Назад

Купить и читать книгу за 14 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Время любить

   Обольстительная Катрин – дочь золотых дел мастера Гоше Легуа – с юных лет притягивала к себе мужчин, среди которых были и сиятельные вельможи, и благородные рыцари, и простолюдины.
   Ее мужем стал главный казначей Гарен де Бразен, любовником – герцог Бургундский Филипп, любимым – рыцарь Арно де Монсальви. Совершая роковые ошибки, искушая мужчин и сама поддаваясь соблазнам, Катрин неудержимо стремилась к тому единственному, кто навсегда завладел ее сердцем. И эта любовь вела Катрин через все испытания, давала силы и надежду, вознаграждала за унижения. Любовь Катрин победила все!


Жюльетта Бенцони Время любить

Богадельня в Обраке

   Туман с каждым мгновением становился все гуще. Его длинные серые полотнища вились вокруг изнуренной толпы паломников, словно влажное погребальное покрывало… Сколько уже времени они брели по этим безлюдным унылым пространствам. Бесконечно! Между тем не видно было никакого убежища, где усталые люди могли отдохнуть. Поднялся ветер, завыл, набросился со всех сторон, разрывая туман. Но тот опять быстро сгущался, поглощая гул голосов и шарканье ног.
   Катрин шла среди других. Она согнула спину и опустила голову, изо всех сил стараясь удержать полы накидки, которую рвал вихрь. Частенько в пути ей приходилось поддерживать свою спутницу Жилетту де Вошель. Они с ней познакомились во время пасхальной службы. Это была вдова лет сорока, из хорошей семьи, прекрасно воспитанная, с трагическим лицом. Увидев, с каким трудом Жилетта шла по дороге, часто заходясь в мучительном кашле и едва переводя дыхание на этой горной высоте, Катрин не удержалась и предложила ей свою помощь.
   В первые рассветные часы они вышли из мальбузонских сараев с намерением добраться до Насбинальского монастыря, который находился всего в двух лье дальше, но туман быстро сгустился, и вскоре они убедились, что сбились с пути. Тогда предводитель собрал их вокруг себя.
   – Нам нужно идти по этой тропе, куда бы она нас ни завела, – сказал он. – Сойти с нее – значит заблудиться в тумане. Тропинка нас куда-то выведет, и, во всяком случае, положимся на милость Божию!..
   Никто не высказал другого мнения, настолько было велико влияние этого пастыря на разношерстное людское стадо. Катрин не очень-то много знала о нем. Она слышала, что его звали Жербер Боа, что он был одним из самых богатых горожан Клермона, но сейчас в это трудно было поверить. Высокий и худощавый, он выглядел аскетом. У Катрин создалось ощущение, что он ненавидел женскую половину человечества. Его манера обращения с ней оставалась холодной, едва-едва обходительной, тогда как в отношении других паломников он проявлял больше сердечности. Когда приходил час молитвы, Катрин замечала, что душа у этого человека воспламенялась.
   Жербер увлек паломников по неизвестной дороге, и они шли, шли. В какой-то момент из тумана возник мост через поток. Они решили, что это Бог послал им ориентир.
   – Это река Бос, а дорога ведет к Маркастелю. Не станем делать привал в Насбинале, а пойдем сразу в богадельню в Обраке!
   Путники воспряли духом и двинулись дальше. Но мало-помалу туман заволок окрестности, голоса глохли в этом сыром полумраке. Силы были на исходе. Всеми овладело тупое безразличие. Хотелось лечь на землю прямо здесь, в этой пустыне, под ледяным ветром, который нес с собой хлопья снега. Несмотря ни на что – на гнуснейшую погоду, стертые ноги, усталость, мужество Катрин не ослабевало. Для того чтобы увидеть Арно, она готова была вынести в десять раз больше.
   Внезапно Жилетта де Вошель споткнулась о камень и упала, увлекая за собой Катрин. В колонне паломников произошло некоторое смятение, и немедленно Жербер Боа оказался рядом с женщинами.
   – Что происходит? Не можете повнимательнее смотреть под ноги?
   Тон был сухой, вовсе лишенный участия. Катрин ответила так же жестко:
   – Моя спутница в изнеможении! Этой дороге нет конца!..
   Тонкий рот Жербера сложился в презрительную улыбку.
   – А всего ведь пять дней прошло, как мы в пути! Если эта женщина больна, ей нужно было оставаться дома! Паломничество – это не увеселительная прогулка! Бог хочет…
   – Бог хочет, – сухо прервала его Катрин, – чтобы люди проявляли сострадание к другим и милосердие к их немощам! Вместо упреков, мессир, лучше бы предложили помощь!
   – Женщина, – ответил Жербер, – здесь никто не спрашивает вашего мнения.
   – Осмелюсь заметить, что я назвала вас мессиром. И у меня нет привычки откликаться на «женщину». У меня есть имя: я – Катрин де Монсальви!
   – У вас прежде всего невообразимое высокомерие. Здесь есть только собравшиеся вместе грешники и грешницы, стремящиеся к раскаянию…
   Презрительный и одновременно менторский тон клермонца взбесил Катрин.
   – Вам ли говорить о высокомерии других, брат мой, – прервала она его, напирая на слово «брат». – Явно вы знаете о предмете ваших наставлений в совершенстве… особенно если судить по вашему собственному милосердию!
   В серых глазах Жербера сверкнула злость. Их взгляды скрестились, как шпаги, но молодая женщина не опустила глаз. Он должен почувствовать раз и навсегда, что она никогда не станет танцевать под его дудку… И Жербер это понял. Бессознательным жестом он поднял руку с тяжелым посохом. Один из паломников живо встал между ними, схватил его за поднятую руку и заставил опустить ее.
   – Брат мой, успокойтесь! Не забывайте, что перед вами женщина, а не слуга. Ну и крутые же у вас в вашей дикой Оверни манеры! – произнес насмешливым тоном человек. – Не лучше ли поскорее вывести нас из этого тумана, чем воевать с дамами. Мне кажется, мы выбрали плохое место для разговора. Я помогу мадам Катрин поддерживать нашу сестру до привала… если мы наконец доберемся до него!
   Катрин улыбнулась ему с благодарностью. Она не видела его раньше и удивилась странному для паломника виду. Это был молодой мужчина, лицо которого совсем не соответствовало представлению о набожном человеке. На этом чрезвычайно выразительном лице все было примечательно: на толстые чувственные губы буквально ложился длинный, с горбинкой нос; маленькие голубые глазки глубоко сидели под бесцветными бровями, подбородок был квадратный и волевой, лицо покрывали преждевременные морщины. Черты были грубыми, лицо подвижным, а живой взгляд свидетельствовал об уме, да и насмешливые складки у рта указывали на его непреодолимую склонность к иронии.
   Видя, что Катрин молчаливо его изучает, он дружелюбно улыбнулся и представился, сняв большую шляпу с лихо заломленными полями.
   – Жосс Роллар, прекрасная дама, к вашим услугам! Эй, там! Кто мне поможет нести эту женщину до приюта?
   Среди ближних соседей таких не нашлось. Тогда Жосс с размаху хлопнул по плечу ссутулившегося человека среднего роста.
   – Давай, приятель! Помоги мне немного!
   – Я вовсе вам не приятель! – пробурчал тот.
   Без всякого энтузиазма он подошел с Жоссом к Катрин, которая пыталась поднять Жилетту. Жосс, взглянув на вытянутое лицо паломника, от души рассмеялся:
   – Да уж ладно! Разве братья и сестры не должны помогать друг другу? Так возьмите, брат мой, эту госпожу с одной стороны, а я поддержу ее с другой.
   Но он тем не менее подал Жилетте руку, а Жосс поддержал ее с другой стороны. Так, опираясь на них, бедная женщина поплелась дальше.
   Вдруг сквозь туман пробился слабый и тонкий звук колокола. Боа с торжеством провозгласил:
   – Вот и колокол, сзывающий путников! Вперед!
   Высоко подняв посох, словно знамя, он устремился в том направлении, откуда слышался звук. Измученные люди двинулись за ним. Звук колокола становился все громче. Вскоре слабый желтый свет забрезжил в потемках.
   Внезапно среди тумана Катрин с облегчением увидела скопище приземистых построек. Разрезая небо черными ребрами, перед ними встали огромная античная башня, массивная квадратная колокольня, на которой горел огонь. Главные ворота, скрипя, открылись, выпустив трех монахов с факелами.
   – Мы богомолы, Божьи люди! – крикнул Жербер сильным голосом. – Мы просим приюта!
   – Входите, братья, приют открыт для вас!
   Внезапно пошел снег, укутывая белым покрывалом обширный двор. Катрин устало прислонилась к стене. Ну, конечно, их сейчас поселят в одной комнате со всеми ее спутниками… Но в этот вечер, не зная даже почему, ее донимало желание остаться хоть на какое-то время одной. Она чувствовала себя чужой среди этих людей, посторонней. Их гнал страх перед адом. А она? Конечно, она желала, чтобы Бог положил конец ее мукам, чтобы Бог вылечил любимого ею супруга, но более всего ей хотелось вернуть его, его любовь, его поцелуи, жар его тела… в ней не трепетали высокие духовные помыслы, ее снедала именно земная любовь, телесная, без которой она не могла жить.
   – Мы разделимся, – произнес отрывистый голос Жербера. – Монахини позаботятся о женщинах. А мужчины пусть идут за мной!
   Тут Катрин увидела, как из строения вышли четыре монахини в черных облачениях августинского ордена с белыми нагрудниками.
   Жосс Роллар и Колен Дезепинетт передали двум из них бедную Жилетту. Катрин попросила монахинь:
   – Моя спутница совсем потеряла силы. Ей нужны хороший уход и покой. Нет ли у вас комнатки, где я могла бы заняться ею?
   Монахиня посмотрела на Катрин с раздражением. Она принялась укладывать Жилетту на носилки, которые одна из монахинь позаботилась принести. Затем вместе с другой монахиней они подняли носилки, и только тогда она ответила молодой женщине:
   – У нас две комнаты. Они заняты одной знатной дамой и ее служанками. Эта дама сломала ногу. Из-за этого несчастного случая она все еще у нас.
   – Не могла бы она отправить прислугу в общий зал и уступить одну из комнат?
   Сестра Леонарда пожала плечами.
   – Лично я не рискну попросить ее об этом. Она… скажем, у нее характер несговорчивый! Видно, что это очень высокопоставленная дама.
   – У вас между тем вид человека, которого нелегко устрашить, сестра моя, – заметила Катрин. – Но если эта дама наводит на вас такой страх, я охотно сама схожу к ней.
   Они тем временем уже вошли через низенькую дверку в дом, где жили монахини, ухаживающие за больными. Остальные женщины-паломницы последовали за ними. Они оказались в обширной кухне, пол которой был выложен каменными плитами.
   Носилки поставили у огня, и сестра Леонарда наклонилась над больной.
   – Она очень бледна! – сказала она. – Я дам ей сердечных капель, а пока ей приготовят кровать…
   – Скажите мне, где эта дама, – произнесла Катрин, которая твердо гнула свое, – я с ней поговорю… Сама я тоже ношу титул.
   Катрин склонилась над Жилеттой, которая мало-помалу приходила в себя. Тогда Катрин решила пойти за Леонардой и двинулась в направлении, в котором ушла монахиня.
   Да, дама со сломанной ногой действительно обладала мощным голосом, ибо, когда Катрин остановилась перед дверью, она услышала, как та вопила:
   – Мне не обойтись без моих женщин, сестра моя! Вы хотите, чтобы я отправила их в другой конец здания? Кровать всегда кровать, стоит она в той или в другой комнате!
   Сестра Леонарда ответила что-то. Катрин не расслышала, так как в этот момент вспомнила, где же она слышала этот голос.
   – Черт побери, сестра моя! Комнаты мне нужны, ясно вам?
   Катрин решительно вошла в комнату. Ей открылась маленькая и низенькая келья, в которой большая кровать с выцветшими занавесками и конической формы камин занимали почти все пространство.
   В кровати сидела обложенная множеством подушек могучего телосложения женщина. Укрытая грудой одеял, она возлежала на подушках. На ней был надет капот, подбитый лисой, великолепная белая рука, протянутая по направлению к сестре Леонарде с некоторой угрозой, выступала из широких рукавов.
   Скрип двери отвлек внимание дамы, и та, завидев посетительницу у порога, завопила еще громче:
   – Кого это еще несет сюда? Кто эта особа?
   Разрываясь между желанием рассмеяться и расплакаться, Катрин шагнула вперед.
   – Это только я, мадам Эрменгарда! Вы что, меня забыли?
   Онемев от удивления на какое-то время, пожилая женщина так и осталась сидеть на месте.
   – Эрменгарда, вы разве не узнаете меня? Это же я…
   – Катрин! Катрин! Моя малышка!..
   Обе женщины горячо обнялись и расцеловались и некоторое время так и оставались, прижавшись друг к другу.
   – Эрменгарда, как хорошо, что я свиделась с вами… Но как вы оказались здесь?
   – А вы?
   Эрменгарда отстранила от себя Катрин и изучающе посмотрела на нее.
   – Вы изменились… ну совсем немного! Вы все такая же красавица, может быть, даже еще больше похорошели! Правда, немного другая… менее роскошная, но более волнующая! Скажу: вы стали тоньше, духовнее!.. Дьявол его возьми! Разве можно подумать, что вы родились на свет Божий в какой-то лавчонке?
   – Госпожа графиня, – подала голос сестра Леонарда. – Прошу вас избегать всякого упоминания о сатане в этом святом жилище!
   Эрменгарда обернулась и посмотрела на монахиню с неподдельным удивлением.
   – Вы еще здесь, а? Ах, да… комната… Хорошо, идите и переселите моих бездельниц в общий зал. Теперь, когда госпожа де Бразен со мной, мне никто не нужен! И у нас есть о чем поговорить!
   Монахиня, которую так бесцеремонно спровадили, поджала губы, но поклонилась и вышла, не прибавив ни слова. Графиня подвинулась на кровати, которая затрещала под ее тяжестью, и дала место своей подруге.
   – Сядьте здесь, миленькая моя, и поговорим! Сколько же времени прошло с тех пор, как вы меня бросили и устремились на приступ Орлеана?
   – Пять лет, – сказала Катрин. – Уже пять лет! Время быстро проходит.
   – Пять лет, – повторила за ней Эрменгарда, – как я старалась хоть что-нибудь узнать о мадам де Бразен.
   – Дорогая Эрменгарда, вам нужно отвыкнуть называть меня мадам Бразен. Я больше не ношу этого имени…
   – А какое же тогда?
   – Самое прекрасное из всех: Монсальви! – произнесла молодая женщина с такой гордостью, что графиня не смогла не улыбнуться.
   – Какое же колдовское средство вы нашли, чтобы заставить полюбить вас несговорчивого мессира Арно?
   При имени мужа улыбка сбежала с лица Катрин. У ее нежного рта пролегла горькая морщинка, она отвела глаза.
   – Это длинная история… – прошептала она. – Страшная история…
   Мадам де Шатовиллен какой-то миг хранила молчание. Она наблюдала за своей подругой, взволнованная той болью, которая отразилась на лице Катрин. Она не знала, как продолжить разговор, боясь ранить молодую женщину. Через какое-то время она сказала с не свойственной ей мягкостью:
   – Позовите одну из моих служанок, пусть она поможет вам снять намокшую одежду, высушит ее, а вам даст другую… она будет немного велика, но согреет вас. Нам принесут ужин, и вы мне все расскажете. Похоже, вы ужасно устали…
   – Да, – согласилась Катрин со слабой улыбкой. – Но прежде мне нужно заняться одной из моих спутниц.
   Она вышла в коридор и столкнулась с Жилеттой, которую вели в соседнюю комнату, откуда выдворили двух камеристок Эрменгарды. Ее сопровождала женщина, которая обещала Катрин заняться больной в ее отсутствие.
   – Говорят, вы встретили подругу, – сказала она. – Если хотите, ночью я подежурю у постели больной.
   – Но, – сказала Катрин, – я не хотела бы… Вам же тоже нужно отдохнуть!
   Катрин с интересом посмотрела на нее. Это была молодая женщина, примерно тридцати лет, невысокая брюнетка, худая, но ее кожа, огрубевшая на ветру и солнце, придавала ей вид человека с крепким здоровьем. Она была бедно, но чисто одета.
   – Как вас зовут? – мягко спросила она.
   – Марго!
   – Спасибо! Я буду в соседней комнате. Позовите, если понадобится.
   – Будьте спокойны, – заверила ее Марго, – я справлюсь сама. Впрочем, бедной Жилетте больше всего нужно поесть хорошего супа да выспаться, что бы там ни думал наш вожак, который желает от нее избавиться!
   – А что он сказал про нее?
   – Что он не хочет тащить больных до Компостелла.
   – Это мы еще посмотрим! – сказала Катрин.
* * *
   Уже наступила глубокая ночь, когда Катрин умолкла. Эрменгарда выслушала историю молодой женщины от начала до конца, не прерывая.
   – У вас необычная судьба. И я верю, что, несмотря на самые жуткие приключения, вы способны выстоять до конца. Значит, вы отправились в дорогу к Сантьяго-де-Компостела? А если вы не найдете там мужа?
   – Я пойду на край земли, если понадобится.
   – А если он вовсе не выздоровел и его еще больше разъедает проказа?
   – Я все равно пойду за ним. Тогда я стану с ним жить, и ничто не заставит меня с ним разлучиться! Вы же хорошо знаете, Эрменгарда, что в нем, только в нем всегда был единственный смысл моей жизни.
   – Увы! Уж я-то знаю это слишком хорошо! Я спрашиваю себя, надо ли уж так благодарить небо за то, что оно свело вас с Арно де Монсальви.
   – Небо не могло мне сделать более чудесного подарка! – воскликнула Катрин с таким возбуждением, что Эрменгарда подняла брови и заметила небрежным тоном:
   – А ведь вы могли бы царить над империей! А знаете ли вы, что герцог Филипп вас никогда не забывал?
   Катрин изменилась в лице и вдруг отстранилась от своей подруги.
   – Эрменгарда, – сказала она сдержанно, – если вы хотите, чтобы мы оставались друзьями, никогда мне больше не говорите о герцоге Филиппе! Я хочу зачеркнуть эту страницу моей жизни.
   – Значит, у вас память чертовски сговорчивая! Должно быть, это непросто!
   – Может быть! Но… – и тон Катрин внезапно смягчился.
   Она вернулась, села рядом с Эрменгардой и мягко попросила:
   – Расскажите мне лучше о моих родных, о матери и дяде Матье. Если, конечно, вам самой что-нибудь известно.
   – Конечно, известно, – пробурчала Эрменгарда. – Они оба живут неплохо. Я нашла, что они постарели, но здоровье у них хорошее.
   – Мое… отступничество не стоило им слишком больших неприятностей? – спросила Катрин с явной тревогой.
   – Да уж нашли время об этом беспокоиться! – заметила старая дама со слабой улыбкой. – Нет, с ними ничего плохого не случилось. У герцога все же душа не такая низменная, чтобы заставить их заплатить за свои любовные неудачи. По-моему, он страстно желает, чтобы вы знали, какая возвышенная душа обитает в нем! Итак, владение вашего дяди весьма процветает. Не скажу того же о владениях Шатовилленов!
   – Что вы хотите этим сказать?
   – А то, что я тоже в некотором роде изгнанница. Видите ли, мой сын женился на молоденькой Изабелле де Ла Тремуй, сестрице вашего друга, бывшего камергера.
   – Надеюсь, она на него хотя бы не походит! – вскричала Катрин с ужасом.
   – Вовсе нет: она прелестна! Сверх того, мой сын отправил обратно герцогу Бедфорду свой орден Подвязки и пошел на открытый мятеж против нашего дорогого герцога. В результате теперь герцогские войска осаждают наш замок Грансе, а я подумала, что пришло время попутешествовать немного по стране. Но я благословляю этот проклятый несчастный случай, из-за которого я сломала себе ногу и задержалась здесь. Без него я была бы уже далеко и не встретилась бы с вами…
   – К несчастью, – вздохнула Катрин, – мы опять с вами расстанемся. Ваша нога задержит вас здесь еще на много дней, а я должна завтра же идти дальше!
   Лицо мадам де Шатовиллен побагровело.
   – Ну уж нет! Я вас нашла, и я вас не оставлю. Если я не смогу держаться на лошади, мои люди понесут меня на носилках. А теперь вы бы поспали немного. Ложитесь со мной, здесь хватит места для двоих!
   Не заставляя себя просить, Катрин прилегла на кровать рядом со своей подругой. Мысль, что она продолжит путь вместе с Эрменгардой, переполняла ее радостью и верой в будущее. Катрин было ясно, что в компании с богатой, энергичной вдовой путь ее облегчится и станет приятней!
   Графиня задула свечу, и тьма охватила маленькую комнатку. Невольно Катрин улыбнулась при мысли о том, как рассердится Жербер Боа, когда утром увидит внушительную даму на носилках и узнает, что ему придется принять ее в число своих паломников. На эту сцену любопытно будет посмотреть.
   – О чем вы думаете? – произнесла неожиданно Эрменгарда.
   – О вас, Эрменгарда, и о себе! Мне повезло, что я вас встретила в самом начале этого долгого путешествия!
   – Повезло? Это мне повезло, моя дорогая! Благодаря вам моя жизнь станет, надеюсь, более живописной и оживленной. И мне так это было нужно, черт возьми! Я просто прозябала. Да простит мне Бог! Я чувствую, что выздоровела.
   И в качестве доказательства своего душевного здоровья Эрменгарда вскоре заснула и принялась храпеть так, что заглушала монотонные удары колокола.
* * *
   В древней романской приютской часовне нестройные голоса паломников повторяли за отцом аббатом слова ритуальной молитвы для тех, кто в пути. Но голос Катрин не смешался с голосами других. Про себя она повторяла те резкие слова, которыми обменялась с Жербером Боа как раз перед тем, как войти в часовню, перед началом службы и общей молитвы. Когда молодая женщина появилась, поддерживая под руку еще очень бледную Жилетту де Вошель, клермонец побелел от злости. Он подбежал к ним с такой запальчивостью, что не сразу заметил Эрменгарду, шедшую сзади на костылях.
   – Эта женщина не в состоянии продолжать дорогу, – сухо сказал он. – Она, конечно, может побыть на службе, но мы оставим ее на попечение монахинь.
   Катрин обещала себе быть мягкой и терпеливой, попытаться задобрить и умаслить Жербера, но почувствовала, что ее терпения надолго не хватит.
   – Кто это решил? – спросила она с необыкновенной мягкостью.
   – Я! Я руковожу этим паломничеством. Я и решаю!
   – Думаю, вы ошибаетесь. Вы не полководец, а мы не ваши солдаты. Мадам Жилетта желает продолжить путь и продолжит его!
   Опять молния ярости, которую Катрин уже знала, блеснула в его серых холодных глазах. Катрин стойко выдержала его взгляд и даже холодно ему улыбнулась.
   – Успокойтесь, мадам Жилетта никак не будет вам в тягость: она поедет верхом.
   – Верхом? Но где это вы думаете сыскать лошадь?
   Эрменгарда, которая до сих пор с интересом следила за их перепалкой, посчитала своевременным вступить в разговор. Она проковыляла до Жербера:
   – У меня есть лошади, и я ей дам одну из них! У вас есть возражения?
   Такое вмешательство явно не доставило удовольствия клермонцу, он нахмурил брови и, посмотрев на старую женщину с видимым пренебрежением, произнес:
   – Это еще кто? Откуда взялась эта старуха?
   И он за это получил. Вдовствующая мадам де Шатовиллен вдруг побагровела. Твердо уперевшись своими костылями, она выпрямилась во весь рост, и этого оказалось достаточным, чтобы ее лицо возникло в нескольких дюймах от лица Боа.
   – Это у вас, мальчик мой, нужно было бы спросить, откуда вы взялись, да с таким плохим воспитанием! Вы первый человек, кто осмелился назвать меня «старухой», и советую вам не повторяться, если не хотите, чтобы мои люди вас научили вежливости. Я намерена присоединиться к вам. Я графиня Эрменгарда де Шатовиллен, и герцог Филипп взвешивает свои слова, когда обращается ко мне! Вы что-нибудь хотите сказать?
   Жербер Боа открыл рот, закрыл его, пожал плечами и в конце концов произнес:
   – Не в моей власти помешать вам присоединиться к нам.
   Он ушел, но мимоходом Катрин перехватила брошенный на нее взгляд. Отныне этот человек стал ее врагом, она была в этом уверена.
   Катрин машинально вышла из церкви, как и другие, получила кусок хлеба, который у ворот богадельни раздавал монах, и опять двинулась в путь в рядах паломников. Она отказалась от лошади, которую ей предлагала Эрменгарда.
   – Я попрошу вашей помощи, когда совсем изнемогу, – сказала она Эрменгарде, которую две приютские монахини взгромоздили на большую лошадь, такую же рыжую, какой она сама была когда-то. Две другие усадили Жилетту на мирного иноходца, на котором до этого ехала одна из служанок вдовствующей графини де Шатовиллен. Обе камеристки, устроившиеся на одной лошади, и четыре вооруженных всадника составляли свиту мадам Эрменгарды. Они двигались в арьергарде всей группы паломников.
   Ворота вновь раскрылись перед путниками, которые теперь выглядели бодрее. Солнце сияло в голубом небе, и свежесть утреннего часа предвещала прекрасный и теплый день. Едва переступив порог старого приюта, паломники вступили на дорогу, прямую и каменистую, протянувшуюся прямо по склону долины. Это была первая площадка на гигантской лестнице, спускавшейся в глубокую долину Ло, откуда поднимался голубоватый туман.

Рубины Сент-Фуа

   За два дня они прошли трудную дорогу от Обрака через долину Ло и узкие ущелья Дурду к святому городу Конку. В Жербера Боа будто вселилась неистовая злость: он не хотел слышать ни жалоб, ни вздохов от паломников своей группы.
   Для Катрин эти два дня показались адом кромешным. Растертая нога заставляла ее жестоко страдать, но она упорно отказывалась ехать верхом. Ей казалось, что, дай она себе поблажку, не пройди она весь этот покаянный путь как нищая из нищих паломников, Бог не смягчится к ней. Свои муки она жертвовала Богу на благо Арно, страстно желая, чтобы Господь Бог дал ему выздоровление, а ей самой позволил его найти. За такое счастье она с радостью пошла бы по раскаленным углям…
   Когда вечером перед паломниками появилась маленькая деревушка, а рядом с ней аббатство на склонах узкой долины реки Уш, Катрин уже почти потеряла сознание. Безразличным взглядом она смотрела на великолепную базилику, перед которой ее спутники в едином порыве упали на колени.
   – Вы еле дышите! – пробурчала Эрменгарда. – И не пытайтесь идти за другими в аббатство!.. Там же нет места. Меня уверяли, что здесь есть где-то хороший постоялый двор, и я намереваюсь направиться туда.
   Катрин заколебалась, опасаясь презрительных слов Жербера, но их пастырь только и сказал, пожав плечами:
   – Селитесь где сможете, каждый устроится как придется. Пользуйтесь сараями, гостеприимством деревенских жителей. Делайте как вам будет угодно. Но не забывайте о торжественной службе и о шествии, которое мы устроим потом.
   – Так в котором часу мы уйдем? – с беспокойством спросила Катрин.
   – Только послезавтра! Вы, наверное, сестра моя, понимаете, что это – одно из главных мест нашего паломничества. Оно заслуживает того, чтобы посвятили мы ему хотя бы день!
   Сказав это, он сухо поклонился и, повернувшись на каблуках, ушел к воротам аббатства. Катрин хотела возразить. Несмотря на усталость от длинных переходов, ей бы хотелось идти не останавливаясь.
   – Сколько потерянного времени! – прошептала она, предлагая руку Эрменгарде, которую только что не без труда спустили с лошади ее служанки. Вдовствующая графиня де Шатовиллен, тоже устав часами сидеть в седле, совсем одеревенела, но не утратила бодрого настроения.
   – Спорим, что я знаю, о чем вы думаете, милочка!
   – Ну, скажите! – улыбнулась Катрин.
   – Вы много дали бы, чтобы завтра утром вскочить на доброго коня и, бросив всех этих святош, галопом поскакать туда, где кто-то вас ждет.
   Катрин не стала возражать.
   – Ваша правда, Эрменгарда! Медлительность этого похода меня убивает. Подумайте только, мы находимся совсем рядом от Монсальви, и мне так просто было бы встретиться и поцеловать моего сына. Но ведь я отправилась в паломничество и не стану лукавить с Богом! Я должна выяснить, где мне искать Арно, я продолжу путь вместе с моими спутниками до конца. И потом, хорошо, когда нас много. Дорога опасная, бандитов всюду полно. Лучше затеряться в толпе, идти среди людей. С вашими служанками и воинами, хоть они и вооружены, нас будет всего семеро.
   Постоялый двор Сент-Фуа принял графиню де Шатовиллен со всем уважением, которого заслуживал ее ранг. Впрочем, Эрменгарда умела заставить уважать себя. В заведении было много народа, но она достала все-таки целых две комнаты: одну для Катрин и себя, другую для своих камеристок и Жилетты де Вошель, которую она решительно взяла под свою опеку.
   Путешественницы быстро и в молчании съели ужин. Все устали. Эрменгарда сразу же отправилась почивать, а Катрин, несмотря на усталость, долго еще простояла у окна, выходившего на маленькую площадь. У нее было тяжело на сердце, она чувствовала, что не заснет.
   Усевшись на каменном подоконнике, Катрин наблюдала за происходящим во дворе. Бродячие комедианты и шуты расположились перед церковью. Они показывали свое искусство перед собравшимися крестьянами и паломниками, которые, за отсутствием места в приюте, спали прямо на паперти. Музыканты играли на виолах, лютнях, арфах и флейтах. Худощавый парень, одетый в зелено-желтый костюм, жонглировал зажженными факелами. На небольшой площадке танцевала босоногая, тоненькая девушка, одетая в ярко-красное трико. Пламя факелов, как в театре, оживляло персонажи изумительной сцены Страшного суда, вырезанной из камня по полю фронтона, раскрашенной и позолоченной, словно страница из Евангелия. Допущенные в рай вот-вот устремятся в небесные сады, а проклятые, гримасничая, под насмешки демонов корчились в адских муках.
   Катрин наблюдала за происходящим, думая о своем. Завтра она пойдет отсюда по дороге, по которой ушел Арно, а вслед за ним и бедный Готье. Где-то они сейчас, какие звезды им светят? Что с ними случилось и найдет ли она их след? Невозможно было смириться, что Арно потерян для нее навсегда, но и мертвого Готье она тоже не могла представить.
   Вдруг ход мысли Катрин прервался. В толпе, которая глазела на комедиантов, она рассмотрела Жербера Боа. Он подошел к танцовщице. Запыхавшись, девушка только что остановилась и протянула толпе свой тамбурин, когда клермонец как раз обратился к ней. Несмотря на расстояние, Катрин без труда поняла смысл их разговора. Сухая рука Жербера обвиняюще указывала то на яркое, покрытое мишурой и сильно открытое платье девушки, то на большое изображение Христа на фронтоне церкви.
   Пуританское поведение Жербера, ясное дело, не пришлось по вкусу группе деревенских парней. Они не видели ничего плохого в том, что кто-то танцевал перед церковью, и двинулись на защиту танцовщицы. Один из них, здоровенный верзила-весельчак, фигура которого немного напомнила Катрин Готье, схватил Жербера за ворот плаща, а в это время трое других встали вокруг с угрожающим видом. Девушки резкими голосами принялись поносить его… Вот сейчас, через миг, Жерберу Боа будет совсем плохо.
   Катрин не смогла потом объяснить, что именно заставило ее прийти на выручку Боа. Скорее всего она приняла во внимание тот простой факт, что без него она вряд ли дойдет до Галисии… Катрин бегом выскочила из комнаты, спустилась во двор, где люди Эрменгарды допивали свой последний глоток вина, перед тем как отойти ко сну, и обратилась к сержанту.
   – Быстро! – приказала она. – Идите освободите нашего пастыря. Его в клочья разорвет толпа!..
   Люди схватили оружие и побежали на помощь. Она следовала за ними, хотя солдаты вовсе в ней не нуждались. Ей было интересно узнать, чем все это кончится и как поведет себя Жербер. А закончилось все моментально. Толпа расступилась перед вооруженными солдатами, как море перед форштевнем корабля, и Катрин оказалась рядом с Жербером под портиком аббатства. Толпа все еще ворчала, но отступила, как злобная собака, которой угрожал кнут.
   – Вот вы и свободны, мессир, – сказал сержант Беро Жерберу. – Идите же спать и оставьте в покое этих людей, пусть веселятся, ведь они плохого не делают, – и, повернувшись к Катрин, сказал: – Мадам, проводить вас на постоялый двор?
   – Возвращайтесь без меня! – ответила Катрин. – Мне не спится.
   – Если я хорошо понял, именно вам я обязан этим вмешательством? – сухо спросил Боа. – Я что, просил вас об этом?
   – Для этого у вас слишком много гордыни! Думаю, напротив, вы бы с радостью дали себя разорвать на куски. Но я увидела, что вы попали в трудное положение, и подумала…
   – Господи, женщина начинает еще и думать! – вздохнул Боа с таким презрением, что Катрин опять охватила ярость.
   – Мессир, прошу вас принять мои извинения. Лучше бы мне спокойно сидеть у окна и смотреть, как вас будут вешать прямо на воротах аббатства. После чего, уверившись, что вы умерли во имя религии, я пошла бы спать спокойно и на сон грядущий произнесла бы несколько молитв за упокой вашей великой души!
   Она уже повернулась на каблуках, но он ее задержал. Его задел этот саркастический выпад, и когда Катрин обернулась к нему, то выражение лица было скорей озадаченным, чем гневным.
   – Будьте любезны, простите меня, Катрин! – сказал он глухим голосом. – Без вашего вмешательства эти несчастные лишили бы меня жизни. И я обязан за это вас поблагодарить. Но, – прибавил он с гневной силой, которая потихоньку, мало-помалу нарастала в нем опять, – мне тяжело благодарить женщину, да и к тому же жизнь для меня – это непереносимая тяжесть! Если бы я не боялся Бога, давным-давно я бы уже с ней покончил.
   – Ну, конечно, пусть другие берут грех на душу и убивают вас, избавляя от опостылевшей жизни. Нет, и на такое Бог не попадается. А что до вашей благодарности, не думайте, что я ждала ее. То же самое я сделала бы для кого угодно!
   Жербер не ответил. Катрин пошла к двери, а он побрел рядом, ссутулившись. Вдруг Катрин показалось, что ему не хочется с ней расставаться. Так как он молчал, она спросила:
   – Вы ненавидите женщин, так ведь?
   – Изо всех сил, всей душой… Это вечная ловушка, в которую попадает мужчина.
   – Откуда такая ненависть? Что же они вам сделали? Разве у вас не было матери?
   – Это единственная чистая женщина, которую я знал.
   – Вы всегда их так ненавидели? – продолжала она. – Или же…
   Он не дал ей докончить:
   – Или же ненавижу из-за того, что слишком любил? Думаю, по правде говоря, так оно и было. Именно так: всегда я носил в душе проклятие к женщине, потому что женщина – мой вечный враг! Я ее ненавижу!
   Свеча, горевшая на конторке у торговца образами – у него в этот поздний час еще была открыта лавка, – на миг осветила лицо паломника и его руки, придерживающие черный плащ. Черты этого лица отражали огонь темных страстей, а руки дрожали. Тогда Катрин остановилась с желанием бросить ему вызов.
   – Смотрите на меня! – приказала она. – И скажите, на самом ли деле вы думаете, что я – только грязь, разврат и фальшь?
   Она встала под свет свечи, давая возможность этому человеку разглядеть ее чистое лицо, которое осветилось темным золотом ее волос, по которому пробегали отсветы огня. С легкой улыбкой она смотрела на побледневшего собеседника.
   – Ну же, мессир Жербер, ответьте мне!
   Тогда он сделал жест рукой, словно хотел прогнать от себя какое-то дьявольское наваждение, и отступил в тень.
   – Вы слишком красивы, чтобы не быть демоном, пришедшим искушать меня! Но вы не овладеете мной, слышите? Вам меня не одолеть!
   Катрин поняла, что перед ней больной человек. Улыбка сошла с ее лица.
   – Я вовсе не демон! – устало произнесла она. – Вы ищете мир для своей души, а я ищу совсем другого… Но не в вашей власти мне дать это другое, да, впрочем, и ни в чьей власти… за исключением одного-единственного человека на свете.
   – Кто этот человек? – осмелился спросить Жербер Боа.
   – Вас это не касается! – отрезала Катрин. – Доброй ночи, мессир Жербер!
* * *
   Следующий день показался Катрин бесконечным. Она присутствовала на службе, но слова молитвы произносила машинально. Она любовалась сияющим в дымах ладана фантастическим видением, по-варварски роскошным, пышной золотой статуей Сент-Фуа. Плащ этого изваяния был покрыт драгоценными камнями, и их было больше, чем цветов на весеннем лугу.
   Из-за долгого стояния на коленях ноги у нее затекли, и это напомнило ей бесконечные молитвы, которые когда-то она воздавала, стоя рядом со своей сестрой Луизой в дижонском соборе Нотр-Дам. Она встала, подняла голову и встретила взгляд Жербера Боа. Он сразу отвел глаза, но она опять успела заметить то странное их выражение, одновременно жесткое и боязливое, которое она уже замечала. Катрин вздохнула.
   – Не стоит на него сердиться, – прошептал рядом с ней нежный голос Жилетты. – Жербер – несчастный человек.
   – Откуда же вы это знаете?
   – Я не знаю, я чувствую… Он жестоко страдает: именно из-за этого он так жесток и груб.
   После богослужения статую Сент-Фуа должны были вынести за город в поля, на которые давно уже не падало ни капля дождя. Катрин не хотелось принимать участие в этом шествии, и она вернулась на постоялый двор, присоединилась к Эрменгарде, которая, не следуя никакому регламенту, не вставала с кровати. Вдовствующая графиня встретила ее возвращение с улыбкой.
   – Так что, Катрин, вы вдоволь намолились? Когда же наконец вы перестанете упрямиться и согласитесь отправиться дальше верхом? Разве сами-то вы так уж хотите тянуть лямку вместе с этим стадом, когда мы могли бы ехать гораздо быстрее?
   Катрин сжала губы и, снимая плащ, косо взглянула на подругу.
   – Не возвращайтесь к этому вопросу, Эрменгарда. Я же вам уже объяснила причины. Дорога опасная, нужно идти со всеми вместе, чтобы не угодить в руки к бандитам.
   Пожилая дама потянулась, громко зевнула и со вздохом сказала:
   – А я продолжаю считать, что двигаться на быстрых лошадях лучше, чем на стертых ногах.
   В глубине души Катрин вполне соглашалась с доводами Эрменгарды, но не хотела уступать. Она была убеждена, что, если она до конца не продолжит путь вместе с паломниками, к которым ей выпало прибиться, Бог накажет ее и не позволит воссоединиться с Арно. Но мадам де Шатовиллен с давних пор умела читать на красивом лице своей молодой подруги. Она прошептала:
   – Ну, будет, Катрин, воздайте же и Богу справедливость, согласитесь наконец, что и у него душа возвышенная, перестаньте же принимать его за гнусного и мелочного типа, который только и знает, что торгуется с вами. Где же, по-вашему, его милосердие?
   – Я Его чту превыше всего, Эрменгарда, но мы все-таки пойдем вместе с паломниками…
   Она проговорила это тоном, не допускающим возражений. И Эрменгарда смирилась. Разочарованный вздох явился единственным ее ответом.
   Шествие, видимо, подействовало, так как дождь полил как из ведра. Случилось это на следующий день на рассвете, когда паломники пустились в путь, распевая религиозные гимны. Дорога шла в гору и вилась по склону долины Ло. Дождь серой пеленой заволок пейзаж, погасил нежно-розовые тона вереска, который уже зацветал, заливал глаза и намочил грубую одежду паломников. Окрестности приняли неясные очертания, мир стал грустным, и у Катрин создалось впечатление, что эта грусть давила ей на сердце. Во главе их толпы шагал Жербер, согнув спину, втянув голову в плечи, не оборачиваясь.
   Когда они дошли до вершины склона, в хвосте колонны раздались крики:
   – Остановитесь!.. Ради Бога, остановитесь!
   На сей раз Жербер обернулся и все остальные тоже. Путаясь в рясах, задыхаясь, размахивая руками и крича, догоняли колонну монахи.
   – Что такое? – прошептал Колен с недовольным видом. – Забыли мы что-нибудь или эти монахи хотят присоединиться к нам?
   – Ну, это вряд ли, – ответил Жосс Роллар. Он смотрел на приближающихся монахов, нахмурив брови. – У них с собой ничего нет, даже посохов.
   Монахи догнали паломников и завопили так, что им вторило эхо в горах.
   – Нас обокрали! Из плаща Сент-Фуа украли пять больших рубинов!..
   Ропот негодования встретил эту новость, но Жербер сразу же занял позицию нападающего:
   – Надеюсь, вы не предполагаете, что кто-нибудь из нас – вор?
   Тот из монахов, что был выше ростом, со смущенным видом обтер широкое раскрасневшееся лицо, по которому текли тоненькие струйки, и развел руками:
   – Заблудшие по дьявольскому наущению овцы иногда воруют. А паломники – тоже живые люди.
   – Мы же не единственные паломники в Конке. Вчера… Воровство могло произойти когда угодно. Вы набрасываетесь прежде всего на бедных паломников, не задумавшись обо всем этом отребье, которое кривлялось и толкалось у вашей церкви позавчерашним вечером. – Жербер явно все еще переживал то вечернее приключение. Но монах принял еще более несчастный вид.
   – Бродяги и фигляры ушли вчера с утра, как вы и сами знаете, а вчера во время шествия все камни были на месте, – возразил он.
   После такого сообщения настала глубокая тишина. Между тем Жербер отказывался признать себя побежденным.
   – Это не доказывает, что мы виноваты! Конк – это святой город, но это все же только город, населенный людьми.
   – Мы знаем наших собственных заблудших овец, и преподобный аббат занимается этим с самого утра. Брат мой… было бы гораздо проще доказать, что ни один из ваших не припрятал украденных камней. Если вы позволите нам обыскать всех, мы вас надолго не задержим.
   – Под таким дождем? – с презрением бросил Жербер. – И вы берете на себя смелость обыскивать и женщин?
   – Двое из наших сестер следуют за нами и вот-вот появятся. Да вот, впрочем, и они, – произнес монах, у которого на все был ответ. – Вот за этим поворотом стоит небольшая часовенка, где можно будет устроиться. Прошу вас, брат мой. Речь идет о славе Сент-Фуа и о чести Господа нашего!
   Привстав на цыпочки, Катрин увидела двух монахинь, которые торопливо шли по дороге. Жербер ответил не сразу. Обыск глубоко оскорблял его, это новая потеря времени!.. Но вот он грозно оглядел своих подопечных и бросил:
   – Что вы об этом думаете, братья мои? Согласны ли вы подвергнуться этой… неприятной формальности?
   – Паломничество вменяет нам послушание, – произнес Колен с сокрушенным видом.
   Паломники направились к каменной молеленке, выстроенной на краю дороги чуть дальше, на верхней части склона. Оттуда открывался красивый вид на город Конк, но никто и не подумал им любоваться.
   – Путешествия в такой пестрой компании и впрямь очаровательны, – иронизировала Эрменгарда, подойдя к Катрин. – Эти бравые монахи так за нами надзирают, словно мы преступники. Но если они думают, что я отдамся в их руки, чтобы меня обыскивали…
   – Это обязательно нужно будет сделать, ведь в противном случае все подозрения падут на вас, а в том настроении, в котором находятся наши спутники, они вам могут устроить и что-нибудь похуже обыска! О!.. Какой же вы неловкий, брат мой!
   Последние ее слова относились к Жоссу: тот, споткнувшись о камень, так резко толкнул ее, что оба они оказались на коленях.
   – Я в отчаянии, – произнес парижанин с удрученным выражением лица, – но эта проклятущая дорога вся в рытвинах и в дырах, как ряса у нищего монаха. Я сделал вам больно?
   Он помог ей встать, отряхивая рукой грязь с ее одежды. У него был такой огорченный вид, что Катрин не смогла на него злиться.
   Потом вместе с Эрменгардой они пошли и сели на камень под навесом маленькой часовенки, в которую только что вошли монахини. Решили, что женщин будут обыскивать первыми, чтобы монахини смогли побыстрее вернуться к себе в монастырь. Но несколько мужчин по доброй воле подверглись неприятному осмотру прямо снаружи, и Жербер был во главе них. К счастью, дождь прекратился.
   – Какая красота! – сказала Катрин, оглядываясь вокруг.
   – Край красивый, – насмешливо ответила Эрменгарда, – но мне бы хотелось, чтобы он был далеко позади. А! Вот и мои служанки выходят! Теперь наша очередь! Помогите мне!
   Поддерживая друг друга, подруги прошли в часовенку. Там было холодно, сыро, отвратительно пахло плесенью, и пожилая дама, несмотря на теплую одежду, невольно поежилась.
   – Делайте свое дело побыстрее, вы, обе! – строго кинула она монахиням. – И не бойтесь, я никогда еще никого не съела, – прибавила она, веселясь при виде испуга на лицах у монахинь.
   Закончив с Эрменгардой, монахиня повернулась к Катрин, которая ждала своей очереди.
   – Теперь вы, сестра моя! – бросила монахиня, подходя к ней. – И прежде всего дайте мне кошель, что висит у вас на поясе.
   Не произнося ни слова, Катрин отстегнула большой увесистый кожаный кошель, в котором хранила четки, немного золота, кинжал с ястребом, с которым никогда не расставалась, и изумруд королевы Иоланды. Преднамеренная простота ее наряда не позволяла носить на пальце такую драгоценность, но, с другой стороны, она не хотела с ней расставаться. Тем более она не желала остаться без перстня, направляясь в испанские земли, на родину королевы, где ее герб мог стать для Катрин поддержкой и защитой, как объяснила сама же Иоланда.
   Все содержимое ее кошеля монахиня вытряхнула на узкий каменный алтарь и, увидев кинжал, бросила на Катрин косой взгляд.
   – Странный предмет для женщины, которая не должна иметь другой защиты, кроме молитвы.
   – Это кинжал моего супруга! – сухо ответила Катрин. – Я никогда с ним не расстаюсь и выучилась защищаться им от бандитов!
   – Которые, конечно, очень даже заинтересуются вот этим! – сказала монахиня, показывая на перстень.
   Гневный жар ударил в лицо Катрин. Тон и манеры этой женщины ей не нравились. Она не воспротивилась желанию немедленно заткнуть ей глотку:
   – Мне подарила его сама королева Иоланда, герцогиня Анжуйская и мать нашей королевы. Вы что, видите в этом какой-то грех? Я сама…
   – Да, да, вы, конечно, знатная дама? – отрезала та с саркастической улыбкой. – И очень любите драгоценные камни, да? Что вы на это скажете… знатная дама?
   Под носом у разъяренной Катрин она развернула маленькую тряпочку, которую молодая женщина только что заметила. На грязной ткани засияли пять рубинов.
   – Что это? – вскрикнула Катрин. – Я их никогда не видела.
   Монахиня схватила Катрин за руку и потянула ее из часовни наружу, крича:
   – Братья! Арестуйте! Рубины, вот они! А вот воровка!
   Покраснев от ярости и стыда перед направленными на нее изумленными взглядами, Катрин резким движением вырвала руку из сухонькой руки монашенки.
   – Я ничего не брала!.. Эти камни мне подложили.
   Гневный ропот паломников прервал ее. Катрин с ужасом поняла, что они ей не верят. Разозленные задержкой в пути и павшим на них подозрением, все эти смирные до этого момента люди были готовы превратиться в настоящих волков.
   Тут на сцену выступила Эрменгарда.
   – Перестаньте горланить! – взревела она. – Вы совершенно обезумели! Обвинить в воровстве знатную даму?.. Знаете ли вы, о ком говорите?
   – О воровке, – пронзительно взвизгнула монахиня. – О бесстыднице, у которой припрятан перстень, наверное, тоже ворованный.
   На этот раз она вынуждена была замолчать. Тяжелая рука Эрменгарды поднялась и изо всех сил влепила ей пощечину. И все пять пальцев отпечатались на щеке монахини красным пятном.
   – Научитесь вежливости и сдержанности, сестра моя! – вскричала она. – Боже правый, если все монастыри населены такими гарпиями, видно, Бог не особенно счастлив в собственном доме! – Потом, повысив голос, она громыхнула: – Беро, к оружию!
   И прежде чем пораженные паломники попытались помешать, трое бургундцев направили лошадей в середину круга, оттеснив женщин к часовне и образовав живое укрепление между ними и толпой. Беро выхватил длинную шпагу, а его люди, отцепив большие луки, висевшие у них на плече, вставляли в них стрелы. В глубоком молчании паломники следили за этими действиями. Эрменгарда торжествующе улыбнулась.
   – Первый, кто двинется, не сделает и трех шагов! – сказала она резко. Затем, изменив тон и став любезной, сказала: – Теперь, когда силы пришли в равновесие, пожалуйста, побеседуем!
   Несмотря на угрозу, Жербер Боа сделал два шага вперед. Один из воинов натянул лук, но графиня удержала его руку.
   – Могу я сказать?
   – Говорите, мессир Боа!
   – Точно ли так, действительно ли рубины были найдены на этой…
   – У меня! – вскричала Катрин. – Но перед Богом клянусь, что не знаю, как они ко мне попали!
   – С одной стороны, очевидно, что вор пойман, – продолжал Жербер. – С другой стороны, только утверждение этой женщины…
   – Брат мой, – прервала его Эрменгарда в нетерпении, – если вы станете упорствовать и обходиться с мадам Катрин как с виновной, я лишу вас слова. Могу я знать, что вы собираетесь предпринять?
   Клермонец с презрением уставился на Катрин, которая буквально дрожала от ярости. Жербер обратился к Эрменгарде:
   – Единственно правильное решение: отдать… мадам Катрин святым отцам, пусть они отведут ее в Конк, где суд аббата…
   – Где ее разорвет в куски толпа гораздо раньше, чем она доберется до аббатства! Нет, мессир, она не вернется в Конк. Послушайте следующее: рубины найдены, и это главное! Унесите их, господа монахи, верните их вашей святой… вместе вот с этим! Так вы будете вознаграждены за труды!..
   Она бросила тому из монахов, который стоял ближе, увесистый кошелек.
   – А что касается нас, вы оставите нас в покое!
   – А если нет? – высокомерно спросил Жербер.
   – Тогда, – спокойно произнесла Эрменгарда, – мы проложим себе дорогу сквозь ваши ряды! Катрин, попросите же нашу добрую сестру вернуть вам то, что вам принадлежит, и расстанемся с миром.
   – Никогда! – вскричала монахиня, которая решительно не хотела сложить оружия. – Эта драгоценность, конечно, тоже ворованная! Ее тоже нужно отдать отцу аббату.
   С усталым вздохом графиня вырвала у нее из рук кошель, убедилась, что там все на месте, и без слов отдала Катрин. Потом, обернувшись к одной из своих служанок, она приказала:
   – Амьель! Лошадей! Оставьте мадам Жилетте ту, на которой она сидит…
   Но Жилетта де Вошель подошла и встала рядом с Катрин:
   – Я еду с вами! Я верю в невинность госпожи Катрин.
   – И я тоже, я тоже ей верю! – вскричала Марго, подражая Жилетте. – Я тоже хочу ехать с вами!
   Эрменгарда де Шатовиллен расхохоталась.
   – Поостерегитесь, мессир Боа, так вы можете остаться без людей.
   – Ну, это меня бы удивило! У добропорядочных людей не может возникнуть желания путешествовать вместе с подозрительной женщиной, которая накликает на нашу голову проклятие. Езжайте… раз уж нет возможности передать виновную в руки правосудия, не проливая при этом крови, но мы больше не хотим вас видеть!
   Он стоял впереди всей своей группы паломников, которые так и теснились один к другому, как бы стараясь подальше отодвинуться от подозреваемой. Катрин чуть не плакала от обиды. Стыд жег ее словно раскаленное железо. И так как Эрменгарда жестом пригласила ее подняться на лошадь, она с жаром воскликнула:
   – Как же мне ехать, не доказав своей невиновности, не…
   – Если у вас был бы самый маленький шанс это сделать, я сама бы посоветовала вам добраться до Конка, – возразила Эрменгарда, – но эти люди не дали бы вам это сделать. Они же фанатики и действуют без суда и следствия. В седло!
   Толпа расступилась перед маленьким отрядом, к которому присоединилась Жилетта, а на крупе лошади последней пристроилась счастливая, как ребенок, Марго. Проезжая мимо Жербера, Катрин придержала лошадь и очень высокомерно бросила:
   – Вы осудили меня, даже не выслушав, мессир Боа. Вот она, ваша справедливость, вот оно, ваше правосудие!
   – Да что вы теряете время в пререканиях с этими людьми? Они же упрямее ослов! – с нетерпением крикнула Эрменгарда.
   Между тем Жербер поднял глаза на молодую женщину и голосом, в котором не слышалось никакого выражения, прошептал:
   – Может быть, у вас был сообщник! Если вы невинны, идите с миром, но я не думаю, что это возможно. Что касается меня…
   – Что касается вас, то вы очень довольны, что под этим предлогом помешали мне продолжать путь вместе с вами, так ведь?
   – Да, – признался он искренне. – Я очень доволен этим. Рядом с вами ни один мужчина не может серьезно думать о спасении души. Вы опасная женщина. Хорошо, что вы от нас уходите.
   Катрин не смогла сдержать горького смеха:
   – Большое спасибо за комплимент. Продолжайте же вашу дорогу с молитвой, мессир Боа, но что-то подсказывает мне, что мы еще свидимся.
   На этот раз Жербер ничего не ответил. Но перекрестился с такой поспешностью, с таким страхом, что Катрин, несмотря на свой гнев, чуть не рассмеялась прямо ему в лицо. Между тем Эрменгарда в полном нетерпении подъехала, ухватилась за повод лошади Катрин.
   – Довольно, моя дорогая. Поедем же!
   Катрин послушно последовала за подругой и, взявшись за поводья, пустила лошадь мелкой рысью.
   За спиной у всадников послышалась песнь паломников, эхо которой донес им дувший с юга ветер.
   Катрин сжала зубы, чтобы не заплакать. У нее возникло ощущение, что этой песней паломники хотели защитить себя, очиститься от той грязи, которая невольно попала и на них.
   Мало-помалу звуки песнопения затихли. Обе женщины ехали какое-то время молча. Но вдруг Катрин, которая молча перебирала в уме последние события, заметила, что широкая улыбка расползлась по лицу ее спутницы. Она почувствовала, что Эрменгарда тайно радовалась своей победе, и со злостью вскричала:
   – Вы-то, я думаю, не нарадуетесь? Остается только подумать, что это вы и подложили мне камни в кошель.
   Вовсе не задетая резким тоном молодой женщины, вдовствующая графиня заявила:
   – Будьте уверены, мне жаль, что я не способна на такое, мне не хватает хладнокровия. Ну, перестаньте хмуриться! Вы же быстрее доберетесь до Испании, и Бог вовсе не станет на вас за это сердиться, потому что вы ни в чем ровным счетом не виноваты. Смотрите… да взгляните же, как прояснилось небо. Будто сам Господь Бог разогнал тучи на нашем пути… Разве вам не кажется это добрым признаком?
   Несмотря на плохое настроение, Катрин не смогла удержать улыбки.
   – Мне нужно помнить, – сказала она, – что вы всегда обладали искусством, дорогая Эрменгарда, перетащить небо на свою сторону… или по меньшей мере устроить так, чтобы все в это поверили. Но мне очень хочется узнать наконец, как эти проклятые рубины попали ко мне?
   – Время покажет! – глубокомысленно пробормотала Эрменгарда.
   Измученные и задохнувшиеся от слишком быстрой езды, Катрин и ее спутники добрались до остановки в Фижаке, где они сняли жилье в самом большом постоялом дворе в городе. Усталые от пережитого утреннего происшествия больше, чем от переезда, Катрин и Эрменгарда, отправив спутниц в церковь, устроились на свежем воздухе внутри постоялого двора, под ветвями огромного платана. Вдруг во двор вошел человек и быстро направился к ним. Это был Жосс Роллар. Подойдя, он пал на колени около Катрин.
   – Это я украл рубины, – сказал он, оглядываясь на служанок, несших корзины с бельем. – И я же, делая вид, что споткнулся, подложил их вам в кошель. И вот я пришел просить у вас прощения!
   Катрин молчала, глядя на человека, униженно молящего у ее ног, а Эрменгарда сделала героическое усилие, чтобы встать со скамейки и схватиться за костыль. Ей это никак не удавалось, и она возопила:
   – И ты приходишь к нам и рассказываешь все это?! Я немедленно отправлю тебя к судье, у которого уж наверняка найдется обрывок веревки для твоей шеи. Эй, там! Сюда, мигом!..
   Взгляд Катрин остановился на лице этого человека с чертами, в которых причудливым образом смешались резкость с некой утонченностью.
   – Одну минуту! Я сначала хочу, чтобы он ответил на два вопроса.
   – Спрашивайте, – произнес Жосс. – Я отвечу.
   – Прежде всего, почему вы это сделали?
   – Видимо, мне придется исповедоваться перед вами. Я отправился в Галисию только затем, чтобы скрыться от палача – тот ждет меня в Париже с длинной и очень крепкой веревкой. Тогда я решил побродить по белу свету… Когда я увидел статую всю в золоте и в камнях, то подумал: возьми я несколько штучек, этого никто не заметит, а моя старость будет обеспечена.
   – Но зачем же было втягивать в это меня? – вскричала Катрин. – Ведь меня могли убить.
   Жосс горячо возразил:
   – Нет. Вам это не грозило. Я – бедный горемыка, нищий проходимец… А вы, вы – знатная и благородная дама. Так ведь просто не возьмут и не повесят благородную даму. И потом, здесь же была ваша подруга. У благородной дамы есть защита… и воины с оружием. Я знал, что она вас отстоит. А меня бы повесили на первом же дереве без суда и следствия. Когда я увидел монахов, понял, что погиб. Тогда…
   – Тогда вы подсунули мне вашу добычу, – спокойно закончила рассказ Катрин. – А если, несмотря ни на что, мне бы грозило наказание?
   – Клянусь Богом, в которого никогда не переставал верить, я бы признался. И если бы мне не поверили, я стал бы драться за вас до смерти!
   Некоторое время Катрин хранила молчание, взвешивая слова, которые он только что произнес с неожиданной серьезностью. Наконец она сказала:
   – Теперь второй вопрос: почему вы пришли сюда и признались в преступлении? Вы же не знаете, как я стану действовать, не сдам ли вас в руки правосудия.
   – Да, это был риск с моей стороны, – кивнул Жосс. – Но я больше не хотел оставаться с этими бесчеловечными святошами. С того момента, как вы уехали, путешествие лишилось всякого интереса и…
   – И ты сказал себе, – вмешалась Эрменгарда, – что, если уж рубины не дались тебе в руки, остался еще королевский изумруд.
   Но и опять Жосс не удостоил ее ответом. Выдержав взгляд Катрин, он сказал:
   – Если вы думаете так же, мадам Катрин, выдайте меня, не сомневайтесь больше. Я только хотел вам сказать, что я поступил плохо, но очень об этом сожалею. Чтобы исправить свой поступок, я пришел предложить свои услуги. Если вы разрешите, я последую за вами, буду вас защищать… Я нищий бродяга, но умею махать шпагой не хуже любого господина. В дороге всегда есть нужда в крепкой руке. Клянусь спасением моей души, что буду служить вам верно.
   Опять наступило молчание. Жосс все стоял на коленях и не двигался в ожидании ответа Катрин. Она же, весьма далекая от чувства гнева, испытывала самые удивительные ощущения: она смягчилась, была тронута поведением этого странного парня. Тем не менее, прежде чем ответить, она подняла глаза на Эрменгарду, но та, поджав губы, тоже молчала, но ее молчание было явно осуждающим.
   – Что вы посоветуете мне, дорогой друг?
   Эрменгарда пожала плечами и раздраженно высказалась:
   – Вижу, вы наделены талантами доброй волшебницы Цирцеи: она превращала людей в свиней, а вы эту же операцию проделываете в обратном направлении. Поступайте как хотите, я ведь уже знаю ваш ответ.
   Эрменгарда дотянулась до костыля, ухватилась за него и, наотрез отказавшись от поддержки Катрин, встала на ноги.
   – Пойду скажу Беро, чтобы он купил нам еще одну лошадь, – проворчала старая дама. – Этот парень, может быть, и быстро бегает, но все же не так, чтобы пешим следовать за нами до самой Галисии.

Посланник из Бургундии

   Через пятнадцать дней Катрин со своими спутниками дошла до подножия Пиренейских гор, вставших перед ними на пути в Испанию. Остаток пути прошел без всяких происшествий.
   Терпение Катрин было на пределе. С тех пор как они отделились от паломников, Эрменгарду словно бы подменили. Та же самая Эрменгарда, которая еще накануне взвинчивала Катрин и пыталась убедить ее в преимуществах быстрой езды, теперь словно бы находила тайное удовольствие в том, что все время нарочно замедляла движение!
   – Неужели вы забываете, Эрменгарда, что я спешу добраться до Галисии?
   Эрменгарда не нашла ничего лучше, чем сказать, что очень полезно иногда немного передохнуть. Но тут уж Катрин не захотела ничего слышать:
   – В таком случае нужно было до конца идти вместе с Жербером Боа!
   – Вы забываете, что от вашей воли сие не зависело, моя дорогая!
   Тогда Катрин с любопытством посмотрела на свою приятельницу:
   – Не понимаю вас, Эрменгарда. Всегда мне казалось, что ваше желание – мне помочь. И вдруг теперь выходит, вы изменили свое намерение?
   – Я проповедую умеренность именно с целью вам помочь. Кто знает, а если вы спешите навстречу жестоким разочарованиям? Тогда встреча с ними никогда не окажется запоздалой!
   На сей раз Катрин не нашлась что ответить. Слова подруги перекликались с ее собственными тревогами, и сразу она почувствовала в сердце жестокий их отзвук. Это путешествие было безумием, она прекрасно знала это и не в первый раз говорила себе, насколько малы были шансы найти Арно. Часто ночью, в кромешной тьме, она лежала без сна, пытаясь заставить молчать свой рассудок, который советовал ей бросить эту затею, вернуться в Монсальви к сыну и начать жизнь сызнова, полностью посвятив себя Мишелю. Иногда она уже была готова сдаться, но наступал рассвет, прогонял осаждавших ее призраков, и Катрин еще больше утверждалась в своем рвении и решительнее прежнего бросалась по следу устремленной вперед мечты: найти Арно, хотя бы на миг увидеть его, еще раз с ним поговорить. Потом…
   Между тем в то утро под стук лошадиных копыт в сердце Катрин пела только надежда. Не обращая внимания на рокот вспенившегося потока, воды которого катили под мостом, она с восхищением и страхом смотрела на огромные горы, чьи остроконечные, словно зубья пилы, вершины прятались под сиявшими на солнце снежными шапками.
   – Никогда нам не пройти этих гор!
   – Увидите, пройдем, госпожа Катрин, – отозвался Жосс Роллар.
   Во время путешествия он стал ее тенью.
   Вдруг она подумала о Готье: эти высокие горы поглотили его, этого гиганта с несокрушимым духом! Катрин еще питала надежды найти его, но, увидев эти горные бастионы, она приуныла.
   Не понимая, чем вызвано ее беспокойство, Жосс решил немного подбодрить ее:
   – Разве вы не знаете, что здешний край – это страна чудес?
   – Что вы хотите сказать?
   Коротко взглянув на Эрменгарду, которая в это время, оставаясь чуть позади вместе со своими людьми, расплачивалась за проезд по мосту, Жосс показал на бурлившие водовороты реки:
   – Посмотрите на эту речку, мадам Катрин. Ведь если кто решится войти в нее, у того не окажется ровным счетом ни единого шанса выбраться живым. Однако вот уже около трех столетий прошло, как король Наварры приказал бросить в этот поток связанную по рукам и ногам свою младшую сестру Санчу Беарнскую, обвиненную в том, что она пыталась убить своего ребенка. Она могла быть признана невиновной, только если выйдет живой из потока…
   Катрин с ужасом посмотрела на вспенившуюся воду.
   – Хрупкая и слабенькая молодая графиня была еще и крепко связана. Ее бросили с этого самого моста, и никто из присутствующих не дал бы и су за ее жизнь. Между тем вода вынесла ее живой и здоровой на берег. Конечно, люди кричали, что произошло чудо, но я-то думаю, что это чудо может повториться в любое время. Надо верить, мадам Катрин…
   Катрин не ответила, но полный благодарности взгляд, которым она посмотрела на своего оруженосца, доказал, что он попал прямо в точку. Какое-то время она ехала молча, ни о чем не думая, ни на что не обращая внимания. Жосс опять занял свое место позади нее, но вдруг, услышав его покашливание, она вздрогнула и обернулась к своему спутнику.
   – Что такое?
   – Нужно подождать мадам де Шатовиллен. Она все еще на мосту.
   Катрин сдержала лошадь и обернулась. Эрменгарда, остановившись посреди моста, казалось, завела оживленный разговор с сержантом, который командовал ее охраной. Катрин передернула плечами:
   – В чем дело? Так мы до ночи не успеем приехать в Остабат.
   – Если бы это зависело только от мадам Эрменгарды, мы не доехали бы туда и к завтрашнему вечеру, – спокойно заметил Жосс.
   – Не понимаю! – Катрин метнула на него удивленный взгляд.
   – Я хочу сказать, что благородная дама делает все от нее зависящее, чтобы замедлить наше путешествие. Это же очень просто: она кого-то ждет!
   – Ждет? И кого же?
   – Не знаю. Может быть, того сержанта, который так внезапно покинул нас в Обраке. Разве вы не заметили, мадам Катрин, что ваша подруга очень часто оглядывается?
   Катрин кивнула. Ведь, говоря по правде, она не раз уже замечала странное поведение Эрменгарды. Гневный жар залил щеки Катрин. Она не станет больше терпеть ее маневров, даже если причины у Эрменгарды окажутся вполне объяснимыми. А графиня все болтала на мосту! И Катрин дернула поводья лошади.
   – Вперед, Жосс! Пусть нас догоняет, она сумеет это сделать! Мы будем в Остабате сегодня вечером.
   Жосс кивнул и пустил коня следом за молодой женщиной.
* * *
   Древняя придорожная станция для смены лошадей под названием Остабат, ранее процветавшая, теперь утратила былое значение. Трудные времена, а более того, тянувшаяся уже столько лет бесконечная война опустошали королевство Франции, поэтому и паломничество потеряло былой размах. Лишь небольшие группы паломников время от времени приходили сюда. Но на этом их испытания не заканчивались. В горах бесчинствовали баскские бандиты. Кроме того, часто в проводники нанимались негодяи, которые при первом же удобном случае обчищали путешественников. Немало было и разбойников, владевших укрепленными башнями, там и сям стоявшими по склонам больших гор. Эти башни превратились в настоящие притоны, логова для всех этих мастеров мешочных дел и веревки.
   – Если нам повезет, – говорила Эрменгарда Катрин, – в приюте мы окажемся одни и устроимся там так, как нам понравится.
   Но когда Катрин, за которой преданно следовал Жосс, въехала в ворота приюта, она с удивлением увидела царящее там оживление. Вьючными мулами занимались лакеи, а вокруг костра, над которым жарилась на вертеле большая туша, отдыхали солдаты. Все это свидетельствовало о присутствии в приюте важной персоны.
   – Кажется, нам не придется жаловаться на одиночество, – пробормотала Катрин, придя в плохое настроение. – Хотя бы келью-то нам здесь дадут?
   Жосс не успел ответить, а к Катрин уже направился монах:
   – Да пребудет с вами мир Господен, сестра моя! Чем мы можем вам помочь?
   – Дать нам комнату, где мы могли бы выспаться, – ответила Катрин. – Но с нами много людей. Остальные на подходе, и я боюсь…
   Старый монах приветливо улыбнулся, по его лицу разбежались морщинки.
   – Господина, который прибыл к нам только недавно? Не бойтесь. Дом у нас большой и открыт перед вами.
   Но Катрин уже не слушала его. На пороге конюшни она заметила офицера, который, несомненно, был начальником солдат охраны. Он все еще не снял оружия, а поверх его кирасы был надет плащ с гербом. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, Катрин прекрасно узнала этот герб – он принадлежал герцогу Бургундскому!
   В голове у нее каруселью закрутились мысли. Как же так! Неужели герцог Филипп здесь? Она не верила своим глазам, глядя на лилии и герцогские полосы, изображения Золотого Руна… того самого Золотого Руна, знака ордена, некогда основанного в память о ней!
   Монах мягко подергал за уздечку ее лошади.
   – Дочь моя! Вам плохо?
   Не двигаясь, устремив глаза на офицера, Катрин спросила:
   – Этот господин, что приехал к вам… Кто он?
   – Личный посланец монсеньора герцога Филиппа Бургундского.
   – Посланец? К кому?
   – Вы думаете, я это знаю? Видимо, к кастильскому монарху или к королю Арагона, а может быть, речь идет и о короле Наваррском. Но вы так нервничаете, дочь моя! Пойдемте! Отдых вам будет на пользу.
   Немного успокоенная, Катрин решилась сойти с лошади в тот самый момент, когда Эрменгарда и все остальные из их компании с шумом появились во дворе приюта. Графиня казалась очень недовольной. Меча глазами молнии, она гневно обратилась к Катрин:
   – Во что вы играете? Мы еле догнали вас!
   – Я не могу терять время, Эрменгарда! – сухо возразила Катрин. – Я испугалась, что к вечеру не попаду сюда, и ускакала вперед.
   – Мне, однако, кажется… – начала было графиня. Но слова ее замерли на губах, а в ее серых глазах вспыхнула радость. Она тоже узнала гербы на одежде офицера. – Кажется, у нас здесь будет с кем проводить время?
   Катрин холодно улыбнулась.
   – Я посоветовала бы вам, моя дорогая графиня, избегать этого господина. Вы разве забыли, что вы – изгнанница и в очень дурных отношениях с герцогом Филиппом?
   – Ба! – произнесла Эрменгарда с беззаботностью. – Мы же далеко уехали от Брюгге и Дижона. Более того, у меня сохранилось несколько верных друзей при дворе герцога Филиппа! Наконец, вы же знаете, я никогда не была трусливой!
   И мадам де Шатовиллен направилась к двери, у которой все стоял офицер и следил за приближением этой внушительной особы. Она обратилась к офицеру:
   – Скажи мне, дружок… кто твой господин?
   – Посол монсеньора герцога Филиппа Бургундского, графа Фландрского…
   – Сделай милость, не перечисляй всех титулов герцога, я их знаю лучше тебя. Мы же так протопчемся на этом самом месте до восхода солнца! Скажи мне лучше, кто же этот посланник?
   – Да кто вы сами, что учиняете мне такой допрос, мадам?
   Но Эрменгарда не успела побагроветь от гнева, потому что чья-то рука отстранила офицера, и еще совсем молодой мужчина, одетый с необычайной простотой, не исключавшей некоего изящества, показался на пороге. Блики от огня высветили узкое лицо с такими тонкими губами, что они казались запечатанными печатью. Длинный и прямой нос нависал над ними. Ледяной взгляд голубых, слегка выпуклых глаз охладил пышущее гневом лицо Эрменгарды. Вдруг их выражение изменилось: улыбка расслабила правильные черты его холодного лица, а тусклые глаза заблестели.
   – Дорогая моя графиня! Я боялся вас пропустить и уже…
   Сдержанный и властный жест пожилой женщины прервал его слова, но было слишком поздно: Катрин не только услышала неосторожную фразу, но увидела и жест. Она вышла из тени и подошла к своей приятельнице.
   – А меня, Ян, – сказала она холодно, – вы тоже боялись пропустить?
   Художник Ян ван Эйк, камердинер герцога Филиппа Бургундского и его тайный посланник по разным, особенно личным делам, не стал утруждать себя притворством. Радость, которая отразилась на его лице, была искренней.
   – Катрин!.. Это вы?
   Он был так счастлив, что молодая женщина почувствовала, как в ней тает подозрение. Они были хорошими друзьями во времена, когда она царила при Бургундском дворе и в сердце герцога. Много раз она позировала этому великому художнику, гений которого ее восхищал, она ценила также верность его дружбы. Ян даже был слегка влюблен в нее и никогда этого не скрывал.
   – Это именно я, друг мой… и я очень рада вас вновь увидеть! Что вы делаете так далеко от Бургундии? Думаю, я правильно поняла, что у вас было назначено свидание с мадам Эрменгардой?
   Говоря так, она бросила взгляд в сторону своей подруги и увидела, как та слегка смутилась. Но ван Эйка вовсе не взволновал ее вопрос.
   – Свидание – это слишком громко сказано! Я знал, что мадам Эрменгарда направлялась в Компостел-Галисийский, и, так как моя миссия направляла меня по тому же пути, я просто-напросто надеялся поехать вместе с ней.
   – Так герцог направил вас к монсеньору святому Иакову? – произнесла Катрин с иронией, которая не ускользнула от художника.
   – Ну-ну, – сказал он с улыбкой, – вы же хорошо знаете, что мои миссии всегда бывают тайными. Я не имею права о них говорить. Но войдем же в дом, стало совсем темно.
   Сидя за большим столом между Эрменгардой и Яном, Катрин слушала их и не очень-то вмешивалась в разговор. Бургундские дела, которые они обсуждали, стали для нее чуждыми, она не находила в них ни малейшего интереса. Даже разговор о герцогском наследнике, этом малыше Карле, графе де Шаролэ, которого герцогиня Изабелла родила за несколько месяцев до этого, не заинтересовал ее. Оба собеседника вели речь о мире, умершем для нее навсегда.
   Но если она крайне мало обращала внимание на их разговоры, то смотрела на них с интересом, вызванным сообщением Жосса. Когда Катрин вышла из отведенной ей кельи и направилась в большой зал, он поджидал ее, неподвижно стоя в почти полной темноте. Она вздрогнула, увидев, как он возник из темени, но он быстро приложил палец к губам. Потом прошептал:
   – Этот господин, прибывший из Бургундии… его-то и ждала благородная дама!
   – А что вы об этом знаете?
   – Я слышал, как они совсем недавно разговаривали под навесом для сена. Остерегайтесь! Он прибыл из-за вас!
   Большего он не успел сказать, так как к ним направлялась Эрменгарда с Жилеттой и Марго. Катрин отложила на более поздний час разговор с Жоссом. А Жосс растворился во тьме, как настоящий призрак. Но именно о его сообщении все время думала Катрин, пока они ели. Мадам де Шатовиллен была такой веселой и довольной, что Катрин уверилась в правоте слов Жосса. Похоже, что именно художника она и ждала. Но тогда какое отношение могла иметь их встреча к самой Катрин?
   Катрин была не из тех, кто надолго оставляет без ответа вопрос, да еще до такой степени волнующий. Поэтому, так как трапеза закончилась и Эрменгарда, потягиваясь и зевая, встала, Катрин решила перейти в наступление. В конце концов, до этого момента она считала ван Эйка другом. Так пусть он докажет это!
   – Ян! Я хотела бы с вами поговорить!
   – Здесь? – произнес он, бросая беспокойный взгляд в направлении группы горцев, занятых едой.
   – А почему бы и нет? Эти люди не знают нашего языка. Это баски. И потом, – прибавила она с тонкой улыбкой, – неужели первых же встречных людей может заинтересовать наша беседа?
   – Посланник всегда начеку… просто по обязанности! – ответил ван Эйк с улыбкой, странным образом походившей на ту, какой одарила его Катрин. – Но вы правы: мы можем поговорить и здесь. И о чем же?
   Катрин ответила не сразу. Она медленно прошлась до камина из грубых камней, где мало-помалу сникал огонь.
   Ян ван Эйк с уважением отнесся к ее молчанию. Художник был очарован тонким силуэтом, выделявшимся на краснеющем фоне. Ткань платья с анатомической точностью повторяла изгибы тела. Тонкий профиль был словно вырезан из золота, а густые черные ресницы накладывали на лицо волнующую тень. И художник не мог не отметить, что красота этой женщины стала более утонченной и духовной. «Если герцог опять ее увидит, – подумал ван Эйк, – он будет ползать у ее ног, как раб… или… убьет ее!»
   Но он не осмелился спросить себя о собственных чувствах. Единственная мысль явственно промелькнула: властное желание, с силой охватившее его, еще раз отразить на картине эту красоту! И он так глубоко погрузился в созерцание, что голос молодой женщины заставил его вздрогнуть.
   – Ян, – сказала она мягко, – зачем вы сюда приехали? Только не лгите мне. Я знаю, что Эрменгарда вас ждала, а также что эта история связана как-то и со мной. Я хочу знать, каким образом.
   Она обернулась и прямо посмотрела ему в лицо. Опять художник почувствовал власть этой красоты.
   – Не меня конкретно ждала мадам Эрменгарда, Катрин, она ждала посланца из Бургундии. Случай пожелал, чтобы им оказался я…
   – Случай? Вы думаете, я забыла привычки герцога Филиппа? Вы же его тайный и любимый посланец… вовсе не какой-нибудь очередной курьер! Что же вы приехали сообщить графине?
   – Ничего!
   Ван Эйк снисходительно улыбнулся.
   – Да нет же, ничего, прекрасный друг! Я ничего не должен ей передать.
   – У вас, возможно, есть для меня что-то… да?
   – Может быть! Но я вам этого не скажу!
   – Почему?
   – Потому что час еще не настал!
   Так как тонкие брови молодой женщины нахмурились, художник подошел и взял ее за руки.
   – Катрин! Я всегда был вашим другом… и страстно желал бы быть для вас чем-то большим! Клянусь вам честью дворянина, что я всегда остаюсь вашим и ни за что на свете не хотел бы причинить вам зла. Можете ли вы мне довериться?
   – Довериться? Все это так странно, так смущает! Как могли узнать… в Бургундии, что я еду вместе с мадам Эрменгардой? Разве что астролог герцога прочел это по звездам?
   На сей раз художник не удержался от смеха.
   – Вы в это не верите, и вы правы! Это мадам Эрменгарда дала об этом знать! Один посланный ею человек…
   – Она! Она осмелилась?.. И еще говорит, что она – моя подруга?
   – Она и есть ваша подруга, Катрин, но она искренне думает, что вы никогда не сможете найти счастья с Арно де Монсальви.
   – Не ее дело судить об этом! Есть вещь, которую Эрменгарда никогда не сможет понять: это любовь, моя любовь к мужу! Я прекрасно знаю, что при дворе герцога Филиппа словом «любовь» украшают самые разные чувства, среди которых плотское желание занимает первое место. Но моя любовь ничего общего с этим не имеет. Мы с Арно – одно существо, одна плоть! Но ни Эрменгарда, ни герцог не могут понять такого рода чувства! – Подступивший гнев заставил Катрин гордо выпрямиться.
   – Вы так думаете? – Ван Эйк отвел глаза, отошел от нее на несколько шагов и глухо сказал: – Ваше бегство надорвало ему душу, Катрин… и я знаю, что он до сих пор истекает кровью! Забудьте все, что вас мучает, и думайте только об одном: я только друг вам и только в этом качестве последую за вами завтра. Не усматривайте в этом ничего более! Желаю вам доброй ночи, прекрасная Катрин!
   И прежде чем молодая женщина попыталась задержать его, он открыл дверь и вышел.

Ронсеваль

   Начиная от полуразрушенных укреплений Сен-Жан-Пье-де-Пор, древняя римская дорога взбиралась вверх и так – восемь добрых миль, до перевала Бентарте. Дорога оказалась узкой, трудной. Древние каменные плиты были покрыты тоненькой корочкой льда. Катрин и ее спутники по совету земского судьи Сен-Жана предпочли пойти именно по верхней дороге, а не по той, что шла через Валь Карлос. Знатный господин тех мест и одновременно разбойник Вивьен д'Эгремон захватил дорогу через долину и действовал там вместе со своими дикими бандами. Конечно, солдаты-бургундцы, сопровождавшие мадам де Шатовиллен, соединившись теперь с теми, что служили охраной Яну ван Эйку, были хорошо вооружены, но первобытная дикость людей Вивьена д'Эгремона заставляла быть осмотрительными.
   По мере того как они забирались все выше в горы, становилось все холоднее. По отрогам Пиренеев постоянно дул злой ветер, то прогоняя туман, то опять нанося его длинные ледяные лоскуты, которые сгущались вокруг них, иногда скрывая даже самые близкие скалы. Они вынуждены были спешиться и вести лошадей под уздцы, постоянно опасаясь свалиться. Катрин слышала, как бурчала и бранилась Эрменгарда: она с трудом шла вперед, и с обеих сторон ее поддерживали Жилетта де Вошель и Марго.
   – Дрянь погода и дрянь страна! Стоило пойти по нижней дороге, где когда-то прошел император Карл Великий! Разбойники, мне кажется, менее опасны, чем эта дорога. Здесь хорошо только козам. В моем возрасте таскаться по скалам как старая ведьма!
   Катрин не могла удержать улыбки. Повернувшись, она бросила:
   – Ну-ну, Эрменгарда! Не ругайтесь! Вы же сами этого хотели!
   С самого утра она шла молча, снедаемая грустными мыслями, от которых никак не могла отделаться, с любопытством разглядывая головокружительные пейзажи с пропастями и белыми вершинами гор. Где-то здесь исчез Готье. Борясь с трудной дорогой, таща за собой лошадь, Катрин не переставала думать о Готье. Иногда казалось, что из тумана вдруг возникала массивная фигура ее товарища, воскресала его доверчивая улыбка… Тогда горло у Катрин сжималось, и она вынуждена была на миг прикрывать глаза, чтобы сморгнуть набегающие слезы. Потом тень добряка-гиганта сменялась воспоминаниями об Арно, и сердце Катрин разрывалось от боли. В какой-то момент муки ее стали такими жестокими, что она захотела лечь на ледяные камни и ждать смерти… Только гордость и воля, которые были сильнее отчаяния, заставляли ее идти вперед.
   Когда они оказались на перевале Бентарте, день начал склоняться к ночи. Ветер дул такими сильными порывами, что путники продвигались вперед согнувшись. Подъем кончился, но теперь нужно было идти по гребню. Небо нависало так низко, что казалось, протяни руку, и вот оно уже рядом.
   В этом пустынном месте стояли сотни примитивных деревянных крестиков, оставленных паломниками. Катрин посмотрела на них с ужасом: ей показалось, что она стояла посреди кладбища! Усталость сковала ее, ноги болели, и вся она дрожала от холода. Да, очень твердо нужно было верить в чудо встречи с Арно, чтобы переносить столько мучений.
   Дорога до приюта в Ронсевале показалась ей бесконечной. Когда наконец они увидели знаменитый монастырь, залитый лунным светом, Катрин не поверила своим глазам. Она увидела только фонари. Их несли человеческие руки, и эти фонари означали жизнь, тепло… Сжав зубы, она сделала последнее усилие, чтобы добраться до приюта; но, оказавшись там, рухнула в полном изнеможении.
* * *
   Сидя на огромном камне возле очага, обернув ноги в козью шкуру, а в руках зажав миску с горячим супом, Катрин мало-помалу приходила в себя. Среди этой усталой и молчаливой толпы паломников скользили черные сутаны монахов. Они раздавали хлеб и суп, не делая различия между изящным посланцем Великого Герцога Запада и самым жалким из наваррских крестьян. Вдруг распахнулась дверь и в нее ворвался холодный ветер. Вошли два монаха в коротких мантиях с низко надвинутыми капюшонами. Они несли носилки с телом, обернутым в одеяло. Несколько голов поднялись при их появлении, но скоро опять опустились: больной или раненый, может, и мертвый – это так обычно в здешних местах. Монахи проложили себе дорогу к очагу.
   – Мы нашли его у Прохода Роланда, – сказал один из них приору, который подошел к ним.
   – Мертвый?
   – Нет. Но очень слаб! В плачевном состоянии! Видно, на него напали разбойники, обчистили его и избили.
   Говоря это, монахи поставили носилки перед камином. Чтобы дать им место, Катрин прижалась к Эрменгарде, машинально бросив взгляд на раненого. Вдруг она вздрогнула, встала и наклонилась над бесчувственным человеком, вглядываясь в исхудавшее лицо.
   – Фортюна! – прошептала она сдавленным голосом. – Фортюна, Бог мой!
   Это был первый луч надежды, появившийся из мрака. Ведь этот человек знал, где Арно. И вдруг он вот-вот умрет и ничего так ей и не скажет!
   Один из монахов посмотрел на нее с любопытством.
   – Вы знаете этого человека, сестра моя?
   – Да… Я не могу поверить своим глазам! Это оруженосец моего супруга… Что же случилось с его хозяином?
   – Вам нужно обождать немного и потом его расспросить. Мы сначала дадим ему лекарства для поддержки сердца, обогреем и дадим поесть. Дайте-ка нам заняться всем этим.
   С сожалением Катрин отошла и опять заняла свое место у очага. Ян ван Эйк, который следил за развернувшейся сценой, подошел к ней и взял ее за руку. Рука была ледяной… Художник почувствовал, что молодая женщина дрожит.
   – Вам холодно?
   Она отрицательно покачала головой. Катрин не могла оторвать взгляда от этого худого и неподвижного тела, которое монахи растирали, а в это время приор подносил маленький флакончик к его бледным губам.
   Энергичное растирание и лекарство начинали действовать. Чуть окрасились щеки цвета пепла, губы зашевелились; вскоре он открыл глаза и уставился на тех, кто ухаживал за ним. Приор улыбнулся:
   – Вам лучше?
   – Да… лучше! Я вернулся издалека, так ведь?
   – Да, надо сказать! Думаю, разбойники напали на вас и потом оставили, приняв за мертвого.
   Фортюна попытался приподняться.
   – Эти скоты избили меня. Думал, что переломали все кости…
   – Это пройдет. Снадобье успокоит ваши боли…
   Приор выпрямился, и его взгляд встретился со взглядом Катрин. Она подумала, что прочла в нем сигнал к действию, и, не в состоянии более сдерживать себя, устремилась вперед. Приор склонился над Фортюна.
   – Сын мой, здесь есть некто, желающий поговорить с вами.
   – Кто?
   Гасконец повернул голову в ее сторону. Вдруг он узнал Катрин и снова попытался приподняться.
   – Вы!.. Это вы? Это невозможно!
   Молодая женщина бросилась на колени у носилок.
   – Фортюна! Вы живы, хвала Господу, но где же мессир Арно?
   Она сжала руку оруженосца, но тот грубым движением вырвал ее, а худое, обросшее бородой лицо его исказилось ненавистью.
   – Вам так уж хочется это знать? Что вам до этого? Не все ли равно вам, что случилось с мессиром Арно? Вы предали его, бросили. Что вы здесь делаете? Вы что, уже надоели своему новому супругу, и вам приходится бегать по дорогам в поисках приключений?
   – Сын мой, вы забываетесь! Что это за разговор? – вскричал приор.
   – Этот человек обезумел! – вторил ему Ян ван Эйк. – Я заставлю его проглотить наглые слова!
   Катрин удержала Яна, который уже выхватывал кинжал из-за пояса.
   – Оставьте, – сказала она твердо. – Это касается только меня! Не вмешивайтесь.
   Но насмешливый взгляд Фортюна остановился на побелевшем от гнева художнике.
   – Вот и еще один услужливый рыцарь, как вижу! Ваш новый любовник, мадам Катрин?
   – Прекратите оскорбления! – произнесла она резко. – Отец мой, и вы, мессир ван Эйк, будьте любезны отойти. Повторяю, это касается только меня одной!
   В ней нарастала ярость, но она унимала ее ценой страшного усилия воли. Она вернулась к носилкам и встала, скрестив руки.
   – Вы ненавидите меня, Фортюна? Это новость!
   – Вы думаете? – произнес он. – Для меня это вовсе не новость! Я вас ненавижу с того самого проклятого дня, когда вы дали ему уйти с монахом, вашему супругу, которого вы любили, как сами же утверждали.
   – Я подчинилась его приказу. Он так хотел!
   – Если бы вы его любили, вы оставили бы его силой! Если бы вы его любили, вы бы увезли его в какое-нибудь имение, ухаживали бы за ним и умерли сами от его болезни…
   – Не вам судить о моем поведении! У меня был сын, и его отец потребовал, чтобы я осталась при нем!
   – Может быть, тоже из послушания вашему мужу вы утешились в объятиях господина де Брезе и отправили его разбить сердце мадам Изабелле… и сердце мессира Арно, а потом еще вышли за него замуж?
   – Это же ложь! Я остаюсь мадам де Монсальви и запрещаю кому бы то ни было в этом сомневаться! Мессир де Брезе принял свои помыслы и желания за реальность. У вас есть еще что-нибудь, в чем вы могли бы меня упрекнуть?
   Они забыли об осторожности, и их голоса звучали все громче. Приор решил вмешаться:
   – Дочь моя! Может быть, вы предпочтете закончить этот спор в спокойной обстановке? Я прикажу отвести вас в капитульский зал вместе с этим человеком…
   Но она отказалась.
   – Бесполезно, отец мой! Все, что я могу сказать, может слышать весь мир, ибо мне не в чем себя упрекнуть! Ну что, Фортюна, – опять заговорила она, – я жду! У вас еще есть что мне сказать?
   Глухим и тихим голосом, с едва сдерживаемой ненавистью оруженосец Арно бросил:
   – И что же только он вытерпел из-за вас! Знаете ли вы, какую пытку он вынес со дня, когда вы его бросили? Дни без надежды, ночи без сна, с чудовищной мыслью, что он заживо гниет! Он был моим хозяином, самым смелым и благородным из рыцарей!
   – Вы что, собираетесь рассказать мне о добродетелях человека, которого я люблю?
   – Которого вы любите? – усмехнулся Фортюна. – Рассказывайте это другим!
   – А почему же я здесь? Вы разве не поняли, что я ищу его?
   Фортюна посмотрел Катрин прямо в лицо и внезапно рассмеялся. Этот смех был оскорбительнее ругательств, он показал полную меру ненависти, которую питал к ней гасконец.
   – Ну что же, ищите, прекрасная дама! Он потерян для вас… потерян навсегда! Слышите: потерян!
   Он прокричал слово, словно боялся, что Катрин не почувствует всего безысходного его значения.
   – Он… умер! – произнесла она бесцветным голосом.
   Но Фортюна опять разразился смехом.
   – Умер? Ошибаетесь, мадам Катрин! Он выздоровел…
   – Выздоровел? Боже правый! Святой Иаков совершил чудо!
   Ее переполняла радость, но гасконец поспешил опровергнуть ее мысль.
   – Никакого чуда не было; я чту монсеньора святого Иакова, но должен признать, что он не внял молитвам мессира Арно. Зачем ему было это делать, впрочем? Мессир Арно не был болен проказой!
   – Не был болен… проказой? – пролепетала Катрин. – Но…
   – Вы просто ошиблись, как и все прочие… Когда мы ушли из Компостела, мессир Арно считал себя прокаженным. Он потерял надежду… Хотел умереть, но не хотел умереть просто так. «Мавры все еще не оставили Гранады, и кастильские рыцари сражаются с ними, – сказал он мне. – Вот туда я и пойду! Бог отказал мне в излечении, но он, конечно, позволит мне умереть в схватке с неверными!» Тогда мы отправились к югу. Мы прошли горы, засушливые земли, пустыни… и прибыли в город, который называется Толедо… Там все и случилось!..
   Фортюна подождал немного, наслаждаясь нетерпением Катрин.
   – Что случилось? – спросила она сухо. – Ну давай! Говори!
   – А, вам не терпится узнать? Однако, клянусь, с этим вам не стоит спешить. Так вот, когда мы прибыли в город на холме, мы застали там шествие посла Гранады, возвращавшегося к себе в страну после встречи с королем Хуаном Кастильским.
   – Боже мой! Мой супруг попался в руки неверных! И ты смеешь радоваться?
   – Есть разные способы попасть в плен, – заметил Фортюна с хитрым видом. – Тот, что выпал на долю мессира Арно, не заключает в себе ничего неприятного…
   Вдруг гасконец сел и вскинул на Катрин горящий взгляд, а потом произнес с победным видом:
   – Послом была женщина, мадам Катрин, принцесса, родная сестра правителя Гранады… И она прекраснее светлого дня! Никогда мои глаза не любовались на такое ослепительное создание! Впрочем, и глаза мессира Арно тоже!
   – Что ты хочешь сказать? – спросила Катрин, и внезапно у нее пересохло в горле.
   – Вы не понимаете? Зачем же мессиру Арно отказываться от любви самой прекрасной из принцесс, когда его собственная жена бросила его ради другого? Он был волен любить, тем более что благодарность примешивалась у него к восхищению.
   – Благодарность?
   – Врачу принцессы понадобилось всего три дня, чтобы вылечить мессира Арно! У него не было проказы, я уже вам сказал, у него была другая болезнь, легко излечимая, дикарское название которой я забыл! Но теперь мессир Арно вылечился, он счастлив… а вы потеряли его навсегда!
   Наступила тишина, ужасная, полная, словно все люди, из которых большая часть ее вовсе не знали, прислушивались к биению сердца Катрин. А она тоже прислушивалась к тому, как медленно и исподволь в ее сердце прокладывали себе дорогу мука и ревность… У нее возникло впечатление, что ее опутали скользкие, омерзительные путы, от которых никак нельзя отделаться. В мозгу возникло невыносимое видение: Арно в объятиях другой!.. Ей вдруг захотелось кричать, выть, чтобы как-то облегчить жестокую муку ревности. Она хотела закрыть глаза, но из гордости удержалась от этого. Вперив в гасконца горящий взгляд, Катрин прорычала:
   – Ты лжешь!.. Не надейся, что я поверю тебе! Мой супруг христианин, рыцарь… Никогда он не отречется от веры, от своей страны, своего короля из-за какой-то неверной! А я просто глупа, что слушаю тебя, гнусный лжец!
   Ей хотелось ударить искаженное ненавистью лицо гасконца, который с презрением и вызовом смотрел на нее…
   – Я лгу?.. Вы осмеливаетесь говорить, что я лгу?.. – Уставившись на нее маленькими черными глазками, гасконец вытянул вверх руку и торжественно произнес: – Клянусь спасением моей бессмертной души, в настоящий час мессир Арно познает любовь и радость во дворце Гранады. Клянусь, что…
   – Довольно! – прервал его громкий голос Эрменгарды. – Бог не любит, когда клятва приносит страдания людям! Однако скажи мне еще одну вещь: как же это получилось, что ты оказался здесь, ты, верный слуга? Почему же ты не остался рядом с хозяином и не разделил его радостей?
   Внушительный силуэт вдовствующей графини, ее властная манера говорить охладили пыл темпераментного гасконца. Он опустил голову.
   – Мессир Арно отправил меня к своей матери, так как знал, что она страдает. Я должен известить ее о его выздоровлении, сказать ей…
   – Что ее сын, капитан короля, христианин, забыл свой долг и свою клятву ради прекрасных глаз какой-то гурии! Отличная новость для благородной дамы! Если де Монсальви такая, какой я себе ее представляю, этим-то и можно ее сразу убить!
   – Мадам Изабелла умерла, – хмуро произнесла Катрин. – Ничто более не может ее огорчить! А миссия твоя выполнена, Фортюна!.. Ты можешь вернуться во Францию, а можешь поехать к своему хозяину…
   Выражение жестокого любопытства появилось на худом лице гасконца.
   – А вы-то, мадам Катрин, – спросил он со злорадством, – что вы теперь будете делать? Думаю, у вас не возникнет мысли идти и требовать супруга? Вам даже не добраться до него… Женщины-христианки там считаются рабынями и трудятся под кнутом, или же их отдают солдатам на потребу… если только их не подвергают страшным пыткам! Для вас, поверьте, лучшее – это хороший монастырь и…
   Фраза прервалась ужасным хрипом: мощная рука Эрменгарды схватила его за горло.
   – Я велела тебе замолчать! – взревела вдовствующая графиня. – А я никогда не повторяю два раза одно и то же.
   Катрин обвела мутным взглядом любопытные лица, потом медленно направилась к двери, а черные складки ее платья мели солому, рассыпанную по плитам. Ян ван Эйк окликнул ее:
   – Катрин! Куда же вы?
   Она обернулась к нему и слабо улыбнулась.
   – Мне необходимо побыть одной, друг мой… Оставьте меня!
   Она хотела направиться в маленькую часовню святого Иакова. Перед ужином ей показали большую монастырскую церковь, но ей хотелось побыть в спокойном месте, оказаться наедине со своей болью и Богом. Часовня с низким склепом, где хоронили умиравших в дороге путников, показалась ей подходящим местом. Там было холодно, сыро, но Катрин лишилась телесных ощущений. Вдруг у нее возникло впечатление, что она умерла… Раз Арно изменил ей, ее сердцу более не оставалось надобности биться!.. Ради чужой женщины человек, которого она любила больше жизни, одним ударом разорвал нити, которые их связывали друг с другом. И Катрин почувствовала, что умерла ее частичка, главная, которая вела ее по жизни. Она одинока среди бесконечной пустыни. Руки ее были пусты, сердце пусто, жизнь уничтожена! Тяжело она опустилась на холодный камень, закрыла лицо дрожавшими руками.
   – Почему? – прошептала она. – Почему?..
   Долго она оставалась отрешенной от всего, что ее окружало, даже не молилась, не думала, не чувствовала холода. У нее не было слез. В черной и ледяной часовне она оказалась как в могиле и не желала больше из нее выходить. После того как Арно поклялся любить ее до последнего вздоха, он раскрыл объятия другой женщине…
   Она была так убита горем, что едва почувствовала, как чьи-то руки заставили ее подняться, потом заботливо накинули ей на вздрагивавшие плечи плащ.
   – Пойдемте, Катрин, – произнес голос Яна ван Эйка. – Не оставайтесь здесь! Вы подхватите простуду!
   Она посмотрела на него бессмысленным взглядом.
   – Ну и что?.. Ян, я уже мертва!.. Меня убили!
   – Не говорите глупостей! Пойдемте!
   Он заставил ее выйти из часовни, но она вырвалась из рук, которые ее поддерживали, и прислонилась спиной к стене. Порыв ветра взметнул ей волосы и привел ее в чувство.
   – Оставьте меня, Ян, мне… мне трудно дышать!..
   – Катрин, я догадываюсь, как вы мучаетесь, но запрещаю вам говорить, что вы мертвы, что ваша жизнь кончена! Все мужчины так просто не забывают свою любовь. Есть и такие, что умеют любить больше, чем вы думаете.
   – Если Арно смог меня забыть, кто же сумеет остаться постоянным?
   Не отвечая, художник развязал ворот кафтана, извлек сложенный пергамент с печатью и протянул его молодой женщине.
   – Читайте! Я думаю, час пришел для исполнения моей миссии! Факел освещает вполне достаточно. Ну же, читайте!
   Он вложил пергамент в заледеневшие пальцы молодой женщины. Письмо было запечатано черным воском, и на нем был отпечаток простого цветка лилии.
   Она наклонилась, чтобы разобрать несколько слов, написанных в послании, на самом деле очень кратком.
   «Тоска по тебе не дает мне ни отдыха, ни передышки! Вернись, моя нежная любовь, и я попрошу прощения!.. Филипп…»
   Катрин подняла голову и встретилась со взглядом Яна. Низким голосом, с пылкой убедительностью он прошептал:
   – Этот не забыл, Катрин… Вы оставили его, бросили, обманули и оскорбили! А он только и думает о вас! Если знать его безграничную гордость, можно понять цену этого письма, не так ли? Вернемся вместе со мной, Катрин! Дайте мне отвезти вас к нему. У него столько любви, что он заставит вас забыть все ваши боли и беды! Опять вы будете королевой… и более того! Поедем!
   Он старался увлечь ее, но Катрин сопротивлялась. Мягко она покачала головой:
   – Нет, Ян! Вы говорите, я буду королевой? Вы разве забыли герцогиню?
   – Монсеньор любит только вас. Герцогиня, родив ему сына, выполнила свой долг. Он более у нее ничего не просит.
   – Моя гордость попросит большего! Каковы бы ни были ошибки мессира Арно, я все еще ношу его имя и не могу тащить это имя, как пленник, ко двору врага. К тому же у меня есть сын. Я должна вырастить его в соответствии с его рангом. Он не увидит свою мать признанной любовницей герцога Филиппа.
   – Вы еще сейчас находитесь в шоке. Отдохните хоть немного, Катрин. Утро вечера мудренее, и завтра вы лучше разберетесь в себе. У вас будут независимые земли: ваш сын будет могущественнее, чем вы об этом когда-либо мечтали… Слушайте меня! Верьте мне! Герцог любит вас больше, чем когда-либо!..
   Молодая женщина зажала уши.
   – Молчите, Ян! Я больше ничего не хочу слышать! Я вернусь… посплю немного, если смогу. Простите меня… Вы не можете понять.
   Она поспешила в большой зал. Там царила полутьма. Только догоравший огонь в очаге освещал лежавшие повсюду тела, там, где сон захватил путников. Только Эрменгарда, сидевшая чуть дальше, еще бодрствовала…
   Она встала при виде Катрин, но молодая женщина сделала ей знак не двигаться. Более чем когда-либо она испытывала необходимость побыть одной. Не для того, чтобы думать о письме, которое она только что бросила себе под ноги, и не для того, чтобы еще и еще жаловаться на свою судьбу. На сей раз она хотела поразмышлять, постараться все ясно себе представить… В этот поздний час монастырь был пуст. Запахнув плащ, Катрин толкнула низкую дверь, ведшую в крытую галерею, и устремилась под тяжелые своды, разделенные мощными подпорками. Яркий лунный свет подчеркивал суровую архитектуру монастыря на белесом фоне зимнего сада.
   Она принялась медленно шагать взад-вперед. Движение оказало благотворное действие. Ей показалось, что она вновь взяла себя в руки, по мере того как обжигающая боль, которую она только что испытала, мало-помалу уступала место гневу… Через каких-нибудь четверть часа Катрин обнаружила в себе яростное желание отплатить за себя! Фортюна подумал, что уничтожил ее, разрисовав ей супруга, сгоравшего от любви у ног другой! Он подумал испугать ее, описав, что ждало христианских женщин в мавританской стране! Но он ее не знал! Этот несчастный не знал, что она готова на все для достижения цели, которую себе наметила, на любые опасности, даже на смерть, если придется, она может и продать себя, если не представится способа поступить по-другому!
   Нет, она не оставит своего супруга этой женщине! Слишком дорогой ценой она добилась права стать его женой! Чего стоили на весах судьбы улыбки и поцелуи этой неверной по сравнению с весом и ценой ее слез и ее мук? И если Арно подумал, что отделался от нее навсегда, он ошибался! Он думал, что она вышла замуж, конечно, но это не причина для того, чтобы оставить ее в неизвестности о своем выздоровлении. Он ушел и с легкостью отдал свою любовь первой встречной…
   – Даже если мне придется стать рабыней или выдержать пытку, я отправлюсь туда, найду его!.. Скажу, что у меня нет другого хозяина и господина, кроме него… Что я все так же его жена. И мы еще посмотрим, кто перетянет его к себе, я или эта черномазая!
   По мере того как мысли ее становились более определенными, шаг Катрин убыстрялся. Она носилась по галерее, словно весь предыдущий день не пришлось карабкаться по горам. Плащ летал за ней, походя на черное знамя.
   – Пойду туда! Дойду до Гранады! – бросила она в ночь громким голосом. – И хотела бы знать, кто может мне в этом помешать!
   – Тсс! Мадам Катрин! – произнес чей-то голос. – Если вы хотите туда идти, не нужно об этом кричать… Надо вам поспешить.
   Приложив палец к губам, Жосс Роллар возник рядом с ней. У него под рукой был сверток, он то и дело оглядывался. Катрин посмотрела на него с удивлением.
   – Я думала, вы спите! – сказала она.
   – Другие тоже так думали! И мадам Эрменгарда, и ваш друг, господин художник! Они меня не остерегались! Они там шептались между собой, а я все слышал.
   – Что они говорили?
   – Что когда все и вся заснет в монастыре, они просто украдут вас и отвезут в Бургундию!
   – Что? – прошептала пораженная Катрин. – Они хотят меня насильно увезти?.. Силой? Но это же чудовищно!
   – Нет, – произнес Жосс со странной улыбкой на сжатых губах. – Если подумать хорошенько, это скорее дружеская услуга! Прежде всего я подумал, что у них плохие намерения… что они хотели, может быть, вас и убить, и чуть не услышал из их разговора гораздо больше, чем там было на самом деле. Но оказалось вовсе не то: они попросту хотят вас выкрасть, чтобы вас же и спасти, от вас самой. Они вас хорошо знают и боятся, что вы решите идти прямо в Гранаду, где, по их мнению, вас ждет только ужасная смерть. Если вам это не по душе, надо бежать…
   Какой-то миг Катрин с недоверием рассматривала лицо своего слуги. Ей никак не удавалось поверить в рассказанную им историю. Она без обиняков открыла ему свои мысли:
   – На каком основании я стану вам верить? Они – мои друзья, старые и верные друзья, тогда как…
   – Тогда как я – не кто иной, как вор с большой дороги, ничтожный парижский нищий, бродяга, который дорого не стоит, не так ли? Послушайте, мадам Катрин. Если бы не вы, я бы сейчас гнил на виселице у аббата Фижака. Во Дворце Чудес такие вещи не забываются. У нас есть своя честь и совесть…
   Катрин не сразу ответила. Жосс не мог догадаться о тех воспоминаниях, которые его слова разбудили в ней, да и о том, что однажды уже она была обязана жизнью и безопасностью тому же самому Дворцу Чудес, о котором он говорил… Наконец она сказала:
   – Вы хотите уплатить долг и поэтому предлагаете мне поехать с вами в Гранаду?
   – Тогда, если вам придется умереть, я умру прежде вас! Время не ждет, решайтесь! Я немного знаю Испанию, я уже здесь бывал, я знаю язык. Могу служить вам проводником!
   – Вы могли бы так же служить мне в Бургундии. Это, конечно, было бы приятнее!
   – Не думаю. Эти люди, что хотят вас спасти от вас самой, плохо вас знают. Вы же не сможете быть счастливы, не сделав того, что хотели сделать! Я же предпочитаю увидеть, как вы будете подвергать себя опасностям, и делить их с вами, потому что вы такая же, как я сам: вы никогда не отказываетесь, не отрекаетесь. Я прекрасно знаю, чем мы с вами будем рисковать, но думаю, приключение стоит того. Вы, возможно, обретете вашего супруга, а я, может быть, найду себе свою фортуну, которая до сих пор мне еще не улыбнулась. Ну, что?.. Едем? Лошади уже взнузданы и ждут нас на дороге!
   Неопределенная надежда взволновала сердце Катрин! Этот парень, единственный, сумел сказать те слова, которые ей необходимо было услышать. Нет! Она не будет ждать, когда ее выдадут, как красивенький, обвязанный золотой ленточкой сверток, Филиппу Бургундскому, только потому, что два безумца с добрыми благими намерениями думали, что это – наилучший способ обеспечить ей счастье! Она подняла на Жосса засиявшие глаза:
   – Едем! Я готова…
   – Одну минуту! – сказал он, протягивая ей сверток. – Вот мужская одежда, которую я выкрал у одного из солдат. Так вас труднее будет преследовать!
   Катрин схватила одежду и, приказав Жоссу посторожить, не заботясь о холоде, отошла в сторону и переоделась. С того момента, как она решила бороться, кровь побежала быстрее, усталости и уныния как не бывало!
   И вдруг ей показалось, что она услышала, как из глубин времен, со дна ее памяти тихий голос прошептал ей: «Если в один прекрасный день ты больше не будешь знать, что делать и куда идти, приходи ко мне… Ты будешь моей сестрой, и я научу тебя мудрости Ислама…»
   Впечатление было столь четким, что Катрин воочию увидела, как перед ней в свете луны встала хрупкая фигура молодого человека в широком голубом одеянии, со смешной белой бородой и огромным оранжевым тюрбаном в форме тыквы… Его имя совершенно естественно возникло у нее на губах:
   – Абу!.. Абу-аль-Хайр!.. Абу-врачеватель!
   Абу, ее старый друг, он же жил в Гранаде! Он был врачом, другом султана! Он-то знает, что нужно делать, поможет ей, она была в этом уверена!
   Охваченная внезапной радостью, Катрин наскоро закончила переодевание, скатала собственную одежду в сверток, засунула его под мышку и побежала к Жоссу.
   – Едем! – воскликнула она. – Едем скорее!
   Он посмотрел на нее с изумлением, заметив, какая перемена с ней произошла.
   Медленно беглецы добрались до двери. Жосс осторожно ее приоткрыл. Но легкий шум, который возник от этого, все равно покрывался звучным храпом спящих. Катрин выскользнула наружу, и Жосс прошел вслед за ней…
   – Спасены! – прошептал он. – Пойдем быстрее!
   Он ухватил ее за руку, увлек из здания приюта. На дороге их ждали две лошади, взнузданные, оседланные, а копыта их были обвязаны тряпками. Жосс протянул руку, показывая на небо, где собирались облака.
   – Смотрите! Небо и то с нами! В путь, но остерегайтесь: дорога крутая и опасная!
   – Менее опасная, чем люди вообще и друзья в частности! – возразила Катрин.
   Мгновением позже Катрин и ее спутник устремились по дороге на Памплону. Жестом, в котором заключался вызов, молодая женщина приветствовала на ходу гигантскую скалу, которую, по легенде, рассек сверху донизу мечом Доблестный Роланд. Он разрубил гору. А Катрин способна на большее!..

Клетка

   Жосс Роллар придержал коня и протянул руку.
   – Вот и Бургос! – сказал он. – И ночь близится. Ну что, остановимся?
   Нахмурив брови, Катрин изучала раскинувшийся у ее ног город. После бесконечной пустыни неуютного и обледенелого плато, выметенного ветрами, столица кастильских королей ее разочаровывала. Большой город, огороженный крепостными стенами, над которыми угрожающе возвышался замок-крепость. У подножия крепостных стен, под двойным стрельчатым сводом моста, река медленно несла свои грязные воды. Все это создавало мрачное впечатление, было холодно и сыро. Катрин поглубже запахнула тяжелый плащ, удобный для верховой езды, пожала плечами и вздохнула:
   – Нужно же где-то остановиться! Едем!
   В молчании оба всадника поехали дальше. Над толпой возвышались всадники, ослы, мулы, грубые телеги и повозки, среди которых иногда попадался вынужденный идти тем же путем благородный посыльный какого-нибудь идальго.
   Катрин и ее спутник смело влились в это столпотворение и пустили лошадей шагом. Живописное мельтешение крикливой и пестрой толпы не привлекло внимания Катрин. Со времени своего бегства глубокой ночью из приюта в Ронсевале молодую женщину не интересовало ничего, кроме количества лье, которое все еще отделяло ее от Гранады. Ей хотелось, чтобы у ее лошади выросли крылья, чтобы она стала стальной, как и она сама, Катрин, и чтобы не возникало надобности в остановках.
   Ревность, разбуженная в ней рассказом Фортюна об измене Арно, не давала ей ни сна, ни отдыха. В пылу этой ревности Катрин поочередно приходила то в ярость, то в отчаяние, и это удваивало усталость от дороги, изнуряло. Она не раз просыпалась вся в поту, слыша слова любви, издалека, эхом долетавшие до ее слуха. Наутро с сухими глазами и сжатыми губами она опять ехала вперед и никогда не оборачивалась…
   Ее мир отныне ограничился семью буквами, из которых состояло слово «Гранада», и Жосс Роллар, странный оруженосец, которого она себе взяла, рабски подражал тому, как вела себя его хозяйка. Он пообещал ей привезти ее в королевство мавританских султанов и держал слово, не пытаясь разбить панцирь молчания, которым окружила себя Катрин.
   Миновав ворота Санта-Мария, путники оказались на плошади, вымощенной булыжниками и с трех сторон окруженной домами с арками. С четвертой стороны на нее выходил сам собор. Крестьяне сидели прямо на земле перед своим товаром. Вереница монахов, во весь голос тянувших песнь во славу Божию, шла в собор вслед за хоругвью, и там и сям, группами по двое, по трое, среди толпы прохаживались солдаты или альгвасилы.
   – Дальше есть приют для паломников – Санта-Лесмес, – произнес Жосс, обернувшись к Катрин. – Хотите туда пойти?
   – Я больше не участвую в паломничестве, – сухо ответила Катрин. – А вот там я вижу постоялый двор… Поедем туда…
   И действительно, в нескольких шагах от путников, под городской крепостной стеной, в арке из почерневшего дерева, виднелась низкая дверь в постоялый двор «Три короля». Катрин спешилась и решительно направилась туда, вслед за ней пошел и Жосс, который вел за собою на поводу обеих лошадей.
   Они уже было собрались войти на постоялый двор, когда вдруг шумная, но относительно мирная толпа словно вскипела морским прибоем и кинулась к городским воротам, издавая угрожающий рев. Этот взрыв человеческих чувств оказался таким сильным, что ему удалось пробить густой туман безразличия, которым окутала себя Катрин.
   – Что это с ними? – спросила она.
   – Не знаю! Думаю, они ждали какого-то зрелища… Может быть, это король возвращается в замок…
   Между тем Катрин не вошла на постоялый двор. Медленно она вернулась к воротам Санта-Мария, откуда только что выехал странный кортеж, перед которым теперь теснилась толпа.
   Трясясь на неровных булыжниках, с трудом продвигалась вперед грубая повозка, окруженная группой всадников с копьями. На повозке стояла клетка, а в ней находился человек на цепи.
   Несчастный не мог выпрямиться во весь рост в маленькой клетке. Он сидел, спрятав голову в руки и упершись локтями в колени, стараясь защитить себя от всякой дряни, которую бросала в него со всех сторон злобная толпа, призывая смерть ему на голову. Кочерыжки, лошадиный помет, камни непрерывным дождем летели в клетку, но человек не двигался. Он был так грязен, что невозможно было понять ни настоящего цвета его волос, ни цвета кожи. Его покрывали серые от грязи лохмотья, на голове можно было разглядеть ужасный след от недавней раны.
   Пораженная, Катрин смотрела на эту картину насилия, не в силах оторвать от нее глаз. В ней волной поднялась жалость к этому несчастному.
   – Бог мой! – прошептала она. – Что же такого он сделал?
   – Не расходуйте зря вашу жалость, – заметил рядом с ней голос с сильным германским акцентом. – Это один из проклятых разбойников, которых полным-полно в горах Ока, к востоку от города… Они же кровожадные волки, воруют, грабят, жгут и заставляют своих пленников умирать в ужасных муках, если те не могут им заплатить.
   Удивленная, Катрин повернулась к человеку, который только что с ней заговорил. Это был мужчина сорока лет, с открытым и энергичным лицом, которое украшала шелковистая светлая борода и пара чистых голубых глаз. Он был крепким и высоким.
   Искренняя улыбка, с которой он на нее посмотрел, понравилась Катрин.
   – Вы говорите по-французски? – спросила она.
   – Я говорю довольно плохо, но понимаю очень хорошо. Меня зовут Ганс из Кёльна, и я смотритель над каменщиками и плотниками на строительстве собора, – прибавил он, показывая на леса, венчавшие здание.
   – Из Кёльна? – удивилась Катрин. – Что же вас занесло так далеко от ваших краев?
   – Архиепископ Алонсо де Картахен, с которым я встретился в Бале вот уже три года тому назад. Но и вы тоже не испанец…
   Легкая краска покрыла щеки Катрин. Она не предвидела такого вопроса в упор и не подготовилась к ответу на него.
   – Меня… меня зовут Мишель де Монсальви, – произнесла она поспешно. – Я путешествую в сопровождении моего оруженосца.
   Толпа вдруг смолкла, и настала такая глубокая тишина, что послышались стоны, которые издавал посаженный на цепь человек в клетке.
   Вслед за всадником, одетым в черное, появился отряд альгвасилов. В свете факелов лицо всадника неприятно поражало неумолимой жесткостью. Медленно он направился к повозке.
   – Это городской судья, алькальд по уголовным делам, дон Мартин Гомес Сальво! – прошептал Ганс, и в голосе его звучало некое опасливое уважение. – Ужасный человек!
   На самом деле, толпа расступилась перед ним с поспешностью, которая обнаруживала страх. Мартин Гомес Сальво объехал вокруг клетки, потом, выхватив шпагу, ткнул острием в узника. Человек на цепи поднял голову, показав лицо, заросшее грязной бородой, на котором слиплись длинные волосы. Еще не понимая почему, Катрин вздрогнула и, словно притягиваемая магнитом, прошла несколько шагов вперед.
   Среди установившейся тишины послышался голос узника:
   – Пить хочу! – молил он по-французски. – Пить!..
   Он выкрикнул последнее слово, и его крик покрыл тот, что с непреодолимой силой вырвался из горла Катрин:
   – Готье!
   Она узнала голос своего утерянного друга, теперь она видела его лицо. Безумная радость всколыхнулась в ней, заставив даже забыть весь трагизм происходящего. Она захотела броситься к нему, но тяжелая лапа Ганса обрушилась ей на плечо, пригвоздив к месту.
   – Тише! Вы что, безумец?
   – Это не бандит! Это мой друг!.. Оставьте меня в покое!
   – Мадам Катрин! Умоляю вас! – вступил в разговор Жосс, удерживая ее за другое плечо.
   – Мадам Катрин? – изумленно переспросил Ганс.
   – Да! – в гневе вскричала Катрин. – Я женщина… графиня де Монсальви! Но разве вас это как-нибудь касается?
   – Даже очень! Более того, это все меняет!
   И без церемоний Ганс схватил Катрин в охапку, зажал ей рот и отнес ее к низкому дому, расположенному за стеной собора.
   – Идите за нами с лошадьми! – бросил он Жоссу, бросаясь сквозь толпу.
   Толпа не обратила никакого внимания на них. Все взгляды были обращены на алькальда и узника. Катрин услышала, как высокий чиновник отдал приказы, но она их не поняла. Она только уловила шепот удовлетворения, который пробежал по толпе, и вздох, почти сладострастный вздох, который вырвался у всех из груди. Народы всех стран походят друг на друга, и Катрин догадалась, что алькальд, отдавая приказы, должно быть, обещал им особо увлекательное зрелище.
   – Что он сказал? – захотела она крикнуть, но рука Ганса заглушала ее голос.
   Он ее не отпускал. Войдя в темный коридор, немец обернулся к Жоссу, который вошел за ними.
   – Закройте дверь! – приказал он. – И идите сюда!
   Коридор выходил на внутренний двор, где громоздились каменные глыбы и под крытой галереей виднелись только начатые статуи.
   – Здесь, – произнес он с удовлетворением, – вы можете кричать сколько вам захочется!
   Красная от злости, она хотела, как разъяренная кошка, сразу же вцепиться ему в лицо, но он перехватил ее запястье.
   – Что вы делаете? – кричала она. – Кем вы себя возомнили? Кто позволил вам обращаться со мной таким образом?
   – Только то, что вы вызвали во мне симпатию! Если бы я дал вам волю, сейчас дюжина альгвасилов крепко связали бы вас и в этой же повозке отвезли бы в тюрьму. И вы ждали бы там столько, сколько заблагорассудится алькальду! Как бы тогда вы помогли вашему другу?
   Злость Катрин уменьшалась по мере того, как мудрые слова слетали с губ Ганса. Однако она не пожелала признаться себе, что Ганс так быстро одержал над ней победу.
   – У него нет причин сажать меня в тюрьму. Я благородная дама и иностранка! Я могу пожаловаться…
   – Кому? Король Хуан и его двор находятся в Толедо. Да будь они все здесь, это бы ничего не изменило. Кастильский монарх – тряпка, совсем бесхарактерный человек, и всякое решение его утомляет. Единственный человек мог бы вас благосклонно выслушать: тот, кто и есть настоящий хозяин в королевстве, – это коннетабль Альваро де Луна!
   – Так я к нему и пойду…
   Ганс пожал плечами, пошел за стоявшим на скамейке кувшином с вином и наполнил три чарки, которые он взял у колодца.
   – А как вы это сделаете? Коннетабль сражается на границе с Гранадой, а алькальд и архиепископ теперь хозяева города.
   – Тогда постараюсь повидаться с архиепископом… Вы же мне сказали, что именно он вас привез сюда?
   – Вот именно, монсеньор Алонсо – человек справедливый и добрый, но между ним и доном Мартином существует дикая ненависть. Ему будет достаточно испросить милости в отношении вашего друга, как алькальд тут же ему откажет. Поймите, у одного в руках военная сила, у другого – только монахи. Дон Мартин это прекрасно знает… и злоупотребляет этим. Ну, так посмотрим… Для начала выпейте вино. Вам это нужно.
   Мягкость его тона поразила Катрин. Она подняла глаза. Что это, симпатия с первого взгляда? Да, конечно, но и восхищение, которое она привыкла читать в глазах мужчин. Она знала свою власть, и, видимо, этот тоже не избежал того, чтобы угодить под действие ее чар!
   Машинально Катрин смочила губы в оловянной чарке. Терпкое, крепкое вино согрело ее и подкрепило.
   – Ну вот и хорошо… Теперь пойдем посмотрим.
   Она проследовала за хозяином дома в низкий зал без света и огня, в нем рядами лежали матрасы с одеялами. Маленькое оконце с двумя толстыми перекладинами крест-накрест выходило на площадь. В комнате стоял сильный запах пота и пыли.
   – Здесь спят рабочие, которых я привез с собой, – объяснил Ганс. – Но сейчас они все там, на площади… Вот, смотрите в окно!
   То, что она увидела, поразило ее. При помощи мощного ворота, установленного на башнях собора для подъема камней, тяжелая клетка оказалась вздернутой вдоль стены церкви и теперь висела, качаясь, на высоте четвертого этажа.
   – Зачем его туда подвесили?
   – Чтобы развлечь толпу. Так до момента казни толпа может развлекаться, наблюдая за страданиями узника. Ведь, само собой разумеется, ему не дадут ни пить, ни есть…
   – А когда?..
   – Казнь? Через восемь дней!
   Катрин вскрикнула от ужаса, а глаза наполнились слезами.
   – Через восемь дней? Но он же умрет раньше…
   – Нет, – скрипучим голосом произнес Жосс. – Черный человек сказал, что у бандита медвежья сила и что ее вполне хватит на эти дни до казни.
   – А какую ему назначат казнь? – спросила Катрин с пересохшим горлом.
   – Зачем ей заранее говорить? – упрекнул Жосса Ганс. – Хватит с избытком и того, чтобы она это узнала в день казни.
   – Мадам Катрин мужественная женщина, приятель, – сухо ответил Жосс. – Не воображай, что она позволит тебе от нее что-то скрывать! – Потом, обернувшись к Катрин, он сказал: – Через восемь дней с него заживо сдерут кожу, а кожа этого невероятно огромного человека пойдет на создание статуи Христа. А его останки бросят в костер.
   Катрин вынуждена была опереться о стену, прижимая руку к горлу, так как почувствовала позывы к рвоте. Увидев, как она позеленела, Ганс хотел ее поддержать, но она оттолкнула его.
   – Нет. Оставьте, это сейчас пройдет…
   Она рухнула на один из матрасов и обхватила голову руками. Катрин жила в безжалостное время; ужасы войны, которые она постоянно видела вокруг себя, стали ей слишком привычны, чтобы она легко могла из-за чего-то потерять голову, но то, что ей пришлось услышать, превосходило всякое воображение.
   Она повторяла, словно стараясь получше вникнуть в смысл слов: «Для статуи Христа»? Разве можно допустить такую неслыханную вещь, такое богохульство?
   – В соборе уже есть статуи такого рода, – сказал Ганс. – Надо уходить отсюда. Мои люди вот-вот вернутся…
   Он мягко взял ее за руку, прошел с нею по внутреннему двору, они дошли до большой кухни, находившейся с другой стороны и занимавшей всю ширину дома. Там горел огонь под черным от копоти котлом, и от него шел вполне приятный запах. Старая служанка, сидя на табуретке, стоявшей у бочки, крепко спала, положив руки на колени и открыв рот. Мотнув головой, Ганс показал на нее, усаживая Катрин на скамье.
   – Ее зовут Уррака. Она глухая как пень. Мы можем говорить спокойно…
   Он вытащил из сундука деревянные миски и наполнил их супом. Ганс дал миску в руки Катрин, другую подал Жоссу и устроился рядом с ними.
   – Сначала поешьте! – посоветовал он.
   Катрин попробовала густой суп с мукой и свиным салом, обожглась и сделала гримасу. Поставив обратно миску на стол, она посмотрела по очереди на обоих своих спутников.
   – Мне нужно спасти Готье! Я не смогу жить, если дам ему погибнуть такой смертью!
   Ганс спокойно продолжал есть, не отвечая. А когда закончил трапезу, оттолкнув миску, вытер рот рукавом и сказал:
   – Этот человек был, конечно, вашим слугой, может быть, вашим другом, но, бывает, люди меняются со временем, и сердца у них тоже становятся другими. Бандиты в горах Ока – это мерзкие создания, а этот человек – из их компании. Зачем рисковать жизнью ради проклятого Богом и людьми?
   – Вы ничего не понимаете! Да и как вам понять? Разве вы знаете Готье? Так вот, мэтр Ганс: во всем королевстве Франции нет лучшего сердца, более доброй души, чем у него. Всего несколько месяцев тому назад я потеряла его и знаю, что ни ради золота, ни ради собственной защиты ни за что он не изменился бы до такой степени… Лучше послушайте, потом будете судить о нем.
   В нескольких фразах она поведала немцу всю жизнь Готье: как он ее защищал, столько раз спасал, как он уехал на поиски Арно, как, наконец, он исчез в одном из пиренейских ущелий. Ганс слушал ее, не произнося ни слова.
   Некоторое время он продолжал хранить молчание, машинальным жестом сгибая и разгибая пальцы. И наконец поднял голову:
   – Понял! И помогу вам!
   – А почему? – с неожиданной резкостью обрезал его Жосс. – Мы вам люди незнакомые, и у вас нет причин рисковать жизнью ради чужих людей! Жизнь ведь хороша, а? Вы должны дорожить ею. Если только вы не лелеете надежды выиграть изумруд королевы…
   Ганс встал так резко, что скамья, на которой он сидел, с грохотом упала. Он покраснел, и его сжатый кулак поднялся до уровня носа Жосса.
   – Ну-ка повтори, что ты сказал, дружок, и я тебе начищу рожу! Ганс из Кёльна никогда не просил платы за услугу, запомни хорошенько!
   Катрин живо бросилась между двумя мужчинами.
   – Простите, мэтр Ганс! В наши дни трудно доверять кому бы то ни было, но вам я верю. Хотя в некотором смысле Жосс прав: зачем вам рисковать жизнью, чтобы сослужить нам службу?
   Когда же она кончила говорить, немец состроил своему противнику гримасу, которую с трудом можно было принять за улыбку. Потом, вздернув плечи, заговорил:
   – Разве я знаю? Да потому, что вы мне понравились, конечно, но и потому, что мне этого захотелось самому! Этот узник – человек северный, как и я сам, как вы. И потом, он начинает меня интересовать, у меня нет желания отдавать его здешним кровожадным скотам, ведь они разделают его, как тушу в мясной лавке. Я тоже думаю, что потом не смогу спать спокойно. В конце концов, я терпеть не могу сеньора алькальда, он приказал отрубить руку одному из моих людей, ложно обвинив его в воровстве. Я был бы рад насолить ему.
   Он отошел в глубину кухни, взял в углу свернутый матрас и разложил его недалеко от огня.
   – Прилягте здесь и постарайтесь немного поспать, – сказал он, обернувшись к Катрин. – Ночью мы поднимемся на башни и попробуем добраться до клетки.
   – Вы думаете, мы сможем его освободить? – спросила Катрин с надеждой.
   – Этой ночью? Не думаю! Нужно как следует подготовить бегство. Но, может быть, нам удастся передать ему еду и питье.

   Ночной сторож уже давно прокричал полночь, когда дверь из дома строительных рабочих бесшумно открылась и пропустила три тени, две высокие и одну маленькую. Кроме солдат, что охраняли башни, на площади не было ни одной живой души.
   Катрин, Жосс и Ганс проскользнули в тень собора, от боковой двери которого у Ганса был ключ. Задерживая дыхание, они медленно шли вперед, остерегаясь споткнуться о камни под ногами. Под мышкой Жосс нес кувшин с водой, а Ганс припас хороший ломоть сала и маленькую круглую буханку хлеба.
   – Внимание! – предупредил Ганс, когда, поднявшись по лестничному маршу, они добрались до входа. – В церкви – ни слова! Там любой звук раздается очень громко, кроме того, там всегда ночью молятся два монаха. Дайте мне руку, мадам Катрин, я вас поведу.
   Она вложила руку в шершавую ручищу Ганса и послушно пошла за ним, а Жосс ухватился за полу ее плаща. Вырезанная в огромном боковом входе дверка не скрипнула под осторожной рукой Ганса. Все трое заметили на клиросе двух монахов – те стояли на коленях и молились на плитах, а их выбритые головы блестели в свете единственной лампады.
   Ганс поспешно перекрестился. Он увлек своих спутников в густую тень массивных колонн. Они, словно призраки, скользнули до лестницы, ведущей в башни, и пошли по ней. Ганс призакрыл дверь, потом высек огонь. Он зажег факел и поднял его над головой, чтобы осветить каменную лестницу.
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 14 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать