных и близких друзей…
   – Я знаю, – прервала его Марианна, нервно обмахиваясь императорским письмом, – я слышала разговоры о громадной службе, которую уже сослужили Императору его сестры, но это не вызывает у меня особого энтузиазма. Короче, не будем тратить время, и скажите без уверток, чего ждет Император от меня, и прежде всего, куда он собирается послать меня?
   – В Константинополь.
   Если бы гигантский дуб, под которым она сидела, обрушился на нее, она не была бы так ошеломлена, как от этого слова. Она вгляделась в бесстрастное лицо генерала, пытаясь найти на нем отражение внезапно охватившего Наполеона безумия. Но Арриги выглядел абсолютно спокойным и с понимающим видом коснулся руки Марианны.
   – Выслушайте меня не волнуясь, и вы увидите, что идея Императора не так уж безрассудна. Скажу даже больше: это одна из лучших, которые могли прийти ему в голову при теперешних обстоятельствах, так же, как для вас, так и для его политики.
   Он терпеливо развернул перед своей юной слушательницей панораму положения в Европе этой весной 1811 года и в особенности франко-русских отношений. Несмотря на дружеские объятия в Тильзите, отношения с царем портились с каждым днем. Паром взаимопонимания уносило течением. Александр I, хотя он практически отказался отдать сестру Анну за «брата» Наполеона, с большим недовольством встретил австрийскую свадьбу. Аннексия Францией принадлежавшего его зятю герцогства Ольденбург и ганзейских городов не улучшила его настроения. В результате он поспешил снова открыть свои порты для английских кораблей, одновременно резко повысив пошлину на ввозимые из Франции товары.
   В ответ Наполеон обратил наконец внимание, чем занимался при его дворе красавец полковник Саша Чернышов, который с помощью женщин сплел там отличную шпионскую сеть, и тайком послал полицию в его парижское жилище. Но слишком поздно, чтобы поймать птичку в гнезде. Предупрежденный вовремя, Чернышов исчез навсегда, а в захваченных бумагах не оказалось ничего важного.
   В этих условиях, осложненных жаждой власти двух самодержавий, внимательному наблюдателю война казалась неминуемой. Вместе с тем с 1809 года Россия воюет с Оттоманской империей из-за дунайских крепостей: война и измор… но, учитывая достоинства турецких солдат, доставляющая Александру и его армии много хлопот.
   – Надо, чтобы эта война продолжалась, – подчеркнул Арриги с силой, – ибо она удержит часть русских сил на берегах Черного моря, тогда как мы пойдем маршем на Москву. Император не собирается ждать, пока казаки появятся у наших границ. Вот в чем вы выступите посредником!
   Марианна отметила мимоходом, но с большим удовольствием обрушившиеся на ее врага, Чернышова, неприятности, однако недостаточно наказавшие его за варварское обращение с нею. Но только из-за этого она не могла беспрекословно подчиниться императорскому приказу.
   – Вы хотите сказать, что я должна буду убедить султана продолжать войну! Но вы не отдаете себе отчета в том, что…
   – Да! – нетерпеливо оборвал генерал. – Во всем! И прежде всего в том, что султан Махмуд, правоверный мусульманин, вообще считает женщин низшими существами, с которыми ему не подобает разговаривать. Вы, конечно, не знаете, но султанша, императрица-мать, француженка, креолка с Мартиники и кровная кузина императрицы Жозефины, с которой она вместе воспитывалась. Большая любовь связала этих девочек, любовь, которую султанша никогда не забудет. Эмэ Дюбек де Ривери, переименованная турками в Нахшидиль, не только женщина необычайной красоты, но еще и весьма образованная и энергичная. Также и злопамятная: она не признала ни развод своей кузины, ни новый брак Императора, и поскольку она имеет громадное влияние на обожающего ее сына Махмуда, наши отношения с ними подвержены сильному охлаждению. Господин де Латур-Мобер взывает о помощи и не знает больше, какому святому молиться. Его теперь даже не соглашаются принимать в Серале.
   – И вы думаете, что двери легче отворятся передо мною?
   – Император уверен в этом. Он вспомнил, что вы являетесь кузиной нашей экс-правительницы и в некотором роде и султанши. Следовательно, именно в этом звании вы попросите аудиенцию… и получите ее. С другой стороны, у вас будет письмо от генерала Себастьяни, который защитил Константинополь от нападения английского флота, когда он был нашим послом в Порте, и чья жена, Франсуаза де Франкето де Куаньи, умершая в этом городе в 1807 году, была интимной подругой султанши. Вы будете тепло рекомендованы, и с таким вооружением, я не сомневаюсь, вас незамедлительно примут. Вы сможете по своему усмотрению оплакивать вместе с Нахшидиль судьбу Жозефины и даже проклинать Наполеона, раз вы лицо неофициальное, но не терять из вида бога Франции. Ваше очарование и ловкость довершат дело, но… русские Каминского должны остаться на Дунае. Вы начинаете понимать?
   – Кажется, да. Однако простите мне еще некоторые колебания: все это настолько ново для меня, настолько удивительно… вплоть до этой женщины, ставшей султаншей и о которой я никогда не слышала. Вы можете сказать о ней хоть несколько слов? Как она попала туда?
   Обращаясь с этой просьбой к Арриги, Марианна хотела просто выиграть время для размышлений. То, что от нее требовалось, было очень серьезным, ибо, если это неожиданное поручение хотя бы в настоящее время избавляло ее от мести князя Коррадо, возможность встречи с Язоном ставилась под угрозу. А с этим она не хотела, не могла примириться ни за что! Она слишком долго ждала, с иногда доходившим до боли нетерпением, того момента, когда сможет наконец броситься в его объятия и уехать с ним в его страну для жизни, от которой она по своей глупости столько раз отказывалась. От всей души она хотела помочь человеку, которого любила и продолжает любить своеобразной любовью, но это означало утрату ее великой любви, разрушение близкого, заслуженного счастья…
   Все же она выслушала, почти бессознательно, историю маленькой светловолосой креолки с синими глазами, похищенной при странном стечении обстоятельств берберийскими пиратами и привезенной в Алжир, откуда бей этого города послал ее в подарок великому султану. Ей удалось, после того как она наполнила очарованием последние дни старого султана Абдул Гамида I, от которого у нее родился сын, завоевать любовь Селима, наследника трона. Благодаря этой любви, потребовавшей от нее больших жертв, и сыну Махмуду маленькая креолка стала неограниченной властительницей.
   Эта история в красочном изложении Арриги оказалась такой живой и увлекательной, что Марианна внезапно ощутила непреодолимое желание познакомиться с такой женщиной, сблизиться с нею, завоевать, может быть, ее дружбу, ибо эта необыкновенная жизнь показалась ей более впечатляющей, чем романы, питавшие ее фантазию в юности… и возможно, и потому, что она была еще более удивительной, чем ее собственная судьба. Но кто может быть в ее глазах привлекательней Язона?
   Несмотря на все, сохраняя осмотрительность, и чтобы иметь полную ясность в том, что Наполеон приготовил для нее, молодая женщина после легкого колебания спросила:
   – Есть ли у меня… возможность выбора?
   – Нет, – сказал Арриги решительно, – у вас ее нет! Когда дело идет о благе Империи, Его Величество никогда не оставляет возможность выбора. Он приказывает! Так же, кстати, и мне, как и вам. Я «должен» сопровождать вас, присутствовать при… переговорах, которые будут у вас с князем, и содействовать тому, чтобы результат их соответствовал желаниям Императора. Вы должны согласиться с моим присутствием и буквально во всем придерживаться моих директив. Я уже доставил в вашу комнату, чтобы вы могли изучить их сегодня вечером, подробные инструкции Его Величества, касающиеся вашей миссии (вы вполне можете выучить их наизусть и затем уничтожить), и рекомендательное письмо Себастьяни!
   – И… покинув виллу Сант’Анна, вы будете сопровождать меня до Константинополя? Мне кажется, я слышала, что у вас… важные дела в этой стране?
   Арриги медлил с ответом и внимательно всматривался в лицо Марианны, которая чуть отвернулась от него, ибо она всегда делала так, желая скрыть свои мысли от собеседника. Поэтому она не заметила веселую улыбку, скользнувшую по губам герцога Падуанского.
   – Нет, конечно, – сказал он наконец удивительно равнодушным тоном, – я должен проводить вас только до Венеции.
   – До?.. – выдохнула Марианна, посчитав, что она ослышалась.
   – Венеции! – невозмутимо повторил Арриги. – Это самый удобный порт, самый близкий и самый безопасный. К тому же это очень соблазнительное место для молодой и красивой скучающей женщины.
   – Без сомнения, но я все-таки нахожу странным, что Император посылает меня сесть на корабль в австрийский порт.
   – Австрийский? Откуда вы это взяли?
   – Но… из разговоров о политике. Мне довелось слышать, что Бонапарт вернул Венецию Австрии по… уже не помню по какому договору.
   – Кампоформийскому! – подсказал Арриги. – Но с тех пор был Аустерлиц и довершивший дело Пресбург. Правда и то, что мы заключили соглашение с Веной, но Венеция наша. Иначе как объяснить выбор титула принцессы Венецианской в случае, если бы Император стал отцом дочери?
   Это была сама очевидность. Однако что-то не сходилось. Сам ценитель моря Язон, который всегда точно знал, о чем говорил, назвал ей Венецию австрийской, и Аркадиус с его энциклопедическим умом не поправил его… Объяснение, впрочем, пришло прежде, чем Марианна успела о нем попросить.
   – Ваше заблуждение, – пояснил герцог Падуанский, – происходит, без сомнения, от того, что в связи со свадьбой стоял вопрос о возвращении Венеции Австрии, и, кстати, статут города всегда оставался особенным. Говоря языком политиков, Венеция пользуется своеобразными привилегиями. Так, например, после недавней смерти ее губернатора, генерала Мену, который был забавным персонажем, принявшим ислам, она еще не получила официального заместителя на его место. Это город более космополитический, чем французский. Вам будет там гораздо легче, чем в других портах, где осуществляется строгий надзор, играть роль праздной знатной дамы, желающей путешествовать. Таким образом, вы сможете спокойно ожидать появления… нейтрального корабля, идущего в Левант. Многие заходят в Венецию.
   – Корабль… нейтральный? – проговорила Марианна, чувствуя, как у нее забилось сердце, и теперь стараясь поймать взгляд собеседника.
   Но Арриги вдруг сильно заинтересовался летавшей вокруг них бабочкой.
   – Ну да… например… американский. Императору докладывали, что американцы иногда бросают якорь в лагуне.
   На этот раз Марианна не нашла что ответить. Изумление до такой степени перехватило ей дыхание, что она потеряла голос… но не соображение.
   Вернувшись несколько минут спустя в свои апартаменты, молодая женщина приложила достойные похвалы усилия, чтобы вновь обрести достоинство. Она понимала, что вела себя просто неприлично, забыв, кто она и где находится, в момент, когда до нее дошел скрытый смысл этих трех слов: Венеция… американский корабль! Она просто-напросто прыгнула на шею г-на герцога Падуанского и припечатала два звонких поцелуя к его свежевыбритым щекам.
   По правде говоря, Арриги не казался особенно удивленным таким обращением, одновременно и непринужденным, и показным. Он рассмеялся от всего сердца, затем, видя, что она, смутившись и покраснев от стыда, забормотала слова извинения, в свою очередь, обнял ее за плечи и прижал к себе с чисто отеческим теплом, прежде чем добавить:
   – Император сказал мне, что вы будете счастливы, но я не надеялся получить такую приятную награду! Сказав это, и чтобы поставить все на свои места, напоминаю вам о важности вашей миссии. Она вполне реальна и значительна. Это не простой предлог, и Его Величество недвусмысленно рассчитывает на вас!
   – Его Величество совершенно прав, господин герцог! Впрочем, разве он не всегда прав? А что касается меня, то я лучше умру, чем разочарую Императора в момент, когда он соблаговолил не только с таким вниманием позаботиться обо мне, но и побеспокоился о моем будущем счастье.
   И, сделав реверанс, она оставила Арриги наслаждаться красотами садов Боболи. Признательность переполняла ее, и в то время, как она спешила к дворцу, ее обутые в розовый шелк ноги почти не касались песка аллей.
   Три слова Арриги разорвали грозовые тучи, рассеяли кошмары ее ночей, открыли в пугающем тумане будущего сияющую дорогу, по которой Марианна могла отныне идти без опасений. Все разрешилось с чудесной простотой!
   Под внимательной охраной генерала Арриги ей нечего бояться решений ее загадочного супруга, и к тому же ей больше не нужно беспокоиться о способе избавления от невыносимого Бениелли!
   Ее проводят почти в руки Язона. И он – она это прекрасно знала – не откажется помочь ей исполнить миссию, предписанную человеком, которому они стольким обязаны! Какого чудесного путешествия вместе на большом паруснике лишились они в то туманное раннее утро на широте Молена, когда она с такой болью следила за его исчезновением! Но на этот раз «Волшебница» направится к душистым землям Востока, пересекая со своим грузом любви синие волны, обожженные солнцем дни и ночи, сверкающие звездами, под которыми так сладостно предаваться страсти.
   Вся в лазурных мечтах, куда ее, ломая все преграды, уже унесло воображение, Марианна даже не задумалась, каким образом Наполеон смог узнать ее самые тайные мысли и предложение Язона, сказанное шепотом на ухо при последнем объятии с ее возлюбленным. Она уже настолько привыкла, что Наполеон всегда знал все из таинственных источников информации! Это был человек, наделенный сверхчеловеческими способностями, который умел читать в глубине сердец. И затем, после всего вполне возможно, что это чудо было делом Франсуа Видока? Каторжник-полицейский обладал, похоже, невероятно острым слухом, особенно когда он хотел что-нибудь услышать.
   Полностью занятые собой, в отчаянии перед новой разлукой, ни Язон, ни Марианна не обращали внимания, где находится Видок. Как бы то ни было, его нескромность, если это нескромность, явилась причиной великой радости для молодой женщины, вызвав только глубокую признательность…
   Вернувшись во дворец, Марианна взбежала по большой каменной лестнице, не замечая невероятной сутолоки вокруг. Всюду сновали слуги и служанки с грузом кожаных чемоданов, ковровых мешков, мебели и хозяйственной утвари. Лестница гремела, как барабан, от криков и шума сиятельного переезда.
   Великая герцогиня до зимы не вернется во Флоренцию, а она любила иметь при себе, кроме внушительного гардероба, все знакомые предметы повседневней жизни. Только часовые у дверей сохраняли протокольную неподвижность, контрастируя со всей этой возней.
   Почти бегом Марианна поднялась на третий этаж в свои апартаменты, состоявшие из трех комнат. Ей не терпелось увидеть Жоливаля, чтобы рассказать ему о своем счастье. Она просто задыхалась от радости, и было абсолютно необходимо поделиться ею с кем-нибудь. Но она напрасно спешила: комната виконта, так же как и их общий небольшой салон, была пуста…
   Слуга на ее вопрос ответил, что «господин виконт отправился в музей». Это сообщение огорчило и разочаровало ее, ибо она знала, что это значит. Безусловно, Аркадиус вернется очень поздно, и она должна на протяжении часов оставаться одна со своим счастьем.
   Действительно, после прибытия во Флоренцию Жоливаль часто посещал – официально – государственные учреждения, а неофициально – некоторые аристократические дома на Виа Торнабуони, где хорошо воспитанные люди вели большую игру. Во время одного из предыдущих путешествий он был введен своим другом в этот круг, кстати, довольно замкнутый, и сохранил о нем полные тоски воспоминания не столько о нескольких улыбках Фортуны, сколько о красоте, угасающей, но очень романтичной, хозяйки, графини с глазами, как фиалки, в жилах которой якобы текла кровь Медичи.
   И, учитывая все, Марианна не могла сердиться на своего старого друга за то, что он в последний раз задержится у обольстительницы. Разве он не должен вместе с Марианной покинуть завтра Флоренцию?
   Отложив на потом откровения, Марианна прошла в свою комнату. Там она застала Агату, свою парижскую горничную, плавающую в океане атласа, кружев, газа, батиста, тафты и всевозможных безделушек, которые она методично укладывала в большие, подбитые розовым холстом дорожные сундуки.
   Красная от напряжения, в сдвинутом набекрень чепчике, Агата ухитрилась, не выпуская большую стопку белья, передать хозяйке два ожидавших ее письма: большой официальный конверт с личной печатью Императора и изящно сложенный листок, скрепленный зеленой восковой облаткой с изображением голубя. И, поскольку Марианна знала, каково содержимое большого конверта, она предпочла начать с меньшего.
   – Ты знаешь, кто принес это? – спросила она у горничной.
   – Слуга госпожи баронессы Ченами, который был вот-вот перед вашим приходом. Он сказал, что это срочно.
   Марианна понимающе кивнула головой и подошла к окну, чтобы прочесть письмо своей новой приятельницы, собственно, единственной, приобретенной ею после приезда в Италию. Когда она собиралась покинуть Париж, Фортюнэ Гамелен набросала несколько слов своей соотечественнице, юной креолке, баронессе Зоэ Ченами.
   Эта последняя, прежде чем стать приближенной принцессы Элизы и выйти замуж, часто посещала в Сен-Жермене школу м-м Кампан, куда Фортюнэ отдала на воспитание свою дочь Леонтину. Общность происхождения стала основанием дружбы между м-м Гамелен и м-ль Гильбо, и эта дружба поддерживалась письмами, когда Зоэ уехала в Италию, где вскоре после приезда вышла замуж за милейшего барона Ченами, – брата любимого камергера принцессы, – человека, в высшей степени владевшего искусством обольщения. Со своей стороны Зоэ, привлекательная и смышленая, заслужила благосклонность Элизы, которая доверила ей воспитание своей дочери, непоседливой Наполеон-Луизы, подлинной сорвиголовы, испытывавшей терпение юной креолки.
   Вполне естественно, что Марианна, рекомендованная Фортюнэ, завязала дружбу с этой очаровательной женщиной, которая знакомила ее с Флоренцией и ввела в круг своих интимных друзей, которые собирались почти каждый день в гостеприимном салоне Лукарно-Аккуоли.
   Княгиня Сант’Анна была там принята с ободряющей простотой и мало-помалу стала своим человеком. Поэтому было странно, что Зоэ, как обычно ожидавшая ее сегодня вечером, решила написать ей.
   Письмо оказалось коротким, но тревожным. Похоже, что у Зоэ были крупные неприятности.
   «Нам необходимо повидаться до встречи у меня, дорогая княгиня, – писала она неровным нервным почерком. – Дело идет о моем благополучии и, может быть, о жизни дорогого существа. Я буду ждать вас около пяти часов в церкви Ор Сан Мишель, в правом нефе, где находится готическая дарохранительница. Наденьте вуаль, чтобы никто вас не узнал. Только вы можете спасти вашу несчастную З…»
   Озадаченная, Марианна внимательно перечитала письмо, затем направилась к камину, который, несмотря на теплое время года, продолжали топить из-за дворцовой сырости, и бросила в него послание Зоэ. Оно мгновенно вспыхнуло, но Марианна не спускала с него глаз, пока последний кусочек не превратился в пепел. А тем временем она размышляла.
   Очевидно, что Зоэ попала в очень затруднительное положение, раз она так звала ее на помощь.
   Сдержанность и застенчивость молодой женщины были хорошо известны, так же, как и ее особый талант заводить друзей, среди которых многие были старше Марианны. Почему же она зовет именно ее? Может быть, потому что она внушает ей больше доверия, чем остальные? Потому что она француженка, как и она сама? Или из-за ее близости с Фортюнэ?..
   Как бы то ни было, Марианна взглянула на часы над камином, увидела, что времени до встречи остается мало, и позвала Агату одеть ее.
   – Достань отделанное черным бархатом темно-зеленое суконное платье, черный плащ и вуаль из Шантильи!
   Агата медленно выглянула из-за сундука и с беспокойством посмотрела на хозяйку.
   – Куда собирается идти ваша светлость в таком траурном наряде? Безусловно, не к госпоже Ченами, как обычно…
   Агата, преданная служанка, не стеснялась в выражениях, и обычно Марианна терпела ее замечания, но сегодня это пришло не вовремя. Беспокойство о Зоэ лишило Марианну привычной выдержки.
   – С каких это пор ты смеешь задавать мне вопросы? – сухо оборвала она. – Я иду туда, куда мне надо. Делай побыстрей то, что я тебе сказала, вот и все!
   – Но когда господин виконт вернется…
   – Скажешь ему, что знаешь: я ушла… и пусть он подождет меня. Я не знаю, когда освобожусь.
   Агата больше не настаивала и стала искать требуемую одежду, в то время как Марианна поспешила снять платье из розового батиста, слишком яркое для встречи в церкви, тем более что Зоэ рекомендовала ей прийти в вуали.
   Подавая ей темное платье, обиженная нагоняем Агата спросила, поджав губы:
   – Должна ли я позвать Гракха, чтобы заложить карету?
   – Нет, я пойду пешком. Ходьба полезна для здоровья, а Флоренция такой город, где надо ходить, если хочешь все увидеть…
   – Госпожа знает, что она будет по пояс заляпана грязью?
   – Ничего не поделаешь! Одно стоит другого!
   Чуть позже, в плаще до пят, она вышла из дворца. Большая шантилийская вуаль создала между нею и веселым светом дня хрупкий черный экран из листьев и цветов, но Марианна, огибая оставшиеся после вчерашнего дождя лужи, быстрым шагом направилась к Понте-Кеккио, который она пересекла, даже не взглянув на соблазнительные лавки ювелиров, прилепившиеся на нем пестрыми гроздьями.
   В затянутой в перчатку руке она держала молитвенник с позолоченными уголками, который она взяла под вопросительным взглядом Агаты, сгоравшей от любопытства, но благоразумно промолчавшей. Снаряженная таким образом, она походила на даму из хорошего дома, идущую к вечерней мессе. И благодаря этому она могла избежать галантных предложений, с которыми итальянцы обычно обращаются к любой женщине с привлекательной фигурой. И одному Богу известно, сколько итальянцев к концу дня фланирует на улицах!
   Несколько минут быстрой ходьбы привели Марианну к старинной церкви Ор Сан Мишель, некогда собственности богатых флорентийских корпораций, украшенной ими бесценными статуями, установленными в готических нишах. Под плотным сукном и густой черной вуалью Марианне стало невыносимо жарко. По лбу и по спине стекал пот. Просто грех было так вырядиться в такую теплую погоду, под сияющим изменчивой голубизной небом! Флоренция словно летала в гигантском, отливающем цветами радуги мыльном пузыре, с которым играло склоняющееся к закату солнце.
   Город, обычно такой скрытный и замкнутый, в жаркое время открыл свои двери, извергая на улицы и площади говорливое и общительное человечество, тогда как колокола монастырей звали на молитву тех, кто предпочитал разговаривать только с Богом.
   Прохлада внутри церкви приятно освежила посетительницу. Там, куда свет почти не проникал сквозь витражи, было так темно, что Марианне пришлось задержаться перед кропильницей и подождать, пока глаза освоятся с темнотой.
   Вскоре она уже смогла разглядеть двойной неф и в правой его части тонкое великолепие шедевра Орканьи, средневековой дароносицы, поблескивающей золотом при дрожащем свете трех свечей. Но никого, ни женщины, ни мужчины, не было там. Церковь казалась пустой, и ее громадный неф отражал протяжным эхом только шаги церковного сторожа, возвращавшегося в ризницу.
   От этой пустоты и тишины Марианне стало не по себе. Она пришла со странным ощущением, вызванным глубоким желанием помочь очаровательной подруге, и предчувствием беды. К тому же она пришла вовремя, а Зоэ отличалась пунктуальностью. Это казалось странным и тревожным. Настолько даже, что Марианна решила выйти и направиться к ней. Слишком необычной казалась эта встреча под сенью церкви…
   Она машинально сделала несколько шагов к выходу, но тут из памяти выплыли слова письма Зоэ: «Дело идет о моем благополучии и, может быть, о жизни дорогого существа…»
   Нет, она не может оставить без ответа такой призыв о помощи. Зоэ, которая дала ей столь необычное доказательство доверия, не поймет ее колебаний, и Марианна всю жизнь будет упрекать себя за то, что не сделала все возможное для предупреждения драмы.
   У Фортюнэ Гамелен, всегда готовой броситься в огонь ради друга или в воду, чтобы спасти кошку, никогда не было бы такой неуверенности, готовности бежать. И раз в церкви никого нет, значит, Зоэ по той или иной причине задержалась, вот и все.
   Подумав, что она может подождать хотя бы несколько минут, Марианна медленно вернулась на место встречи. Она некоторое время любовалась дароносицей, затем, опустившись на колени, стала ревностно молиться. Она была слишком благодарна небу, чтобы не воспользоваться представившейся возможностью… К тому же это лучший способ провести время. Погруженная в благодарственную молитву, она не заметила приближения человека, с головы до ног закутанного в черный плащ с тройным воротником. Она вздрогнула, только когда на ее плечо внезапно опустилась рука и настойчивый встревоженный голос прошептал:
   – Пойдем, сударыня, пойдем скорей!.. Ваша подруга послала меня отыскать вас! Она умоляет вас прийти к ней…
   Марианна стремительно встала и посмотрела на стоявшего перед нею мужчину. Лицо его не было ей знакомо. Впрочем, оно было из тех, которые не замечают, которые ничего не говорят, – лицо простое, добродушное, но в данный момент выражавшее сильное беспокойство.
   – Почему не пришла она? Что случилось?
   – Большое несчастье! Но умоляю вас, сударыня, идем! Каждая минута на счету, и я…
   Но Марианна не шелохнулась. Она не могла понять. Сначала странное свидание, а теперь этот незнакомец. Все это мало походило на уравновешенную Зоэ.
   – Кто вы такой? – спросила она.
   Мужчина почтительно поклонился.
   – Только слуга, Excellenza!.. Но мои всегда служили семье барона, и мадам удостоила меня своим доверием. Должен ли я пойти сказать ей, что госпожа княгиня отказывается идти?
   Марианна живо протянула руку и удержала посланца, сделавшего вид, что он хочет уйти.
   – Нет, постойте! Я следую за вами.
   Он снова поклонился и проводил ее до дверей.
   – У меня там карета, – сказал он, когда вышли на свежий воздух и свет. – Так мы доберемся быстрее.
   – Куда же мы поедем? Ведь дворец совсем близко.
   – На виллу Сеттиньяно! А теперь пусть госпожа соизволит простить меня, но я не могу сказать ничего больше, госпожа поймет: я всего лишь слуга.
   – Преданный, я слышала!.. Хорошо, поедем!
   Карета, элегантное купе без гербов, ожидала немного дальше, под аркой, соединявшей церковь с античным дворцом, уже полуразрушенным, некогда принадлежавшим роду Ленье. Подножка кареты была опущена, и мужчина в черном стоял у дверцы. Кучер, сгорбившийся на своем сиденье, похоже, дремал. Однако стоило Марианне опуститься на подушки, как он щелкнул кнутом, и лошади сразу пошли крупной рысью.
   Доверенный слуга занял место рядом с молодой женщиной, нахмурившей из-за такой фамильярности брови, но она ничего не сказала, отнеся эту бестактность на счет сильного волнения, которое, похоже, испытывал бедняга. Из Флоренции выехали через ворота Сан Франческо. После того как покинули Ор Сан Мишель, Марианна не произнесла ни слова. Сильно обеспокоенная, она пыталась представить себе, какого рода катастрофа могла так внезапно обрушиться на Зоэ Ченами, и склонялась к единственной возможности. Зоэ была очаровательна, и многие мужчины, иногда весьма соблазнительные, настойчиво ухаживали за нею. Если предположить, что один из них добился ее благосклонности и Ченами случайно узнал об этом? В таком случае Марианна не представляла себе, какую помощь она сможет оказать своей подруге, кроме, может быть, попытки успокоить оскорбленного супруга. Ченами и в самом деле высоко ценил княгиню Сант’Анна… Конечно, такое предположение не очень лестно для добродетели Зоэ, но какое другое могло оправдать такой безотлагательный призыв о помощи и такие необычные предосторожности? В закрытой карете было жарко, как в печи, и Марианна, чувствуя недомогание, откинула вуаль и нагнулась, чтобы опустить окно. Но слуга удержал ее:
   – Лучше не открывать, сударыня. Впрочем, мы уже приехали.
   Действительно, карета свернула и направилась по кочковатой тропе между увитыми плющом руинами. В конце ее в лучах заходящего солнца медью сверкал Арно.
   – Но это же не Сеттиньяно! – воскликнула Марианна. – Что это? Куда мы приехали?
   Она обратила к своему спутнику взгляд, в котором гнев смешался с внезапным испугом. Но тот ровным голосом ответил:
   – Туда, куда я имел приказ. Дорожная берлина ждет здесь. Госпоже будет удобней в ней. Так надо, ибо ехать будем всю ночь.
   – Берлина?.. Ехать?.. Но куда?
   – В место, где госпожу княгиню ждут с нетерпением. Госпожа увидит.
   Карета остановилась. Марианна невольно схватилась за дверцу, словно за якорь спасения. Теперь ее охватил ужас перед этим слишком учтивым человеком, в глазах которого она обнаружила вероломство.
   – Кто ждет? И чьи приказы вы исполняете? Вы же не служите у Ченами…
   – Совершенно верно! Я подчиняюсь приказам, которые получаю от моего хозяина… его светлейшего сиятельства князя Коррадо Сант’Анна!

Глава II
Похититель

   Марианна с криком откинулась в глубь кареты, с ужасом глядя на открывшийся за отворенной дверцей романтичный и мирный пейзаж, пышно залитый лучами заходящего солнца, превратившийся в ее глазах в прообраз тюрьмы.
   Ее спутник вышел, присоединился у подножки к тому, кто ее опустил, и, почтительно склонившись, предложил руку.
   – Если госпожа княгиня не сочтет за труд…
   Загипнотизированная этими двумя в черном, которые вдруг показались ей посланцами рока, Марианна спустилась с безучастностью автомата. Она поняла, что всякая борьба бесполезна. Она оказалась одна в этом пустынном месте с тремя мужчинами, обладавшими тем более значительными правами, что они представляли неоспоримую власть: власть ее мужа, человека, который был ее господином и которого она отныне должна опасаться. Если бы это было иначе, Сант’Анна никогда не осмелился бы похитить ее так, прямо во Флоренции, почти под носом у великой герцогини!..
   Под полуразрушенной аркой призрака монастыря, которую при других обстоятельствах она нашла бы очаровательной, Марианна действительно увидела ожидавшую большую дорожную берлину. Перед нею стоял мужчина, держа лошадей под уздцы. Берлина, хотя и не новая, производила впечатление очень удобной для длительного путешествия.
   Однако, словно Данте у страшных дверей ада, молодая женщина почувствовала, что пора оставить всякую надежду. Она собиралась обмануть человека, который оказал ей доверие. И она, в свою очередь, оказалась обманутой. Она слишком поздно поняла, что Зоэ Ченами никогда не писала это письмо, что она ничуть не нуждалась в ее помощи и в настоящее время спокойно принимает своих обычных друзей. Что касается Марианны, уверенной в покровительстве и могуществе Наполеона, она оказалась отторгнутой от них, словно на острове, на который обрушиваются разъяренные волны. Она, наконец, была уверена, что любовь к Язону сделала ее неуязвимой и блистательная победа станет ее логическим завершением. Она играла и… проиграла!
   Невидимый муж предъявил свои права. Оскорбленный, он силой заставил уважать их. И когда наконец беглянка окажется перед ним, даже если снова перед пустым зеркалом, она будет одна, безоружная и с беззащитной душой. Мощная фигура герцога Падуанского и его властный голос не могли защитить ее, объявив неотъемлемые права Наполеона.
   Слабый свет вдруг появился во мраке отчаяния Марианны, прорезая его тоненьким лучиком. Скоро заметят, что она исчезла. Аркадиус, Арриги, даже Бениелли будут ее разыскивать… и кто-нибудь из них, может быть, найдет верный путь. Поэтому они обязательно отправятся в Лукку, чтобы, по меньшей мере, убедиться, что князь не причастен к похищению. И Марианна достаточно хорошо знала их, чтобы не сомневаться в том, что они не позволят водить себя за нос или просто выпроводить. Жоливаль, со своей стороны, способен камня на камне не оставить на вилле dei Cavalli, чтобы отыскать ее!
   Внешне невозмутимая, ибо ни за что в мире она не хотела проявить боязнь перед слугами, которые были для нее просто сбирами, но возбужденная до глубины души, Марианна вела себя при новом отъезде так, словно это ее не касалось. Она наблюдала, как державший лошадей человек передал их кучеру, затем занял его место и направил купе в сторону Флоренции. Тогда двинулась и берлина. Она поднялась по тропе и выехала на дорогу. И эта дорога вырвала Марианну из невозмутимости.
   В самом деле: вместо того чтобы направиться к багровому диску солнца, готовому исчезнуть за колокольнями города, чтобы, обогнув Флоренцию, выехать на Луккскую дорогу, тяжелая берлина, следовавшая до сих пор за купе, свернула на восток, к Адриатике, оставив за спиной Лукку. По-видимому, это был логичный маневр, чтобы обмануть возможную погоню, но Марианна не смогла удержать молчание.
   – Если вы действительно люди моего супруга, – заметила она сухо, – вы должны привезти меня к нему, а это дорога совсем в другую сторону.
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать