Назад

Купить и читать книгу за 14 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Султанша-креолка

   Французская писательница Ж.Бенцони создала серию из шести историко-приключенческих романов. Эпоха наполеоновских завоеваний послужила историческим фоном для невероятных приключений красавицы Марианны д'Ассельна де Вилленев. Жизнь при императорском дворе, путешествия по Европе и России с наполеоновскими войсками, всемогущие враги и верные друзья, непреодолимые испытания и всепоглощающая любовь – все это не даст вам закрыть книгу, не прочитав последнюю страницу.


Жюльетта Бенцони Султанша-креолка

Султанша-креолка

Глава I
Ночная аудиенция

   Позолоченная галера, увлекаемая усилиями двадцати четырех гребцов, буквально летела над тихими водами Золотого Рога. Перед ее форштевнем другие лодки разбегались, как обезумевшие цыплята, боясь помешать движению императорской собственности.
   Сидя на корме под красным шелковым балдахином, княгиня Сант’Анна смотрела на приближающиеся темные стены сераля, в то время как ночь медленно опускалась на Константинополь. Сейчас она окутает его той же тенью, в которой уже терялись узкие, сжатые домами улицы Стамбула.
   По мере того как приближались к цели, лодки встречались все реже, так как после пушечного выстрела, отмечавшего заход солнца, пересекать Золотой Рог запрещалось. Но, естественно, это запрещение не касалось дворцовых судов.
   В придворном платье из светло-зеленого атласа, которое она надела немного наудачу, не зная, при каких обстоятельствах ее примут, Марианна изнемогала от жары. Эти первые дни сентября хранили влажную духоту лета. Уже с неделю как город превратился в подобие паровой бани, где желтоватый туман заволакивал контуры зданий и делал невыносимым ношение более-менее плотной одежды. Тем более такой, из знаменитой лионской ткани, дополненной длинными замшевыми перчатками выше локтей, почти до коротких пышных рукавов.
   И все же через некоторое время, через считаные минуты, быть может, эта молодая женщина окажется наконец у властительницы, к которой по тайному приказу Наполеона и ценой таких мучений добиралась она на самый край Европы. Как она исполнит порученную ей миссию, важность которой тяжелым грузом, увеличивавшимся с каждым ударом гребцов, давила ей на плечи? Добиться, чтобы тянувшаяся годами война между Высокой Портой и Россией за обладание придунайскими княжествами продолжалась достаточно долго, чтобы удержать на севере Балкан значительную часть русской армии, в то время как император французов пересечет границу царской империи и пойдет на Москву… Сейчас это казалось ей невозможным, просто немыслимым. Тем более что после прибытия в Константинополь она узнала, что на Дунае дела идут очень плохо для турецкой армии. И предстоящая встреча, даже прикрытая успокаивающей вуалью родственного визита, казалась ей невероятно щекотливой…
   Как поведет себя султанша, когда узнает, что эта дальняя кузина, путешествуя по ее земле «ради собственного удовольствия» и так стремясь к встрече с нею, на самом деле имела при себе верительные грамоты и собиралась говорить только о политике? Но неужели она пребывала в неведении? Слишком многим стало известно об этой поездке, которую надлежало хранить в тайне! Прежде всего англичанам, один дьявол знает как пронюхавшим, что Наполеон направил «секретную посланницу». Но, слава Богу, как будто никто не знал точно цель ее миссии…
   Уже пятнадцать дней Марианна ожидала аудиенции, которую, похоже, не особенно торопились ей предоставить. Пятнадцать дней назад беглянку с английского фрегата, на котором ее намеревались отвезти в страну детства как военную заложницу, принес на плече, без сознания, в посольство Франции известный греческий повстанец. Повстанец, который, после того как вырвал ее из когтей англичан и спас от приступа отчаяния, стал ее другом.
   Она провела эти две недели взаперти во дворце посольства Франции и металась по комнатам, как зверь в клетке, несмотря на призывы к терпению ее милейшего друга Жоливаля. Посол же, граф де Латур-Мобур, счел предпочтительным, чтобы она не покидала защищенное пространство этой крошечной территории Франции, ибо после злосчастного развода Наполеона османы стали относиться к его соотечественнице гораздо хуже, чем еще недавно.
   Симпатии султана Махмуда II и его матери, креолки, кузины императрицы Жозефины, некогда похищенной берберийскими пиратами и ныне носящей титул султанши-валиде, теперь обратились к Англии, чей обольстительный представитель, Стратфорд Кэннинг, не отступал ни перед чем, когда дело шло об интересах его страны.
   – Пока султанша-мать вас не примет, – уверял ее Латур-Мобур, – лучше избегать напрасного риска. Кэннинг сделает все, чтобы помешать этой встрече, которая его тревожит. Примененные им против вас средства ясно говорят, насколько он вас боится. Разве вы не кузина Ее Величества?
   – Кузина… но, как говорят, седьмая вода на киселе.
   – Все же кузина, так как мы надеемся, что вы будете приняты в этом качестве. Поверьте мне, сударыня, вам следует спокойно ожидать здесь, пока аудиенция не будет назначена. Этот дом – я знаю точно – находится под наблюдением, но Кэннинг не посмеет что-нибудь предпринять, пока вы остаетесь в ограде посольства. Тогда как, если вы выйдете наружу, он вполне способен похитить вас.
   Марианна была по горло сыта этими советами, безусловно мудрыми, которые горячо поддерживал Жоливаль, очень довольный возможностью избавиться от риска снова потерять свою «приемную дочь». Она часами, с трудом сдерживая нетерпение и надеясь на столь желанное приглашение, бродила то по саду посольства, то по его комнатам. Вокруг здания, перестроенного монастыря францисканцев XVI века и одного из самых старых жилищ Перы, обширная пустая территория позже была превращена в сад. Несмотря на отсутствие семьи – дипломат старой школы и сын суровой Бретани, Латур-Мобур не считал приличным находиться жене и детям в стране неверных, – посол придал саду, равно как и старому зданию, чисто французское изящество, к которому Марианна была чувствительна и которое смягчало для нее строгость вынужденного заключения.
   Кроме Аркадиуса де Жоливаля, Марианна встретила здесь также своего кучера, бывшего рассыльного с улицы Монторгей, Гракха-Ганнибала Пьоша. Вновь увидев живой и невредимой хозяйку, которую он считал давно лежащей на дне Средиземного моря, славный малый залился слезами и упал на колени, а затем этот сын безбожной революции, сложив руки, вознес небу молитву, такую пылкую, что ей позавидовал бы любой шуан. После чего он отпраздновал это событие таким кутежом с поваром посольства и несколькими бутылками ракии, что едва не отдал Богу душу.
   Зато Марианна больше не увидела свою горничную. Агата Пинсар исчезла. Не так уж далеко, впрочем, и без всяких трагедий. Вопреки тому, чего можно было опасаться, бедная девушка мужественно сопротивлялась столь же варварскому, сколь и отвратительному обращению, которому подвергли ее Лейтон и его мятежники на борту «Волшебницы». Но есть Бог на небе, и ее прелести покорили реиса, который, захватив бриг, освободил пленных. И поскольку на Агату, в свою очередь, сильное впечатление произвели великолепные усы, величественная осанка и шелковая одежда молодого турецкого капитана, поездка в Константинополь превратилась для обоих в продолжительный любовный дуэт, завершившийся предложением Ахмета своей подруге стать его женой. Убежденная, что никогда не увидит Марианну в этом подлом мире, и соблазненная изнеженной жизнью турецких дам, Агата, только для вида и чтобы набить себе цену, некоторое время не соглашалась. Но за несколько дней до появления ее хозяйки она с энтузиазмом приняла ислам, расцеловала Ахмета и в соответствии с требуемым ритуалом вошла в красивый дом супруга в Эйубе, возле большой мечети, недавно реконструированной Махмудом II, чтобы защитить отпечаток ноги Пророка.
   Марианна с удовольствием побывала бы у своей бывшей субретки, чтобы увидеть ее в новой роли и успокоить относительно собственной судьбы, но это тоже относилось к запретной области. Следовало ждать, бесконечно ждать еще и еще, даже если ожидание делалось мучительным по мере того, как уходило время. Но все-таки испытанию пришел конец.
   Императорский приказ привезли в посольство сразу после обеда. Посол и его гости переходили в салон, когда ввели двух посланцев из дворца: янычарского агу и чернокожего евнуха из охраны гарема. Оба были великолепно одеты. Офицер, несмотря на жару, носил подбитый черным соболем доломан, сапоги на крючках, широкий пояс с серебряными накладками и высокую феску, окруженную серебристым газом, образовывавшим необыкновенный тюрбан. Костюм евнуха состоял из длинного, отороченного лисьим мехом белого плаща и белоснежного тюрбана с золотым украшением.
   Оба церемонно поклонились и вручили письмо с красной тугрой. Просимая для франкской княгини аудиенция разрешена и начнется через час. Приглашенная располагает временем, чтобы приготовиться и следовать за посланниками султанши.
   По правде говоря, в то время как Марианна поспешила в свою комнату, чтобы переодеться, Латур-Мобур невольно заколебался: посещение сераля в одиночку и к тому же личным другом Императора могло иметь тяжелые последствия. Он боялся, не скрывается ли ловушка за красивыми фразами приглашения. Но, с другой стороны, поскольку Марианне предстояло проникнуть в гарем, не могло быть и речи, чтобы французскому послу позволили сопровождать ее. К тому же присутствие аги янычар не оставляло места для дискуссии. Наконец, при повторном чтении обнаружилась категоричность приказа: «…княгиня Сант’Анна должна отправиться в сераль одна». Закрытые носилки уже ждали у подъезда. Сначала в них, затем на галере и снова в носилках княгиню доставят в назначенное султаншей-валиде место, а после окончания аудиенции она вернется таким же образом.
   – Я надеюсь, что вас не задержат на всю ночь, – ограничился посол замечанием, когда через несколько минут она спустилась, одетая для церемонии. – Мы с господином Жоливалем будем ждать вас за шахматами.
   Затем, гораздо тише, он добавил на добром бретонском:
   – Да хранит вас и вдохновляет Господь!
   В то время как галера огибала мыс сераля, Марианна сказала себе, что и в самом деле ей больше всего нужно вдохновение. На протяжении всех этих дней, проведенных в ожидании, она бесконечно составляла в уме фразы, которые она скажет, пытаясь представить, какие зададут ей вопросы и что она будет отвечать. Но теперь, когда назначенный час приближался, ее мозг казался ей удивительно пустым, и она не находила ничего из тщательно подготовленных выступлений.
   В конце концов это ей надоело, и она предпочла насладиться свежим морским воздухом и волшебным зрелищем этого поистине сказочного города. С заходом солнца доносившиеся с минаретов голоса муэдзинов затихали, а ночные тени с золотыми проблесками куполов и облицовки дворца мало-помалу стали усеиваться крохотными огоньками тех фонариков из промасленной бумаги, которые каждый житель, выходя из дома, нес в руке. Впечатление от этих золотистых огоньков было потрясающее и придавало османской столице феерический вид гигантской колонии светлячков.
   Теперь они плыли по Босфору, и громадный массив сераля поднимал над блестящей водой свои грозные стены. Ощетинившись черными кипарисами, они укрывали целый мир садов, киосков, дворцов, конюшен, тюрем, казарм, мастерских и кухонь, где были заняты около двадцати тысяч человек. Через несколько минут пристанут к истершемуся мрамору древней византийской набережной, которая пролетом пологих ступеней соединяла две средневековые двери в толще крепостной стены между дворцовыми садами и берегом. Это не был главный вход. Ведь княгиня Сант’Анна, получившая, несмотря на связывавшие ее с правительницей кровные узы, неофициальную аудиенцию, попала в Высокую Порту не обычной дорогой послов и знатных особ. Теперь дело шло о частном визите, и поздний час, равно как и предписанный путь, подтверждал его интимный характер.
   Но в то время как черный евнух рассыпался в многословных объяснениях причин этого, стараясь не задеть гордость франкской княгини, Марианна подумала, что ей, в сущности, совершенно безразлично и так будет даже лучше. Ее ничуть не привлекала официальная сторона дипломатической миссии, ибо Император сам настаивал на скромности ее вмешательства, да и ей не хотелось ни в чем ущемлять интересы несчастного Латур-Мобура, с трудностями которого она имела достаточно времени познакомиться.
   Галера коснулась набережной, взлетели вверх весла. Марианну пригласили выйти и занять место в своеобразных, издающих запах сандала носилках в виде сплюснутого яйца с парчовыми занавесками.
   Поднятые на плечи шестерых черных рабов, носилки проплыли через строго охраняемые вооруженными до зубов янычарами двери и погрузились во влажную благоухающую гущину садов. Розы и жасмин росли здесь в изобилии. Терпкий запах моря исчез, вытесненный ароматом бесчисленных цветов, тогда как шум прибоя заменило журчание фонтанов и стекавших по розовым мраморным ступеням водопадов.
   Марианна отдалась убаюкивающему покачиванию носилок, с интересом оглядывая все вокруг. Вскоре в конце одной из аллей показалось легкое строение, увенчанное прозрачным куполом, который сверкал в ночи, словно гигантский разноцветный фонарь. Это был так называемый киоск, один из тех миниатюрных дворцов, хрупких и роскошных, которыми султаны любили украшать свои сады. Каждый строил в соответствии со своим вкусом и желаниями. Этот, возведенный в более высокой части садов, вырезался на темном горизонте азиатского побережья, словно застыв в нерешительности над Босфором, опасаясь опрокинуться в свое отражение. Его окружал небольшой сад с высокими кипарисами и коврами нежно-голубых гиацинтов, которые благодаря искусству Бостанджи Баши, главного садовника империи, цвели круглый год, потому что они были любимыми цветами султанши-валиде.
   Это освещенное розовыми светильниками уединенное место, обособленное от немного сурового массива сераля, имело какой-то задушевный, праздничный вид. Благоухающие кусты, словно покрытые снегом, прижимались к тонким колоннам, тогда как за голубыми, зелеными, розовыми стеклами китайскими тенями мелькали силуэты евнухов в высоких тюрбанах.
   Когда рабы поставили на землю носилки, из-за колоннады появился настоящий гигант и склонился перед новоприбывшей. Под высокой белоснежной чалмой, в которой сверкали кроваво-красные рубины, улыбалось круглое черное лицо, такое блестящее, словно его натерли воском. Великолепный кафтан, расшитый серебром и подбитый соболем, ниже колен укрывал его дородную фигуру, вырисовывая живот, делавший честь дворцовым кухням.
   Нежным голосом и на безукоризненном французском импозантный персонаж представился как Кизлар-ага, начальник черных евнухов, готовый к услугам гостьи. Затем, снова поклонившись, он сообщил, что удостоен великого счастья проводить «…прибывшую из земли франков благородную даму к Ее Величеству султанше-валиде, высокочтимой матери всесильного Падишаха…».
   – Я следую за вами, – таким ответом удовольствовалась Марианна.
   Легким ударом ноги она отбросила назад длинный шлейф своего платья из зеленого атласа, сверкнувший жемчужным бисером, словно переливающийся ручеек. Она инстинктивно вскинула голову, внезапно ощутив, что в эту минуту представляет самую великую в мире империю, затем, с некоторой нервозностью сжав в руке хрупкие пластинки подобранного в тон платью веера, она ступила на громадный синий шелковый ковер, спускавшийся до земли.
   Вдруг она остановилась, затаив дыхание, чтобы лучше слышать. До нее донеслись звуки гитары, робкие и меланхоличные, звуки гитары, наигрывавшей мелодию:
А в лес мы больше не пойдем,
Чтобы сплести венок.
Пускай идет, оставив дом,
Красавица Линок…

   Она почувствовала, как слезы подступают к глазам, тогда как горло что-то сжало, что-то, что было, может быть, состраданием. В этом восточном дворце наивная песенка, которую во Франции пели, танцуя в кругу, дети, приобрела скорбный оттенок жалобы или сожаления. И неожиданно возник вопрос, кем же была в действительности женщина, которая жила здесь, охраняемая многочисленной службой. Кого встретит она за этими прозрачными стенами? Толстуху, объедающуюся сладостями, стонущую и охающую? Маленькую старушку, иссохшую от заточения? (Будучи почти в таком же возрасте, как ее кузина Жозефина, султанша должна приближаться к пятидесяти: возраст канонический для девятнадцатилетней Марианны.) Или увидит впавшую в детство недотрогу, капризную и поверхностную? Никто не мог нарисовать портрет, даже приблизительный, этой креолки со сказочной судьбой, ибо никто из тех, с кем молодая женщина говорила о ней, не видел ее. Была такая женщина, которая могла бы кое-что рассказать, но после смерти Фанни Себастьяни ни одна европейка не пересекала порог сераля. И внезапно Марианну охватил страх перед тем, что она встретит и чего тем не менее так ждала.
   Песенка продолжалась, следуя за своими незамысловатыми нотами. Кизлар-ага, заметив, что за ним больше не следуют, тоже остановился и обернулся.
   – Наша госпожа, – сказал он любезно, – очень любит слушать песни своей прежней родины… но она не любит ждать!
   Очарование исчезло. Призванная таким образом к порядку, Марианна робко улыбнулась.
   – Простите меня! Это так неожиданно… и прекрасно!
   – Напев родной земли всегда приятен тому, кто далек от нее. Вам не в чем извиняться.
   Пошли дальше. Звуки гитары стали сильней, аромат цветов окутал Марианну, едва она переступила порог чеканной двери, усеянной множеством крохотных зеркал. Затем закрывавшая видимость громадная фигура Кизлар-аги исчезла и перед нею открылся мир невероятной синевы…
   Ей показалось, что она проникла в сердце гигантской бирюзы. Все было синим вокруг нее, от устилавших пол огромных ковров и до увешивавших стены ярких фаянсовых украшений, включая журчавший посреди комнаты фонтан, бесчисленные расшитые золотом и серебром подушки и одежды женщин, которые сгрудились там и смотрели на нее.
   Такими же синими, густой и яркой синевы, были глаза султанши, сидевшей на восточный манер, с гитарой на коленях, среди подушек широкого золотого подобия кресла, поднятого на две ступеньки и служившего одновременно и диваном, и троном, и балконом благодаря окружавшей его золотой балюстраде. И Марианна сказала себе, что никогда не видела такой красивой женщины.
   Похоже, что годы только коснулись той, кто была Эме Дюбек де Ривери, маленькой креолкой с Мартиники, воспитанной в монастыре кармелиток в Нанте, которую при возвращении на родной остров похитили в Гасконском заливе пираты Баба Мохаммеда бен Османа, престарелого властелина Алжира. Ее изящество и очарование были безупречны.
   Одетая в открытое на груди длинное голубое платье, сплошь усыпанное жемчугом, она напоминала чудесную раковину. Замкнутая жизнь гарема придала перламутровую прозрачность ее коже, и длинные, переплетенные жемчугом серебристые волосы обрамляли молодое лицо, на котором улыбка еще рождала ямочки. Голову ее покрывала изящная маленькая тюбетейка. Этот крохотный головной убор, который она носила непринужденно, слегка сдвинув набок, украшал огромный розовый алмаз, отграненный в виде сердца, истекавший всеми огнями утренней зари.
   При появлении Марианны воцарилась тишина. Птичье щебетанье женщин угасло, тогда как рука их госпожи быстро легла на струны гитары, заставив их замолчать.
   Более взволнованная, чем она могла предположить, неожиданно попав под взгляды дюжины пар глаз, Марианна, едва переступив порог, присела в глубоком реверансе, поднялась, следуя протоколу, сделала три шага, чтобы склониться во втором, и замерла в третьем прямо у ступеней трона, тогда как размеренный голос Кизлар-аги объявлял по-турецки ее имена и титулы. Он делал это слишком медленно и не успел дойти до конца: Нахшидиль рассмеялась.
   – Это впечатляет, – сказала она, – но я уже знаю, что вы очень знатная дама, моя дорогая. Однако, если вы позволите, вы для меня моя кузина, и в этом качестве я имею удовольствие видеть вас. Так что садитесь рядом со мною.
   Отложив гитару, она подвинулась среди подушек и протянула гостье сверкавшую бриллиантами маленькую ручку, чтобы привлечь ее к себе.
   – Сударыня, – начала Марианна, удивленная такой непосредственностью приема, – Ваше Величество слишком добры, и я не смею…
   Снова раздался смех.
   – Вы не смеете послушаться меня? Подите сюда, говорю, чтобы я могла лучше рассмотреть вас. Мои глаза, увы, уже не те, и, поскольку я не хочу носить эту гадость, называемую очками, вам необходимо сесть поближе, чтобы я могла разглядеть каждую черточку вашего лица… Так… вот теперь лучше, – добавила она, когда Марианна решилась робко присесть рядом с золотой балюстрадой. – Я отчетливо вижу ваше лицо. Когда вы появились в этом платье, мне показалось, что волна моего дорогого океана вспомнила обо мне и пришла отдать мне визит. Теперь я снова нахожу ее в ваших глазах. Мне сказали, что вы очень красивы, моя дорогая, но в действительности для вас следует найти другое слово!
   Ее улыбка, полная веселья и тепла, мало-помалу вернула Марианне непринужденность. В свою очередь, она улыбнулась, хотя робость полностью еще не оставила ее.
   – Это красота Вашего Величества… несравненна! И умоляю извинить волнение, в каком я нахожусь: ведь так редко можно встретить властительницу из легенды. И еще убедиться, насколько действительность превосходит воображение.
   – Ну, хорошо! Видно, для вас нет секретов в восточной учтивости. Но мы хотим поговорить. Начнем с того, что обеспечим себе уединение.
   Несколько коротких фраз заставили подняться женщин, которые расположились у ступеней трона и пожирали глазами очаровательную гостью. Никто не сказал ни слова. Они молча поклонились и поспешили уйти, окутанные голубыми вуалями, но на их лицах ясно читалось разочарование.
   Кизлар-ага торжественно замыкал шествие, опираясь на свой серебряный жезл, похожий на пастуха какого-то облачного стада. В то же время через другую дверь вошли черные рабыни в серебристых одеждах, принеся на инкрустированных алмазами золотых блюдах традиционный кофе и не менее традиционное розовое варенье, которые они предложили обеим женщинам.
   Марианна не могла удержаться, чтобы не сделать большие глаза, получив из рук униженно склонившейся женщины чашку. Привыкшая в богатству английских замков, к роскоши французского императорского двора и талейрановской утонченности, она никогда даже не представляла себе ничего подобного: не только блюда, но и все остальные предметы этого сказочного сервиза были из массивного золота, покрытого таким количеством бриллиантов, что металл едва виднелся под ними. Только маленькая ложечка, которой она помешивала кофе, стоила целое состояние.
   Обе женщины в молчании поднесли к губам свои чашки, и над их сверкающими краями скрестились два взгляда: зеленый и синий, каждый стараясь незаметно оценить противницу. Ибо, несмотря на невольное очарование, Марианна ощущала в хозяйке выжидательную настороженность. Обряд кофепития дал обеим нужную передышку перед началом беседы, исход которой трудно было предсказать… Марианна из вежливости съела ложечку розового варенья. Она не особенно любила национальное турецкое лакомство, имеющее легкий привкус парфюмерии. Из-за этого ее слегка затошнило, и появилось ощущение, что она попробовала что-то из косметики ее подруги, Фортюнэ Гамелен, которая пропитывала розовой эссенцией все, что прикасалось к ее коже. Но кофе она просмаковала с наслаждением. Он был горячий, в меру сладкий и очень ароматный, без сомнения, лучший, какой когда-либо Марианна пила. Нахшидиль с любопытством посматривала на нее и наконец улыбнулась.
   – Похоже, что вы любите «каву»? – спросила она.
   – Я ничего не люблю больше его… особенно когда он такой вкусный, как этот! Ведь он одновременно и лакомство, и самый верный друг.
   – А о розовом варенье вы такого же мнения? – лукаво заметила султанша. – Мне кажется, что вы не в большом восторге от него…
   Марианна покраснела, как уличенный в дурном поступке ребенок.
   – Простите меня, Ваше Величество, но это правда: я не очень люблю его.
   – А я… я ненавижу его! – вскричала Нахшидиль, смеясь. – Я так и не смогла привыкнуть к нему. То ли дело варенье из клубники или ревеня, как его делали в моем монастыре в Нанте!.. Но попробуйте миндальной халвы и кунжутной нуги или баклавы с орехами. Это в некотором роде наше национальное пирожное, – добавила она, поочередно указывая на блюде называемые лакомства.
   Хотя ей совершенно не хотелось есть, Марианна заставила себя попробовать того, что предложила ее царственная хозяйка, после чего принесли новую порцию кофе.
   Когда она отставила пустую драгоценную чашку, то заметила, как внимательно султанша смотрит на нее, и поняла, что трудный момент наступил. Необходимо показать себя на высоте оказанного ей доверия, и теперь она испытывала желание броситься в бой. Но протокол требовал, чтобы она ждала, пока ее спросят. И это не заставило себя ждать…
   Взяв тонкими пальцами янтарный мундштук кальяна, султанша выпустила несколько клубов дыма, затем, в тоне легкой светской беседы, заметила:
   – Похоже, что ваше путешествие сюда было гораздо более беспокойным и менее приятным, чем вы надеялись… Много говорили о знатной французской даме, ради которой англичане направили эскадру под Корфу и которая потерялась на островах в Греции.
   Тон был дружелюбный, но обостренное внимание Марианны все-таки различило в нем тревожащий оттенок пренебрежения. Бог знает, какую репутацию создали ей сплетни англичан! Тем не менее она решила продвигаться вперед, но только с большой осмотрительностью.
   – Ваше Величество удивительно точно информировано о столь незначительных событиях…
   – Новости расходятся быстро по Средиземному морю. И эти события мне не кажутся такими незначительными. У Англии не в обычае посылать корабли ради особы, не имеющей значения… какой-нибудь простой путешественницы. Но положение стало бы менее удивительным, если бы путешественница, о которой идет речь, оказалась… эмиссаром императора Наполеона?
   Вдруг изнеженная интимность этого голубого салона исчезла при одном упоминании грозного имени, как унесенный порывом ветра аромат. Словно сам корсиканский Цезарь внезапно вошел, в своей обычной взрывной манере, топая ногами, с глазами, мечущими молнии, властно проявляя силу своей выдающейся личности. У Марианны появилось ощущение, что он здесь, что он смотрит на нее, ждет…
   Она медленно вынула из внутреннего кармана юбки письмо Себастьяни и с поклоном протянула его Нахшидиль, которая окинула ее вопросительным взглядом.
   – Это письмо Императора?
   – Нет, сударыня. Оно от старого друга Вашего Величества, генерала Ораса Себастьяни, который часто вспоминает о прошлом. Англия сделала большую ошибку, взволновавшись из-за моего путешествия, ибо мне не поручено никакой официальной миссии.
   – Но за неимением слов вы, очевидно, привезли мысли Наполеона, не так ли?
   Марианна молча склонила голову и, в то время как султанша торопливо знакомилась с содержанием письма, постаралась остывшим кофе запить последний кусок баклавы, чтобы не обидеть хозяйку, рекомендовавшую ей это пирожное. Что удалось ей не без труда…
   – Я вижу, вас очень ценят в высших сферах, моя дорогая. Себастьяни пишет, что вы близкий друг Императора и в то же время пользуетесь интимной привязанностью отвергнутой Императрицы, этой несчастной Жозефины, которую я всегда буду называть Розой! Ну, хорошо, так скажите же, что хочет от нас император французов?
   Наступило короткое молчание, которое Марианна использовала, чтобы подобрать нужные слова. Она чувствовала себя не особенно хорошо и поэтому старалась быть особо собранной.
   – Сударыня, – начала она, – я умоляю Ваше Величество с вниманием выслушать слова, которые я буду иметь честь произнести, ибо они чрезвычайной важности и содержат в себе разоблачение самых значительных и тайных планов Императора.
   – Что ж, послушаем!
   Не торопясь, спокойно, стараясь говорить предельно ясно, Марианна сообщила своей собеседнице о будущем вторжении в Россию Великой Армии и о желании Наполеона разбить Александра, которого он обвинял в невероятном двуличии. Она объяснила, как будет полезно для завоевателя, если кампания на Дунае продлится хотя бы до следующего лета – срок, назначенный для вторжения французов в Россию, – чтобы удержать далеко от Вислы и прилегающих к Москве районов казачьи полки и войска генерала графа Каменского. Она также передала, что такую негласную помощь высоко оценит Наполеон, который, разбив русских, не будет препятствовать присоединению к Высокой Порте не только всех утраченных до сего дня территорий, но и других…
   – Вполне достаточно, – заключила она, – чтобы войска Его Величества продержались до июля или августа следующего года.
   – Но это составляет больше чем год! – воскликнула султанша. – Слишком много для истощенной армии, чей численный состав тает, как снег под солнцем. И я не знаю…
   Она запнулась, удивленная изменением лица молодой женщины, которое делалось почти таким же зеленым, как ее платье.
   – Вам дурно, княгиня? – спросила она. – Вы так побледнели…
   Марианна не смела пошевелиться. Ужасная тошнота поднималась из ее желудка, перегруженного сладостями, без сомнения высшего качества и очень вкусными, трагично присоединившимися к обильному обеду в посольстве, невольно напомнив, что она на четвертом месяце беременности. И несчастная посланница отчаянно захотела исчезнуть под подушками трона.
   На ее молчание следившая, как исчезали с ее лица краски, султанша повторила:
   – Вам плохо?.. Прошу вас, не старайтесь скрыть, если вы чувствуете себя плохо…
   Марианна подарила ей взгляд утопающей и дрожащую улыбку.
   – Это… это правда… Ваше Величество!.. Я… мне так не по себе. О-о-о!..
   И Марианна, внезапно ринувшись с трона, зеленой молнией пронеслась по салону, оттолкнув евнухов охраны, бросилась в спасительную тень первого попавшегося кипариса, к счастью, находившегося рядом с дверью, и вернула земле ее плоды, вызвавшие такое тяжелое недомогание. Это продолжалось несколько мгновений, показавшихся ей вечностью и в течение которых она была неспособна думать о возмущении, безусловно вызванном ее внезапным бегством. И когда она наконец распрямилась и оперлась о ствол дерева, она ощутила, что облита холодным потом, но тошнота исчезла. Она с усилием вдохнула ароматный ночной воздух и свежесть бьющих фонтанов и почувствовала облегчение. Постепенно силы возвращались к ней.
   Только тогда она сообразила, что наделала: бросила императрицу, убежав, как воровка, из приемной в разгар дипломатической дискуссии!.. Какой ужасный скандал! Есть от чего прийти в отчаяние бедному Латур-Мобуру! Сильно обеспокоенная последствиями ее недомогания, она немного задержалась под ветвями кипариса, не решаясь двинуться с места, убежденная, что ее уже ждет стража с приказом об аресте…
   Она еще колебалась, когда услышала нежный голос:
   – Где вы, княгиня? Надеюсь, вам лучше?
   Марианна глубоко вздохнула.
   – Да, Ваше Величество… Я здесь!
   Выйдя наконец из тени дерева, она нашла Нахшидиль стоявшей на пороге маленького дворца. Очевидно, она отослала всех, потому что была совершенно одна, и Марианна, понимая, насколько смешно она выглядит, ощутила к ней признательность.
   В самом деле, какой удивительный способ начать деликатный разговор! И княгиня Сант’Анна, желая принести извинения, начала с реверанса, который был сейчас же остановлен.
   – Нет! Прошу вас! Постарайтесь прежде всего прийти в себя. Обопритесь о мою руку, и войдем… если только вы не предпочтете прогуляться по саду. Сейчас посвежело, и мы могли бы пройти к той террасе, что нависает над Босфором. Я очень люблю это место.
   – С удовольствием, но я не хотела бы докучать Вашему Величеству и нарушать привычный режим…
   – Кого? Меня? Моя дорогая, я ничего так не люблю, как делать упражнения, гулять, ездить верхом… К несчастью, здесь все это представляет проблему. В других дворцах гораздо проще. Так пойдем?
   Рука об руку они неторопливо направились к упомянутой террасе. Марианна с удивлением констатировала, что султанша была такого же роста, как и она, ее стройная фигура не имела недостатков. Чтобы остаться такой в ее возрасте, белокурая креолка действительно не должна была довольствоваться замкнутой жизнью, почти неподвижной, которую вели женщины в гареме. Чтобы сохранить такое гибкое тело девушки, нужно отдаваться спорту, столь излюбленному у англичан. Но и Нахшидиль со своей стороны проявила особый интерес к гостье и делано безразличным тоном спросила на ходу:
   – У вас часто бывает такая дурнота? Ваш внешний вид, однако, выше всяких похвал!
   – Нет, Ваше Величество… не часто. Я думаю, что виной сегодняшней неприятности кухня нашего посольства. У них такие тяжелые кушанья…
   – И то, что я вам предложила, не было очень легким! Примечательно при этом, что ваше недомогание удивительно напомнило мне, как я мучилась, когда ждала сына: я без конца пила кофе, но не выносила ни халвы, ни баклавы, не говоря уже о гюльречели, розовом варенье, приводившем меня в ужас, ибо, по-моему, только название его звучит поэтически.
   Марианна ощутила, как кровь прилила к ее щекам, и благословила ночь, скрывшую этот несвоевременный румянец. Но она не смогла удержать дрожь в руке, которую ощутила ее спутница. И та сразу поняла, что коснулась чувствительного места.
   Когда они пришли на небольшую террасу из белого мрамора, она указала на полукруглую скамью, обильно покрытую подушками, доказательством частой ее посещаемости.
   – Посидим немного, – сказала султанша, – здесь мы сможем гораздо спокойней поговорить, чем у меня, потому что никто нас не услышит. Во дворце каждая драпировка, каждая дверь скрывает по меньшей мере одно внимательное ухо. Здесь же бояться нечего. Посмотрите: это место выступает над круговой дорогой и нижними садами. А вам не холодно? – забеспокоилась она, показывая на обнаженные плечи Марианны.
   – Нисколько, Ваше Величество, теперь я чувствую себя совсем хорошо.
   Нахшидиль покачала головой и повернулась к облакам, громоздившимся над холмами Скутари.
   – Лето заканчивается, – меланхолично заметила она. – Погода меняется, и завтра, без сомнения, будет дождь. Это хорошо для посевов, ибо земля иссохла, но затем придет зима и холод, который часто бывает здесь жестокий и которого я так боюсь… Но оставим это и лучше поговорим о вас.
   – Обо мне? Я представляю интерес только в том качестве, каким наделил меня Наполеон, посылая к вам, и…
   Султанша сделала нетерпеливый жест.
   – Забудем на время вашего Императора! Его черед придет позже, хотя я, собственно, не вижу, чем он может нас занять. Что бы ни подумали вы, но в моих глазах вы представляете больший интерес, чем великий Наполеон. Итак, я хочу все знать. Расскажите мне вашу жизнь…
   – Мою… жизнь?
   – Конечно, всю вашу жизнь! Как если бы я была вашей матерью.
   – Ваше Величество, это долгая история…
   – Не имеет значения. У нас вся ночь впереди, если понадобится, но я хочу знать… знать все! О вас уже ходит столько небылиц, а я хочу услышать правду. И затем, ведь я ваша кузина и хочу стать вашим другом. Разве вам не нужен друг, обладающий некоторой властью?
   Маленькая шелковистая ручка султанши легла на руку Марианны, но молодая женщина уже ответила:
   – О, да! – с пылом, который вызвал улыбку у ее собеседницы и подтвердил родившееся с первого же взгляда убеждение, что это очаровательное и такое молодое существо отчаянно нуждается в помощи.
   Привыкшую из-за полной опасностей жизни, которую она вынуждена была вести в султанском дворце, прежде чем стать его полноправной хозяйкой, с особым вниманием замечать малейшие оттенки выражения лиц, Нахшидиль при появлении Марианны поразило напряженное выражение ее прекрасного лица и затаившаяся в больших зеленых глазах тоска. Посланница Наполеона совершенно не соответствовала тому, что она ожидала.
   Ходившие уже несколько недель по Средиземноморью пересуды рисовали невероятный портрет дерзкой куртизанки, своего рода будуарной Мессалины, получившей по милости Наполеона, ее любовника, титул княгини, привыкшей к коварству и любым компромиссам и готовой на что угодно, на любую подлость, чтобы обеспечить успех трудной миссии. Но перед лицом действительности султанша без труда поняла, что секретная служба англичан высосала из пальца этот фантастический портрет, просто не имеющую никаких оснований карикатуру. Карикатуру, из-за которой, однако, она чувствовала себя тайно уязвленной. Княгиня Сант’Анна была ее кузиной, и, хотя родство очень дальнее, ей не доставило удовольствия слышать столь одиозные высказывания о представительнице ее рода. Так что желание составить собственное мнение и склонило ее в основном к решению встретиться с обвиняемой. И теперь она хотела знать все об этой необычайно прекрасной молодой женщине, которая, похоже, несла слишком тяжелый для нее крест, но несла его с достоинством.
   Смущенная и неуверенная вначале, Марианна, которая собиралась только кратко и поверхностно изложить историю своей жизни, мало-помалу попала под влияние исходивших от ее собеседницы симпатии и понимания. Как ни удивительно было ее существование до сего дня, Нахшидиль значительно превосходила ее, ибо путь от монастыря в Нанте до гарема Великого Повелителя и верховной власти нельзя сравнить с путем от замка Селтона до дворца Сант’Анна, даже если он проходил через альков Наполеона.
   Когда она после долгого монолога наконец умолкла, то заметила, что рассказала все до мельчайших подробностей и уже очень поздно, так как вокруг террасы, где сидели женщины, царила более глубокая тишина, чем раньше. Утих шум города и моря, и слышались только шаги часовых у дверей сераля и легкий плеск прибоя.
   Султанша сидела так неподвижно, что обеспокоенная Марианна подумала, уж не уснула ли она. Но та просто задумалась, ибо вскоре молодая женщина услышала ее вздох.
   – Вы наделали гораздо больше глупостей, чем я, которая, кстати, следовала только велению рока, но я не нахожу никого, кто набрался бы смелости упрекнуть вас в этом. Потому что, если хорошо разобраться, виновна во всем любовь. Это она, раз за разом вызывая страдания и возбуждение, направляла вас по необычному пути, который привел вас ко мне…
   – Сударыня… – пробормотала Марианна, – Ваше Величество не слишком строго судит меня?
   Нахшидиль снова вздохнула, затем вдруг рассмеялась.
   – Судить вас? Мое бедное дитя. Скажу откровенно, что я вам завидую!
   – Завидуете мне?..
   – Конечно! У вас есть красота, благородство, знатное имя, ум и смелость, у вас есть самое драгоценное – молодость, и, наконец, у вас есть любовь. Я знаю, сейчас вы скажете, что эта любовь не приносит вам много радости и в настоящий момент даже немного утратила свою силу. Но главное, что она существует, толкает вас вперед, наполняет вашу жизнь и кипит в ваших жилах вместе с молодостью. Вы также свободны и имеете право сами распоряжаться собою, даже отправиться, если вам захочется, преследовать эту любовь в необъятности мира, широко открытого перед вами. О, да, я завидую вам. Вы не можете знать, до чего я вам завидую.
   – Сударыня! – воскликнула Марианна, встревоженная болью и сожалением, звучавшими в этом нежном, бархатном, привыкшем к шепоту голосе.
   Но Нахшидиль не слышала ее. Признания гостьи пробили брешь в заключавшей ее душу стене, и оттуда, словно море через размытую дамбу, хлынули мучительные желания и сожаления.
   – Знаете ли вы, – продолжала она еще тише, – знаете ли вы, что такое двадцатилетней познать впервые любовь, но в объятиях старца? Мечтать о просторах, плыть через океан, проводить ночи под бездонным небом, слушая песни негров, вдыхать ароматный воздух островов и… оказаться в клетке, стать жертвой внимания презренных евнухов и ненависти и тупости целой армии женщин с рабскими душами! Знаете ли вы, что такое бесконечно мечтать о ласках молодого мужчины, желать объятий и любви такого, здорового и пылкого, оставаясь на шелковых подушках в уединенной комнате, откуда вас иногда извлекают, чтобы отдать существу слишком старому, чтобы пародия любви не была мучительной?.. И это на протяжении многих лет, убийственных, ужасных лет! Тех, которые могли стать богатыми чувствами, самыми пылкими!..
   – Вы хотите сказать… что никогда не знали любви? – с огорчением и недоверием прошептала Марианна.
   Белокурая головка слегка качнулась, вызвав молнию в украшавшем ее громадном розовом бриллианте.
   – Я изведала любовь Селима. Он был сыном моего супруга, старого Абдул Гамида. Он был молод, действительно… и он любил меня страстно, до того, что предпочел умереть, защищая нас, моего сына и меня, когда узурпатор Мустафа и янычары захватили дворец. Его любовь была пылкой, и я испытывала к нему глубокую нежность. Но огонь страсти, той, что я могла познать с… другим, о котором я мечтала в пятнадцать лет, та любовная лихорадка, потребность давать и брать, – нет… я никогда их не испытала. Итак, малютка, забудьте ваши испытания, забудьте все, что вы вынесли, поскольку вам осталось право и возможность бороться еще, чтобы завоевать счастье! Я помогу вам.
   – Вы очень добры, сударыня, но я не имею права думать только о человеке, которого люблю. Ваше Величество забывает, что я ношу ребенка и этот ребенок воздвигает между ним – если мне придется когда-нибудь видеть его – и мною непреодолимый барьер.
   – Ах, правда! Я забыла о тех ужасных событиях и их последствиях. Но от этого надо найти средство. Вы же не хотите сохранить ребенка, не так ли? Если я вас правильно поняла…
   – Он вызывает во мне ужас, сударыня, такой же, как и его отец. Он впился в меня, словно чудовищный отвратительный клещ, который питается моей кровью и плотью.
   – Я понимаю. Но на этой стадии аборт становится опасным. Лучше будет поместить вас в одном из принадлежащих мне домов. Вы сможете там спокойно дождаться родов, а затем я возьму на себя заботу о ребенке, о котором – это я обещаю – вы больше никогда не услышите. Я отдам его на воспитание одному из моих слуг.
   Но Марианна покачала головой. Нет, она не хотела томиться еще несколько месяцев в ожидании события, которое пугало ее и внушало отвращение. Опасность, о которой говорила султанша, пугала ее гораздо меньше, чем это пятимесячное ожидание, когда ей придется сидеть взаперти, без всякой возможности отыскать Язона…
   – Завтра же я дам приказ начать поиски вашего американского корсара, – подбодрила ее Нахшидиль, которая теперь, как открытую книгу, читала мысли ее юной кузины. – В любом случае потребуется, без сомнения, время, чтобы узнать, что с ним произошло. Вы действительно готовы рискнуть жизнью?
   – Да. Я сожалею, что раньше не могла найти кого-нибудь, кто помог бы мне, но теперь уже приходится идти на риск. Если этот ребенок появится на свет, то, даже разлученный со мною, даже затерянный в бескрайнем мире, он все равно останется живым напоминанием того, что я вынесла, и об отвратительном существе, зачавшем его…
   В напряженном голосе молодой женщины звучало ожесточение, и собеседница понимала ее. Вспомнив, что она сама ощутила, узнав, что сок старого султана вызвал новую жизнь в таинственной глубине ее тела, то невообразимое отвращение, которое даже грядущее торжество не могло полностью погасить, она догадалась о неистовой потребности Марианны вырвать из своего чрева плод, зачатый при таких невероятных обстоятельствах, что он представлялся ей чем-то чудовищным, вроде прожорливого краба, питающегося не только ее жизненной силой, но и надеждами на счастье. Как и недавно, она сжала руку молодой женщины, но сохранила молчание, которое усилило страх Марианны.
   – Сударыня, – едва выдохнула она, – я внушаю вам ужас, не так ли?
   – Ужас? Мое бедное дитя! Вы сами не знаете, что говорите. Правдой является то, что я боюсь за вас. В пылу любви и желания отыскать ее вы хотите пуститься в опасное предприятие, всей трудности которого себе не представляете. У нас аборты особенно не практикуются, потому что страна постоянно нуждается в людях. Только… – простите меня, но я должна сказать вам все – проститутки прибегают к этому, и да хранит вас Бог от условий, в которых это происходит. Почему бы вам не заставить себя согласиться с моим предложением? Если с вами случится несчастье, я не прощу себе этого. И затем, признайтесь, глупо рисковать жизнью и потерять возможность встретить того, кого вы так любите. Разве вы этого хотите?
   – Нет, конечно! Я хочу жить, но, если Бог позволит мне когда-нибудь вновь увидеть его, он оттолкнет меня с отвращением, как он уже, кстати, сделал, ибо не хотел верить ни единому слову из тех, что я пыталась ему сказать. Так что я лучше сто раз рискну жизнью, чем снова встречу его презрение! Мне кажется, что, освободившись, я обрету своего рода чистоту, как при выздоровлении после тяжелой болезни. Недопустимо, чтобы где-нибудь в мире существовал этот ребенок! Надо, чтобы он остался бесформенной и безликой массой, и, когда его извлекут из меня, я почувствую себя заново рожденной…
   – Если вы останетесь в живых. Ну, хорошо, – вздохнула султанша, – раз вы до того решительны, остается только один выход…
   – Тот, что я просила?
   – Да, здесь есть одна особа, способная осуществить это… лечение с гарантией пятьдесят из ста, что не убьет вас!
   – Такая гарантия меня устраивает. Пятьдесят из ста – это много.
   – Нет, это слишком мало, но другого выхода нет. Слушайте же: на другой стороне Золотого Рога, в квартале Кассимнаши, между старой синагогой и Соловьиным ручьем живет одна женщина, еврейка по имени Ревекка. Она дочь опытного врача, Иуды бен Натана, и она отправляет ремесло акушерки, как говорят, очень ловко. Портовые девицы и те, что бродят вокруг Арсенала, не имеют к ней доступа, но я знаю, что за кошелек с золотом или под угрозой она оказывает услугу распутной супруге какого-нибудь высшего чиновника, спасая ее от неминуемой смерти. Богатые европейки из Перы или знатные гречанки с Фанара также пользуются ее услугами, но каждая хранит тайну, и Ревекка хорошо знает, что молчание – лучшая гарантия ее богатства. Чтобы она занялась вами, к ней надо идти с полным кошельком и открытой душой…
   В душе Марианны снова затлела надежда.
   – Золото, – неуверенно протянула она. – И много она просит? После кражи моих драгоценностей на корабле Язона Бофора…
   – Пусть это вас не волнует. Если я посылаю вас к Ревекке, все ложится на меня. Завтра, когда наступит ночь, я пришлю к вам одну из моих женщин. Она проводит вас к еврейке, которая днем получит золото и строгий приказ. Она же останется с вами до тех пор, пока будет необходимость, а потом отвезет вас на галере в принадлежащий мне дом возле кладбища Эйуб, где вы сможете отдохнуть несколько дней. Для вашего посла – вы будете сопровождать меня в небольшой поездке в мой дворец в Скутари, куда я действительно отправляюсь послезавтра.
   По мере того как она говорила, душа Марианны освобождалась от страха, заменявшегося глубоким волнением. Когда слегка пришептывающий голос умолк, у нее глаза были полны слез. Опустившись на колени, она поднесла к губам руку султанши.
   – Сударыня, – прошептала она, – как выразить Вашему Величеству…
   – Ах, да не говорите ничего! И не благодарите так, вы смущаете меня, ибо помощь, которую я вам оказываю, такой пустяк… и я так давно не занималась любовными историями. Вы не можете себе представить, какое удовольствие это мне доставляет! Теперь пойдем…
   Она встала и закуталась в прозрачную вуаль, словно отгораживаясь от своих недавних откровений.
   – Становится прохладно, – добавила она, – и к тому же, должно быть, ужасно поздно, и ваш господин Латур-Мобур, наверное, исходит беспокойством! Бог знает, что может подумать этот бретонец! Что я зашила вас в мешок и бросила в Босфор с камнем на шее. Или же лорду Кэннингу удалось похитить вас…
   Она смеялась, почувствовав, может быть, облегчение, разрешив трудный вопрос или получив возможность освободиться от так долго накапливавшейся горечи. Она щебетала, как пансионерка, вырвавшаяся из-под охраны, заботливо оправляя свой наряд.
   Марианна встала и последовала за нею. Они быстро вернулись к киоску, где по-прежнему дежурила мрачная цепь евнухов. И Марианна, услышав, как ее хозяйка дает распоряжение относительно ее возвращения в посольство с двойным эскортом из-за позднего часа, внезапно опомнилась: она провела в этом дворце почти половину ночи, не завершив миссии, которую поручил ей Наполеон! С приветливостью, возможно, только показной, султанша вынудила ее говорить о себе, превратив этот визит, в принципе дипломатический, в дружескую беседу, в которой пожеланиям Императора действительно не было места, а Марианна, просто как женщина, почувствовала бесконечную признательность к ней, совсем забыв о важности ее миссии.
   Поэтому, когда в ожидании прибытия носилок Нахшидиль повела ее в салон, чтобы предложить последнюю чашку кофе, своеобразный «посошок на дорогу», Марианна поспешила согласиться с новой порцией живительного напитка, рискуя не сомкнуть глаз ночью. Но ночь уже все равно шла к концу…
   Без всякой торжественности, стараясь заглушить угрызения совести, которые она невольно испытывала, возвращая султаншу на, может быть, не особенно приятную для нее почву, она прошептала:
   – Сударыня, великая доброта, с которой Ваше Величество занимались мною на протяжении всего вечера, заставила нас выпустить из виду главную причину моего прибытия к вам, и я со стыдом констатирую, что разговор шел в основном обо мне, тогда как в игре замешаны такие важные интересы. Могу ли я узнать, как относится Ваше Величество к переданному мною сообщению и будет ли обсуждаться этот вопрос с Его Величеством?
   – Поговорить с ним об этом? Да, я смогу. Но, – добавила она, вздохнув, – боюсь, что он даже не услышит меня. Конечно, любовь моего сына ко мне сильна и неизменна, но мое влияние уже не то, что раньше, так же как, впрочем, и восхищение, которое он питал к вашему Императору.
   – Но почему? Неужели из-за развода?
   – Не думаю. Более вероятно, из-за некоторых статей Тильзитского договора, с которыми ознакомил его лорд Кэннинг, неизвестно где доставший их. Царь получил от Наполеона письмо, датированное вторым февраля 1808 года, в котором Император предлагает царю раздел Османской империи: Россия получит Балканы и азиатскую Турцию, Австрия – Сербию и Боснию, Франция – Египет и Сирию, великолепный исходный пункт для Наполеона, который желает свергнуть британское могущество в Индии. Вы видите, что у нас нет особых причин восхищаться Императором.
   Марианне показалось, что пол уходит у нее из-под ног, и она про себя прокляла невоздержанность Наполеона. Какая необходимость послать такое опасное письмо человеку, в котором он полностью не уверен? Неужели Александр обольстил его до такой степени, что он забыл элементарную осторожность? И что может она выдвинуть теперь, чтобы переубедить турков, справедливо убежденных, что император французов собирается разделаться с их империей? Утверждать, что это ложь? Вряд ли ей поверят, да и в любом случае трудно заставить этих людей умирать, чтобы позволить Наполеону более свободно войти в Россию.
   Тем не менее, решив до конца исполнить свой долг, она смело бросилась на штурм английской крепости.
   – Ваше Величество уверены в подлинности этого письма? Форин Офис никогда не смущал выпуск фальшивок, когда затрагивались их интересы, и, кстати, я не могу себе представить, каким образом секретные статьи Тильзитского договора, равно как и письмо, адресованное лично царю…
   Она внезапно прервала свою речь, заметив, что ее не слушают. Женщины остановились в центре салона, но уже некоторое время султанша медленно обходила вокруг гостьи и, явно потеряв интерес к политической дискуссии, разглядывала ее платье с напряженным вниманием, которое любая женщина, достойная этого имени, будь она даже императрица, особенно проявляла в таких делах.
   Нахшидиль неуверенно протянула руку, коснулась пальцем усыпанного жемчужинами зеленого атласа широкого рукава и вздохнула.
   – Это платье действительно восхитительное. До сих пор я не особенно любила эти длинные чехлы, которые Роза ввела в моду, ибо я предпочитаю фижмы и оборки моей юности, но вот это меня очаровало. Я спрашиваю себя, как я буду выглядеть в подобном платье…
   Немного смущенная легкостью, с какой султанша перешла от такой важной темы к женским пустякам, Марианна слегка заколебалась. Должна ли она войти в игру? Хотела ли ее собеседница уклониться от обсуждения, или же эта женщина, поднявшись до недосягаемых высот, сохранила неискоренимое легкомыслие креолки? Она прореагировала почти мгновенно. Словно не было никаких официальных слов, улыбаясь, она сказала:
   – Я не смею предложить Вашему Величеству попытаться… попробовать примерить.
   Лицо Нахшидиль моментально просияло.
   – В самом деле? Вы согласны?
   Прежде чем Марианна успела ответить, отрывистый приказ призвал женщин, обязанных помочь своей хозяйке переодеться, после второго появилось высокое зеркало в золотой оправе, в котором можно было видеть себя с головы до ног, а после третьего двери салона плотно закрылись.
   В следующий момент Марианна, оставшись в одной батистовой сорочке, оказалась перед лицом другой Нахшидиль, которая с такой поспешностью срывала с себя голубой муслин, что даже служанки не избавили его от повреждений. Но вот снятый наряд брошен в угол, как ненужная тряпка, а помогавшая Марианне раздеться служанка подала ей платье.
   Освобожденная от одеяний белокурая креолка осталась голой, как палец, со спокойным бесстыдством женщин гарема, издавна привыкших к совместным купаньям и уходу за собой. И ее юная кузина с растерянностью констатировала, что ее тело такое же безупречное, такое же совершенное, как у тридцатилетней женщины. Ни дряблой кожи, ни набухших вен, ни кровоподтеков, и Марианна подумала о недавних печальных сетованиях султанши…
   Это полное неги сладострастное тело напоминало ей Фортюнэ Гамелен, другую дочь далеких островов. Оно представляло собой чудесный инструмент любви, вылепленный божественной рукой, чтобы содрогаться и извиваться под диким ураганом чувств… которых, однако, ему никогда не было дано ощутить полностью. И материнство также не оставило ни малейшего следа… У этой красоты было бесполезное великолепие музейной статуи.
   Глубокое чувство сострадания охватило Марианну, тогда как Нахшидиль с радостью девочки вынырнула из переливающихся волн платья цвета морской воды, отбрасывая вниз тяжелые складки. Платье оказалось длинноватым, ибо его законная владелица была немного выше, но за исключением этого оно подошло превосходно, даже настолько превосходно, что султанша захлопала в ладоши.
   – Как бы я хотела иметь это платье! – вскричала она с таким восторгом, что Марианна всерьез представила себе, какой фурор она произведет, вернувшись в посольство в одной сорочке, ибо ей осталось только одно: подарить платье. И, решившись на все, чтобы попытаться спасти свою миссию и окончательно снискать расположение властительницы, она без колебаний весело предложила:
   – Если Ваше Величество сможет дать мне плащ, или пальто, или что угодно другое, чтобы предотвратить скандал при возвращении во дворец Франции, я буду счастлива подарить вам это платье…
   Голубые глаза сверкнули и оглядели Марианну с обостренным вниманием.
   – Вы отдаете мне ваше платье? – проговорила Нахшидиль. – Даже если мы не возобновим наши прежние отношения с Наполеоном?
   Молодая женщина достаточно владела собой, чтобы сохранить спокойствие. Ее улыбка не потеряла ни теплоты, ни приветливости, и ей удалось сохранить непринужденное достоинство, что для женщины в одной сорочке не так уж легко.
   – Дружба – это одно, – сказала она мягко, – а политика – совсем другое, диаметрально противоположное, мне кажется. Это подарок от всей души, хотя я считаю его недостойным быть предложенным Вашему Величеству и сожалею, что не имею ничего более драгоценного, чтобы засвидетельствовать мою признательность…
   Султанша лукаво хохотнула.
   – Я начинаю верить, что ваш Император определенно решит поставить вас на место Латур-Мобура! Вы гораздо лучший дипломат, чем он…
   Затем, подобрав слишком длинное платье, она подошла к гостье, обняла за шею и расцеловала с чисто креольским пылом. Не отпуская ее, она сказала, внезапно посерьезнев:
   – Я ничего не могу сделать для вашего Императора, дитя мое! И не из-за злой воли, поверьте! Даже не из-за злобы по поводу развода с Розой или из-за известного вам письма! Я не особенно разбираюсь в требованиях политики, и, как сказали вы, она является полной противоположностью человеческим чувствам: кто ей служат, должны забыть, что у них в груди есть сердце… и может проснуться совесть. Но на Дунае дела идут очень плохо для нас. Великий Повелитель, мой сын, который мечтает о современной, хорошо обученной армии, вынужден противостоять русским полчищам с храбрыми войсками, но недисциплинированными, разъедаемыми коррупцией, сражающимися, как в Средние века, с такими же архаичными идеями и янычарской ненавистью, неся из-за этого тяжелые потери. Наш великий визирь, окруженный в Рущуке, призывает на помощь и просит передышки.
   – Вы собираетесь… заключить мир? – выдохнула Марианна внезапно сжавшимся горлом.
   – Если только не произойдет чудо… а я не верю в чудеса. Перед лицом империи, которая мечтает отобрать у нас даже Дарданеллы, нам необходимо заключить мир до конца зимы! Великий визирь Халед не скрывает желания договориться с Кутузовым, потому что он подвергается непрерывным атакам казаков атамана Платова и его силы истощаются.
   – Сударыня, – взмолилась Марианна, – надо продержаться! Если Император просит вас еще сопротивляться, это имеет основание. Скоро…
   – Почти целый год…
   – Может быть, меньше. Я могу сказать вам, что в Германии маршал Даву и ваш кузен, принц Евгений, собирают огромную армию. Если вы все-таки продержитесь, в конце концов царю придется отозвать Кутузова. И хотя сейчас война кажется проигранной, Наполеон может обеспечить вам полный поворот событий: победу и безусловное владение дунайскими княжествами.
   Нахшидиль выпустила Марианну из нежных объятий и пожала плечами с улыбкой, в которой грусть смешалась с иронией.
   – Не пытайтесь заставить меня поверить, княгиня, что только ради помощи нам Наполеон собирается напасть на Россию. Время иллюзий давно прошло. Я вам уже говорила относительно интереса, который он к нам питает. Если он хочет, чтобы мы еще продержались, у него есть только одно средство: послать к нам войска, несколько полков из его громадной армии. Тогда да, великий визирь, у которого осталось всего пятнадцать тысяч солдат, сможет еще выстоять! В противном случае это невозможно!..
   – А лорд Кэннинг окажет вам более действенную помощь?
   – В военном отношении – нет. Но в дипломатическом – безусловно. Когда мы будем обговаривать условия мира, он обязуется помочь нам добиться от царя некоторого снисхождения.
   – Ваше Величество, неужели султан до такой степени отрекается от родной страны его матери? – сокрушенно упрекнула Марианна. – А вы сами, вы не совсем забыли?
   – Я ничего не забыла, – вздохнула Нахшидиль, – но, к несчастью, мой сын уже привык относиться с подозрением к родине его матери. Да и как может Махмуд забыть, что один из самых грозных его врагов – француз?
   – Француз? Кто же это?
   – Губернатор Одессы, человек, который потратил годы, чтобы возвести на берегу Черного моря могущественный город и особенно порт, откуда выходят корабли, нападающие на нас вплоть до входа в Босфор. Я говорю о герцоге де Ришелье. Он друг царя. Более русский, чем сами русские. И Наполеон должен считаться с этим непримиримым эмигрантом, ибо он располагает татарскими ордами.
   – Ваше Величество сказали сами: это эмигрант. Враг Наполеона!
   – Но он француз. И в глазах моего сына только это имеет значение. Нельзя требовать, чтобы он жертвовал своим народом ради помощи эгоистичному властителю, который вспоминает о нас только тогда, когда ему что-то нужно.
   Наступило молчание, во время которого Марианне стало ясно, что ее миссия терпит крах. Она была достаточно порядочна, чтобы легко понять справедливость мотивов султана и его матери. Они оказались не только обоснованными, но и достойными уважения. И она уже давно по собственному опыту знала глубину эгоизма Наполеона. Если не произойдет чудо, как сказала Нахшидиль, турки вот-вот попросят мира, и Парижу необходимо предупредить это как можно скорее.
   Понимая, что настаивать бесполезно, даже грубо, после проявленного к ней доброжелательства, она отказалась продолжать дискуссию хотя бы этой ночью. Необходимо обсудить это с послом. И затем она почувствовала себя невероятно усталой.
   – Если Ваше Величество позволит, – прошептала она, – я хотела бы вернуться…
   – Конечно, но не в таком же виде!
   Опять заискрившись весельем, султанша отдала короткие приказы, и чуть позже Марианна, превратившись в османскую принцессу в сказочном костюме цвета зари, полностью расшитом золотом, к которому властительница с императорской щедростью добавила пояс, колье и серьги с жемчугом и рубинами, с некоторым трудом склонилась в последнем реверансе под почтительными взглядами Кизлар-аги и чудом возникших придворных дам.
   – Мы скоро снова увидимся! – заверила Нахшидиль, с ободряющей улыбкой протягивая руку для поцелуя. – И не забудьте, что завтра вечером вас будут ждать там, где я сказала! Относительно остального можете полностью довериться нам, я думаю, что вы будете довольны…
   Не собираясь объяснить смысл последних слов, показавшихся Марианне немного загадочными, султанша исчезла в глубинах киоска, сопровождаемая голубым облаком прислужниц, а ее гостью учтиво проводил до носилок высокий черный евнух.
   В то время как, покачиваясь под ритмичные шаги носильщиков, Марианна снова пересекала сады, направляясь к берегу моря, она пыталась привести в порядок свои мысли и подвести итог прошедшей встречи. Это было нелегко, так как в ее сознании смешались такие противоречивые впечатления, как признательность, разочарование и беспокойство. Несомненно, она потерпела неудачу в политическом плане, полнейшую неудачу, и даже не хотелось думать, как воспримет Наполеон эту новость. Но она также чувствовала, что исполнила свой долг до конца, и не испытывала ни сожаления, ни угрызений совести: при настоящем положении вещей никто не смог бы добиться большего, и она охотно соглашалась с валиде, что Наполеон мог бы заняться Турцией до того, как ее армия дошла до последнего предела. Посылка экспедиционного корпуса имела бы гораздо более важные последствия, чем защитительные речи неопытной молодой женщины…
   Она решительно отмела все мысли о политическом положении и задумалась о своем ближайшем будущем. Несмотря на реальную опасность, которая подстерегала ее следующей ночью, Марианна увидела теперь свет в конце туннеля, в котором она блуждала на протяжении недель, и не могла не посчитать его счастливым предзнаменованием для грядущих дней… Когда кошмар исчезнет…
   Но она внезапно почувствовала, что ей все трудней размышлять. Усталость и волнение этой бессонной ночи присоединились к покачиванию носилок.
   Там внизу, к востоку, за холмами Скутари, небо побледнело и ночь стала серой. День приближался. Поднимавшаяся из садов и от моря влажная свежесть заставила Марианну вздрогнуть и съежиться. Если при прибытии ей было невыносимо жарко, теперь она начала почти мерзнуть и благословила одеяние, в которое ее облачили. Покрепче укутав плечи, она умостилась среди подушек и, отказавшись бороться со сном, закрыла глаза.
   Когда она снова открыла их, над нею нависал готический портик посольства, и она поняла, что проспала всю дорогу. Но этот короткий сон требовал продолжения, и, в то время как янычары возвращались к Галатской лестнице, она поспешила войти в вестибюль под осуждающим взглядом мажордома, более шокированного, чем взволнованного, роскошью ее нового наряда.
   Он холодно проинформировал, что «Его Превосходительство и господин виконт провели ночь в салоне, где они все еще ожидают Ее Светлейшее Сиятельство».
   Торопясь попасть в свою постель, Марианна хотела пройти мимо и отложить на более позднее время объяснение, безусловно, продолжительное; но утомительное ожидание, на которое обрекли себя достойные мужи, являлось таким веским доказательством их дружелюбия. Должно быть, они исходят нетерпением и беспокойством! Не зайти к ним – значит проявить неблагодарность. Она со вздохом направилась в салон.
   Но когда она открыла дверь, представившееся ее глазам зрелище заставило ее сострадательно улыбнуться: расположившись друг против друга за небольшим столом с великолепными хрустальными шахматами, в глубоких креслах с подушками, Латур-Мобур и Жоливаль мирно почивали. Один, спрятав лицо в складках пышного галстука, поднявшегося до ушей, с очками на кончике носа, другой – изящно опершись щекой о руку, со слегка вздрагивающими под дыханием усами, но оба мелодично похрапывали, только в разных регистрах. Они так уютно спали, что молодая женщина отказалась от намерения нарушить их покой.
   Марианна тихонько закрыла дверь и, строго приказав мажордому не тревожить уснувших господ, на цыпочках прошла в свою комнату, решив хорошенько отдохнуть перед испытанием, ожидавшим ее следующим вечером…
   Безусловно, по логике вещей ей следовало немедленно передать послу каждое слово султанши, чтобы он смог тут же послать в Париж подробный рапорт. Если Наполеон так рассчитывает на османскую поддержку, может быть, он и решится направить военную помощь, единственное, что способно ослабить английское влияние…
   Но сама она в это не верила, а у Латур-Мобура на этот счет было, она не сомневалась, не больше иллюзий, чем у нее.
   – Поживем – увидим! – в виде утешения сказала она себе.

Глава II
Соловьиный ручей

   Приехавший с наступлением сумерек во двор посольства Франции экипаж оказался небольшой, ярко раскрашенной арбой с зелеными бархатными занавесками, как у многих жен богатых галатских купцов. Ее тянул празднично украшенный красными помпонами мощный мул, а на козлах сверкал белками глаз маленький чернокожий кучер с курчавыми волосами.
   Спустившаяся из этого экипажа женщина напоминала призрак. Закутанная с головы до ног в зеленую суконную паранджу, она скрывала лицо под плотной газовой чадрой, без которой ни одна турецкая дама не посмеет показаться вне дома.
   Марианна ожидала в вестибюле, одетая так же, с той только разницей, что ее паранджа была фиолетовая, а чадра отсутствовала. Вместе с Жоливалем она спустилась к экипажу, возле которого неподвижно стояла женщина. Однако, увидев, что ту, за кем она приехала, сопровождает мужчина, европеец, она молча поклонилась и протянула бумажный свиток, перевязанный шнурком с синей печатью. Затем она выпрямилась и спокойно начала ждать, пока с ним ознакомятся.
   – Что это еще такое? – проворчал виконт, взяв фонарь из рук слуги. – Неужели надо столько писанины ради того, что вы хотите сделать?..
   С самого утра, обычно уравновешенный, он был в отвратительном настроении. Эта экспедиция, в которую бросалась Марианна, в высшей степени не нравилась ему и даже вызывала страх. Мысль, что его юная приятельница, почти дочь, готова отдать свое здоровье, а может быть, и жизнь, в чужие руки, выводила его из себя. Он даже не дал себе труда скрыть ни раздражение, ни беспокойство.
   – Вы совершаете форменное безумство, – возмущался он. – Насколько я готов был помочь вам на Корфу, когда эта злополучная беременность только начиналась, настолько теперь я осуждаю вас! Не из принципа, до которого нам нет дела, но потому, что это опасно!
   Марианна напрасно старалась переубедить его: Аркадиус готов был использовать любые средства, чтобы помешать молодой женщине отправиться к Ревекке. Ему даже пришло в голову просить Латур-Мобура объявить посольство на осадном положении или же запереть Марианну на три оборота в ее комнате и выставить охрану под окном. Но вполне вероятно, что посол посчитает его не в своем уме. И затем, было бы жестоко нарушить ту прояснившуюся атмосферу, в которой ныне пребывал неудачливый дипломат.
   Конечно, посол не испытывал большой радости, узнав, что Порта собирается просить перемирие, но новость, в сущности, не особенно его удивила. Зато он получил благоприятные предзнаменования для его собственных дипломатических отношений в будущем из внезапно завязавшейся дружбы между султаншей-валиде и княгиней Сант’Анна, дружбы, которая выразилась в приглашении провести вместе с властительницей несколько дней на ее вилле в Скутари.
   Вынужденный отказаться от своих отчаянных проектов, бедный виконт попытался убедить Марианну позволить ему сопровождать ее, и ей стоило немалых усилий доказать невозможность этого. Ей пришлось снова и снова повторять, что ее будет сопровождать одна из доверенных султанши и та убережет от любых неприятностей и что в любом случае присутствие европейца может поставить под сомнение согласие Ревекки оказать услугу. Наконец, приемная акушерки просто не место для мужчины.
   Побежденный, но не переубежденный Жоливаль целый день брюзжал, и настроение его по мере приближения вечера все ухудшалось.
   Марианна ознакомилась с содержимым свитка. Это был официальный документ, написанный арабской вязью, скрепленный императорской тугрой. Естественно, она ничего не поняла. К документу было приложено письмо на шелковистой бумаге, а тонкий, четкий почерк вызывал в памяти долгие часы, проведенные когда-то за монастырским пюпитром. Нежный аромат жасмина напомнил о ночной встрече.
   В изысканном устаревшем стиле, благоухающем Версалем и пудрой от Маршаля, Нахшидиль осведомляла свою «дорогую и любимую кузину» о содержании большого пергамента. Это был всего лишь акт на владение «Волшебницей моря».
   Выкупленный султаншей у раиса Ахмета американский корабль отныне являлся собственностью княгини Сант’Анна. Кроме того, он будет отбуксирован на верфь Кассима-паши, где ему сделают необходимый ремонт специалисты службы Капудан-паши, прежде чем вернуть его владелице.
   «Наши морские плотники, – не без юмора добавила султанша, – не особенно разбираются в больших кораблях Запада, и мы попросили лорда Кэннинга послать к нам британских специалистов, занимающихся останавливающимися в порту кораблями, чтобы они дали необходимые указания нашим рабочим и сами помогли восстановить первоначальное состояние „нашего“ корабля».
   Этот образчик изящной словесности рассеял мрачное настроение Жоливаля. Он рассмеялся, и Марианна последовала его примеру.
   – Если бы еще были сомнения, что ваша царственная кузина жила у нас, этого достаточно, чтобы вывести нас из заблуждения. Только проникнувшись духом страны Вольтера и Сюркуфа, можно додуматься до такого: заставить английского посла сделать ремонт корабля, принадлежащего врагу, и оплатить счет. Ибо, хотя бы из рыцарских побуждений, сэр Стратфорд Кэннинг не посмеет потребовать возмещения затрат. Просто невероятно. Да здравствует царствующая мать Его Величества! Она недаром носит высокое имя…
   Радуясь увидеть его, наконец, снова в своей тарелке, Марианна ничего не добавила. Благородный жест Нахшидиль глубоко взволновал ее, ибо благодаря своему чисто женскому инстинкту белокурая креолка не колеблясь попала в самое чувствительное место, более всего волнующее ее юную кузину: бриг Язона, который он так любил, возможно, даже больше, чем женщину, чье изображение украшало его форштевень. Предложив ей его так, с чисто королевской щедростью и деликатностью и именно в тот момент, когда перед любовью Марианны возникли новые трудности, султанша придала своему подарку вид помощи и моральной поддержки. Это была великолепная возможность сказать ей: «Ты будешь страдать, но в твоих испытаниях ты будешь думать об этом корабле, ибо отныне в нем ключ от будущего и всех надежд. Смерть не посмеет коснуться так хорошо вооруженного существа».
   Марианна закрыла глаза. Она уже видела себя на борту возрожденной «Волшебницы», покидающей под всеми парусами Константинополь и посещающей на ней все порты мира в поисках единственно подходящего ей капитана.
   Перед нею словно вновь открылся сияющий, бесконечный горизонт! Завтра, когда взойдет солнце, величественные проекты будущего склонятся к ее изголовью, помогая выжить, но уже сейчас, уверенная в помощи ее могущественной кузины, хозяйка американского брига была недалека от мысли, что ей принадлежит весь мир.
   Открыв глаза, она подарила Жоливалю такую лучезарную улыбку, что тот не посмел возобновить свои упреки.
   – Теперь пора! – сказала она с подъемом. – Мы и так уже потеряли много времени! Возьмите эти драгоценные бумаги, друг мой. Я уверена, что в ваших руках они будут в полной сохранности, к тому же там, куда я направляюсь, они ни к чему. Поцелуйте меня, и мы поедем.
   В порыве нежности он обнял ее и расцеловал в обе щеки. Внезапно он почувствовал себя лучше. Снедавший его весь день внутренний страх отступил. После прочтения этого чудесного письма он, как и Марианна, подумал, что ничего плохого не может произойти с женщиной, пользующейся таким покровительством.
   – Берегите себя! – сказал он только. – Посмотрим, прислушается ли Бог к молитвам неверующего…
   Вдруг из-под белой вуали, скрывавшей лицо турчанки, прозвучал спокойный голос:
   – Все пройдет хорошо. Еврейка знает, что ее забьют палками до смерти, если произойдет несчастный случай. Не волнуйтесь.
   Через несколько мгновений Марианна уселась на подушки арбы и простилась с бывшим монастырем францисканцев.
   Мул с натугой стал подниматься по крутому подъему вымощенной булыжником улочки. Подул холодный ветер и заиграл занавесками. Спутница Марианны достала белую муслиновую вуаль и закрепила ее перед лицом молодой женщины.
   – Так будет лучше, – сказала она, заметив, что Марианна нерешительно подняла руку к лицу. – Наши обычаи очень удобны для тех, кто желает остаться незамеченным или неузнанным..
   – Здесь никто меня не знает. Я не особенно боюсь…
   – Посмотрите: вон ночной охранник, начинающий дежурство. Достаточно, чтобы он заметил едущую в арбе женщину без вуали, для сочинения десятка самых невероятных историй…
   Действительно, из-за угла показался высокий, худой человек в суконном кафтане, затянутом широким поясом, в красной феске, обмотанной грязным муслином. В одной руке он держал фонарь, в другой – окованную железом длинную палку, которой через равные интервалы ударял по мостовой. Проходя мимо, он окинул безразличным взглядом сидящих в арбе, где ветер продолжал поддувать занавески. Марианна сама покрепче прижала маскирующую ее вуаль и вздрогнула.
   – Сегодня вечером холодно, а вчера можно было задохнуться.
   Женщина пожала плечами.
   – Это мельтем, леденящий ветер с вершин заснеженного Кавказа. Когда он дует, весь город мерзнет, но здесь погода меняется не так заметно. Кстати, пора уже мне и представиться. Меня зовут Бюлю. Это значит «облако».
   Марианна улыбнулась. Это облако вызвало у нее симпатию. Парандже не удавалось скрыть, что ее хозяйка пухленькая и внушающая доверие, с живыми глазами, которые весело блестели над белой чадрой и смотрели прямо в лицо.
   – Я не знакома с обычаями вашей страны. Как должна я вас величать?
   – Мне говорят – Бюлю-ханум. Последнее слово означает «сударыня» и употребляется непосредственно за именем. Если Ваше Сиятельство позволит, я буду так же обращаться к вам, чтобы не возбудить излишнее любопытство. Ревекка не должна знать, с кем она будет… иметь дело сегодня вечером.
   – Тогда я буду Марианна-ханум, – повеселела молодая женщина. – Получается красивое имя.
   Это небольшое знакомство с местными обычаями сломало лед недоверия. Госпожа Облако, явно обрадованная миссией, так решительно порвавшей с монотонностью ее существования, начала стрекотать, как сорока.
   Очевидно, она значительно старше, чем можно предположить по ее свежему голосу, ибо она представилась как давняя подруга Нахшидиль, с которой она познакомилась после появления той в гареме: белокурой рабыней, доведенной до отчаяния похищением в Атлантике, пребыванием в Алжире и путешествием на берберийской шебеке. Сама Бюлю в то время состояла в том гареме, где, удостоившись чести дважды побывать в императорском алькове, получила звание икбалы, то есть фаворитки. Но после смерти старого султана она попала в число «увольняемых» женщин, которых преподносили, как подарок, высокопоставленным чиновникам. Она стала женой сановника по имени Халил Мустафа-паша, который занимал трудную, но достойную зависти должность дефтордара, другими словами, министра финансов.
   Эта смена ситуации ничуть не огорчила Бюлю, ставшую Бюлю-ханум, не считавшую неуместным поддерживать отношения с обновленным составом гарема. Этот брак дал ей высокое положение, кроткого и послушного мужа, которым она руководила, как это делает любая турчанка со своим супругом. По ее словам, Мустафа-паша был превосходным килибиком (муж, которого водит за нос жена) и избрал личным девизом курдскую поговорку, утверждавшую, что: «Тот, кто не боится своей жены, недостоин имени мужчины…»
   К несчастью, этот образцовый муж спустя несколько лет отправился к гуриям в рай, и Бюлю-ханум, став вдовой, была введена хозяйкой гардероба в дом султанши-матери, с которой она все время поддерживала очень теплые отношения. Именно этим отношениям она обязана превосходным знанием «языка франков», которым она пользовалась с безупречной ловкостью и быстротой.
   В то время как Бюлю непрерывно болтала, арба, впереди которой шествовал фонарщик, кричавший через равные промежутки голосом пьяного муэдзина: «Берегись!», следовала своей дорогой по крутым подъемам и спускам Перы мимо окруженных виноградниками христианских монастырей, дворцов западных посольств и домов богатых торговцев. На главной улице небольшие венецианские и провансальские кафе были уже закрыты, потому что, за исключением ночей Рамазана, закончившихся три недели назад, после захода солнца в османской столице неохотно выходили на улицы, кроме, пожалуй, района Пера-Галата, где полицейские предписания были менее суровыми, но где тем не менее обязанность выходить с фонарем оставалась неизменной и поддерживалась карательными санкциями. Поэтому редкие прохожие шли с фонарями из жести и жатой бумаги, которые придавали тройственному городу вид вечного праздника.
   Внезапно экипаж свернул вправо, вдоль здания с огромными стенами, увенчанными куполами и минаретом, сверкавшими под восходящей луной. Болтунья на мгновение умолкла, прислушалась… Донеслись слабые звуки флейты, струящиеся из здания, словно горный ручеек.
   – Что это такое? – прошептала Марианна. – Откуда музыка?
   – Оттуда! Это текке… монастырь крутящихся дервишей. Музыка означает, что начинаются их молитвы и они будут крутиться и крутиться, как планеты вокруг солнца… и это будет продолжаться всю ночь.
   – Как печальна эта музыка! Будто жалоба!
   – «Слушай тростниковую флейту, – зазвучал перевод, – она говорит: с тех пор как меня срезали в болотных зарослях, мужчины и женщины жалуются моим голосом… И всякий, попадающий далеко от родины, стремится снова соединиться с нею…»
   Голос госпожи Облако как бы удалялся, и Марианна позволила себе увлечься поэзией слов, которые нашли в ее душе удивительный отклик. Но она все же заметила, что по сигналу ее спутницы арба остановилась и Бюлю-ханум, которая и до этого несколько раз оборачивалась, снова, отодвинув занавеску, посмотрела в заднее окно.
   – Мы остановились? Почему?
   – Чтобы убедиться кое в чем. Мне кажется, что нас преследуют… Когда я приказала остановиться, я увидела, как какая-то тень бросилась за один из контрфорсов монастыря. Тень, которая скрывается, раз она без фонаря… Сейчас мы понаблюдаем.
   Хлопнув кучера рукой по плечу, она дала сигнал трогаться, и арба возобновила движение по отлогому спуску. И в этот момент Марианна, тоже обернувшаяся назад, отчетливо заметила тень, отделившуюся от стены и последовавшую за ними, правда, на почтительном расстоянии.
   – Кто бы это мог быть? – пробормотала Бюлю. – Надо иметь большое мужество, чтобы осмелиться преследовать придворную даму, и еще большее, чтобы выйти без света! Надеюсь, что это не враг…
   В ее голосе звучало беспокойство, но Марианна не ощущала страха. Царившая в экипаже темнота скрыла ее улыбку. Она была почти уверена, кто этот таинственный преследователь. Наверное, Жоливаль или Гракх-Ганнибал… если не оба вместе, ибо ей показалось, что мелькнувшая тень – двойная.
   – Не думаю, чтобы кто-нибудь мог нами интересоваться, – сказала она так спокойно, что вздох невольного облегчения вырвался из груди ее спутницы. – Мы еще далеко от нужного места?
   – Десять минут пути! Соловьиный ручей течет в долине, по склону которой мы спускаемся, за теми кипарисами. По ту сторону вы можете видеть строения Арсенала и весь Золотой Рог.
   Действительно, от подножия монастыря открывался величественный вид сверкающего под луной ртутного зеркала порта, испещренного черными иглами корабельных мачт. Но красота зрелища не могла больше увлечь Марианну, ибо нетерпение торопило ее поскорей добраться до места и покончить с неопределенностью. Теперь ее охватило беспокойство. Ведь ничто не подтверждало, что за нею следовали именно Жоливаль и Гракх… Латур-Мобур не скрывал от нее, что его дворец находится под наблюдением, и английский посол мог еще надеяться захватить посланницу Наполеона. Его шпионская служба была достаточно хорошо организована, чтобы узнать о продолжительной ночной аудиенции, предоставленной их противнице… Слегка заколебавшись, она спросила:
   – Когда мы окажемся у этой женщины… будем ли мы в безопасности?
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 14 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать