Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Яд для королевы

   Юная Шарлотта де Фонтенак, не желая принимать монашеский постриг, убегает из монастыря… И становится придворной дамой! Но она и не подозревает, сколько предательства, интриг и коварства совершается в великосветских дворцах! Черные мессы, убийства, отравления – по приказу Короля-солнца преступников бросают в тюрьмы и сжигают на кострах… Но порой даже страх перед возможной расправой не останавливает злодеев: неожиданно умирает прекрасная Мария-Терезия. Кто погубил королеву? Как? И зачем?


Жюльетта Бенцони Яд для королевы

Часть I
Побег (1679)

Глава 1
Дьявольская ночь

   От восторга и страха сердце колотилось как сумасшедшее. Скорее! Скорее! Только бы подальше от монастыря! Шарлотта бежала что было сил, не разбирая пути. Где уж тут было заметить, что дорога, свернув, потянулась вдоль откоса? Споткнувшись о камень, девушка растянулась во весь рост и кубарем покатилась вниз. Может быть, и расшиблась бы насмерть, ударившись о стену, но, к счастью, перед ней росли кусты. Шарлотта запуталась в ветках и отделалась лишь несколькими царапинами. Девушка с трудом села. Голова у нее кружилась, и она никак не могла понять, где очутилась. Огляделась по сторонам – вокруг торчали только голые ветки, зима не оставила на них ни единого листочка. Не так-то легко сообразить, где ты находишься темной февральской ночью, когда на небе ни луны, ни звезд.
   Мало того что стояла кромешная тьма, но было еще и тихо – ну просто как в могиле – ни единого шороха. Но тишина обрадовала Шарлотту: хорошее предзнаменование, значит, она оказалась на более далеком расстоянии от монастыря, чем предполагала. Ей-то показалось, что она летела вниз целую вечность… Сбежать Шарлотте, кажется, удалось, вот только где она оказалась? Как разобраться? Неподалеку видна опушка леса, но что это за лес? Шарлотта попыталась собраться с мыслями и сориентироваться…
   Стену монастырского сада она преодолела с помощью плюща – его раскидистые ветви свешивались почти до земли. Потом она собиралась выбраться из города узкими пригородными улочками, полевыми тропками дойти до Сены, а там уж по берегу реки, она непременно добралась бы до Прюнуа.
   После смерти отца мать Шарлотты сразу же отправила ее в монастырскую школу, и с тех пор она ни разу не покидала стен монастыря. Очень жаль. Теперь ей пришлось отыскивать дорогу по наитию. Жаль, что так темно, было бы чуть-чуть посветлее – ей проще было добраться до намеченной цели.
   Девушка сидела на сухой траве среди голых веток – хорошо еще, что давно не было дождя и к ночному холоду не примешивалась сырость, – и старалась осознать случившееся. Ей вдруг показалось, что она заблудилась. Мелькнула страшная мысль: а вдруг монастырь где-то рядом? Кроме деревьев, она не видела абсолютно ничего. Ни единого огонька. Это был плохой признак. Даже если бы она не скатилась со склона, а бежала бы изо всех сил по дороге, то все равно не могла бы убежать настолько далеко, чтобы не видеть огней Сен-Жермена. Этот городок, ставший резиденцией короля, располагался на вершине холма и был виден отовсюду даже ночью с тех пор, как в нем постоянно пребывал королевский двор. «Король-солнце» не терпел темноты. Повсюду, где бы он ни появлялся, царили свет и сияние.
   Шарлотта размышляла: может быть, дождаться здесь рассвета и понять наконец, где она находится? Но это было опасно: ее вот-вот могут хватиться, начнут искать, обыщут окрестности… Нет, надо встать и постараться уйти как можно дальше. Шарлотта поднялась на ноги: бежать не получится, слишком кружится голова. Хорошо еще, что ей не холодно, спасибо грубой накидке с капюшоном и плотному суконному платью – форменному одеянию всех учениц монастырской школы. Зато она страшно хотела есть. Аппетит был большим недостатком Шарлотты, он у нее всегда был отменным. Любовь к хорошо приготовленной, вкусной еде пока еще не сказалась на изящной девичьей фигурке, возможно, правда, потому что она всегда вставала из-за стола голодная. Если быть честной, то не она одна. Рацион урсулинок не отличался обилием и разнообразием, и точно так же они кормили своих учениц. Так что Шарлотта постоянно испытывала чувство голода. К тому же сегодня за ужином она вообще не проглотила ни кусочка. Незадолго до вечерней трапезы мать-настоятельница ошеломила ее такими новостями, что она и горошинки не смогла бы проглотить, так перехватило у нее горло. Выпила немного воды – вот и весь ужин. Виктория, подруга Шарлотты, глазам своим не поверила.
   – Ты не хочешь есть? – отважилась прошептать она. – Ты что, заболела?
   – Нет. Потом объясню.
   За столом не полагалось разговаривать, и Шарлотта тут же умолкла, услышав грозное «т-сс!», хотя прекрасно знала, что никакого «потом» не будет. После вечерней трапезы ученицы вместе с монахинями отправлялись в часовню на вечернюю мессу. Сестры после мессы продолжали молиться, а ученицы расходились по спальням, где им тоже строго-настрого запрещалось разговаривать. Но Шарлотте и не хотелось делиться с подругой своими печальными новостями. Когда стали читать «Эту тайну Пресвятую»[1], она вдруг отчетливо поняла – этой ночью она сбежит из монастыря. Внутренний голос твердо сказал ей: или сейчас, или никогда.
   Мысль о побеге часто посещала ее. В последний раз она собиралась убежать месяц назад, когда ее несправедливо наказали. Тогда она и разведала путь в сад через кухню и ночью испытала, достаточно ли крепок плющ. Но тогда она не убежала из-за Виктории. Бедняжка только что узнала о гибели на войне своего старшего брата и собиралась чуть ли не руки на себя наложить, надеясь встретиться с обожаемым Жаком на небесах и больше никогда с ним не расставаться. Разве могла Шарлотта оставить ее в такую минуту? За этот месяц Виктория немного пришла в себя, успокоилась, стала повеселее. Зато над Шарлоттой сгустились тучи. Сегодня решалась ее судьба, ее жизнь, ее будущее. Побег ей удался, все шло как нельзя лучше, но вот ведь какая незадача – надо же было ей упасть, скатиться в какие-то кусты и сидеть в них, как куропатка в силках, – растерянной и исцарапанной.
   Шарлотта уже собралась было отправиться на поиски реки, но вдруг заметила какой-то свет, пробивавшийся из трещины в стене. Девушка пробралась сквозь кусты к каменной кладке и приникла к отверстию, желая узнать, что же там делается. Она застыла, не отводя глаз. За стеной происходило что-то необычайно загадочное.
   Это была стена часовни. Старик священник, прихрамывая, обходил ее со свечой. Он разжег одну жаровню, потом – вторую; наверное, было очень холодно, и он старался хоть как-то обогреть помещение. Этой часовней, судя по всему, пользовались редко – потолок и углы были окутаны паутиной. Потом начались приготовления к службе, и от этого кровь заледенела бы и среди жаркого лета! Занимались подготовкой мессы два юноши. На древнем каменном алтаре они расстелили тонкий матрас и покрыли его черным полотном. Распятие перевернули вверх ногами, и только тогда поставили на алтарь. Крест без распятия положили на пол – туда, где во время службы будет стоять священник, чтобы он ногами попирал его. Потом юноши принесли подсвечник с огромной черной свечой, установили его и зажгли огонь. Закончив приготовления, юноши ушли в ризницу. Через несколько минут в часовню через боковую дверь, что находилась как раз напротив щели, в которую смотрела Шарлотта, вошли три женщины. Одна была в маске, ее, держа под руки, вели к алтарю две другие. Та, что шла посередине, была знатной госпожой, и это было сразу заметно по гордой посадке ее головы, не привыкшей низко кланяться. Вполне возможно, это была особа благородного происхождения и, скорее всего, одна из придворных дам. Компаньонки подвели свою госпожу к алтарю и сняли с нее меховую шубку. Пышная соблазнительная нагота засияла белоснежной кожей. Лицо по-прежнему пряталось под маской с густым черным кружевом до самой шеи, волосы – под подобием тюрбана. Похоже, они были длинные и густые, светло-каштанового цвета, судя по двум выбившимся прядкам.
   Служанки помогли женщине улечься на алтарь. Ее ноги, согнутые в коленях, опустились за край алтаря, тело выпрямилось и напряглось. Дверь ризницы открылась, и вновь появились служители этой церкви: сначала юноши, оба совершенно обнаженные, один с кадильницей, из которой валил черный дым, другой – с открытой книгой в черном переплете. Следом за ними вошел священник, держа в руках серебряную чашу. Он был в черном облачении с перевернутым крестом, на груди у него висела глумливо ухмыляющаяся маска – не то козлиная, не то человечья, сияющая золотыми рожками. Все трое медленно двигались к алтарю, мыча, не разжимая губ, странное песнопение. Перед перевернутым распятием они остановились и поклонились ему, потом священник поцеловал живот лежащей женщины и поставил на него чашу. Началась служба. Священник читал молитвы, которые обычно читают, служа мессу, но только обращался он не к Господу, а к Сатане. Каждая молитва кощунственно извращалась, каждому священному слову придавался противоположный смысл, Дьявола восхваляли, а Господа предавали поруганию.
   Наблюдая за происходящим, Шарлотта оцепенела от ужаса. Она знала все молитвы мессы наизусть и трепетала от совершаемого святотатства… Но самое страшное ожидало ее впереди. В миг, когда полагалось освящать святые дары, одна из спутниц знатной дамы вышла и тут же вернулась, держа на руках младенца, которому не было и месяца. Она подала его священнику, тот взял его, поднял над чашей и произнес:
   – Астарот[2], князь дружеской помощи, прошу тебя принять приносимую нами жертву и исполнить все, о чем я тебя прошу…
   В руках священника сверкнул нож, одно молниеносное движение, и в чашу потекла кровь. Из груди Шарлотты вырвался отчаянный вопль, но крика никто не услышал: чья-то рука в перчатке крепко зажала ей рот и кто-то прошептал свистящим шепотом:
   – Во имя любви к Господу Богу, молчите!
   Шарлотта едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться.
   – Тише, тише, говорю я вам! Вы хотите погубить нас обоих? Меня вам нечего бояться, можете мне поверить.
   Шарлотта изо всех сил старалась сдерживаться. Она и сама понимала, какой опасности они подвергаются, и, помотав головой, дала понять, что, конечно же, не выдаст их присутствия. Между тем в часовне послышался дрожащий голос женщины, которая исполняла в этой чудовищной мессе роль алтаря. Шарлотта ничего не поняла, расслышав всего несколько слов, до того тихо та говорила. Она просила «любви короля… смерти Скарронши… супружества с королем…».
   Тут Шарлотта почувствовала, что ее тянут за руку, предлагая уйти.
   – Если вы насмотрелись, пойдемте отсюда.
   Она была слишком потрясена, чтобы возражать или сопротивляться. Подхватив ее под руку и за талию, ее скорее понесли, чем повели, и она подчинилась.
   Шарлотта случайно оказалась на краю адской пропасти, но кто-то пришел ей на помощь и спас ее. Девушка никак не могла прийти в себя: ужас сковал ее тело, жуткие мысли не давали покоя.
   Она даже не поняла, сколько прошло времени, но опомнилась на лужайке, сидя на поваленном дереве, к которому была привязана лошадь. При свете потайного фонаря – его хозяин приоткрыл створку – она увидела перед собой мужчину, он стоял, скрестив на груди руки, и сурово смотрел на нее.
   – Несомненно, подобные зрелища – не для молоденьких девушек. Позвольте узнать, как вы очутились в подобном месте в столь поздний час? Но сначала вытрите слезы, – прибавил он и протянул ей носовой платок.
   Только после его слов Шарлотта заметила, что плачет. Она смотрела на своего спутника, но не могла воссоздать его образ, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Перед глазами стояла мучительная, невыносимая картина – младенец, нож, капли крови на белой коже обнаженной женщины…
   – Какое страшное преступление, – проговорила она прерывающимся голосом. – Разве дозволено совершать такое?
   И тут же весь свой гнев и боль обратила против своего спутника.
   – А вы? Как вы могли попустительствовать столь чудовищному преступлению? Почему вы не помешали им? Не разогнали? Вы! Молодой, сильный! По крайней мере, вы производите такое впечатление! К тому же при вас шпага. А в часовне – всего-навсего женщины, двое мальчишек и старый черт, переодетый священником! Вы могли бы…
   Гнев разгорался в ней с каждым словом, голос окреп, набирал силу, и Шарлотта говорила все громче. Мужчина снова зажал ей рукой рот.
   – Замолчите сейчас же, или я воспользуюсь кляпом, – процедил он сквозь зубы, отбирая у нее платок. – Вы похожи на сумасшедшую.
   Непререкаемая властность исходила от этого молодого человека – было ему лет двадцать пять, не больше, – и Шарлотта заговорила тише и вежливей:
   – Нет, я, наверное, не сумасшедшая, но все-таки вы… Вы понимаете, что вы могли бы…
   – Понять должны вы! Обнаружив свое присутствие, мы подписали бы себе смертный приговор… Или мне пришлось бы убить всю эту славную компанию.
   – Но почему же убить?
   – А вы знаете, кто была эта знатная дама, ради которой совершалась месса?
   – Нет.
   – Слава Богу! И даже не пытайтесь узнать! А теперь вернемся к моему вопросу: как вы оказались здесь одна в такой поздний час? И не старайтесь меня уверить, что вышли подышать свежим воздухом.
   – Я… я заблудилась! – быстро нашлась Шарлотта. – Я направлялась в замок Прюнуа. Мне очень нужно туда попасть. Я служу там горничной.
   Мужчина молча поднял фонарь повыше, чтобы как следует рассмотреть девушку. Теперь его совсем не было видно, зато хорошо было слышно, как он рассмеялся.
   – Я вас чем-то рассмешила?
   – Нет, но я не знал, что графиня де Брекур берет себе в горничные учениц из монастырской школы Святой Урсулы. Вы ведь одеты в их форменное платье, или мне это только чудится? Да не смущайтесь вы так, не пугайтесь. Я не причиню вам ни малейшего зла. Напротив, постараюсь сделать все, чтобы вам помочь.
   – Вы меня не обманываете?
   – Клянусь. Итак, вы собирались идти в Прюнуа.
   – Да, именно туда.
   – Проще некуда! Я вас туда отвезу. Дорога, что огибает часовню, увела бы вас от Прюнуа слишком далеко.
   Не ожидая ответа, он погасил фонарь, отвязал от дерева лошадь и мигом взлетел в седло с ловкостью опытного наездника. Потом наклонился и подал руку девушке. Пятнадцатилетняя Шарлотта вскочила на круп легко, как пушинка.
   – Держитесь за меня как можно крепче, – посоветовал ей молодой человек. – И ни единого звука!
   Шарлотта послушно, не говоря ни слова, крепко обняла его за талию. Лошадь двинулась шагом, хозяин следил, чтобы она шла по травянистой обочине, избегая мощенной камнем дорожки. В одной руке молодой человек держал поводья, в другой – пистолет, который достал из седельной сумки. Но вот наконец они добрались до дороги, по которой можно было смело пуститься галопом, и пистолет снова был отправлен в сумку. А Шарлотта вскоре увидела серебристую змейку Сены.
   Спустя полчаса, миновав живописную деревеньку Марли, они остановились перед решетчатой оградой небольшого замка, летом, очевидно, утопавшего в зелени. Судя по всему, он был очарователен, но об этом можно было только догадываться – стояла кромешная тьма. Лишь колокольчик поблескивал серебром у ворот.
   – Что будем делать? – спросил незнакомец. – Вы с моей помощью переберетесь через ограду, или я позвоню в колокольчик?
   – Конечно, позвоните! Зачем же через ограду?
   – Однако для служанки вы слишком…
   – Звоните же, звоните! Прошу вас!
   Молодой человек позвонил в колокольчик. В сторожке загорелся свет, и вскоре на дорожке появился служитель, одной рукой он заправлял рубаху в штаны, а в другой держал пистолет.
   – Кто это там? Что случилось? – спросил он хриплым со сна голосом.
   – Это я, Грасьен! Я, Шарлотта де Фонтенак! Тетя спит?
   – Ее еще нет дома, мадемуазель Шарлотта. Сегодня у короля бал в честь какой-то там принцессы, и госпожа графиня вернется разве что к утру.
   – Тогда побыстрее откройте мне калитку! Я устала, озябла и хочу есть! Предупредите слуг в доме, что я приехала!
   – Одну минуточку, мадемуазель. Мигом открою! А ваш спутник? Он тоже проголодался?
   – Благодарю, но я поеду дальше. Передаю вам мадемуазель… – тут молодой человек сделал небольшую паузу и добавил: – Де Фонтенак и уезжаю. У меня еще очень много дел.
   Сторож отправился за ключами, а Шарлотта быстро спрыгнула на землю.
   – Надеюсь, вы откроете мне свое имя? Мне нужно вас поблагодарить, – сказала она.
   – Так ли это необходимо? Главное для вас, запомнить на всю жизнь – никогда, никому, ни при каких обстоятельствах не рассказывать о том, что вы видели сегодня. Повторяю вам сто раз подряд: речь идет о вашей жизни!
   – И вашей тоже. И поэтому вы не хотите назвать свое имя.
   – Вполне возможно, вы правы. Предосторожность никогда не бывает излишней.
   – Иными словами, я не вызываю у вас доверия?
   – Простите, но это, к сожалению, так. Вы слишком молоды, а в вашем возрасте не умеют хранить секреты.
   – Как вы, однако, щедры на похвалы! И все-таки я вам очень признательна. – Шарлотта была недовольна поведением молодого мужчины.
   Грасьен вернулся со связкой ключей и большим фонарем. В его ярком свете Шарлотта смогла наконец рассмотреть недоверчивого господина, который в этот миг как раз снял шляпу, чтобы поклониться ей. Худое энергичное лицо, прямой нос, гладко выбритые щеки, красиво очерченный рот; губы привычно сложены в насмешливую улыбку, светло-голубые глаза, обрамленные густыми темными ресницами, смотрят пронзительно и остро, темные прямые волосы касаются широких плеч. Движения отмечены природным изяществом. И одет элегантно: камзол, узкие брюки в обтяжку, щегольские ботфорты; ворот белоснежной рубашки стянут черным шелковым шнурком, на голове – черная шляпа без перьев, на руках – перчатки, – одежда сидела на нем идеально. И как дорожное дополнение к костюму – большой черный плащ. Не было сомнений, что молодой человек дворянин, а не какой-нибудь простолюдин, но Шарлотта не удостоила его расположением, негодуя на его недоверчивость. Она сдержанно поблагодарила своего спутника, холодно кивнула на прощание и вошла в ворота, которые распахнул перед ней Грасьен. Направляясь по дорожке к замку, она ни разу не оглянулась. Сторож, светя фонарем, шел за ней следом. Незнакомца, похоже, холодность мадемуазель де Фонтенак нисколько не задела. С минуту он следил за двумя силуэтами, освещенными колеблющимся светом фонаря, потом развернул лошадь и, выпрямившись в седле, как человек, избавившийся от тяжкого груза, сразу взял в галоп и ускакал, как ветер.
   Когда хозяйка, графиня де Брекур, уезжала из дома, в прихожей у входной двери непременно дремал лакей. Теперь он поторопился разбудить домоправительницу, та подняла горничную, и спустя полчаса беглянка уютно устроилась в мягкой постели между простынями, благоухающими дикой мятой. Легла и мгновенно заснула, как это свойственно только молодости. Усталость превозмогла даже ужасающие картины, которые Шарлотта видела в старой часовне. «Сейчас надо спать», – сказала она себе. Обо всем остальном она решила подумать завтра. А вернее, лучше не думать. Хватит с нее и неприятных объяснений, которых не избежать, раз придется рассказывать о своем бегстве из монастыря…
   Когда девушка проснулась, стенные часы показывали одиннадцать. Утро было в полном разгаре, если можно считать разгаром серый скудный свет, проникавший в окно. Кто-то ласково, но настойчиво теребил ее за плечо.
   – Просыпайтесь, Шарлотта, просыпайтесь! Мне нужно с вами поговорить!
   Шарлотта рывком села на кровати и хорошенько протерла глаза, чтобы прогнать последние остатки сна.
   – Доброе утро, тетя! Прошу простить меня за ночное вторжение в дом в отсутствие хозяйки и без ее разрешения.
   В ответ прозвенел веселый смех.
   – Не принуждайте себя изображать смущение, оно вам совсем не к лицу, лучше объясните все, как есть. Вы сбежали из монастыря. Ведь это так? Я не ошиблась? Почему? Судя по вашему последнему письму, вы были вполне довольны своей монастырской жизнью.
   – Я была довольна этой жизнью только потому, что не сомневалась – придет день, и я распрощаюсь с ней. Но вчера мать-настоятельница позвала меня в свои покои и сообщила две новости…
   – Какие же?
   – Первая: моя мать собирается в скором времени вступить в новый брак. Вторая: моя мать решила, что я должна постричься в монахини в монастыре урсулинок. Я знала, что всегда была своей матери в тягость, но теперь она намерена окончательно избавиться от меня прежде, чем начнет новую жизнь, в которой для меня нет места.
   – Святой боже! Вот уж новости так новости! – воскликнула мадам де Брекур.
   Она сидела в изножье кровати Шарлотты, но, услышав эти известия, тут же поднялась с места и, скрестив на груди руки, стала быстро ходить взад-вперед по комнате. Новости, как видно, взволновали ее всерьез. Племянница следила за ней с пристальным вниманием – столь откровенное проявление чувств она видела у своей тети только однажды – в тот день, когда она поссорилась с матерью Шарлотты, своей невесткой. Это случилось через несколько недель после смерти Юбера де Фонтенака, брата графини и отца Шарлотты. Умер он два года тому назад. Маленькая Шарлотта так и не узнала тогда причину ссоры, потому что ей довелось застать только заключительный акт этой трагической пьесы. У нее и теперь стоит перед глазами эта сцена: мадам де Брекур в глубоком трауре, стоит, выпрямившись перед вдовой с горящими от гнева глазами, и медленно отчеканивает:
   – Я не могу упрекать вас за то, что вы не испытываете ни малейшего огорчения от потери, которая глубоко ранит мое сердце. Но вы могли хотя бы сделать вид, что огорчены. Ради собственной дочери… Но можно ли ждать другого от женщины без сердца?
   С этими словами графиня де Брекур вышла из комнаты и уехала. С тех пор они больше не виделись. Шарлотту на другой же день отвезли в монастырь к урсулинкам и брали оттуда всего раз или два. Но она постоянно вспоминала свою тетю-крестную, которую очень любила, не сомневаясь, что и та платит ей тем же. Убежав из монастыря, она поспешила сразу к мадам де Брекур, видя в ней единственное свое спасение. И теперь, глядя, как тетя взволнованно ходит по комнате, Шарлотта чувствовала не страх, не волнение, а напротив, глубокое удовлетворение и покой. И потом, на тетю так приятно было смотреть…
   Графиня Клер де Брекур, рожденная де Фонтенак, приближалась к пятидесяти годам, но по-прежнему оставалась красавицей. Высокая, стройная, с чудесной фигурой, она обладала даром носить с изяществом любую одежду и всегда оставаться привлекательной и элегантной. Вдова военачальника армии Людовика XIV, она стала приближенной королевы Марии-Терезии[3], которая назначила ее своей второй статс-дамой, отвечающей за гардероб Ее величества, что не мешало ей сердечно дружить и с мадам курфюрстиной, герцогиней Орлеанской[4], женой брата короля. Графиня де Брекур высоко ценила прямоту герцогини и ее благородное сердце. Качества, прямо скажем, весьма редкие при дворе. Пользуясь благосклонностью короля, обладая немалым состоянием, графиня де Брекур занимала блестящее положение при дворе, и, надо сказать, что многие ей завидовали. Своего единственного сына Шарля она боготворила – он тоже стал военным, но, в отличие от отца, предпочел армии флот. Искренне и горячо она была привязана и к своей крестнице, в чем та нисколько не сомневалась, так как постоянно получала письма от крестной.
   Графиня, перестав мерять комнату шагами, подошла к кровати и спросила:
   – А не знаете ли вы, за кого ваша мать выходит замуж?
   – Думаю, что ее избранником стал господин де ла Пивардьер.
   – Этот красавчик? Он же, кажется, лет на десять моложе ее…
   Высказав это предположение, графиня осеклась: в их кругу не было принято критиковать родителей в присутствии детей. К тому же сейчас она не просто допустила неловкость, она могла ошибаться: Шарлотта передавала не более чем слухи, сообщала лишь то, о чем поведала ей мать-настоятельница…
   – Я не имела права так говорить, – со вздохом сказала графиня. – Вы, конечно, с ним не знакомы?
   – Нет. Я не видела его ни разу в жизни.
   – Сколько времени вы не навещали дом своей матери?
   Шарлотта почувствовала, что краснеет, словно тетя в чем-то ее упрекнула.
   – Кажется, год, не меньше. Во время прошлых каникул мама еще не закончила какие-то переделки в доме, и мне там было негде разместиться…
   С губ графини готово было сорваться язвительное замечание, но она сдержалась. Девочке совершенно не обязательно лишний раз напоминать, что она нежеланный гость в родном доме. Но, зная Марию-Жанну де Фонтенак, графиня не удивилась ее отношению к дочери: никогда еще в красивом футляре не хранилось такое равнодушное и эгоистичное сердце.
   Вдобавок невестка была еще и скупа. Предметом ее непомерных забот и таких же трат была только ее собственная кукольная особа. И после сорока она сохраняла свежий цвет лица, великолепные золотистые волосы, красиво сочетающиеся с ее золотисто-карими глазами, и точеную фигурку, сумев за одним-единственным исключением избавить себя от тягот материнства, которые наносят такой урон женской красоте. Появление на свет дочери нисколько ее не обрадовало, скорее даже огорчило. Она, конечно же, предпочла бы иметь сына, который мог достигнуть славы и почестей. Шарлоттой она не занималась. Делала вид, что ее вообще не существует на свете, особенно с той поры, как стало заметно, что девочка обещает стать красавицей. После кормилицы ее передали няньке, потом гувернантке, а затем отправили в монастырскую школу к урсулинкам. В родном доме Шарлотта знала только заботу слуг и робкую ласку одной дальней родственницы, старой девы, живущей в доме из милости. Само собой разумеется, что сестра мужа, ее мнение или совет мало что значили для Марии-Жанны де Фонтенак, она вспоминала о золовке только по воскресным дням, когда, покидая после службы собор, ей доводилось вступать в беседу с кем-либо, имеющим отношение к королевскому двору.
   Клер де Брекур никогда не могла понять, почему эта женщина стала так дорога ее брату Юберу, красивому мужчине сорока лет, который не один год провел в странствиях по Востоку, прежде чем окончательно поселился на родине и принял по праву преемственности от своего отца должность наместника города Сен-Жермена. С мадемуазель Шамуазо он познакомился в салоне мадам де Рамбулье, куда привезла его одна родственница, чрезвычайно гордая столь необыкновенным путешественником. Главный герой вечера очень бы скучал, если бы не эта красивая девушка, ей тоже было не слишком весело, но она внимательно слушала его рассказы о скитаниях по дальним странам. Юбер влюбился в нее с первого взгляда, и красавица ответила на его чувство с таким пылом, что им пришлось очень скоро обвенчаться, чтобы избежать нежелательных толков и пересудов. Впрочем, впоследствии тревога оказалась ложной.
   Став баронессой де Фонтенак, молодая дама с большой радостью оставила скромный парижский домик отца-прокурора и переселилась в великолепный особняк в Сен-Жермене, поближе не только к королевскому дворцу, но и к королевскому двору, поскольку молодой король предпочитал жить именно там: мятежи Фронды[5] навсегда отвратили его от Парижа.
   Только после того, как кардинал Мазарини[6] умер, Людовик XIV почувствовал себя совершенно свободным и начал царствовать. А царствовать он желал в окружении пышной роскоши. Он женился, взяв в жены испанскую принцессу Марию-Терезию, и проводил время в бесконечной череде праздников. Людовик обожал всевозможные игры, охоту, балы, женщин и, конечно же, любовь, не говоря о танцах, цветах и чудесных парках. Своего брата, которого по придворному этикету называли Месье и который носил титул герцога Орлеанского, он женил на очаровательной Генриетте Английской[7] и считал, что Лувр, Тюильри и даже Пале-Рояль слишком мрачны для юных красавиц. Зимой он жил со своим двором в Сен-Жермене, а летом переезжал в Фонтенбло. В один прекрасный день Людовик отдал под суд своего министра финансов Фуке за ту немыслимую роскошь, какой тот окружил себя и какая королю и не снилась. Тогда же король приказал возвести в Версале сказочный дворец вместо скромного охотничьего павильона, построенного его отцом. Что касается страсти Людовика к женщинам, то она могла сравниться разве что с его страстью к еде: он поглощал такое количество деликатесов, что врачи всерьез опасались за его здоровье. Король всегда был увлечен какой-нибудь красавицей, что не мешало ему срывать то один милый цветочек, то другой, в изобилии окружавшие его, где бы он ни появлялся. Мадам де Фонтенак однажды сыграла роль такого цветочка, и, проведя с Людовиком ночь любви, года три ждала, что пламя страсти вновь вспыхнет в королевском сердце. Увы, этого не случилось, но эта единственная ночь стала священной тайной молодой женщины и вконец испортила ей характер, сделав невыносимой для окружающих. Первой жертвой, естественно, стал ее супруг: Мария-Жанна считала, что господин де Фонтенак непременно должен сделать блестящую карьеру – стать маршалом Франции или, на худой конец, наместником какой-нибудь провинции. Ее несказанно удручало и раздражало, что он сам совершенно был лишен подобных амбиций, вполне довольствуясь своим положением. Ожидая королевской милости, она не раз изменяла своему супругу, и неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы муж внезапно не подхватил инфлюэнцу и не скончался совершенно неожиданно в расцвете сил. Мария-Жанна осталась вдовой, но, желая полной свободы, вскоре постаралась избавиться и от дочери, отправив ее из родного дома в монастырь, что окончательно рассорило ее с золовкой, мадам де Брекур.
   Та же считала себя вправе не поддерживать отношений с Марией-Жанной. Причин для этого у нее было достаточно, и среди них была одна, которая казалась ей даже серьезнее плохого обращения с Шарлоттой. Мадам де Брекур не могла избавиться от ощущения, что невестка слишком уж торопилась похоронить мужа… Скончался же он ровно три месяца спустя после весьма трагического события, которое потрясло всех – богатых и бедных, стариков и детей, простых горожан и знать.
   16 июля 1676 года на Гревской площади была обезглавлена молодая красивая женщина, принадлежащая к самому высшему парижскому обществу, – маркиза де Бренвилье. Ее приговорили к смертной казни после того, как было совершенно точно доказано, что она отравила своего отца, братьев и начала уже добавлять яд своему супругу и одной из сестер. Жертвами ее стали не только ближайшие родственники, но и несколько больных из парижской больницы для бедных. Испытывая свое зелье, она под видом благотворительности приносила им отравленные сладости. И вот жарким летним днем она была гильотинирована при огромном стечении народа – толпа напирала на ограждения, люди собирались на крышах, гроздьями висели на фонарях, скопились у окон, на чердаках, словом, всюду, откуда можно было хоть что-то увидеть. Клер де Брекур не могла не присутствовать при подобном событии и надеялась хоть краем глаза увидеть казнь с моста Нотр-Дам. Зажатая толпой, она совершенно случайно оказалась рядом со своими двумя приятельницами – мадам д’Эскар и мадам де Севинье[8], известной своим умением не только вести светские беседы, но и блестящим эпистолярным даром. И вот что мадам де Севинье написала на следующий день своей дочери, мадам де Гриньян: «Наконец-то свершилось: развеян даже прах Бренвилье. После казни ее жалкое тельце сожгли на костре, и ветер развеял пепел, вынудив нас им дышать. Видно, нам всем передалась какая-то отрава, потому что мы все, к несказанному своему удивлению, почувствовали себя в какой-то мере отравительницами…»
   Эти слова оказались пророческими. Несколько месяцев спустя записка без подписи, оставленная в исповедальне иезуитов на улице Сент-Антуан, оповестила о заговоре, целью которого было отравление короля. В то же самое время священники, принимавшие исповеди в соборе Нотр-Дам-де-Пари, приходили в ужас от того, что все чаще мужчины и женщины, – чьих имен они, само собой разумеется, не знали, – каялись в том, что избавились от неугодной им особы при помощи ядовитых солей или трав, которые один раздобыл у колдуньи, другой – у гадалки, третий – у повивальной бабки, у провидицы, у попа-расстриги, у целителя или шарлатана, которых в Париже было пруд пруди. Огромное количество парижан умирало скоропостижной смертью, и поэтому совсем не трудно было заподозрить, что Юбер де Фонтенак тоже стал жертвой отравления, что позволило супруге завладеть его состоянием. Клер де Брекур заподозрила именно это.
   Своими подозрениями она поделилась с другом своего покойного мужа, Николя де ла Рейни, занимавшим должность главы королевской полиции. По ее мнению, она могла поделиться своими подозрениями только с ним, поскольку он имел возможность превратить подозрения в уверенность. Но он не стал торопиться с выводами и посоветовал госпоже де Брекур набраться терпения.
   – Имя вашей невестки ни разу не было упомянуто теми, кого мы допрашивали, и у меня нет никаких оснований для того, чтобы ее подозревать. Между тем я полагаю, что в ближайшее время мы будем вынуждены задержать множество опасных лиц, и если вдруг случится, что кто-то назовет вашу родственницу, я займусь ею лично и немедленно извещу вас об этом. А сейчас постарайтесь отвлечься от своих мыслей. К тому же вы даже не представляете себе, сколько у меня работы. Доносы и разоблачения сыплются дождем. Мы ждем, что король вот-вот примет какое-то решение…
   После этого разговора прошел не один месяц, больше они с главой полиции не виделись, и в этот первый мартовский день, сумрачный и хмурый, подозрения Клер оставались по-прежнему всего лишь подозрениями. Но сейчас она забыла даже о них. Заботила ее в первую очередь Шарлотта – бедная девочка, ее любимая крестница, сумела добраться до нее темной ночью, искала у нее убежища и защиты, возлагая на нее все свои надежды. А она? Что она могла для нее сделать? Чем помочь? Несмотря на свой отважный характер, завидное мужество и совсем не детскую решительность, девочка была еще слишком ранима, хрупка, уязвима…
   Долгое молчание Клер в конце концов обеспокоило Шарлотту, и она решилась поинтересоваться:
   – Дорогая тетя, могу ли я надеяться, что вы не отправите меня обратно?
   Мадам де Брекур ласково погладила бархатистую щечку племянницы. Как же она похорошела с тех пор, как они не виделись! А не виделись они целых два года. Угловатой подростковой неуклюжести теперь не было и в помине, движения смягчились, фигурка выровнялась. И хотя Шарлотта была очень тоненькой, даже скорее – худенькой, это не отразилось на ее прелестных щечках с ямочками. А какие чудесные глаза! Удлиненные, миндалевидные, чуть приподнятые к вискам, ярко-зеленого цвета, каким иногда бывает море, и сияют, как две звезды. Их свет становился еще ярче от ореола серебристо-пепельных волос. Судя по всему, Шарлотта пока мало заботилась о своей внешности, и все-таки волосы у нее были мягкими и блестящими, как шелк. Конечно, ее расцвет еще впереди, но и сейчас она была обворожительна. Клер де Брекур вздохнула про себя, любуясь племянницей: нет ничего удивительного, что мать Шарлотты не хочет, чтобы дочь жила вместе с ней. Этой начинающей увядать пустышке такое соседство не принесет выгоды. Решение родилось само собой: монастырь! Хотя устав требует, чтобы будущая Христова невеста принесла с собой приданое… Без сомнения, скаредная Мария-Жанна долго высчитывала, сколько должна дать дочери, и все-таки ей легче было выделить положенную сумму монастырю, чем обеспечить дочери приданое для замужества… К тому же монастырская мать-казначейша прождет не один год, прежде чем получит сполна все, что им причитается… Однако надо ответить встревоженной девочке.
   – Нет. Я не отправлю вас обратно, Шарлотта.
   – Хотела бы я посмотреть, как она возвратится обратно! – раздался низкий женский голос, и в комнату вошла крупная полная женщина с подносом в руках. На подносе стояла чашка с горячим молоком и высилась целая гора тартинок. – Бедное дитя явилось к нам среди ночи едва живое от усталости! Да она, может, и не добралась бы до нас, если бы ей не помог какой-то незнакомец, совершенно посторонний мужчина!
   Женщина, изъяснявшаяся с такой прямотой и непринужденностью, прекрасно знала, что тут никто ее не осудит за подобную вольность. Звали ее Маргарита, и была она молочной сестрой мадам де Брекур. Женщины никогда не расставались, к тому же Маргарита неустанно заботилась как рачительная домоправительница о парижском особняке графини и о замке Прюнуа. От ее хозяйского глаза ускользнули лишь средневековые башни де Брекура, графского владения в Нормандии, хозяином которого по достижении совершеннолетия стал молодой граф.
   – А нам известно имя этого незнакомца? – спросила графиня. – Его бы надо поблагодарить.
   – Он довез меня до замка и оставил у ворот, – отозвалась Шарлотта, с жадностью набрасываясь на тартинки. – А своего имени он назвать не пожелал. Сказал, что это неважно.
   – А кто он, как вам показалось?
   – Трудно сказать. Молодой, одет вполне прилично… И уж совершенно точно замечательный наездник. Горожанин, наверное. На шляпе у него не было перьев… Хотя осанка и манеры скорее как у военного…
   – А как вы с ним встретились?
   – Я старалась убежать как можно дальше от монастыря, неслась, не разбирая дороги, споткнулась и упала. А тут подъехал он на коне, помог мне подняться и предложил помощь. К тому же оказалось, что я бежала в другую сторону. Грасьен может рассказать о нем больше меня, он тоже его видел и наверняка рассмотрел как следует. А я от страха вообще ничего не запомнила.
   – Чем же вы были так напуганы, дитя мое? Сомневаюсь, что за вами по пятам гнались монахини.
   Сама не понимая почему, Шарлотта вдруг почувствовала, что краснеет, и уткнулась в чашку с молоком. Смущение девушки не укрылось от внимательных глаз графини и Маргариты, но по обоюдному и молчаливому согласию они не стали ее больше ни о чем расспрашивать. А Шарлотта, покончив с молоком и тартинками, вновь откинулась на подушки, и Маргарита, забирая у нее поднос, сочувственно проговорила:
   – Сдается мне, мадам графиня, что наша беглянка с удовольствием еще поспит. Вечерком съест что-нибудь легкое, потом ляжет пораньше спать, и завтра утром встанет как новенькая.
   – Думаю, ты права, Маргарита. Выспитесь хорошенько, душа моя, и ни о чем не печальтесь. О вашем будущем мы непременно подумаем и, наверное, найдем что-нибудь получше монастыря.
   Благодарная и успокоенная беглянка улыбнулась, укуталась в мягкое одеяло, закрыла глаза и мигом уснула.
   – Хорошее время – молодость, – шепнула графиня Маргарите, которая подошла и осторожно задернула полог кровати.
   – Хорошее, если никто не мешает твоей молодой жизни, – отозвалась Маргарита. – А мадам баронесса де Фонтенак, похоже, очень хочет помешать. Подумать только, отправить свою дочь в монастырь, чтобы она провела там всю жизнь, до скончания века! Лично я ничего хорошего в такой жизни не вижу. И скажите на милость, что нам теперь делать?
   Мадам де Брекур приложила палец к губам, призывая к молчанию словоохотливую Маргариту, и они тихонько вышли из комнаты, стараясь не скрипеть паркетом. Закрыв поплотнее дверь комнаты Шарлотты, они обе направились в будуар графини, который примыкал к ее спальне, часто служа кабинетом. Это была теплая, уютная комната. В это холодное мартовское утро в камине из белого мрамора потрескивали дрова. Мягкий свет огня придавал особое очарование золотистым переплетам книг, выстроенным в книжном шкафу, украшенному бронзовыми инкрустациями маленькому бюро из ясеня, шелковым занавесям цвета осенних листьев, которые так красиво смотрелись, служа фоном для трех кресел, обитых той же материей. Старинное венецианское зеркало, висящее на стене, отражало грустный свет дня и веселые отблески красных свечей, горящих в канделябре.
   Графиня, как обычно, села за свое бюро, но на этот раз не для того, чтобы делать записи. Она оперлась о него локтями и положила голову на сцепленные ладони: ее поза выражала озабоченность, с посерьезневшего лица сошла улыбка.
   – Сядь, пожалуйста, – обратилась она к Маргарите. – Мы должны с тобой все обсудить. Как ты думаешь, чего нам ждать в ближайшее время?
   – Понятное дело, что Шарлотту начнут искать. Сначала сами монастырские, а когда не найдут, оповестят мать. В этом нет никаких сомнений. Может, сообщат ей не сразу. Настоятельница небось понимает, что матери дела нет до своего чада, раз она отправила свою девочку в монастырь. Знакомы вы с матерью-настоятельницей?
   – С матерью-настоятельницей? Не настолько хорошо, чтобы говорить откровенно. И потом лучше, чтобы меня не видели сегодня в Сен-Жермене.
   – А вы разве не поедете к Ее величеству?
   – Нет, сегодня не поеду. Король охотится, а королева, как обычно по четвергам, навещает немощных в больнице, и я предоставляю честь сопровождать ее туда другим приближенным дамам. Например, мадам де Визе. Она истинная испанка, и вид крови ее не пугает. Мне хватило и одного посещения, я думала, что потеряю сознание от ужаса. Ты представить себе не можешь безграничное милосердие нашей королевы. Ее не отвращают самые зловонные язвы. Воистину, она – добрый ангел. И расточает на несчастных страдальцев все сокровища своего сердца, которыми пренебрегают в другом месте. Ни одна французская королева не удостаивалась такого недостойного поведения со стороны своего супруга! Он настолько не уважает ее чувств, что позволяет себе навязывать ей общество своих любовниц. Однако к нам, кажется, гости. Кто же это?
   В самом деле, сначала послышался стук копыт, очевидно, это была карета, потом звуки затихли – карета остановилась у ворот Прюнуа.
   – Посмотри, кто там, – распорядилась мадам де Брекур.
   Но Маргарита даже не успела выйти из будуара – на пороге появился лакей и известил о приезде господина де ла Рейни. И тут же дамы услышали быстрые шаги по лестнице. Как видно, гость не сомневался, что его примут.
   – Можно подумать, вас привело ко мне что-то необычайно срочное, друг мой, – такими словами встретила графиня господина де ла Рейни, направляясь ему навстречу. На правах старой дружбы она взяла главного полицейского за руку, обойдясь без формальных любезностей, подвела к канапе и усадила рядом с собой.
   – Говорите же, что случилось.
   Невозмутимый господин де ла Рейни улыбнулся.
   – Да это правда, я очень спешу. Но не настолько, чтобы не поцеловать вам руку!
   Графиня тотчас протянула ему свою прекрасную белоснежную руку.
   – Сделайте милость. А не хотите ли выпить чего-нибудь горячего? На улице сегодня ужасно холодно.
   – Вынужден повториться: холодно, но не настолько. Однако бокал испанского вина выпил бы с удовольствием.
   Только давнее знакомство давало право графине де Брекур на такую непринужденность в разговоре с человеком, которого сам король облек властью карать любые преступления и избавлять Париж от общественных пороков. Де ла Рейни боролся с преступностью раскаленным железом, но умел надевать и бархатные перчатки, когда чуткая совесть ему подсказывала, что в этом есть необходимость. Родиной семьи де Фонтенак была Гиень, там во времена Фронды они и познакомились с де ла Рейни, который был назначен правителем этой области. Безгранично преданный юному королю, он вел борьбу с мятежным парламентом Бордо и принцем Конде[9], укрепившемся в городе. Затем он стал помощником герцога Эпернонского, когда тот управлял Бургундией, потом переехал в Париж и купил там должность докладчика в Государственном совете. Его заметил Кольбер[10], отличил и порекомендовал королю как человека, который мог бы навести порядок не только в городской полиции – если считать, что она существовала в Париже, – но и на улицах города, где опасно было находиться не только ночью, но и днем. Положение Рейни было настолько прочным, что позволяло ему отчитываться только перед королем и его первым министром. Это означало его полную независимость от судей и чиновников. Ему исполнилось пятьдесят три, он был высок ростом, прям, худ и жилист. Черты лица говорили о благородном и серьезном характере, впрочем, без педантства и занудства. Выдающийся вперед подбородок свидетельствовал о силе воли. Нос с небольшой горбинкой, широко расставленные проницательные глаза темно-карего цвета, густые каштановые волосы – все подтверждало его аристократизм и мужественность.
   – Надеюсь, вы наконец скажете мне, что привело вас в мой дом? – полюбопытствовала мадам де Брекур после того, как им подали вино и они отпили по глотку.
   – Этой ночью к вам прибыла ваша племянница, мадемуазель де Фонтенак, не так ли?
   – Но… Как вы об этом узнали? – воскликнула графиня, даже не пытаясь скрыть своего изумления. – Я понимаю, что вы самый осведомленный человек во Франции, но не подозревала о вашем даре ясновидения.
   – Все на самом деле гораздо проще: мой кузен, молодой человек по имени Альбан Делаланд, – уже и сейчас один из лучших моих помощников, следователь от Бога, встретил ее, когда она заблудилась, посадил на лошадь и привез к вам.
   – Ах, вот оно как! Так передайте ему мою благодарность и…
   – Прошу меня извинить за то, что вас прерываю, но меня привело к вам вовсе не желание услышать вашу благодарность. У молодого человека сложилось впечатление, что юная особа сбежала из сен-жерменского монастыря урсулинок.
   – Да, и у нее были для этого самые серьезные основания: ее мать пожелала, чтобы она приняла постриг и навсегда осталась в стенах монастыря. И если вы приехали затем, чтобы забрать ее у меня и водворить обратно к урсулинкам, то это невозможно, и мы даже не будем об этом говорить.
   Де ла Рейни рассмеялся.
   – Милая графиня! Мне с избытком хватает забот с ведьмами и колдуньями, которых после Нового года мои люди тащат ко мне чуть ли не каждый день. Заниматься еще и монашками мне недосуг. Но, я боюсь, как бы ваша беглянка не попала в беду. По воле случая, во время своего путешествия она стала свидетельницей такого события, какого лучше бы ей не видеть никогда! Не спрашивайте меня, какого, – торопливо добавил он, видя, что мадам де Брекур уже готова задать вопрос. – Альбан заставил ее дать слово, что она никогда и никому ничего не скажет, но в ее возрасте так трудно держать секреты… Впрочем, и в другом возрасте это тоже бывает нелегко.
   – Неужели все так серьезно?
   – Это государственная тайна! Должен вам сказать, что и бегство из монастыря – немалая провинность. Как только ее начнут искать, тут же отправятся к вам в Прюнуа. К тому же, если память мне не изменяет, вы не в самых добрых отношениях с ее матерью.
   – Да, мы с ней не помирились. Я ведь поделилась с вами два года тому назад своими подозрениями относительно смерти брата. И Шарлотту я ей ни за что не отдам. Могу поклясться, она ни перед чем не остановится и вмиг избавится от дочери, чтобы жить в свое удовольствие. Но я прекрасно понимаю, что на ее стороне все права, и не сомневаюсь, что она испытает огромное удовольствие, когда отправит ко мне ваших людей, чтобы те обыскали тут все, от погреба до чердака.
   – Это веский довод в пользу того, что девушке нельзя оставаться у вас в замке.
   – Я согласна, что это разумно, но где она будет в безопасности? Мой особняк в Париже, точно так же, как имение в Нормандии, вызовет столько же подозрений, как и Прюнуа. К тому же что она будет делать там одна? Ей ведь только пятнадцать!
   – Может быть, вы могли бы доверить ее кому-то из своих подруг? Например, мадам де Севинье?
   – У нее добрейшее сердце, но, к сожалению, слишком проворное перо… Впрочем, и язык тоже.
   – Да, согласен с вами. Вы приближены ко двору. А мадам де Фонтенак тоже?
   – Пока был жив мой брат, ее принимали вместе с ним и благодаря ему. Но с тех пор, как он умер, многие из-за ее скверного характера отказались встречаться с ней. Думаю, однако, что время от времени она приезжает полебезить перед мадам Скаррон, которой Его величество король пожаловал титул маркизы де Ментенон в знак благодарности за ее заботы о детях, подаренных ему мадам де Монтеспан… Звезда последней уже, похоже, закатывается. Мадам де Ментенон страшная ханжа и, конечно же, будет очень рада поучаствовать в поимке будущей монахини, которая посмела сбежать. Но к чему все эти расспросы? Уж не собираетесь ли вы представлять бедняжку Шарлотту ко двору? Надеюсь, что нет.
   – Не ко двору, конечно, но что-то в этом роде. Мысль очень недурна, исходя из постулата, что менее всего заметен тот, кто находится в толпе на площади среди бела дня. Мне помнится, что вы добрые друзья с герцогиней Орлеанской, этой нашей, всеми любимой, оригиналкой?
   – Не буду этого отрицать и признаюсь, что и я ее очень люблю. Да, она совершенно непредсказуема, но сердце у нее огромное – больше собора Нотр-Дам-де-Пари.
   – Вот и прекрасно. Вы знаете не хуже меня, что король сейчас ожидает, когда закончится постройка сказочного Версаля, где он намерен расположиться вместе со своим двором. А пока он перемещается в зависимости от времени года из Сен-Жермена в Фонтенбло и обратно, заглядывая в новый дворец лишь на короткие мгновения. А брат короля с супругой предпочитают странствовать между Пале-Роялем в Париже и своим очаровательным замком в Сен-Клу. Если устроить вашу племянницу к герцогине Орлеанской, она, во-первых, не будет на глазах у двора, а во-вторых, вряд ли кому-то придет в голову искать ее у герцогини. А если кто-то об этом и задумается, то не осмелится ее искать. К тому же и я буду внимательнейшим образом за ней присматривать. Ну-с, что вы об этом скажете?
   – Скажу, что вы гениальный человек, и я немедленно прикажу заложить лошадей и отправлюсь к герцогине. И еще скажу, что из друзей, какие только бывают на свете, вы – самый лучший.
   – Благодарю вас. И вот еще о чем попрошу вас: строго-настрого прикажите слугам позабыть о мадемуазель де Фонтенак. Ее в вашем замке не было.
   – Не беспокойтесь. Своим слугам я доверяю, как самой себе.
   – А вам я советую быть осторожнее. Я сейчас имею дело с «подземным миром», как я называю прислугу, и должен сказать, поражен необычайным количеством сюрпризов, которые они преподносят.
   – К моему дому это не имеет отношения. Все мои слуги родились или в Прюнуа, или в Брекуре, этим все сказано.
   – Но, как известно, коварный змий проник даже в райский сад. Я вас очень прошу: осторожность и осторожность!
   Как только де ла Рейни уехал, графиня собрала свою челядь. Маргарита сурово поглядывала на собравшихся, но графиня говорила со слугами твердо, но доверительно, как могла бы говорить мать семейства со своими детьми. Потом она распорядилась, чтобы ей заложили карету. Спустя полчаса она уже быстро катила по направлению к Парижу, не сомневаясь, что скоро увидит герцогиню Орлеанскую. Накануне в Сен-Жермене прошел слух, что принцесса страдает несварением, собирается позвать врача и намерена оставаться в постели. Стало быть, графиня непременно застанет ее дома. Мало этого, они смогут поговорить наедине без свидетелей, поскольку именно такой близкой дружбой дарила герцогиня Елизавета графиню Клер…
   Вернулась графиня поздней ночью и, не медля ни секунды, прошла в комнату к племяннице. Та по-прежнему лежала в постели и под бдительным оком Маргариты уничтожала яства, принесенные ей на подносе.
   – Все устроилось! – радостно объявила графиня, опускаясь в кресло, даже не сняв дорожную одежду и внеся в комнату запах морозной свежести. – Завтра я отвезу вас в Париж. Герцогиня Орлеанская, супруга Его королевского высочества Филиппа, согласилась взять вас под свое покровительство. Она знает все ваши обстоятельства, и вы будете у нее в полной безопасности.
   Шарлотта, едва принявшаяся за ванильный крем, застыла с полной ложкой в руках.
   – Я? В доме такой знатной дамы? Невестки Его величества? Но почему? – Вопросы прозвучали скорее печально, чем радостно.
   – Потому что в доме этой знатной дамы вы будете защищены лучше, чем где бы то ни было. Нет, нет, не возражайте! Сегодня утром меня навестил сам господин де ла Рейни, и совет поступить таким образом исходил от него.
   – Господин де ла Рейни? Но что он обо мне знает?
   – Он знает о вас то, что ему рассказал молодой человек, доставивший вас ко мне.
   – Они знакомы?
   – Он – один из лучших его помощников. Многообещающий следователь. И к тому же его кузен. Его зовут Альбан Делаланд, – прибавила графиня после минутного размышления.
   Эта новость Шарлотту не порадовала. Спаситель пришелся ей по душе, и в своем воображении она невольно начала уже рисовать что-то вроде романтической истории… Пусть даже у молодого человека не было на шляпе перьев… Но иметь дело со шпиком! Какое горькое разочарование!
   – Вот оно что, – только и сказала она.
   Потом задумалась на секунду и спросила:
   – Я хотела бы знать, по какой причине господин де ла Рейни заговорил обо мне?
   – Потому что он считает – и я, безусловно, тоже, – что, оставшись здесь, вы по-прежнему будете находиться в опасности. По воле вашей матери люди его ведомства вправе забрать вас и отправить в другой монастырь, куда более отдаленный и суровый, чем монастырь урсулинок…
   Графиня не стала говорить о худшем – в дороге ее может подстеречь роковая случайность, а в монастыре, кроме тягот суровой жизни, какая-нибудь таинственная болезнь, которая быстро отправит бедняжку в загробный мир. В эти неспокойные времена подобное случается сплошь и рядом. Клер считала, что ее невестка вполне способна и на такую крайность после того, как поймет, что имеет дело с непокорной и строптивой девушкой, а не с молчаливым и забитым ребенком.
   – Нет, нет, такого не может быть, – не поверила Шарлотта.
   – Может. Не бойтесь смотреть правде в глаза, ведь есть люди, которые вас любят. Я, например, – и графиня с нежностью обняла хрупкие плечики племянницы и, притянув к себе, ласково поцеловала ее.
   Шарлотта подняла на нее глаза, полные слез. Впервые в жизни ей говорили, что ее любят…
   – Так значит, вы не хотите просто избавиться от меня?
   – Ах, вот вы о чем подумали? Ну надо же, какая глупышка! Я хочу одного – защитить вас, поместив в безопасное место. И всегда буду рядом с вами, не забывайте. А добрее герцогини Орлеанской я не знаю на земле человека. И очень скоро вы согласитесь со мной. Второй такой нет на свете, и я уверена, что в ее доме вам будет хорошо и весело. Уж, во всяком случае, веселее, чем при дворе.
   – А разве при дворе не веселятся?
   – При дворе устраивают пышные празднества, но там ни на секунду нельзя забываться и нужно постоянно следить за тем, куда ставишь ногу. А с тех пор, как две тигрицы в юбках воюют почти публично из-за сердца короля и делают это чуть ли не в покоях королевы, разрывая ей сердце, потому что королева по-прежнему продолжает любить супруга молчаливой, безнадежной любовью, то вы сами можете догадаться, как там бывает весело. А что касается вас, Шарлотта, то мне кажется, мы договорились, и завтра едем в Пале-Рояль, не так ли?
   Маргарита, не проронившая ни единого слова, пока говорила графиня, сочла, что наступило время кое-что сказать и ей.
   – Прекрасно, что завтра вы отправляетесь в Пале-Рояль, я очень рада, но хочу напомнить госпоже графине, что мадемуазель Шарлотта приехала к нам без багажа, и в ее распоряжении только платье монастырской пансионерки, поэтому…
   – Ну, конечно! Ты, как всегда, права, Маргарита! Мы должны подумать о гардеробе Шарлотты. Хотя герцогиня Елизавета и не обращает внимания на туалеты и предпочитает охотничий костюм, пока не приходит время облачаться в парадный придворный наряд, но самое необходимое нашей девочке, безусловно, понадобится. Вставайте-ка побыстрее, Шарлотта! А ты принеси мне два… Да нет, я сама пойду и посмотрю.
   Графиня быстро вышла из комнаты и через несколько минут вернулась в сопровождении горничной, которая несла в руках целую охапку одежды. Она положила ее на кровать, и графиня показала племяннице платье – бархатное, того же зеленого цвета, что и глаза Шарлотты, отделанное скромной вышивкой в виде серебряных гирлянд. Она приложила его к фигуре Шарлотты, прикинула ширину плеч, объем талии и радостно сообщила:
   – Так я и думала! Она чуть меньше меня ростом и немного тоньше. Достаточно будет немного убрать в талии и немного подшить низ, а смотрится великолепно. Точно так же пусть подошьют второе, и все нижние юбки. С зимней накидкой у нас никаких проблем не будет. А вот что у нас с обувью?
   Графиня сбросила с ноги туфельку и подтолкнула ее Шарлотте, чтобы та примерила. Та надела, болезненно сморщилась и с огорчением вздохнула:
   – Маловата.
   – Подумать только! А ведь вам еще расти и расти! Неужели вы порадуете нас ступнями солидных размеров, которые так подходят придворным дамам, поскольку они очень много времени проводят стоя, но в которых так мало изящества? К счастью, у вас прелестные ручки, и они станут еще прелестнее, как только вы избавитесь от уродливых царапин. Ну так что же нам делать с туфлями?
   – Заказать вашему сапожнику, – предложила Маргарита и отправилась за листком бумаги и карандашом, чтобы обвести контур ступни Шарлотты.
   Было решено, что, пока сапожник не сошьет туфли, девушка походит в старых, тем более что Маргарита заботливо привела их в порядок.
   На следующее утро к карете привязали небольшой сундук с вещами Шарлотты, и девушка, с ног до головы одетая во все новое, в беличьей шубке с капюшоном, устроилась в карете рядом со своей тетей, графиней де Брекур. Карета тронулась и повезла ее навстречу новой, неведомой жизни.
   Обе сидели молча, переживая каждая по-своему это значительное и решающее мгновение. Мысли девушки были радужными: она надеялась, что в будущем ее ждет что-то более интересное и увлекательное, чем однообразная и суровая монастырская жизнь. Ее немолодая спутница была настроена более скептически. Вот уже два дня она находилась в постоянном ожидании, что за юной беглянкой вот-вот приедут и увезут ее в неизвестном направлении. Теперь, когда карета на приличное расстояние удалилась от замка, графиня едва верила в удачу. Она трепетала от страха, когда они проезжали по сен-жерменскому мосту, что протянулся между Старым и Новым королевскими замками, и поэтому всегда тщательно охранялся. Это место было чрезвычайно опасным – даже беззаботная Шарлотта почувствовала нечто вроде беспокойства. И только миновав Нантер, графиня вздохнула свободнее. До столицы отсюда было рукой подать, и она принялась снова рассказывать Шарлотте о тонкостях придворного этикета. К этим советам она присовокупила и несколько наставлений совсем иного рода.
   – Прежде чем мы отправимся в Пале-Рояль, – сказала она, – я покажу вам наш особняк в квартале Марэ. Он совсем недалеко от дворца принцессы. Двери его всегда открыты, и вы всегда сможете найти там помощь. В случае опасности он может послужить вам и убежищем. Об этом особняке заботится Мари-Бон, сестра Маргариты, и ее муж. При необходимости они сумеют о вас позаботиться.
   Карета въехала в Париж через заставу Сент-Оноре, самую близкую к Пале-Роялю. Мадам де Брекур показала его Шарлотте, пока карета следовала по длинной улице, в конце которой высилась крепость с массивными стенами и круглыми башнями.
   – Это Бастилия, – сообщила она. – Удобный ориентир, чтобы не заблудиться.
   Они проехали еще минут десять, и графиня указала правой рукой на большую красивую церковь, очевидно, принадлежащую какому-то монастырю.
   – Собор Святого Людовика и монастырь иезуитов. Наша улица как раз напротив этого монастыря, – добавила она.
   А кучер тем временем свернул налево и остановился возле дверей красивого дома, украшенного античными маскаронами. Рядом с ним стоял великолепный особняк, во дворе которого спокойно могли разъехаться две кареты.
   – Особняк Керневуа, – пояснила графиня, – его еще называют Карнавале[11], в нем вот уже два года живет маркиза де Севинье, моя близкая подруга. На ее помощь вы тоже всегда можете рассчитывать. Хотя я опасаюсь ее длинного и острого язычка. А теперь вернемся и поедем в Пале-Рояль. Не годится заставлять ждать герцогиню Орлеанскую. В Прюнуа я собираюсь вернуться только завтра утром, так что успею рассказать о вас и своей домоправительнице, и маркизе. И тогда я буду совершенно спокойна за вашу участь.

   Но до спокойствия было еще очень и очень далеко. Едва ли прошел час после отъезда графини, как отряд конных жандармов ворвался в Прюнуа. Жандармы тщательно осмотрели весь дом, от чердака до погреба, под громоподобные проклятия Маргариты, которую обычно не так-то легко было вывести из себя. Само собой разумеется, они никого не нашли и уехали, бормоча извинения и ссылаясь на приказ, который вынуждены были выполнить. Графиня де Брекур оказалась права: пренебрегать знакомством Марии-Жанны де Фонтенак с воспитательницей незаконных детей короля было никак нельзя.

Глава 2
Родственники короля и многие другие

   Шарлотта впервые оказалась в Париже и смотрела вокруг во все глаза. Город не показался ей красивым. Разве сравниться ему с Сен-Жерменом? В Сен-Жермене между чудесным лесом и серебристой Сеной высятся два королевских замка – Старый и Новый. От замков террасами спускаются вниз сады, а вокруг красуются особняки самых знатных людей Франции. Еще там есть два монастыря и крытый рынок. И весь городок так живописен: уютно расположившись на возвышении, ему не грозили даже самые полноводные разливы Сены…
   А Париж? Этот город был каким-то странным…
   Широкие улицы хаотично сменялись узкими проулками, великолепные памятники и роскошные особняки – неказистыми домишками, иногда просто развалюхами, все было перемешано, переплетено. И народ! Повсюду полно народу. Еще бы! Пятьсот тысяч жителей! Кто-то, не торопясь, прогуливался, кто-то спешил по делам – везде толчея, шум. Улица для парижанина – собственное угодье, продолжение дома, что-то вроде двора. В толпе без устали шныряли лоточники, предлагая овощи, молоко, фрукты, старую одежду, песок, метелки, рыбу, воду и еще тысячу необходимых каждому вещей…
   В свете теплеющего солнца, которое понемногу высушивало весеннюю хлябь, разноголосые и шумные парижские улицы представляли собой в общем-то живописную картину, хотя ее герои порой были одеты в лохмотья. Улицы были заполнены людьми, а вот кареты и всадники были редкостью. Здесь можно было повстречать представителей всех социальных слоев – богачей и бедняков, аристократов и простолюдинов. Случалось, что и знатный господин шел пешком, но зато в сопровождении целой вереницы лакеев.
   Карета графини, подъехав ко дворцу, миновала решетчатую ограду, украшенную позолоченными пиками, стражников в красных мундирах, сделала по двору полукруг и остановилась у дверей. Путешественницы вышли, и кучер погнал лошадей к отведенному для карет месту.
   Они приехали в Пале-Рояль, одну из новых резиденций королевской семьи. Дворец – это поистине величественное здание – построил кардинал Ришелье лет пятьдесят тому назад и завещал его королю и его наследникам. Поэтому брат короля мог лишь наслаждаться пребыванием в королевских апартаментах, но никогда не стал бы их хозяином[12]. Это обстоятельство вовсе не мешало герцогу Филиппу Орлеанскому жить здесь на широкую ногу. Шарлотта сразу же поняла, что перед ней самое роскошное и великолепное здание Парижа. С течением времени его не раз реконструировали – сначала Анна Австрийская[13], потом герцог Филипп, – и теперь оно занимало приличную территорию в форме прямоугольника длиной триста метров и шириной сто пятьдесят. Дворцовый комплекс располагался между улицей Сент-Оноре с юга, теперешней улицей Ришелье с востока и улицей Бонзанфан с запада. По сути, дворец представлял собой город в городе. Во дворце кроме королевских покоев находилась домовая церковь, где сначала крестили герцога Филиппа, младшего брата короля Людовика, а потом венчали его с очаровательной Генриеттой Английской, его первой женой. Кроме того, там располагались библиотека, кабинеты, наполненные произведениями искусств, приемные, помещения для разнообразных служб, кухни, комнаты для слуг и конюшни. Был и театр с залом на тысячу мест, и обширная портретная галерея, вмещающая в себя изображения знаменитостей, написанные не менее известными художниками вроде Филиппа де Шампеня и Симона Вуэ – разумеется, в череде великих присутствовали и портреты кардинала. Дворец окружал обширный парк с двумя бассейнами и небольшим лесочком, который чудесно оттенял партеры. Но если учесть, что при Филиппе Орлеанском несли службу не менее пятисот человек, а штат его супруги насчитывал человек двести пятьдесят, и всех их нужно было где-то разместить, то станет ясно, что лишнего места во дворце не было.
   Покои герцогини располагались в восточном крыле строения, покои герцога – в западном. Стараниями герцога Филиппа они были отделаны с отменным изяществом и пышностью. Герцог обладал незаурядным талантом декоратора и удивительно тонким вкусом. Будучи достойным потомком Медичи[14], он отличался природным чутьем и среди произведений искусства всегда умел выбрать самые достойные и присоединить их к своей уникальной коллекции. Герцог был страстным коллекционером.
   Мадам де Брекур, посмотрев на круглые глаза и полуоткрытый рот племянницы, не видевшей ничего, кроме отцовского особняка, скромного замка своей тетушки и монастырских стен, не могла удержаться от улыбки.
   – Вас сочтут маленькой дикаркой, если вы будете смотреть вокруг с таким нескрываемым изумлением. Имейте в виду, что Пале-Рояль весьма скромен по сравнению с дворцом, который герцог Орлеанский недавно построил в Сен-Клу. Прошлым летом он имел честь принимать там Его величество, и король даже немного огорчился, потому что его великолепный Версаль до сих пор никак не могут достроить.
   – Но у Его величества есть прекрасный Сен-Жермен!
   – Ему не сравниться с Сен-Клу! А наш король любит всегда и во всем быть первым. Хорошо, что герцог Орлеанский доводится ему братом, я бы сказала, что для герцога это родство оказалось очень полезным.
   – Почему? Неужели у него могли быть какие-то неприятности из-за красивого дворца?
   – Когда-нибудь я расскажу вам историю господина суперинтенаданта Фуке, который построил себе сказочный замок в Во. Но поторопимся: нас ожидает Ее королевское высочество.
   Они вошли в просторный вестибюль, где постоянно дежурили три посыльных, готовые в любую минуту вскочить на коня и доставить по назначению письмо герцогини Елизаветы. Она писала часто, по нескольку писем в день, и отправляла их в разные концы света, но чаще всего – в родную Германию. Как раз в тот момент, когда графиня с племянницей вошли в покои герцогини, девушка вынесла письмо и вручила его одному из посыльных. Узнав мадам де Брекур, она улыбнулась и удержала красивого молодого человека в ливрее, который собирался пойти и доложить о прибытии гостей.
   – Мадам ждет графиню де Брекур, Бертран, я провожу ее сама.
   – Как я рада, что вы сегодня здесь, мадемуазель де Теобон, – с улыбкой сказала графиня. – Как себя чувствует Ее королевское высочество? Мне показалось, что мы встретили ее врача.
   – Вы же знаете, как Ее высочество любит тушеную капусту с копчеными сосисками, которые так вкусно готовят у нее на родине. За обедом она слишком увлеклась любимым блюдом, но, к счастью, недомогание уже прошло. Вы сейчас сами убедитесь в этом, увидев герцогиню с пером в руке. Пойдемте!
   – Но нам не хотелось бы ее беспокоить, раз она занята.
   – Можно подумать, вы не знаете мадам Елизавету! Если она не охотится с Его величеством королем, то она пишет письма!.. И вам это известно не хуже, чем мне!
   С этими словами мадемуазель де Теобон отворила дверь в просторный кабинет, стены которого украшали фамильные портреты, у окон стояли изящные витрины с драгоценными безделушками, а между ними – мягкие козетки, обитые малиновым бархатом с золотым позументом. На одной из них, у камина, сидела хозяйка дома, протянув к огню белые пухлые ручки. Указательный палец правой руки был испачкан чернилами. Создавалось впечатление, что она только что задремала…
   Невестке короля, Шарлотте Елизавете Баварской, немецкой принцессе, которую по-домашнему называли Лизелотта и курфюрстина, было в то время двадцать семь лет, и она радовала взор свежестью и отменным здоровьем. Всерьез располнеть ей мешало пристрастие к охоте: чуть ли не целые дни она проводила в седле. Грубоватые черты лица и неправильная линия носа мешали ей считаться красавицей, зато живые темные глаза под соболиными бровями искрились неподдельной веселостью, руки радовали прелестной формой, а щеки разгорались румянцем после каждой трапезы – она не могла пожаловаться на отсутствие аппетита. Вот уже восемь лет она была замужем за братом короля Людовика XIV, Филиппом, герцогом Орлеанским, вдовцом, рано потерявшим свою первую жену, очаровательную и хрупкую Генриетту Английскую. Филипп не скрывал своего пристрастия к молодым людям, но Елизавете удавалось на удивление хорошо с ним ладить, отчасти благодаря отсутствию в ней природной женственности, но, скорее всего, все-таки из-за веселого нрава и прекрасного чувства юмора. К этому времени она подарила своему супругу троих детей, хотя, когда принц впервые увидел свою нареченную, он испуганно воскликнул: «Господи! Да как же я буду с ней спать?» Однако, судя по всему, они нашли общий язык в постели, а случившееся прошлой осенью горе еще больше сблизило их: они потеряли своего старшего любимого сына, маленького герцога де Валуа, которому только-только исполнилось четыре года. Впрочем, в настоящее время супруги не были близки, что вполне устраивало и даже радовало Елизавету. Появление на свет мадемуазель де Шартр, их последней дочери, чуть было не закончилось трагедией – герцогиня едва выжила после родов. Поэтому предложение супруга не проводить больше ночи вместе она встретила с искренней радостью. Филипп сообщил об этом супруге с большой деликатностью и нежностью, и она ответила вполне искренне:
   – Принимаю ваше предложение всем сердцем, месье. И буду счастлива, если вы не станете питать ко мне ненависти и сохраните в своем сердце доброе отношение ко мне.
   Сделка состоялась, и Елизавета написала в письме к своей тетушке:
   «Я была очень довольна нашим договором, потому что работа по производству детей никогда меня особенно не радовала. К тому же спать с Его высочеством – занятие весьма хлопотное. У него очень чуткий сон, и он терпеть не может, если его вдруг потревожат, так что мне приходилось ютиться на самом краешке кровати, и я иногда падала с нее, как мешок».
   Гостьи вошли. Шарлотта присела в реверансе и застыла, не решаясь поднять глаза на столь знатную особу.
   – Фот, знашит, наша юная тевушка, – услышала она голос Елизаветы и едва сдержалась, чтобы не расхохотаться.
   Что поделать? Герцогиня Орлеанская свободно говорила и писала по-французски, но не всегда справлялась со своим немецким акцентом. Стоило застать ее врасплох, и акцент тут же проявлялся. Когда мадемуазель де Теобон объявила о гостях, Елизавета пробудилась от сладкой дремы. Глаза у нее были еще сонные, но она была полна расположения и дружеского участия.
   – Я имею честь представить Вашему королевскому высочеству мою племянницу и крестницу Шарлотту Клер Эжени де Фонтенак и решаюсь просить для нее вашего августейшего покровительства, так как она крайне в нем нуждается.
   – Зерьез… Серьезное те… дело сбежать из монастыря! Но, на мой фсгляд… взгляд, гораздо… серьезнее… зилой… силой постричь кого-то в монахини!
   Герцогиня снова улыбнулась, радуясь, что хоть и не без труда, но совладала со своим акцентом и стала произносить французские слова правильно, ведь насмешники французы, чуть что не так, готовы были поднять нерадивца на смех. А Елизавета не любила, когда над ней смеялись. Но если говорить откровенно, то она старалась исправить свой акцент исключительно ради Его величества короля. Когда Людовик впервые появился в Гейдельберге, она была ослеплена им и полюбила его с первого взгляда. Король тоже привязался к ней, ценя в молодой женщине прямоту, искренность, веселый нрав, а главное – безупречное умение держаться в седле и выдерживать сумасшедшую охотничью скачку без тени усталости. И разве ради расположения короля не стоило совершать над собой усилий?..
   – Здесь, – заключила герцогиня с широчайшей победной улыбкой, – вы будете в безопасности.
   – Может случиться, – продолжала графиня де Брекур, – что матери Шарлотты удастся получить аудиенцию у Его величества и просить о помощи самого короля. Я буду в отчаянии, если у Вашего королевского высочества случатся из-за этого какие-либо неприятности.
   – Забудьте ваши опасения. Король меня любит, и я уверена, что сумею все ему объяснить. К тому же я вижу, что девочка просто очаровательна. А теперь попрощайтесь с тетей, дитя мое, и оставьте нас. Мадемуазель де Теобон проводит вас в покои, предназначенные для фрейлин.
   Целуя племянницу, мадам де Брекур сунула ей кошелек с несколькими золотыми монетами: мало ли что тут может понадобиться, пока приготовят все, что необходимо иметь фрейлине.
   Шарлотта от души поблагодарила щедрую крестную, присела в реверансе, прощаясь с герцогиней, и последовала за своей провожатой по дворцу до помещения, где жили фрейлины. Располагалось оно на первом этаже и смотрело окнами в парк. Две спальни объединялись просторной общей комнатой, куда двое слуг как раз вносили кровать.
   – Пока вы будете спать здесь, – пояснила Лидия де Теобон. – По штату Ее королевскому высочеству полагается иметь четырех фрейлин, вы будете пятой. Но это ненадолго. Скоро кто-то из нас непременно покинет замок. Что касается остальных фрейлин, то одну из них вы видели в покоях герцогини, если только обратили на нее внимание. Зовут ее Элеонора фон Венинген, она приехала вместе с нашей госпожой из Германии. Вторую зовут мадемуазель Дезадре, ее сегодня на целый день отпустили. С третьей я вас познакомлю, когда она вернется из Сен-Жермена. Если только вернется… Но главное, что вы должны знать: все мы, фрейлины Ее королевского высочества, связаны с ней узами нежнейшей дружбы, доходящей до почтительнейшего обожания. В прошлом году герцогиня вынуждена была расстаться с двумя дорогими ее сердцу подругами – Ее высочеством принцессой Монакской, она отвечала в ее доме за финансы, которые теперь поручены мне, и мадам де Сабле, с которой герцогиня Елизавета поддерживает тесную переписку. Мы всеми силами стараемся смягчить эту двойную потерю. Как вы будете относиться к Ее королевскому высочеству, я не знаю.
   – О, я готова любить ее всем сердцем, – горячо воскликнула Шарлотта. – У нее такое доброе лицо! И потом: можно сказать, что она спасла мне жизнь.
   – Да, я знаю эту историю с монастырем.
   – Она не оскорбила вашего благочестия?
   – С чего вдруг? Я, моя дорогая, протестантка, и наша милая Венинген тоже. Не забывайте, что до замужества герцогиня Елизавета также была протестанткой. К нашему тесному кружку, который можно назвать кружком близких друзей герцогини, принадлежит еще вдова маршала де Клерамбо, воспитательница детей герцогини, она гораздо старше нас всех и отнесется к вам по-матерински. Она добра, мудра, остроумна. Вот увидите, вы не будете несчастны, живя среди нас. Во всяком случае, здесь, я думаю, вам будет гораздо лучше, чем при дворе… Но об этом мы поговорим с вами позже. Это весь ваш багаж? – осведомилась она, увидев слугу, который принес небольшой сундучок Шарлотты.
   – Пока да, но графиня де Брекур, моя тетя, собирается заняться моим гардеробом. Когда я прибежала к ней позавчера среди ночи, у меня, кроме монастырского платья, ничего не было.
   Лидия де Теобон уже заглянула в сундучок и достала сначала зеленое бархатное платье, потом второе из плотного китайского шелка серо-сиреневого цвета. Она одобрила их с видом знатока:
   – Совсем недурно. Тем более что наша госпожа приехала из своего курфюршества в простеньком платье из синего атласа и умирала в нем от холода. Да и теперь Ее королевское высочество не слишком любит разнообразить свои туалеты – дома носит платье, в котором вы ее видели, а из другой одежды чаще всего надевает амазонку – ездит в ней и к королю, и в Сен-Жермен, и в Фонтенбло, и в Версаль, где Его величество отважился провести недавно несколько дней. Есть у нее, конечно, и большой придворный наряд, который она терпеть не может.
   – Неужели? Он, наверное, великолепен?
   – Нет слов! Просто чудо! Но герцогиня Елизавета предпочитает удобство. Зато когда вы увидите герцога Филиппа, то сразу поймете, что он – полная ее противоположность. Его наряды украшены многочисленными бантами и драгоценностями. Только Его величество король сияет ярче нашего господина. Что же до всего остального, то пусть оно станет для вас сюрпризом, и вы познакомитесь с ним во время ужина.
   Продолжая болтать, девушки, не торопясь, осматривали комнаты фрейлин. В спальне, где размещалась мадемуазель Дезадре, Шарлотта остановилась перед второй кроватью.
   – Значит, на этой спит барышня, которая сейчас в Сен-Жермене? Как же могло случиться, что она поехала туда одна, а вы все остались здесь? И почему вы сказали, что не знаете, вернется ли она оттуда?
   Мадемуазель Теобон искоса и не без лукавства взглянула на Шарлотту и весело рассмеялась.
   – Любопытно, не правда ли?
   – Еще как! Хотя мне стыдно вам признаваться в своем любопытстве.
   – Не стыдитесь, я и сама ужасно любопытна. И должна сказать, что наш с вами общий недостаток может быть весьма полезным в тех сферах, где мы с вами вращаемся. И если говорить обо всем сдержанно и деликатно и ничего не преувеличивать… В общем, я не вижу ничего дурного, если сообщу вам кое-какие сведения об отсутствующей фрейлине. Ее зовут Анжелика де Скорай де Русиль де Фонтанж…
   – Подумать только! Ну и фамилия!
   – Да, необычная… Это старинная фамилия дворян из Оверни. Весьма почтенное семейство… Правда, вконец разорившееся. Конечно, есть земли, есть обветшавший замок и… надежда: ее внушает совершенно необычайная красота мадемуазель. Настоящий подарок Небес, который непременно нужно продемонстрировать при дворе. Эта благая мысль пришла в голову одной из ее тетушек, канониссе, что дружит с аббатисой из Фонтевро, а аббатиса – сестра мадам де Монтеспан и очень близка с ней. Но вы, очевидно, не знаете, кто такая мадам де Монтеспан?
   – В монастырской школе ходили разные слухи… Я училась в монастыре, который расположен в двух шагах от королевского замка, так что придворные новости волновали нас всех. Я прекрасно знаю, кто эта дама, о которой вы говорите. Но не понимаю другого: по слухам, маркиза очень ревнива, и рекомендовать ей девушку такой необыкновенной красоты, по крайней мере, неразумно.
   – Вы не знаете всей подоплеки. Великолепная маркиза в волнении, она видит, что страсть короля к ней постепенно угасает, что Его величество все больше привязывается к воспитательнице своих незаконных детей, вдове Скаррон, которой он недавно пожаловал титул маркизы де Ментенон. Маркиза де Монтеспан ненавидит эту презренную выскочку. Между прочим, должна заметить, что наша госпожа относится к новоиспеченной маркизе не лучше. И она сама, и герцог Филипп в дружеских отношениях с фавориткой, и поэтому герцогиня охотно согласилась принять под свое крыло прекрасную Анжелику. Самой госпоже де Монтеспан поселить ее у себя было бы, конечно, невозможно…
   – Теперь я уже совсем ничего не понимаю, – вздохнула Шарлотта.
   – Все очень просто. Маркиза надеется привлечь… взоры короля к девушке, которая будет ей всем обязана и которой она не опасается. Я сказала вам, что Фонтанж божественно хороша, но не сказала, что она глупа, как пробка. Вспыхнувший огонь долго гореть не будет, Его величество скоро оставит ее, но за это время Ментенон уйдет в тень, и ей уже не занять прежнего места в сердце короля. Вот причина, по которой наша прекрасная Анжелика отправилась в гости к великолепной маркизе де Монтеспан и…
   Мадмуазель де Теобон внезапно остановилась на полуслове и испытующе оглядела Шарлотту.
   – Я говорю, говорю, говорю, и вдруг подумала: не слишком ли вы молоды, чтобы выслушивать подобные истории?
   – Я готова их выслушивать, видя в них знак доверия, а мне оно очень дорого, и я бесконечно вам благодарна, потому что чувствую себя уже не так одиноко в этом огромном дворце… Мне кажется полезным знать тех людей, с которыми предстоит встречаться. И надеюсь, что вы скажете хоть несколько слов о мадемуазель Дезадре и мадемуазель фон…
   – Венинген! Вам придется привыкать к немецким именам. О милой Элеоноре можно сказать только одно: она самая чудесная девушка на свете! И самая веселая! По-французски она говорит так причудливо, что герцог Филипп не может удержаться от смеха и хохочет вовсю! Герцогиня Елизавета, естественно, к ней очень привязана и, конечно, переживает ее предстоящий отъезд. Дело в том, что Элеонора помолвлена. Ее жених, эльзасский дворянин с труднопроизносимой для нас фамилией – фон Ратханхаузен, – владеет землями где-то под Страсбургом, но я-то думаю, что Элеонора будет жить больше здесь, чем там. О Жанне Дезадре можно сказать, что она не только образцово исполняет свои обязанности, но и сама образец камеристки: умеет не стушеваться в самой сложной ситуации, и надежность ее не имеет себе равных. Она поставлена старшей над фрейлинами нашей госпожи, но не думаю, чтобы мы доставляли ей много хлопот, тем более что забота о порядке в наших покоях возложена на меня. Для уборки и разных услуг у нас есть шесть горничных, и я в свое время вас с ними познакомлю. Вашу горничную зовут Мари Шарло, работает она добросовестно, но предупреждаю – большая болтушка. Однако она никогда не переходит границы дозволенного и не подразумевает никакой нескромности. Она болтает исключительно из удовольствия поболтать. Сейчас я пришлю ее вам, и она поможет вам устроиться как можно удобнее и лучше. Я зайду за вами незадолго до ужина, чтобы успеть представить вас герцогу Орлеанскому… Прошу, наденьте зеленое платье, оно идеально подходит под цвет ваших глаз! Я уверена, вы понравитесь! А вот туфли… Я постараюсь отыскать для вас пару приличных туфель: в этих идти невозможно!
   С этими словами мадемуазель Теобон исчезла, а Шарлотта невольно подумала: сколько же будет говорить ее горничная, если эта очаровательная, но очень говорливая девушка называет ее болтушкой? Однако после тишины и молчания, которых требовала монастырская жизнь, она ничего не имела против разговоров, перемена была ей, прямо скажем, по душе. Она с удовольствием поболтает и с горничной.
   Дверь открылась, и в комнату вошла небольшого роста девушка с живыми карими глазами и задорным вздернутым носиком на круглом свежем лице. Мари исполнилось восемнадцать, и она всегда пребывала в прекрасном настроении. Быстренько сделав положенный реверанс, она подняла голову, посмотрела на свою новую госпожу и простодушно выпалила:
   – Мне бы очень хотелось, мадемуазель, вам понравиться, потому что вы мне пришлись по душе!
   Шарлотта невольно улыбнулась.
   – Вот это прямота! Что ж, отплачу тем же: ты мне тоже очень нравишься, и мне кажется, мы прекрасно поладим. Ты давно служишь во дворце?
   – Три года, и дворец знаю, как никто.
   – А я не знаю его совсем и рассчитываю на тебя, ты мне все покажешь и расскажешь. Мне сказали, что у тебя очень длинный язычок…
   – Это мадемуазель Теобон сказала? Я уж знаю. Кто ж еще обо всех рассказывает? Но, если нужно, из меня и слова не вытянешь! – сообщила Мари, став необыкновенно серьезной.
   Шарлотта, необычайно растроганная искренней симпатией девушки, протянула ей руку, та, не ожидая подобного жеста, на секунду растерялась, но потом быстро ее пожала, слегка поклонившись.
   – Конечно, мы с тобой поладим, – со вздохом облегчения повторила новоиспеченная фрейлина и с благодарностью подумала о тете Клер.
   Шарлотта прилагала неимоверные усилия, стараясь, чтобы никто не заметил, как пугает ее неведомый мир, в который она так быстро и неожиданно перенеслась. Безоглядно доверяя своей тете, зная, что она желает ей только добра и относится к ней, как к дочери, девушка все же не могла не страшиться и не испытывать неуверенности, оказавшись после однообразной размеренной жизни монастыря в вихре света, полного блеска и роскоши. У кого угодно голова пошла бы кругом, закружилась она и у Шарлотты. Однако теплый прием герцогини Орлеанской, дружеское расположение мадемуазель де Теобон, искренняя симпатия Мари Шарло немного развеяли ее страх, и ей стало чуть-чуть спокойнее.
   Ужины во дворце отличались помпезностью, но Шарлотту поразило даже не это, а сами хозяева замка, герцогская чета, когда она впервые увидела супругов вместе. Хорошо, что мадемуазель де Теобон кое-что успела рассказать ей, иначе она была бы еще больше изумлена.
   В самом деле, трудно было отыскать двух людей, столь мало подходящих друг другу. Елизавета Баварская по своей природной стати могла бы носить кирасу[15] ландскнехта[16] и уж не меньше, чем на полголовы, возвышалась над своим супругом. Филипп, герцог Орлеанский, был откровенно маленького роста, и, чтобы казаться повыше, он носил обувь на высоких каблуках и пышно взбитые, завитые волосы, которые прибавляли ему не меньше десяти сантиметров и ниспадали ниже плеч. Елизавета была пухленькой бело-розовой блондинкой, Филипп – сухим, хрупким, бледным брюнетом с небольшим ярко-алым ртом и небольшими живыми черными глазами. Он был по-своему красив, несмотря на слишком маленький рот, который придавал его лицу женственно-капризное выражение. Герцогиня пожаловала на ужин в том же платье, в котором Шарлотта видела ее днем. Герцог же был одет роскошно – в ярко-голубой камзол, расшитый жемчугом, бриллиантами и неимоверным количеством лент и бантов. В свои тридцать девять лет – он был на двенадцать лет старше своей супруги – он выглядел бойким юношей и казался ее ровесником. Улыбающийся, порой даже излишне игривый, Филипп, когда был в хорошем расположении духа, распространял вокруг себя атмосферу изящества, элегантности и веселья. Но и у него бывали дни черной меланхолии и яростных вспышек гнева. Вся его свита, как на подбор, отличалась красотой и статью. Особенно хорош был шевалье де Лоррен, высокомерный гордец, лицо которого, неприязненное, порочное и потрясающе красивое, было похоже на лицо падшего ангела; ледяной взгляд его голубых глаз выражал чаще всего презрение, особенно если ему случалось взглянуть на супругу герцога. Может, он и был фаворитом Филиппа? Может, он управлял им, используя метод кнута и пряника? Слухи о пристрастии герцога к молодым людям ходили давно, и в их истинности не сомневались уже ни при дворе, ни в городе. Но, как уже было сказано, он вполне ладил со своей супругой, возможно, по причине ее мужеподобности. Елизавета Шарлотта Пфальцская была полной противоположностью грациозной и несколько порочной Генриетты Английской. Подарив супругу троих детей, она ничуть не стремилась к близости с мужем. Ей и в голову не приходило соревноваться с ним в элегантности нарядов, в роскоши украшений – она просто не знала, что с ними делать. Она не требовала от мужа ни бриллиантов, ни новых платьев – Филипп наслаждался всем этим сам, отдыхая возле жены душой и телом благодаря ее столь «драгоценным качествам».
   Все эти тонкости Лидия де Теобон постаралась объяснить Шарлотте заранее, опасаясь, как бы та не выказала публично естественного для ее возраста удивления.
   – Имейте в виду, – заключила она свое наставление, – что герцог Орлеанский ценит общество дам, которые знают толк в нарядах, украшениях и драгоценностях и могут с ним об этом поговорить. Уродство, отсутствие вкуса, пошлость ему ненавистны. Он делает все, чтобы искоренить подобные проявления из окружения своей семьи. Но вы можете быть совершенно спокойны. Позаботьтесь об изяществе реверанса, и все пройдет как нельзя лучше.
   Реверанс новой фрейлины, которую представила герцогу вдова маршала де Клерамбо, был встречен любезной улыбкой. Герцог даже милостиво сказал ей:
   – Рад видеть вас во дворце, мадемуазель де Фонтенак. Моя жена вновь порадовала нас изысканностью своего вкуса, избрав именно вас, и…
   Герцог внезапно замолчал и сделал маленький шажок вперед, чтобы получше рассмотреть девушку, черные брови его чуть приподнялись.
   – Надо же, как странно, – произнес он. – У вас есть родные в Валь-де-Луар? Я имею в виду близких родственников?
   – Нет, Ваше высочество. Семья моего отца родом из Перигора, родня моей матери – парижане.
   – Удивительно! Просто удивительно! – дважды повторил герцог Филипп и, повернувшись к своей супруге, подал ей руку, чтобы сопроводить к столу.
   Чета удалялась от Шарлотты, но она все-таки кое-что услышала из их разговора.
   – Когда мы поедем в Сен-Жермен, вы намереваетесь взять ее с собой?
   – Да, конечно. А вы видите для этого какие-то препятствия?
   – И да, и нет. Сколько ей лет?
   – Пятнадцать. А почему вы об этом спрашиваете?
   – Необыкновенное сходство. Оно еще не так очевидно, пока она ребенок, но пройдет два или три года, и, боюсь, оно ни для кого не останется секретом.
   Больше Шарлотта не расслышала ничего. Удивительная пара заняла свои места за столом, за который вместе с ней сели только несколько человек – самые приближенные и высокопоставленные. Фрейлины, вместе с большей частью герцогской свиты, тоже присутствовали на трапезе, но ужинать им полагалось позже.
   За неимением другого занятия Шарлотта внимательно разглядывала присутствующих. Все свое внимание она сосредоточила на очаровательной девушке лет семнадцати, сидевшей рядом с герцогом, он часто обращался к ней, и время от времени его рука ложилась на ее руку в знак приязни и нежной любви. Темные волосы, бледность, хрупкость и удивительная грация девушки очаровали Шарлотту. Но она не могла понять, почему так грустны ее темные бархатные глаза. Не удержавшись, она спросила о юной красавице свою соседку, мадемуазель Дезадре, слегка наклонив к ней голову.
   – Это старшая дочь герцога от первой супруги, на которую она очень похожа. У нее есть еще младшая сестра.
   – Она выглядит такой грустной…
   – На это есть причина. Ее выдают замуж за испанского короля, а она любит другого.
   – Кого же, если не секрет?
   – Тсс. Музыка сейчас закончится…
   В самом деле, скрипки слились в последнем трогательном аккорде, но тут же, не передохнув, заиграли новую мелодию. Шарлотта подавила тяжкий вздох. К вечеру она страшно проголодалась, а вкусные запахи, которые витали вокруг, еще больше раздразнили ее аппетит, и ощущать сосущую пустоту в желудке ей стало совсем уж невмоготу. Если бы хоть не видеть перед собой этих людей, с таким удовольствием поглощающих изысканные блюда!
   Герцогиня ела за троих. Не надо было быть пророком, чтобы, глядя на нее, догадаться, что через пару лет она станет необъятных размеров. Особенно, приняв во внимание то количество пива, которым она запивала свою обильную трапезу.
   Чтобы отвлечься, Шарлотта принялась разглядывать пышное убранство столовой, оно привело ее в восторг и потрясение, но ненадолго, – она почувствовала, что к ощущению голода прибавилось еще и страшное желание спать. После бессонной ночи во время своего побега она прекрасно выспалась в мягкой постели в замке своей тетушки, но беда была в том, что она привыкла к размеренной монастырской жизни, а в этот час они все уже давно видели третий сон. Как же ей хотелось, чтобы ужин поскорее закончился!
   Наконец дамы и господа поднялись из-за стола под сладкое пение неутомимых скрипок, и перед ними распахнулись двери великолепной гостиной с расставленными ломберными столами. Этот вечер должен был продолжиться карточной игрой. В другие дни герцогскую чету развлекали комедиями, концертами, танцами, если только герцог со свитой не отправлялся искать удовольствий где-нибудь еще.
   Шарлотта заметила, что мадам Клерамбо увела юную герцогиню, и, не удержавшись, вздохнула. Лидия де Теобон, проходившая мимо Шарлотты, подхватила ее вздох на лету.
   – Пойдемте со мной, – пригласила она девушку. – Мы ужинаем у себя, а потом вы можете лечь спать. Устали? – спросила она с сочувственной улыбкой.
   – Очень! Едва держусь на ногах.
   – Трудно с непривычки. Ну, ничего, скоро привыкнете. К тому же вы так молоды и эмоции переполняют вас.
   Шарлотта с благодарностью последовала за доброй мадемуазель де Теобон. Она так хотела спать, что даже забыла об ужине, но расторопная Мари помнила обо всем и, когда она принесла ужин, Шарлотта с благодарностью отдала должное скромной трапезе.
   Обычно девушки ужинали вместе в общей комнате, но после того, как в ней поставили кровать для новенькой, места не осталось, и теперь каждой принесли еду по отдельности. Шарлотта с удовольствием съела суп, несколько ломтиков дичи, выпила компот с печеньем и, совершенно разомлев и позволив Мари раздеть себя, со счастливым вздохом облегчения растянулась на постели, заботливо приготовленной горничной.
   – Господи! До чего же хорошо! – сонно пробормотала она. – Спасибо, Мари.
   – Я здесь для того, чтобы о вас заботиться. Приятных вам снов, мадемуазель. На ночь я убавлю огонь, а утром зажгу его поярче.
   Мари притушила огонь и на цыпочках вышла из комнаты. Излишняя предосторожность! Новая фрейлина герцогини Орлеанской, свернувшись под одеялом клубочком, уже сладко-пресладко спала.
   Она проспала часа три. Глубокий сон, похожий на погружение в теплую душистую воду, так освежил Шарлотту, что она стала понемногу выплывать на поверхность, а когда выплыла окончательно, то услышала скрип двери. Она рывком села на кровати. При слабом свете ночника Шарлотта увидела, как растворилась дверь и на пороге появилась девушка с горящей свечой в руке. Девушка стояла как вкопанная и с нескрываемым недоумением рассматривала Шарлотту.
   – Что вы тут делаете? – спросила она.
   – Что обычно делают в кровати, сплю…
   – Кровать меня и удивляет. Здесь ее не было.
   – Не было. Ее поставили специально для меня. Меня зовут Шарлотта де Фонтенак, я новая фрейлина герцогини.
   – Ах, вот оно что!
   Эта новость, судя по всему, ошарашила незваную гостью. Она стояла молча, не двигаясь, и продолжала смотреть на Шарлотту большими светлыми серо-голубыми глазами. В робком свете свечи ее пышные, цвета червонного золота волосы переливались и мерцали. Шарлотта и сама загляделась на незнакомку: таких красавиц она еще не видела. Ослепительной белизны шея, аккуратная маленькая головка, огромные глаза, на щеках ямочки, крошечный рот с пухлыми коралловыми губами, похожий на бутон, приоткрылся в недоуменной улыбке, и сверкающие ровные, как небольшие жемчужинки, зубы. Стройная, гибкая, с высокой грудью и тонкой талией, незнакомка, похоже, готова была так простоять целую вечность, не в силах справиться со своим изумлением.
   – Могу я вам чем-то помочь? – осведомилась Шарлотта, надеясь, что она сдвинется с места.
   Незнакомка вздрогнула и очнулась.
   – Мне? Да… То есть нет. Не знаю. Карета, которая везла меня из Кланьи, сломалась, и поэтому я приехала так поздно. Я думала, что найду здесь что-нибудь поесть.
   – А нашли меня, но я совсем несъедобна. Ведь у вас есть горничная?
   – Я… Ах, да! Ну, конечно!
   – Ну, так позовите ее. Думаю, она сообразит, чем вас накормить. Вы, наверное, мадемуазель де Фонтанж, не так ли? – прибавила Шарлотта, вспомнив, что говорила ей Лидия де Теобон о четвертой фрейлине: «божественно хороша, но глупа, как пробка».
   Теперь она видела перед собой оригинал словесного портрета и должна была признать, что портрет был точен и правдив.
   Мадемуазель подтвердила догадку Шарлотты кивком головы и спросила:
   – А мы что? Разве мы знакомы?
   – Нет… Но мне о вас говорили.
   – Ах, вот как…
   И опять повисло молчание. Шарлотта подумала, уж не будут ли они вот так ждать рассвета: она, сидя на кровати, а мадемуазель де Фонтанж, окаменев в проеме двери? Мадемуазель продолжала стоять в подбитом мехом плаще золотисто-коричневого цвета, сняв лишь капюшон.
   – Хотите, я позвоню и позову служанку? Она проводит вас в спальню?
   – Нет, нет, не стоит. Спокойной ночи!
   И она исчезла так же, как и появилась. Дверь, скрипнув, закрылась за чудной фигуркой со свечой в руке, а Шарлотта легла, натянула на голову одеяло, и тут же крепко заснула.
   Прожив во дворце несколько дней, Шарлотта поняла, что служба фрейлины при дворе герцогини Орлеанской весьма необременительна. Главной обязанностью фрейлин было составлять красивое обрамление, когда Ее королевское высочество, одна или вместе с супругом, принимает гостей или ужинает в своем привычном окружении. Все остальное время им было позволено томиться благородной скукой с книгой или с вышиванием в руках. По счастью, дворец был расположен в самом сердце Парижа, и девушки развлекались посещением знатных знакомых из квартала Марэ, многочисленных лавочек, а в хорошую погоду – прогулками по площади Рояль. Герцогиня, если не мчалась на лошади, участвуя в королевской охоте, то сидела у себя в кабинете, беседовала с немецкой родней, чьи портреты она развесила по всем стенам, но чаще всего писала в Германию письма на плотной с золотым обрезом бумаге, помня о каждом, кто сумел заручиться ее дружеским расположением. Даже при совершении утреннего и вечернего туалетов, которые представляли собой целую церемонию – подумать только! Герцогиня Елизавета всегда мылась только холодной водой! – фрейлины, если и присутствовали, то чисто формально: ухаживали за их госпожой горничные, а нарядами занималась первая статс-дама. Скажем прямо, что и она не сбивалась с ног – в гардеробной было совсем немного платьев, и все они отличались простотой и скромностью. Разумеется, первая статс-дама отвечала и за драгоценности Ее высочества, но Елизавета надевала их очень редко, отдавая предпочтение лишь нескольким прекрасным жемчужинам, так что вся забота сводилась к ежедневной проверке: все ли они на месте. Иногда, правда, случалось, что герцог Филипп, который обожал драгоценности, позволял себе похитить какое-нибудь украшение своей жены, но не было случая, чтобы он позабыл вернуть его обратно. Из своего юного окружения герцогиня Елизавета особо выделяла мадемуазель фон Венинген, с которой могла говорить по-немецки, и мадемуазель де Теобон, заслужившую ее дружбу и доверие.
   На следующий день после своего переселения в резиденцию герцогини Орлеанской Шарлотта решила отправиться в парк и как следует рассмотреть его, он так манил ее из окна. Девушка обожала цветы, кусты, деревья и самые счастливые часы в монастыре провела в небольшом садике, любуясь то подснежниками и первоцветами, то чемерицей[17] и фиалками, гвоздикой, пионами и, конечно же, розами. С нежностью относилась она и к лекарственным растениям, которые там выращивали и в которых так нуждались больницы. Виктория дез Эссар, ее подруга, тоже очень любившая цветы, обычно гуляла вместе с ней.
   Парк Пале-Рояля ничуть не напоминал скромный садик монастыря урсулинок. Ленотр[18], которого так привечал король, недавно осуществил его перепланировку, и теперь изумрудные ковры-газоны с благородной цветочной вышивкой окружали два бассейна с фонтанами. В длинной аллее из вязов были расставлены каменные скамьи, где можно было передохнуть и помечтать. На одну из них и уселась Шарлотта, обойдя весь парк. Утро было удивительно теплым, золотистые лучи солнца проникали сквозь свежую зелень молодых, только что развернувшихся листочков, мягко касаясь нежной кожи девушки. Она просидела на скамейке не меньше получаса, как вдруг увидела, что к ней направляется та самая Фонтанж, с которой она так неожиданно познакомилась этой ночью.
   – Вы позволите мне присесть рядом с вами? – застенчиво осведомилась Фонтанж, и Шарлотта отметила, что застенчивость еще более красила ее.
   – Я просто в отчаянии, – продолжала та, – что потревожила и разбудила вас. Поверьте, я сделала это не нарочно!
   – А вы поверьте, что я нисколько в этом не сомневаюсь, – с улыбкой ответила ей Шарлотта. – Откуда вам было знать, что в общей комнате поставили кровать? Да садитесь же, прошу вас, – прибавила она, подбирая юбки и освобождая побольше места на скамье. – Все дело в том, что я прибыла в Пале-Рояль несколько скоропалительно. Меня привезла сюда моя тетя, графиня де Брекур, вы, вполне возможно, ее знаете.
   – Нет, не знаю. Я совсем недавно на службе у герцогини, и со мной мало кто разговаривает. Пока маркиза де Монтеспан не стала приглашать меня к себе, я здесь очень тосковала, потому что почти всегда была одна.
   – Одна? Во дворце, где всегда столько народа?
   – Да, людей здесь много, но они часто не слишком добросердечные.
   – Да что вы? Но, я думаю, к герцогине Орлеанской это не относится.
   – Нет, мадам Елизавета всегда была добра ко мне. Она даже запретила всем остальным смеяться надо мной.
   Глаза Шарлотты широко раскрылись от изумления.
   – Но кто же мог над вами смеяться? Вы такая красавица!
   – Может быть, и красавица, но совсем не знаю здешних нравов. Я приехала из Оверни, жила в деревне и совершенно теряюсь, когда речь заходит о книгах, о театре, о городских сплетнях, придворных слухах. Другие фрейлины считают меня неуклюжей дурой, раз я ничего не смыслю в их развлечениях. А я очень скучаю по своим родным местам. Знаете, у нас там так красиво!
   И, возможно оттого, что намолчалась за те несколько недель, что жила на новом месте, она принялась рассказывать незнакомке о старинном замке Корпьер – большом просторном доме, который на самом деле мало походит на замок, уютно устроившись в приветливой долине неподалеку от города Ролак. Кроме высокой черепичной крыши и небольшой четырехугольной башни, ничто не свидетельствовало о том, что этот дом был гнездом высокородных сеньоров. В этом доме и родилась Фонтанж, его она описала очень просто и трогательно. Так же трогательно и даже поэтично описала она каштановые рощи, быстрые ручейки, облака, плывущие над ее любимой равниной, пастухов и стада на родных полях.
   – А у вас дома как? – спросила она, завершив вопросом свое повествование.
   – А у меня нет дома, – ответила Шарлотта. – Пока был жив мой отец, я жила в красивом особняке в Сен-Жермене, а после его смерти меня поместили в школу при монастыре урсулинок, но потом сообщили, что я должна готовиться постричься в монахини и остаться в монастыре на всю жизнь.
   – А вы не захотели?
   – Конечно, нет! Я хочу жить, как живут все – полюбить, выйти замуж, иметь детей, в общем, прожить свою жизнь. Но моя мать не желает этого. Герцогиня Елизавета взяла меня под свое покровительство, так я оказалась в этом дворце и теперь просто счастлива!
   – А я несчастна! – Красавица Анжелика вскинула голову, упрямо закусив губу. – Надеюсь, настанет день, и я навсегда уеду отсюда! Кланьи, резиденция мадам де Монтеспан, ни в какое сравнение не идет с этим дворцом. Какие там покои, гостиные, салоны! Какая мебель! Сады! А наряды!..
   Шарлотта присвистнула, что было непростительно для такой благовоспитанной барышни.
   – А на вас, оказывается, трудно угодить, мадемуазель де Фонтанж. Мне-то кажется, что и здесь не так уж плохо, а Сен-Клу, куда мы все поедем на лето, – и вовсе настоящее чудо, как мне говорили.
   – Нет, с Кланьи ничто не может сравниться. Там меня наряжают как принцессу… Туда приезжает сам король, и я была представлена Его величеству! – сообщила она с величайшей важностью, и лицо ее приняло особенное выражение, которое Анжелика считала, очевидно, необыкновенно значительным.
   – Подумать только! Так расскажите, каков он, король?
   Лицо девушки выразило восторженное почитание, она молитвенно сложила руки и воздела глаза к небу: ни дать, ни взять святая в ожидании чудесного явления.
   – Это самый красивый мужчина на земле! – пролепетала она. – Он сияет ярче солнца – так много на его камзоле драгоценных камней и бриллиантов. Но будь он даже в самой скромной домашней одежде, по его царственному взгляду можно было бы сразу догадаться, что он король и господин. Однажды его царственный взор обратился ко мне. Он на миг задержал в своей руке мою руку, и я почувствовала такое! Такое! Едва не потеряла сознание…
   – Неужели? – промямлила Шарлотта, подумав, что, пожалуй, Анжелика сильно преувеличивает.
   – Да, так оно все и было. Скажу больше, Его величество сказали, что мы скоро опять увидимся. Но я не поняла, – начала она, и на лице у нее снова появилось упрямое и недовольное выражение, – почему мадам де Монтеспан не оставила меня у себя. Впрочем, я надеюсь, что в ближайшие дни я опять поеду в Кланьи, раз сам король обещал мне встречу.
   Произнеся последнюю фразу, она встала со скамейки.
   – Наверное, мне пора возвращаться. Что-то зябко стало.
   Она величественно кивнула Шарлотте и направилась по аллее в сторону дворца. Шарлотта смотрела ей вслед сочувственно и в то же время насмешливо. Мадемуазель де Теобон была тысячу раз права – Анжелика де Фонтанж, без сомнения, была красивейшей девушкой на свете, но при этом не умнее индюшки! Странно, что она так чувствительна к холоду, ведь она родилась и жила в гористой Оверни… Шарлотта продолжила прогулку по парку, пообещав себе, что в будущем проявит больше внимания к бедняжке Анжелике, потому что как раз внимания ей и не хватает. И тогда они обе уже не будут так одиноки…
   Шарлотта уже повернула к дворцу, собираясь возвращаться, как вдруг увидела одного из пажей герцогини, молодого немца по имени Венд, он поздоровался с ней во время ужина, и они обменялись улыбками. Венд поздоровался с ней и сейчас с ужасающим немецким акцентом и подал ей письмо, которое только что принесли для нее, простился и ушел. Шарлотта узнала почерк тети и поторопилась сломать печать…

   По возвращении в Прюнуа, Клер де Брекур сразу поняла: в ее отсутствие произошло что-то необычайно серьезное. Под присмотром раскрасневшейся от возмущения Маргариты три садовника разравнивали песок аллей, уничтожая следы копыт. Можно было подумать, что в маленьком парке побывал целый конный отряд. Графиня едва успела выйти из кареты, как Маргарита подбежала к ней, громко жалуясь:
   – Ваша светлость! Что же это такое делается? Жандармы короля – в нашем замке! Мало того что облазили весь дом, они посмели еще и вопросы задавать! Слыханное ли это дело!
   – Спрашивали, конечно, о Шарлотте? Но разве мы с тобой не опасались подобного визита? Скажи скорее, много разорили? Попортили?
   – Ничего не попортили. Мы с Маргаритой глаз с них не спускали, – подал голос Робин, мажордом замка. – И не так уж они тут вольничали. Сказали, что от короля, а никакого письменного приказа не представили. Заглянули, конечно, во все углы, но портить ничего не портили и с места не сдвигали. Вот двери все пооткрывали и проверили, нет ли кого в помещениях. Каждого расспросили, не видал ли, мол, мадемуазель де Фонтенак. Но все в доме отвечали как один, что мадемуазель де Фонтенак не видали вот уже с полгода. А когда я попенял гвардейцам, что негоже так вламываться к фрейлине Ее величества королевы, они вроде как удивились и уж больше не лазили по углам.
   – Ну, значит, беда не так уж и велика. А вас всех я благодарю за стойкость и верность. Отсутствие письменного приказа говорит о том, что люди были посланы по чьей-то просьбе, оказывая любезность. Кстати, вы не узнали, как зовут их старшего?
   – Некий капитан Ланглюме, но он не сам мне представился. Его фамилию мне назвал один из его людей. Странно, не правда ли?
   – Странно, но легко объяснимо. У них не было никакого права сюда вторгаться, и они старались проделать все без официального знакомства. Завтра, когда я буду у Ее величества, я все выясню.
   Графине не надо было долго думать, чтобы понять, откуда взялась эта напасть. Этот Ланглюме, без сомнения, был из числа знакомцев ее невестки, но пренебрегать происшествием не стоило, и действовать нужно было с осторожностью, даже если король ничего не знал о вторжении. Оно свидетельствовало о том, что дружеская связь матери Шарлотты с новоиспеченной маркизой может оказаться чреватой весьма серьезными последствиями.
   Подтверждение своим догадкам она получила час спустя, когда карета Марии-Жанны остановилась у крыльца Прюнуа вечером, незадолго до ужина. Кучер еще только успел крикнуть лошадям «тпру», а мадам де Фонтенак уже спрыгнула на землю и чуть ли не бегом направилась к дверям, подхватив обеими руками пышную юбку из розового бархата и показывая кружева нижней юбки вместе с маленькими туфельками, тоже бархатными и тоже розовыми. Поверх платья у нее был накинут широкий плащ, более темного и густого оттенка розового цвета, отделанный белым горностаем. При виде разнаряженной невестки брови мадам де Брекур поползли вверх: виданное ли дело, чтобы сорокалетняя вдова рядилась под юную прелестницу? Судя по всему, слухи о скором замужестве – не пустая болтовня…
   Не желая видеть, как эта особа расположится у нее в гостиной, графиня решила принять ее внизу, в вестибюле, чтобы у той не возникло никаких иллюзий насчет их отношений, довольно напряженных. Но она даже рта не успела раскрыть, чтобы спросить, что нужно самозванке в ее доме, как баронесса с порога закричала:
   – Где Шарлотта? Подумать только! Эти идиоты не смогли ее отыскать, ну так я сама за ней приехала! Приведите мне ее немедленно, у меня совсем нет времени!..
   – У меня тоже. А поскольку вы уже извещены, что ее здесь нет, то уезжайте, прошу вас.
   Кукольное розовое личико, возраст которого выдавал второй подбородок, покраснело от ярости:
   – Без нее я не уеду! Я прекрасно знаю, что она у вас, и советую прекратить вашу игру в кошки-мышки! Это вам дорого обойдется!
   Графиня стояла на верхней ступеньке широкой лестницы, скрестив на груди руки. Она посмотрела сверху вниз на розовую баронессу и медленно проговорила:
   – Не пытайтесь меня запугать. Вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы понимать, что это невозможно. Но если вы посмели прислать сюда целый отряд солдат, то доверяйте им хоть немного. Они не нашли здесь моей племянницы по той простой причине, что ее здесь нет. Возвращайтесь к себе. Говорить нам больше не о чем.
   – Вам не удастся так просто от меня избавиться. Если ее нет здесь, значит, она в вашем парижском особняке или – такое тоже возможно – в замке Брекур.
   Клер презрительно повела плечом.
   – Что за нелепые домыслы! Может быть, вы мне скажете, как будет жить пятнадцатилетний ребенок в запертом особняке или в огромном старинном замке, продуваемом ледяным морским ветром? Лекарство было бы горше болезни: она сменила бы одну тюрьму на другую.
   – Я вам не верю. Вы где-то ее прячете. Но где бы она ни была, я клянусь, что заберу ее. Да! Заберу, чтобы поменять одну тюрьму на другую – я отдам ее в Кармель. Вот куда я ее помещу! Вы, мне кажется, забыли, что я – ее мать.
   – Это как раз вы забыли об этом факте! Вы решили прибрать к рукам состояние моего брата и содержать на него капризного красавчика, который мог бы стать вам сыном, если бы вы не решили сделать его мужем! Вот причина, по которой вы вдруг вспомнили о своем материнстве. Странная причина, не так ли? Но спохватились вы слишком поздно.
   – Думайте, что хотите, меня это не касается. С моей дочерью я вправе поступать так, как хочу.
   – И довести ее до отчаяния? Впрочем, что вам до ее состояния? Оно вас мало волнует, не так ли? Шарлотта не создана для монастырской жизни, а Иисус Христос не принимает насильственных жертв. Шарлотта выйдет замуж…
   – Без приданого! – стиснув зубы, проскрипела Мария-Жанна.
   – Приданым я ее обеспечу, успокойтесь. Я уверена, что мой сын одобрит это решение.
   – Вы дадите ей приданое? Вы?
   – Мне кажется, вы не страдаете тугоухостью и прекрасно расслышали, что я сказала.
   – Впрочем, что ж, вы и вправду богаты.
   Загоревшиеся от жадности глаза на пухлом розовом личике вызвали у мадам де Брекур искреннюю брезгливость.
   – Вы тоже. Вернее, пока богаты, потому что ваш милый друг очень скоро разорит вас. Можете в этом не сомневаться. А теперь сделайте милость и покиньте мой дом. Больше вам здесь делать нечего.
   – Так легко вы от меня не отделаетесь. Я знаю, кому подам на вас жалобу!
   – А я знаю – как вы об этом пожалеете. И говорю вам: доброй ночи!
   Графиня величественно спустилась с лестницы, вынудив отступить на несколько шагов своего врага – да, теперь это было самое точное слово в определении их отношений с невесткой – и проследовала, не проронив больше ни слова, в нижнюю гостиную, постаравшись как можно плотнее закрыть за собою дверь. Несколько минут спустя послышались цоканье копыт и шум колес – непрошеная гостья покинула дом.
   Карета еще не успела выехать за ограду, а Маргарита уже была в гостиной рядом со своей госпожой. Само собой разумеется, что ни один выпад их словесного поединка не миновал ее бдительного слуха.
   – Что она имела в виду, сказав «я знаю, кому подать на вас жалобу»?
   – Ничего особенного. Просто хотела меня припугнуть.
   – На вашем месте я бы ожидала худшего. Она же не человек – змея подколодная, а они очень опасны.
   – Я в этом не сомневаюсь, Маргарита, но, помнишь, я тебе говорила, что ее не принимают при дворе? Своим поведением и несносным характером она сумела восстановить против себя всех. После ночи, проведенной с королем, она возомнила себя на вершине Олимпа и на следующий же день ухитрилась оскорбить королеву, говоря с ней с большой небрежностью, и рассердить грозную маркизу де Монтеспан. На следующий же день ее отослали подальше от двора.
   – Об этом-то я помню, но теперь у короля новое увлечение…
   – Ментенон? Я вполне допускаю, что она улыбается баронессе, но вряд ли она настолько глупа, чтобы просить за нее короля. У Его величества память долгая, и воспоминание, которое он сохранил о Марии-Жанне, не из лучших.
   – Сами знаете нрав короля, с ним никогда нельзя быть в чем-то уверенной.
   – Ну, хорошо, предположим, что она ухитрится подать ему жалобу. Но Шарлотта теперь под покровительством герцогини Орлеанской, которую король необыкновенно ценит, во-первых, за ее искренность, а во-вторых, за страсть к охоте и обильным трапезам. Таких молодых женщин он еще не встречал. Вряд ли он пойдет против воли невестки, зная, что она может не только разгневаться, но и обидеться. Так что не тревожься, Шарлотта в безопасности. Сейчас я напишу ей несколько строк, пусть знает, что мы выяснили отношения с ее матушкой. Надеюсь, она почувствует себя спокойнее и увереннее. А завтра, когда я отправлюсь дежурить к Ее величеству…

   Письмо очень обрадовало и действительно успокоило Шарлотту… Перечитав его несколько раз, она бережно сложила и убрала листок в сумочку, которую держала под кроватью вместе со своими немногочисленными личными вещами. Заняв место в гостиной фрейлин, куда каждая из них могла войти в любую минуту, Шарлотта чувствовала временность своего пребывания в этом помещении. Ее снабдили сундучком для одежды, но ключа у него не было. Мадемуазель Дезадре, отвечающая за порядок в покоях фрейлин, объяснила Шарлотте, что ей еще очень повезло, что для нее поставили кровать в отдельной комнате. Из-за столь внезапного появления она могла бы получить всего лишь матрас и одеяло в одной из спален.
   Остаток дня прошел обыденно и монотонно. Зато следующая ночь…
   Во дворце в этот день все улеглись непривычно рано, не было даже общего ужина в большой столовой. Дело было в том, что герцог Филипп простудился и лежал в постели, надсадно, с хрипами, кашляя, а его придворный врач, Жан Эспри, поил его горячими травяными отварами, подслащенными медом. После каждой чашки Филипп смотрелся в ручное зеркальце, надеясь, что температура, от которой у него покраснело лицо и слезились глаза, хоть немного снизилась, и он стал выглядеть лучше.
   Герцогиня распорядилась принести ужин к себе в покои, заказав по этому случаю свое любимое блюдо – тушеную кислую капусту с копченой грудинкой, сосисками, ветчиной и разными сортами колбас, которые ей привозили из Гейдельберга. Начала она трапезу с пирога с дичью и завершила, после изрядной порции капусты, фрикадельками из печени, мюнстерским сыром и всевозможными сладостями. Выпив еще и несколько больших кружек пива, она почувствовала болезненную тяжесть в желудке, а поскольку природа отказала ей в возможности легкого облегчения с помощью испытанного средства древних римлян, она сразу улеглась в постель, положив на раздутый живот пузырь с горячей водой в надежде, что тепло поможет ей побыстрее переварить обильный ужин. Мадемуазель фон Венинген осталась сидеть возле нее, чтобы читать ей по-немецки старинные немецкие легенды и предания.
   Было уже за полночь, когда возле Пале-Рояля остановился отряд всадников и именем короля потребовал отворить ворота. Стражники начали было упираться, но через секунду подчинились. Людовик XIV собственной персоной в сопровождении личной охраны пожаловал к своему брату, но распорядился, чтобы его не будили. Он приехал совсем к другой особе. Скорым шагом Его величество изволили проследовать во дворец, пройти через анфиладу герцогских покоев и выйти во второй внутренний двор, за которым позади красивой аркады уже виднелся парк. В левом крыле дворца, со стороны двора, виднелась дверь… Да-да, ведущая в покои фрейлин…
   Шарлотта уже почти что заснула, когда вдруг услышала стук в наружную дверь, соскочила с кровати и приоткрыла свою, благодаря чему и услышала…
   – Ваше королевское величество! – воскликнула приглушенным голосом мадемуазель Дезадре.
   Потом послышались быстрые шаги, и вскоре в комнате Шарлотты появились барышни де Теобон и Дезадре в ночных чепчиках, халатах и тапочках на босу ногу. Обе настолько взволнованны и ошеломлены, что даже не удивились стоящей возле дверей Шарлотте.
   – Неужели правда сам король? – спросила шепотом Шарлотта.
   Жанна Дезадре утвердительно кивнула головой, а потом, говоря, по всей видимости, сама с собой, тихонько спросила:
   – На каком основании я могла его не впустить?
   – А зачем он приехал?
   Теобон не могла не улыбнуться, услышав простодушный вопрос Шарлотты, и ответила, передернув плечами:
   – Повидать Фонтанж.
   – В такое позднее время? И приехал сюда из Сен-Жермена?
   – Ни часов, ни расстояний для отважных! Не смотрите на меня с таким изумлением. Несмотря на то что вам всего пятнадцать, вы находитесь в королевском дворце и вам пора знать правду. Король приехал, чтобы провести ночь с Фонтанж, и поэтому нас выставили вон.
   – Но… Что на это скажут герцог и герцогиня?
   – Не знаю, что скажет герцогиня… Уже не в первый раз Его величество… ммм… похищает ее фрейлин. Я даже иногда думаю, уж не специально ли она берет себе ко двору самых красивых девушек, при том что сама весьма нехороша собой.
   Шарлотта быстро спустилась с небес.
   – Почему же она это делает? – все-таки поинтересовалась она.
   – Потому что хочет доставить королю удовольствие, – просветила ее Дезадре. – Она относится к нему с большой теплотой и нежностью. Возможно, даже с излишней. И ее можно понять: король обворожителен… Если того захочет. А красивые фрейлины – не худшее средство завоевать его расположение, вызвать желание почаще навещать ее дом… Почему бы нам не присесть, мадемуазель? Огонь в камине погас, а в комнате довольно холодно.
   Все втроем они устроились на кровати, укутавшись потеплее в одеяло, и ждали, прямо скажем, довольно долго. Шарлотта уже успела заснуть, но две другие девушки сидели, не смыкая глаз. Шел уже четвертый час утра, когда Луиза, услышав королевские шаги, поспешила в коридор. Дверь она оставила полуоткрытой, так что высочайшее распоряжение было слышно и в ее комнате:
   – Придворная карета приедет за мадемуазель де Фонтанж в полдень. Позаботьтесь, мадемуазель, чтобы к этому времени она была готова.
   – Слушаюсь, Ваше величество.
   Когда она вернулась, Лидия и проснувшаяся Шарлотта смотрели на нее во все глаза.
   – Ну вот, – вздохнула она, – кажется, сегодня вечером, мадемуазель де Фонтенак, вы будете ночевать в спальне фрейлин.

   Людовик XIV шел не спеша по дворцу, направляясь к дверям, где его дожидалась охрана. Вдруг в главном здании королевской резиденции он, к своему величайшему удивлению, столкнулся лицом к лицу со своим младшим братом. Герцог Орлеанский, красный не столько от жара, сколько от гнева, в двух халатах, в накинутой поверх них меховой шубе и в ночном колпаке стоял поддерживаемый под руку своим врачом и являл собой воплощение крайнего недовольства.
   – Вы здесь, сир, брат мой? В такой час? Вы что, принимаете мой дом за бордель?
   Ярость душила его, он заикался. На беду, его ночной наряд придавал ему необыкновенно комичный вид. Король, едва сдерживая смех, не удержался и все-таки расхохотался, но, взглянув на брата, тут же совладал с собой.
   – Ваш дом?! – с неожиданной резкостью вскинулся он. – Вы забыли, брат мой, что этот дворец предоставлен вам лишь во временное пользование. Трудно было бы предположить, что я не волен появляться в своем собственном жилище тогда, когда захочу этого…
   Багрово-красное лицо Филиппа стало мертвенно-бледным, но черные глаза его метали молнии.
   – Значит, родство с вами отнимает у меня право на уважение?
   – Ну, что вы… Но в следующий раз, когда надумаете возмущаться, постарайтесь не выглядеть смешным.
   Пустив на прощание эту ядовитую стрелу, Людовик вскочил на коня и в сопровождении гвардейского эскорта поскакал по дороге, ведущей в Сен-Жермен.
   Несколько часов спустя Анжелика де Фонтанж, сияя от радости и гордости, попрощалась с герцогиней Орлеанской, с фрейлинами и села в карету, которую прислал за ней тот, кто стал ее любовником…

Глава 3
Злополучный портрет

   Придворные герцогской четы виделись между собой не так уж часто и совсем немного времени проводили вместе. Господа и слуги размещались в разных концах дворца и проводили время каждый по-своему. Встречались они по вечерам за ужином, во время приема гостей, просмотра спектаклей, на концертах, участвовали в общих развлечениях в большом дворцовом зале, где обычно все собирались. Иногда даже прогуливались вместе по парку, если погода была хорошая.
   Хотя Шарлотте нравилась любая погода, и большую часть дня она обычно проводила в парке. Она любила сидеть на краю одного из бассейнов и кормить хлебными крошками птичек, ей нравилось читать, сидя на скамейке. Лидия де Теобон отвела ее в дворцовую библиотеку, где библиотекарь дал ей томик басен Лафонтена, и теперь Шарлотта от души ими наслаждалась.
   В то утро она была свободна от службы и, увидев в окно, что проглянуло солнышко, накинула подбитый мехом плащ, взяла книжку и отправилась в парк к своей любимой скамейке. Но ее ожидало непредвиденное огорчение – скамейка оказалась занята. Два молодых человека, которые могли быть только придворными дворянами герцога, если принимать во внимание изобилие бантов и лент на их камзолах – васильковых на одном, и ярко-красных на другом, – сидели на ее любимой скамейке и оживленно беседовали.
   К Шарлотте они оба сидели спиной и ей, конечно же, стало ужасно любопытно, о чем они так горячо беседуют. Она потихоньку приблизилась к ним и предусмотрительно спряталась за статуей.
   – Неужели ты в самом деле ходил туда, маркиз? И с какой же целью?
   – Разумеется, чтобы она погадала мне, черт побери! Есть вещи, которые мне просто необходимо было узнать, и представь себе – я еще не успел открыть рта, а она уже рассказала мне все, что меня интересовало. На вид она отвратительна, но дара ясновидения у нее не отнимешь. Мой тебе совет: сходи к ней непременно, – с этими словами он похлопал приятеля по плечу. – Она потрясаю-ща-я!
   Голос у молодого человека был петушиный, жесты жеманные, и при каждом движении его кружевных манжет до Шарлотты долетали благоуханные волны аромата амбры.
   Его друг производил впечатление человека более уравновешенного, бантиков на его одежде было гораздо меньше, а тембр его голоса – на октаву ниже.
   – Не вижу в этом необходимости, – рассудительно заметил он. – Такого рода визиты кажутся мне небезопасными. Д’Асиньи тоже рассказывал что-то подобное в салоне мадам де Суассон. Он говорил, что эта гадалка творит чудеса, она же, кстати, превосходно готовит любовные порошки.
   – И замечательно! Что может быть лучше любви?
   – И еще порошки для тех, кто тебе мешает. А мне не мешает никто.
   – Мне тоже. Но я думаю, что она их готовит, только если ее об этом попросить. Главное, она великолепно предсказывает будущее. Оно у меня будет потрясающим, и это все, что я хотел узнать. Ну, что? Возвращаемся?
   – Я – нет. Мне здесь хорошо, я еще посижу.
   Увидев, что юноша в васильковых лентах встал, Шарлотта мигом исчезла за спиной статуи – не дай бог, ее застали бы за подслушиванием! Она дала возможность юноше удалиться от скамейки и уж тогда заторопилась ему вслед. Она услышала столько необыкновенно интересных вещей и была так взволнованна, что не постеснялась даже окликнуть незнакомца:
   – Сударь! Сударь! Постойте!
   Юноша остановился и величественно повернул в ее сторону голову в огромном, мелко завитом каштановом парике, который делал его, долговязого и тощего, еще выше ростом.
   – Что такое? – недоуменно промямлил он, ища среди кружев белоснежного жабо лорнет. Отыскав модную вещицу, он немедленно поднес его к своему тонкому, почти греческому носу. – Вы ко мне обращались, юная дама?
   – Да, месье, к вам, и прошу меня за это извинить. Меня зовут Шарлотта де Фонтенак, я фрейлина герцогини Орлеанской.
   Юноша, в соответствии с этикетом, немедленно галантно поклонился, вытянув ногу вперед и несколько раз взмахнув черной шляпой с васильковыми перьями.
   – Счастлив познакомиться. Адемар де Сен-Форжа, дворянин из свиты герцога, всегда к вашим услугам. Если вы скажете, чем могу служить…
   – Я только что… Но сначала я должна снова извиниться перед вами – на этот раз за невольную нескромность. Я сейчас все объясню. Вы сидели на скамейке, где я обычно читаю. Я слишком поздно заметила, что она занята, и нечаянно услышала ваши слова. Они так меня заинтересовали, что я не смогла удержаться и продолжала слушать. Я понимаю, что так не следует поступать, но… я здесь совсем недавно. И мне очень важно знать, что ждет меня в будущем и…
   – Вы хотели бы справиться о нем у моей гадалки!
   – Да, да! Вы угадали.
   Улыбка-полумесяц обозначилась на губах юноши.
   – Ваше желание так естественно. А гадалка – не какая-нибудь темная личность, она известна всему Парижу, и у нее бывают самые знатные и благородные люди.
   – А… А она очень дорого берет?
   – За предсказание она берет одно экю. Но оно того стоит. А если нужны особые услуги, то назначается соответствующая плата.
   – Нет-нет, никаких особых услуг. Меня интересует только мое будущее. Из ваших слов я поняла, что на ее слова можно положиться?
   – Целиком и полностью! – воскликнул юноша. (На вид ему было лет двадцать, не больше, и он был счастлив, что кто-то прислушивается к его мнению и советам.) – Зовут ее Катрин Мовуазен, а попросту Вуазен, и живет она в красивом доме на улице Борегар, около собора Нотр-Дам-де-Бон-Нувель в квартале Вильнев-сюр-Гравуа. Вы хорошо знаете Париж?
   – К сожалению, совсем не знаю. Я жила в Сен-Жермене, и до того, как стала фрейлиной герцогини и приехала в Пале-Рояль, никогда здесь не бывала.
   – Ах, вот оно как! Ну что ж, как говорит само название квартала, он совсем не старый, населен столярами и плотниками и состоит из красивых особнячков с садиками. Именно такой дом и у гадалки Вуазен. – Он помолчал секунду и добавил: – Я бы с удовольствием проводил вас туда, но, к сожалению, завтра рано утром уезжаю вместе с герцогом. Он на несколько дней отправляется к себе в замок в Виллер-Котре.
   Легкая гримаска на лице дала понять Шарлотте, что предстоящее путешествие юношу вовсе не радует.
   – А вам обязательно ехать? – сочувственно спросила она.
   – Я имею честь принадлежать к самому тесному окружению Его королевского высочества, без которого он не путешествует, но замок сейчас ремонтируется, и в это время года в нем совершенно невозможно жить! А я так легко подхватываю простуду! – С этими словами юноша вытащил из-за обшлага кружевной платочек и помахал им перед своим носом, словно отгонял мух.
   Жалобное выражение лица этого великорослого мальчугана, по всей видимости, пребывающего в отменном здравии, позабавило Шарлотту, но она постаралась сохранить серьезность. Она вовсе не хотела показаться невежливой. Наоборот, она очень любезно и ласково произнесла:
   – Обещаю молиться за вас, желая вам теплой погоды и недолгого пребывания в замке.
   – Как вы добры, – вздохнул он, и впрямь растроганный. – Поверьте, что по возвращении я буду рад увидеть вас вновь. Ваш верный и покорный слуга, – и он снова «подмел» аллею шляпой.
   Шарлотта посмотрела ему вслед: он шел по аллее легкой, танцующей походкой, что свидетельствовало о том, что не носит высоких каблуков. Потом он свернул в сторону крыла, занимаемого герцогом, а она направилась к крылу герцогини, прямо к себе в комнату, которую делила теперь с Лидией де Теобон. Лидии в комнате не оказалось, и Шарлотта позвала свою горничную Мари. Мари, как ей было известно, была парижанкой. Шарлотта поинтересовалась у нее, не знает ли она, где находится собор Нотр-Дам-де-Бон-Нувель. Мари ответила, что, конечно, знает, но спросила не без удивления:
   – Вы хотите туда пойти?
   – Да, хочу. Это очень далеко отсюда?
   – С четверть лье. Пешком – минут двадцать, а в карете…
   – Нет, пойдем пешком. Прямо сейчас.
   Еще вчера герцогиня сообщила, что должна написать множество писем, и фрейлины до обеда были свободны. Шарлотта заглянула в кошелек, подаренный ей крестной. Траты ее до сих пор были весьма невелики – пара перчаток и шарфик, – так что экю, предназначенное гадалке, было бы для нее не таким уж большим расходом. Она могла даже нанять фиакр [19] на обратной дороге, если очень устанет. Он стоил десять су в час.
   И вот около трех часов дня Шарлотта в компании своей юной горничной отправилась в первое путешествие по Парижу. До этого она посещала лишь ближайшие лавочки вместе с мадемуазель де Теобон и еще книжные магазины, куда ее тоже сопровождала Лидия: в монастыре Шарлотта всерьез пристрастилась к чтению. А сейчас, тепло укутанная в подбитую мехом накидку, надежно защищавшую ее от пронзительного ветра, в грубых монастырских туфлях, она шла и наслаждалась возможностью окунуться в веселую суету столицы, которая не погружалась в сон никогда, даже глубоко ночью. Дело близилось к сумеркам, а в это время улицы становились прибежищем запретных радостей, – открывались притоны с азартными играми, в поисках клиентов выходили доступные девушки, шмыгали воришки. Шарлотта, хоть и была новичком в столице, успела узнать, что широкие улицы, пусть и грязные после дождей, пестры, веселы и относительно безопасны, зато в проулки и тупики лучше не заглядывать, – там можно проезжать только в карете, а если все-таки идти пешком, то только в сопровождении отряда надежных слуг.
   Две милые девушки шагали так быстро, что уже через двадцать минут добрались до Вильнев-сюр-Гравуа, квартала, что вырос рядом с недавно разбитым бульваром и величественными воротами Сен-Дени, воздвигнутыми на месте старинных укреплений Людовика XIII. Церковь Нотр-Дам-де-Бон-Нувель возвышалась в этом не слишком плотно населенном квартале, соединяя улицы Люн и Борегар, и казалась кораблем, направляющимся к бульвару. Рядом с церковью расположилась пекарня, откуда аппетитно пахло свежеиспеченным хлебом. Шарлотта купила две булочки и заодно осведомилась у хозяйки, где они могут найти мадам Мовуазен.
   Лицо булочницы вмиг стало суровым.
   – Во втором доме по левой стороне этой улицы, – сказала она. – Но вряд ли вы застанете ее дома.
   – Почему же?
   – Откуда мне знать? Только я вам ходить туда не советую. Неподходящее это место для такой милой девушки, как вы.
   – Я хочу с ней поговорить.
   Шарлотта была слишком хорошо воспитана, чтобы поставить на место булочницу и сказать ей, чтобы та не вмешивалась не в свое дело. Она заплатила за булочки, протянула одну из них Мари и, откусив кусочек от своей, направилась к указанному дому. Это был особнячок с садом, окруженный глухой оградой. Шарлотта, подойдя к калитке с небольшим оконцем, громко зазвонила в бронзовый колокольчик. Ждать пришлось несколько минут, пока наконец окошко не отворилось и из него не выглянула женщина.
   – Что вам угодно?
   – Повидать мадам Мовуазен. Мне сказали, что…
   Окошко захлопнулось, но распахнулась дверь, за ней стояла круглолицая толстуха, без всякого сомнения, служанка в неопрятном платье. Вид у нее был испуганный, и она открыла уже было рот, чтобы что-то произнести, но тут на пороге, к которому вела лестница, появился мужчина и произнес:
   – Извольте подняться сюда, мадемуазель. – Голос звучал очень сурово. – Ваша служанка останется со мной.
   Он незамедлительно проводил юную посетительницу в комнату, задрапированную от пола до потолка черным бархатом, в которой было бы темным-темно, не гори в ней большой канделябр с пятью свечами. Канделябр стоял на столе, тоже покрытом черным бархатом, рядом с хрустальным шаром на маленьком медном треножнике. Еще в комнате было три красных кресла, одно, похожее на трон, стояло позади стола, а два поскромнее – перед ним. У стены возвышался длинный шкаф со множеством отделений.
   Шарлотте указали на одно из кресел, стоящих перед столом, и оставили в одиночестве. Девушка села. Ей было не по себе. Занавес в глубине комнате шевельнулся, но вместо гадалки, которую ожидала увидеть Шарлотта, вышел другой мужчина, намного моложе первого, и уселся в кресло-трон напротив нее.
   – Не скажете ли вы мне, что вам тут понадобилось, мадемуазель де Фонтенак? – спокойно спросил мужчина.
   Шарлотта подняла на него глаза и с удивлением узнала в нем того самого молодого человека, которого встретила возле заброшенной часовни в ночь своего побега. Но тон, которым он к ней обратился, ей очень не понравился. Она бойко ответила:
   – А мне кажется, что вы должны объяснить мне, почему в доме мадам Мовуазен я нахожу вас.
   Ответом ей стал короткий смешок.
   – «Мадам Мовуазен»? Не много ли чести для преступницы, известной под именем Вуазен? Вы хорошо ее знаете? Сколько раз вы у нее бывали?
   – Вы всегда задаете сотню вопросов одновременно?
   – Порой на сто вопросов я получаю один, но очень существенный ответ. Однако вернемся к вам. Не слишком ли вы молоды, чтобы посещать подобные места?
   – Но я здесь впервые!
   – Кто дал вам адрес? Кто рассказал вам о ней?
   – Вас это не касается.
   – А вас, оказывается, не слишком хорошо воспитывали в монастырской школе урсулинок в Сен-Жермене! – вздохнул он, устраиваясь поудобнее в кресле. – Так не принято отвечать, особенно королевской полиции. Но я, надеясь на вашу сообразительность, полагаю, что вы поймете свою ошибку и ответите мне, кто вас направил сюда.
   – Один знакомый.
   – Какой знакомый?
   – Он расхваливал мне дар ясновидения мадам Мовуазен и говорил, что она великолепно предсказывает будущее. Я захотела узнать, что ждет в будущем меня.
   – Понятно. Действительно, в вашем возрасте самое время подумать о будущем. Кстати, сколько вам лет?
   – Такие вопросы дамам не задают! Надо бы вам знать об этом!
   – Полиция не претендует на хорошее воспитание. Да будет вам известно, что нескромность – одна из присущих ей особенностей. Ну, так сколько вам лет? Думаю, что двенадцать-то исполнилось, – высказав это предположение, молодой человек не сомневался, что сейчас же получит ответ на свой вопрос. И, действительно, Шарлотта тут же откликнулась.
   – Пятнадцать! – возмущенно заявила она. – И вы великолепно осведомлены, что я благородного происхождения и имею право рассчитывать на уважение.
   Молодой человек привстал с кресла и отвесил ей легкий поклон, при этом в его голубых глазах засверкали насмешливые искорки.
   – Мое уважение в полном вашем распоряжении, дорогая мадемуазель, и оно еще более возрастет, как только вы сообщите мне имя того, кто отправил вас в эту грязную клоаку.
   – Грязную клоаку?
   – Силы небесные! Неужели вам все нужно объяснять? Ну, хорошо, слушайте. Вчера, в воскресенье, когда народ расходился после мессы, я именем короля арестовал у дверей церкви женщину по фамилии Мовуазен, подозреваемую в значительном числе преступлений, перечислять которые я не стану. Назову только одно: похищение и убийство грудного младенца.
   – Боже мой! Какой ужас! – вскричала Шарлотта и закрыла лицо руками. – Неужели возможно совершать подобное?
   – Уж вас это не должно смущать, – с усмешкой сказал безжалостный полицейский. – Вспомните заброшенную часовню, которую видели той ночью и… Впрочем, взгляните!
   Он встал и отодвинул один из занавесей, драпировавших комнату, – Шарлотта увидела на стене портрет женщины лет сорока, довольно красивой, но грубой и заурядной. Одежда на ней была очень странная – на платье из тафты с кружевами была наброшена пурпурная накидка, верхняя часть которой напоминала золотые орлиные крылья, которые как будто обнимали ее плечи. На голове красовался скрывающий волосы тюрбан.
   – Господи! Да это же!.. – вскрикнула потрясенная Шарлотта и тут же в испуге прикрыла рот рукой.
   – Да, это та самая Вуазен, которая сопровождала в тот вечер богатую клиентку. Надеюсь, вы помните, что тогда я взял у вас клятву забыть все, что вы видели. Теперь вы можете понять, почему так велико было мое изумление, когда я увидел вас в логове этого чудовища.
   – Но я не знала, что это она, – пролепетала Шарлотта. – Я бы никогда и близко не подошла, если бы мне пришло в голову, что она может быть… Я знала лишь, что она замечательно предсказывает будущее… Мне только это и сказали…
   – Но кто вам сказал? Кто? Мне очень важно знать, кто именно, – настаивал мучитель Шарлотты, но делал это без нажима, как-то ласково.
   Нервы Шарлотты не выдержали, и она расплакалась.
   – Я совсем не знаю этого человека. Сегодня утром я услышала, как один из молодых дворян Его королевского высочества в разговоре со своим другом расхваливал таланты ясновидящей. Я отважилась подойти к нему и спросила адрес. Но имени его я не знаю.
   Молодой человек дал Шарлотте выплакаться – он знал, какое облегчение приносят женщинам слезы, потом встал и принес ей воды. Руки у нее дрожали, и он помог ей поднести стакан к губам.
   – Выпейте воды и успокойтесь, – попросил он. – И вернемся вновь к совету, который я дал вам той пресловутой ночью: забудьте все, что вам довелось увидеть! Забудьте имена, лица, особенно лица! И держитесь в тени, как можно тише и скромнее, потому что обстановка накаляется и может случиться страшное! Вуазен сейчас в Бастилии вместе с двумя другими колдунами, Боссю и Вигуре. Они-то и помогли мне ее арестовать. Но беда в том, что многие знатные особы обращались к ее услугам, одни из них подозреваются в сатанизме, другие еще хуже – в отравлениях. Как только мы соберем достаточно информации, мы обо всем доложим Его величеству, и неизвестно, каковы будут его распоряжения. Но можно предположить, что гнев короля будет страшен. Поэтому возвращайтесь, не медля ни минуты, к Ее королевскому высочеству и постарайтесь вести себя как можно незаметнее.
   Вытерев слезы, Шарлотта удивленно взглянула на молодого человека: голос, который поначалу звучал так сурово и жестко, смягчился и стал почти нежным. Молодой человек сочувственно и немного насмешливо улыбнулся перепуганной маленькой девочке, что сидела перед ним. Он взял со стола листок бумаги, написал несколько строк и протянул его Шарлотте.
   – Если с вами что-то случится или вам понадобится помощь, отправьте записку или слугу к господину де ла Рейни, он близкий и надежный друг вашей тети. Или напишите мне, меня зовут Альбан Делаланд.
   – У вас очень красивое имя! В романе о рыцарях Круглого стола говорится о ландах[20] Бретани.
   – Никогда не бывал в ландах, а имя мое пишется в одно слово, – с внезапной сухостью уточнил молодой человек. – Теперь отправляйтесь к вашей горничной и побудьте с ней, а я пошлю человека за фиакром для вас.
   Шарлотта направилась к двери, но у порога обернулась.
   – А вы почему здесь остаетесь? – спросила она.
   – Чтобы знать, какие дамы и господа приходят к гадалке Вуазен. Служанке даны суровые указания, и она провожает всех ко мне. Имею честь кланяться, мадемуазель.
   – Прошу вас, еще одно слово! Пожалуйста! Вы только что сказали, что задержали эту женщину у церкви, откуда она выходила после мессы?
   – Да. Так оно и было. Вы не ослышались. Люди такого сорта прячут свои преступные деяния под личиной добродетели и зачастую притворяются ревностными христианами.
   – Как это страшно! И все же, мне жаль, что будущее осталось для меня загадкой и я не узнала, что меня ожидает.
   – Может, оно и к лучшему, мадемуазель. Почаще смотритесь в зеркало, и думаю, оно пообещает вам радостную и счастливую жизнь.
   Он снова улыбнулся, и надо сказать, что улыбка, может быть, оттого что она редко освещала его суровое лицо, была необыкновенно обаятельной и притягательной. Ее легкий оттенок насмешливости искупался искренним расположением, которое проступало очень явственно и так растрогало Шарлотту. По дороге в Пале-Рояль, сидя в фиакре рядом с Мари, она все время вспоминала молодого человека и… не слышала вопросов, которые задавала ей спутница.
   Первый, кого Шарлотта встретила, войдя во дворец, был тот самый молодой человек в васильковых лентах, но перья на его черной шляпе были на этот раз белые. Узнав Шарлотту, он напустил на себя таинственный вид и, подойдя к ней, спросил шепотом:
   – Ну что? Вы у нее побывали?
   – К сожалению, все сложилось неудачно, – вздохнула Шарлотта.
   – Она не захотела вас принять?
   – Она просто не могла этого сделать. Ее арестовали у дверей церкви Нотр-Дам-де-Бон-Нувель, когда она выходила оттуда после мессы.
   Рот молодого человека приоткрылся, казалось, он изо все сил старается, но не может понять смысл этой новости.
   – Вы изволили сказать, что она… Она арестована? Я правильно понял?
   – Именно так. И даже отправлена в тюрьму. В Бастилию, если не ошибаюсь.
   Шарлотте показалось, что молодой человек сейчас расплачется, такое несчастное сделалось у него лицо.
   – Катастрофа! Воистину, катастрофа, – простонал он. – Одному Богу известно, чего только не расскажет эта женщина, если ее начнут допрашивать с пристрастием, как они там умеют! С вечерними развлечениями покончено. Нужно срочно бежать и предупредить…
   Шарлотта не расслышала конца фразы. Сен-Форжа вмиг забыл и манерность, и учтивость, и галопом помчался вверх по лестнице, размахивая тростью, которая ему явно мешала.

   Новость об аресте Вуазен облетела Париж со скоростью молнии и с той же скоростью преодолела расстояние, отделявшее столицу от Сен-Жермена. Вечером того же дня господин де ла Рейни пришел с докладом к королю и сообщил ему о новой арестованной. После двух предыдущих арестов, когда в Бастилию посадили Боссю и Вигуре, немало парижан, в том числе знатных и высокопоставленных, было охвачено беспокойством. Их число возросло, как только стало известно, что полиция допрашивает мадам де Пулайон, даму из высшего света, молодую красивую женщину, предъявив ей обвинение в намерении отравить старичка-мужа. Это был уже второй случай после истории с мадам де Бренвилье, которая была брошена в тюрьму за подобные деяния. Все, кто так или иначе имел дело с колдуньями, всерьез перепугались, притихли и затаились. Но, когда стало известно, что под арест, помимо Вуазен, взят и еще некто, носящий фамилию Лезаж, беспокойство сменилось тоской и отчаянием.
   Как уже упоминалось, Вуазен имела дело с самыми высокопоставленными людьми Парижа и его предместий. Поговаривали, что к ее помощи прибегали знатные дамы и высокородные господа. Даже жены членов парламента не гнушались обращаться к ней. Стало известно, что жена президента ла Ферона и мадам Дре, также пользовавшиеся услугами пресловутой Вуазен, были арестованы и заключены в тюрьму. Это событие всколыхнуло весь Париж, и тревожная волна слухов достигла даже узорной ограды Пале-Рояля. Но не потому, что эта волна могла коснуться брата Его величества короля, а потому, что к нему чередой потянулись люди, ища покровительства и защиты.
   Нужно сказать, что отношения между братом короля и парижской знатью были совершенно не похожи на отношения парижской знати и короля. Суть этой разницы можно было выразить в нескольких словах: столица почитала Людовика XIV и боялась его, а Филиппа Орлеанского столица любила. Может быть, потому что и он любил Париж, он чувствовал себя в столице комфортно и вольготно, в то время как его венценосный брат давным-давно оставил все свои парижские дворцы и, кажется, даже не собирался в них возвращаться. Характер у короля был мстительным, и он до конца своих дней не простил парижанам беспорядков Фронды, когда ему, тогда совсем еще юному, пришлось ощутить, как ненадежны опоры, на которых держится трон. Он не забыл и не собирался забывать, с какой ненавистью столичные жители поносили его мать из-за кардинала Мазарини, не стесняясь в выражениях, потому что считали, что Мазарини делил с ней постель. К этим ядовитым воспоминаниям – а было их немало – с недавнего времени присоединилось еще и жалящее чувство ревности к младшему брату – недостойной тени великого короля.
   Желая выставить на всеобщее обозрение ничтожество Филиппа, Людовик отправил его во главе армии во Фландрию воевать против опаснейшего противника, Вильгельма Оранского[21], штатгальтера Нидерландов. Имея в своем распоряжении армию в двадцать тысяч человек, принц должен был атаковать Сент-Омер, и его единственным советчиком был маршал Омьер, военачальник весьма средних способностей. Город был защищен из рук вон плохо и уже готов был сдаться французам, как вдруг до французского лагеря докатилась весть: Вильгельм Оранский лично спешит на помощь осажденному городу с армией в тридцать тысяч человек, собираясь в дороге соединиться со значительным отрядом испанцев. И тогда все, кто только участвовал в этой военной операции, стали свидетелями неожиданного, невообразимого преображения: хрупкий и женственный Филипп, изящная фигурка из фарфора, разгадав маневр штатгальтера и проявив незаурядное стратегическое мышление, которого никто в нем не мог и заподозрить, вскочил на коня и сам повел в яростную атаку свою мгновенно воодушевившуюся армию, готовый лицом к лицу встретиться с принцем Оранским.
   Это был поединок, достойный славных рыцарских времен. Филипп Орлеанский, как опытный военачальник и храбрый солдат, мгновенно перестраивал эскадроны, угадывая, где они могут дать слабину, и со шпагой в руке яростно бился во главе своей армии, превратившись в отважного воина. Две пули едва не пробили его кирасу, его коня ранило, но он все-таки сумел одержать неслыханную победу и, войдя в осажденный город, делал все возможное, чтобы предотвратить грабежи и оказывать помощь всем без исключения раненым – своим и чужим. А его царственный брат лично не одержал ни одной победы. И вместо того чтобы отдать дань мужеству Филиппа, он его не простил[22]. Зато Париж встретил Филиппа Орлеанского с триумфом: его военную доблесть сравнивалась с доблестью Генриха IV, его деда. Эхо этого восторженного приема докатилось до короля, но совсем его не порадовало.
   Однако пора вернуться к тому вечеру, когда в Париже начались аресты. В этот вечер к Филиппу Орлеанскому пожаловала делегация именитых горожан – парижане опасались, что будет арестован советник Бруссель, тот самый, который возглавлял Фронду. Филипп постарался успокоить сограждан: у короля, дескать, нет ни малейшего основания гневаться на парламент или муниципалитет. Он желает лишь наказать преступников, невзирая на их состояние и положение в обществе. Тогда кто-то из делегации высказал следующее опасение: нет сомнения, что судить виновных будет поручено парламенту, однако его члены наверняка будут снисходительны к своим коллегам и знакомым, поэтому было бы разумнее создать новый орган, который будет заниматься судебными делами. Но, к сожалению, в решении этого вопроса Филипп помочь не мог.
   Несколько дней спустя стало известно, что по ходатайству главы королевской полиции Людовик XIV учредил особый трибунал, который будет заседать в помещении Арсенала и в память о былых временах, когда существовали особые суды для борьбы с ведьмами, члены его будут именоваться «ревностными». Эта новость возбудила немало толков, воспламенив воображение и напомнив о средневековой инквизиции, когда суд заседал в задрапированном черной материей зале при горящих факелах, в трепещущем свете которых вырисовывались черные одежды судей и кроваво-красные – палачей, готовых в любую секунду вмешаться и заставить строптивцев говорить. Самым обыденным приговором этого суда было пламя костра. Как-никак, речь шла о колдунах и колдуньях.
   Судьями король назначил государственных советников: де Бушера, де Бретейля, де Безонса, де Вуазена, Фьебе, Пелетье, де Помере и д’Аргужа; де ла Рейни присовокупил к их числу еще трех своих сотрудников, искусных в ведении следствия, – де Фортья, Тюрго и д’Ормессона. Самого де ла Рейни и де Безонса король обязал регулярно докладывать ему о ходе следствия. Главным прокурором король назначил месье Робера. Судебные заседания должны были проходить при закрытых дверях, приговоры обжалованию не подлежали.
   7 апреля 1679 года в Арсенале состоялось первое заседание. Де ла Рейни заметил отсутствие секретаря и пригласил господина Саго, служившего секретарем суда в Шатле[23]. Суд приступил к работе, начав выслушивать показания заключенных, содержавшихся в Венсенском замке: мужчин – Боссю, Вигуре, Лезажа, и женщин – мадам Дре и мадам ла Ферон. Вуазен содержалась в Бастилии, в секретной камере, де ла Рейни приберегал ее показания напоследок. Надо сказать, что делал он это не без умысла и весьма дальновидно. В этот день, да и в последующие, судьи стали свидетелями безобразных перебранок, однако почерпнули из них немало полезных сведений. А аресты все множились и множились…
   Здание Арсенала находилось не так уж далеко от Пале-Рояля, поэтому эхо происходящего в суде не могло не доноситься до резиденции брата короля. Как только стало известно, что названо имя одной из самых высокопоставленных дам, двоюродной сестры короля, герцогини Бульонской, несколько человек из ближайшего окружения Филиппа выказали определенное волнение. Кто мог поручиться, что обвиняемые не дойдут в своих показаниях до разного рода нелепостей, раз они попали в заботливые руки палачей из Шатле? Кто мог поручиться, что арестованные не начнут вспоминать события давно минувших лет? В свое время, например похороны первой жены герцога Филиппа, Генриетты Английской, показались всем слишком поспешными. А ее смерть несколько странной: она умерла в одночасье, выпив в жаркий день стакан воды с цикорием. Шептались, что в смерти Генриетты был виноват дерзкий красавец шевалье де Лоррен, самая большая любовь Филиппа Орлеанского. На его счастье, в то время он был удален от двора, но никто не мог гарантировать, что он не перепоручил это грязное дело своему «другу», тоже красавцу – впрочем, все приближенные герцога отличались красотой и статью, – тоже очень дерзкому и опасному маркизу д’Эффья… В общем, надушенные миньоны[24] принялись уговаривать Его королевское высочество оставить Париж с его гнусностями и отправиться подышать чистым воздухом в Сен-Клу, тем более что погода наконец, по их мнению, окончательно настроилась на весну.
   – Еще слишком рано! – запротестовал Филипп, которому только что привезли три купленных им великолепных фландрских гобелена, и он мечтал, как повесит их в галерее, где красовались его любимые произведения искусства. – Замок будет трудно прогреть.
   – Может, конечно, рановато, но зато там так чудесно! И потом, там вы будете в собственном доме, не то что здесь… – прибавил шевалье де Лоррен, который взялся вести переговоры с Филиппом от имени всех миньонов.
   – Что ты имеешь в виду, шевалье?
   – Да ничего особенного, – пренебрежительно дернул плечом избранный фаворит. – Этот дворец как был, так и остался собственностью короля, и Его величество будет напоминать вам об этом всякий раз, когда приедет переспать с какой-нибудь из фрейлин Ее королевского высочества, а вы вдруг выкажете недовольство. И не думайте, что де ла Рейни, преданный слуга короля, помедлит хоть секунду, если после нелепых россказней колдунов ему взбредет в голову арестовать кого-нибудь из нас!
   – Ну, положим, вы сильно преувеличиваете, – рассеянно обронил Филипп, не в силах думать ни о чем другом, кроме чудесных гобеленов.
   – Не вижу никаких преувеличений. Если мерзкие судейские крючкотворы посмели посягнуть на мою кузину, герцогиню Бульонскую, то никто из ее родственников не может чувствовать себя в безопасности. А поскольку в голову этим надутым индюкам может прийти самое невообразимое, я прошу позволения оставить на некоторое время Ваше королевское высочество.
   – Ну, уж не-е-е-е-т, – жалобно протянул Филипп. – А куда это ты надумал ехать, позволь узнать?
   – К своим. В Лотарингию. И заберу с собой д’Эффья. Слишком много было болтовни и слухов, когда произошло то печальное событие.
   – Но я же не поверил никаким слухам. Разве вам обоим этого недостаточно? – так же жалобно продолжал Филипп, готовый чуть ли не расплакаться.
   – Ваше Высочество, было бы благоразумно, если бы вы, вместо того чтобы капризничать, изволили бы согласиться и покинули Пале-Рояль. Вы же знаете, как мил бывает д’Эффья в путешествиях, лучшего спутника и пожелать нельзя… Нам всем троим хватило бы одной комнаты, и мы…
   – Хватит, хватит, – оборвал его Филипп. – Я согласен. Возьми на себя подготовку к отъезду. А я пойду предупрежу герцогиню.
   – Неужели это так необходимо? Ни ей, ни ее окружению нечего опасаться новых судей.
   – Дело не в этом. Она может прийти в дурное настроение, если узнает, что я намерен уехать и оставить ее здесь. Она ведь терпеть не может Париж и обожает Сен-Клу.
   Надо сказать, он был недалек от истины. Лизелотта в самом деле обожала очаровательный новый дворец, который ее супруг недавно воздвиг на берегу Сены. Но она ценила и торжественное убранство Пале-Рояля, а главное, дорожила близостью оперного театра, и, хотя иногда слишком громкое пение расстраивало ее сон, она, как истинная немка, благоговела перед музыкой. Зато все, что окружало Пале-Рояль и Оперный театр, то есть сам город, она терпеть не могла. Она считала Париж грязным, вонючим и… непредсказуемым. Герцогиню обрадовало решение супруга о переезде, она с готовностью решила присоединиться к нему. Зато фрейлин и придворных дам предстоящий отъезд совсем не обрадовал. Герцогиня де Вентадур, первая статс-дама, с большой печалью думала о том, что ей придется покинуть удобный и теплый парижский дом и переселиться в летнюю резиденцию, несомненно, очаровательную, но с такими ужасными дымящими каминами… Даже верная Лидия де Теобон скорчила недовольную гримаску, но ничего не сказала, а лишь вздохнула. Шарлотта подумала, что у Лидии, должно быть, есть в Париже возлюбленный – эта догадка объясняла ее ночные исчезновения, а Сен-Клу, конечно, слишком далек для частых свиданий. В скором времени Шарлотта узнала, что прелестная Лидия в прошлом году тайно обвенчалась с графом де Бевроном, капитаном гвардии герцога. И в Сен-Клу молодые муж и жена хоть и могли по-прежнему видеться днем, однако с ночными свиданиями дело обстояло куда затруднительнее.
   Зато для Шарлотты переезд не сулил никаких неудобств и даже, наборот, обещал кое-какие радости. В Сен-Клу она будет гораздо ближе к любимой тете. Графиня Клер после первого письма больше ни разу не написала ей, и Шарлотта ничего о ней не знала. Графиня не писала, потому что таков был их уговор – обе боялись, как бы письма не затерялись в дороге или кто-то не перехватил бы их. Если бы произошло что-то в самом деле важное или значительное, Шарлотту известила бы об этом сама герцогиня Орлеанская.
   Поэтому в день отъезда, ясный и солнечный, Шарлотта, усевшись в карету рядом с Лидией, чувствовала возбуждение и радостное любопытство. Еще бы! Она увидит Сен-Клу, о котором наслушалась столько удивительного!
   И Сен-Клу действительно не разочаровал Шарлотту.
   Большой замок, или маленький дворец Сен-Клу, был похож на игрушку. Он возвышался на обширной площадке, от которой ступенями вниз до самой Сены спускался великолепный парк с партерами, похожими на цветные вышивки, с голубыми водоемами и серебристыми фонтанами. Фоном для задней стены замка служил темный густой лес, и весь комплекс походил на волшебное сновидение. В лучах светлого солнца, парк в весенней зеленой дымке и причудливый замок казались ожившей сказкой. Шарлотта, когда они въехали в этот райский уголок, за высокую золоченую ограду, охраняемую усатыми ангелами в красной форме с золотым шитьем, не могла удержаться от восторга. Всплеснув руками, она воскликнула:
   – Да это же чудо какое-то! Я как будто во сне!
   – Спать тут можно будет разве что через месяц, когда от жаркой погоды прогреются внутренние покои, – ворчливо заметила мадемуазель де Теобон, горюющая о Пале-Рояле. – Лучше восхищаться добротными каминами старых замков, таких, как Сен-Жермен или наш дорогой Пале-Рояль.
   – Неужели здесь нет каминов?
   – Есть, конечно, но они украшены такими великолепными изразцами и представляют собой столь изысканные произведения искусства, что в них редко осмеливаются разводить огонь. К тому же в них очень плохая тяга.
   – Подождите горевать, что-то еще ждет нас в Версале! – насмешливо вставила Жанна Дезадре. – Подумайте, что с нами будет, когда через несколько лет король переведет туда правительство, двор и… нас с вами тоже. Версальский дворец великолепен, изумителен, спору нет, но натопить его по-человечески невозможно, я уж не говорю о постоянных сквозняках. А король, похоже, обожает сквозняки и открытые окна. Даже зимой! Вот тогда-то мы и поплачем вдосталь о Париже.
   Шарлотта, к счастью, не отличалась зябкостью – жизнь в монастыре не поощряла любви к теплу – поэтому сетования своих подруг она слушала молча, находясь во власти непреходящего восхищения. Внутри дворец оказался еще прекраснее, чем снаружи, что делало честь вкусу Филиппа Орлеанского и его страсти к коллекционированию. Глаза разбегались, не зная, на чем остановиться, – можно было часами любоваться мраморными статуями, гобеленами, коврами, шелковой и парчовой обивкой стен, китайским фарфором, хрустальными люстрами и жирандолями[25], зеркалами в золоченых рамах, отделкой из лака, лазурита, черепахи, узорными вазами и тысячью других удивительных сокровищ. Какой тут только мебели не было! Из серебра, из серебра с позолотой, из черного, красного и прочих драгоценных и редких пород деревьев. Кладовые были переполнены различными предметами, и домоправитель мог менять обстановку в зависимости от времени года и капризов своего господина. Однако, по словам де Теобон, все бесценные сокровища были помещены в трех комнатах, смежных с покоями герцога. В первой висели изумительной красоты картины – Тициан, Веронезе, Ван Дейк и многие другие. Вторая радовала глаз чудесной керамикой и статуэтками из кости, из полудрагоценных камней, из горного хрусталя, привезенными с Дальнего Востока, из Персии и Индии. В третьей хранились любимые драгоценности герцога Филиппа, но увидеть этот удивительный музей можно было, только если сам хозяин желал показать свои сокровища.
   Герцогиня Елизавета с улыбкой наблюдала за новой молоденькой фрейлиной, а та без устали восхищалась чудесами сказочного дворца. Прошло столько лет, а герцогиня все еще помнила, как ее, принцессу маленького немецкого княжества, привыкшую радоваться красоте природы, поразила роскошь двора «короля-солнца». Однако пристрастие к роскоши Людовика и его придворных не помешало ей жить так, как нравилось ей самой: герцогиня Орлеанская надевала тяжелые парчовые платья и драгоценности лишь в тех случаях, когда этого требовал придворный этикет и, нарушив его, она могла навлечь на себя королевскую немилость.
   – Очень скоро вы привыкнете ко всем этим чудесам, милая девочка, – с улыбкой сказала она Шарлотте. – Я, например, бысто привыкла.
   – Это потому, что Ваше королевское высочество родились принцессой.
   – Быть принцессой в городе Гейдельберге и здесь, во Франции, совершенно разные вещи. Но не буду отрицать, что у нас в Сен-Клу есть немало сокровищ, которые удивят любого. К сожалению, они поразили даже короля.
   – Но почему же к сожалению? Неужели ему не понравился этот чудесный дворец? Мы только что осмотрели покои, отведенные Его королевскому величеству, и…
   – Конечно, дворец ему понравился, но он себя чувствовал здесь не совсем в своей тарелке. Его королевское величество не любит, когда кто-то превосходит его в роскоши. Прошлым летом, когда герцог, закончив все работы в Сен-Клу, пригласил своего брата посетить вновь отстроенный дворец, Его величество изволили оказать нам эту честь, но мы не удостоились ни единой похвалы. Только мне сир сказал несколько слов, осмотрев росписи большой галереи с двадцатью шестью окнами. Над ней работал Миньяр[26], и король в первый раз увидел творение этого художника. Так вот, он с недовольным видом, поджав губы, процедил: «Мне бы очень хотелось, мадам, чтобы росписи моей галереи в Версале были столь же прекрасны, как эти». Все три дня, что он у нас пробыл, он даже не старался скрыть своего раздражения.
   – Ну, что ж тут поделаешь! Главное, любит ли хозяйка дома свой замок?
   – О да! Признаюсь, что я очень привязана к Сен-Клу. Несмотря даже на то что мне запрещено охотиться в том прекрасном лесу, что позади замка. В противоположность своему брату, герцог Орлеанский терпеть не может охоту и даже издал официальный указ, запрещающий убивать любых животных на его землях. Он любит зверей, цветы, деревья, природные водоемы, леса, сады… Подумать только, чтобы Бурбон не охотился! Кто и когда такое видел?!
   Дружеский тон герцогини Елизаветы придал Шарлотте мужества, и она откровенно высказала то, что думала:
   – А мне кажется, это правильно. Похоже на то, что герцог хочет устроить рай на земле, а ведь Адам и Ева там не охотились. Не правда ли? Или я ошибаюсь?
   – Вы-то не ошибаетесь, а они совершили ошибку, не охотясь. Убили бы проклятого змия, и нас бы на этой земле не было. Что, быть может, было бы даже огорчительно…
   Хотя во дворце Сен-Клу было действительно весьма прохладно – череда жарких дней вскоре устранит это неудобство, – Шарлотта нашла, что жить здесь гораздо приятнее, чем в Пале-Рояле, где никогда нельзя было быть уверенной, что ночь пройдет спокойно. В Париже днем и ночью кипела жизнь, а вокруг Пале-Рояля она просто бурлила, поскольку дворец находился в самом центре города. Разве что студенческий квартал, расположенный на горе Святой Женевьевы, мог состязаться в оживленности с Пале-Роялем. Зато в Сен-Клу кроме балов и концертов жизнь разнообразила и украшала еще и природа, утро здесь начиналось с пения птиц. Было и еще одно отличие сельской жизни от городской: кавалеры герцога и фрейлины герцогини встречались здесь гораздо чаще. Вот и Шарлотта теперь гораздо чаще видела молодого человека, которого про себя называла «юношей с васильковыми бантами».
   Хотя встречались они довольно часто, но до разговоров дело пока не доходило. В первые дни, сразу после переезда в Сен-Клу, Адемар де Сен-Форжа, который, судя по всему, тоже любил прогулки по парку, торопился свернуть в сторону, как только издалека замечал Шарлотту, словно адрес гадалки Вуазен, переданный ей, был чем-то вроде постыдной тайны. При этом у него был такой испуганный вид, что Шарлотта не могла удержаться от смеха. Вот она и приветствовала его невольной веселой улыбкой и легким реверансом.
   Настал май, и однажды ясным весенним утром, когда птицы особенно громко щебетали свои песни, а цветы пахли удивительно сладко, произошло знаменательное событие…
   Часов в одиннадцать утра во дворце все переполошились, услышав военные команды и пронзительные звуки трубы. Телохранители герцога поторопились во двор, а в доме, все, кто мог, прильнули к окнам. Карета, окруженная всадниками в черном, галопом въехала за позолоченную ограду и подкатила к главному крыльцу. Вышли из нее двое мужчин: первым испанский гранд – ошибиться было невозможно: невообразимая спесь, богатые черные одежды, черная же шляпа с черными перьями и висящий на массивной золотой цепи орден Золотого руна – перегнутый пополам мифический барашек. За грандом следовал его секретарь, обхватив огромный портфель и стараясь изо всех сил задрать нос не ниже своего господина… Имя прибывшего гостя, доверенное мажордому, молнией облетело вестибюль, парадную лестницу, гостиные и достигло покоев герцога Филиппа.
   – Его высочество, маркиз де Лос Бальбасес, посол Его католического величества короля Испании Карлоса II!
   К счастью, важная персона передвигалась с той особой торжественной неспешностью, которая только одна и могла соответствовать ее высокому титулу. Почему к счастью? Да потому что Филиппа в покоях не оказалось, он собственноручно кормил хлебными крошками карпов в бассейне под названием «Подкова». Однако за то время, пока посол дошел до дверей, ведущих в его покои, он успел вернуться, переменить парик, надеть шляпу с лазурными перьями и украсить руки, затянутые в перчатки, несколькими кольцами с бриллиантами. Он встретил гостя, последовали взаимные церемонные поклоны, и створки дверей кабинета затворились за государственными мужами. Молчаливое ожидание, которое всем и всегда дается нелегко, окутало дворец. И вот с той же важностью посол проделал обратный путь, сел в карету и уехал, а герцог Орлеанский послал графа де Беврона за своей старшей дочерью.
   Шарлотта не видела ни кареты, ни посла. Как только герцогиня завершила утренний туалет, она взяла книгу и отправилась, по своему обыкновению, в парк, где успела облюбовать себе местечко для чтения в самом дальнем его уголке, неподалеку от фонаря Демосфена. Местечко и самом деле было чудесное – тихое, с необыкновенно живописным видом на Сену. Она, конечно, слышала голоса, шум, непривычное оживление, но не сочла нужным бежать во дворец: она была слишком незначительной персоной, чтобы кто-то заметил ее отсутствие. Усевшись поудобнее под деревом, Шарлотта увлеклась чтением.
   Но она наслаждалась им недолго: кто-то стремительно бежал по дорожке. Шарлотта подняла глаза. К ней приближалось легкое розовое облако, обрамленное развевающимися темными волосами. Навстречу ей, высоко подняв шелковые юбки, мчалась какая-то девушка. Она была уже в двух шагах от Шарлотты: глаза ее были зажмурены, и она уже не могла сдерживать раздирающих душу рыданий, которые становились все громче. Ни секунды не размышляя, Шарлотта бросилась вслед за девушкой. Если не остановить ее, бедняжку, то она со всего размаху влетит прямо в фонарь. Шарлотта торопилась, боясь не успеть.
   – Остановитесь! – крикнула она. – Остановитесь, во имя всего святого!
   Слова ее не возымели никакого действия. Напротив, Шарлотте даже показалось, что девушка, зажмурив глаза еще крепче и продолжая плакать, побежала быстрее. Шарлотта тоже помчалась изо всех сил и успела схватить розовую беглянку. Однако без неприятностей не обошлось – обе потеряли равновесие и упали. В заплаканной темноволосой красавице Шарлотта узнала старшую дочь герцога Филиппа.
   Она мигом вскочила на ноги и принялась поднимать принцессу с земли. Дело оказалось не из легких: та лежала, не шевелясь, глаза ее были закрыты, а слезы ручьем струились по нежным щекам. Шарлотта попыталась потянуть ее за руки, но девушка совершенно не отреагировала на эту попытку.
   – Ваше высочество! Ваше высочество! – окликала ее Шарлотта, пытаясь обхватить за талию и соображая, как бы ее довести – да нет, какое там! дотащить до скамейки! – Да что ж такое случилось с Вашим высочеством! Ну, прошу вас, сделайте усилие! Только одно маленькое усилие!
   Если бы Мария-Луиза время от времени не всхлипывала, Шарлотта решила бы, что она лишилась чувств, но нет, она была в сознании, только упорно не хотела помочь Шарлотте в ее стараниях. Тогда Шарлотта решила уложить ее поудобнее на дорожке и отправиться за помощью. И в этот момент перед ней появился де Сен-Форжа.
   – Погодите! Сейчас! Сейчас! Я вам помогу!
   – Я хочу положить ее на вон ту скамейку.
   Молодой человек кивнул, одобряя ее решение, без малейшего труда поднял принцессу и понес ее к скамейке. Но сначала он попросил сесть на нее Шарлотту и уложил девушку так, чтобы ее голова покоилась у Шарлотты на коленях.
   – Она лишилась чувств, – сообщил он. – У вас с собой есть флакон с нюхательной солью?
   – Я же не старушка. Зачем он мне? – улыбнулась Шарлотта.
   – Сознание теряют в любом возрасте, – тоном ученого доктора сообщил молодой человек. – Ее королевское высочество немногим старше вас, однако как видите… Это случается от преизбытка чувств. Я удивляюсь, что она так далеко сумела убежать, а не упала сразу, как подкошенная.
   – А у нее преизбыток чувств? – простодушно поинтересовалась Шарлотта.
   Молодой человек строго взглянул на нее и еще более усугубил свою суровость, внимательно посмотрев на нее в золотой лорнет, который выудил из кружевных волн шейного платка.
   – Вы не отличаетесь прилежностью, мадемуазель де Фонтенак! – заявил он. – Кроме положенных часов, отведенных туалету, обеду и ужину, вы никогда не проводите время возле герцогини Орлеанской, ну, разве несколько минут перед сном!
   – А что мне делать в ее покоях? – возмутилась Шарлотта. – Стоять и смотреть, как она пишет, читает или любуется своими коллекциями? Я сопровождаю ее вместе со всеми на прогулках, а вам, если вы такой знаток придворного этикета, должно быть известно, что в остальное время Ее королевское высочество нуждается в услугах только одной фрейлины, мадемуазель фон Венинген, поскольку может говорить с ней по-немецки. Иногда она оставляет при себе еще и мадемуазель де Теобон, питая к ней особое расположение. Но я? Да для нее любой стул может оказаться более полезным… Поэтому, может быть, мы все-таки вернемся к мадемуазель Марии-Луизе и вы мне расскажете, что ее так огорчило?
   Молодой человек, не отвечая на вопрос, легонько похлопал бедную принцессу по щекам, но они так и остались бледными, как мел. Тогда он сходил к ближайшему водоему и намочил в нем огромный носовой платок. Вернувшись, он встряхнул его и хотел было положить на лицо принцессы, но Шарлотта отобрала у него платок и принялась как следует его выжимать:
   – Похоже, вы хотите, чтобы она захлебнулась! – сердито произесла она. – Надеюсь, теперь вы все-таки снизойдете до того, чтобы рассказать мне о причинах, так огорчивших бедную принцессу?
   – Если вы не улетали на Луну, то должны были заметить прибытие испанского посла.
   – Ах, так это он наделал столько шума? И что же?
   – А вот что: он прибыл из Сен-Жермена, потому что Его величество король милостиво разрешил ему отправиться к своему брату и попросить у него руки принцессы Марии-Луизы для своего господина. И, значит, с сегодняшнего дня мы можем смотреть на нее как на королеву Испании.
   – Из-за этого Ее королевское высочество…
   – Да. Именно поэтому.
   – Но разве для нее это новость? О предполагаемом сватовстве уже давно ходили слухи… Откуда же такой взрыв чувств? Я не понимаю.
   – Дело в том, что маркиз де Лос Бальбасес привез портрет своего господина.
   – И что же? Он… не хорош собой?
   – Это слишком мягко сказано! А если принять во внимание, сколько стараний прилагают придворные живописцы, чтобы польстить заказчику, то живой Карлос II, без сомнения, настоящий урод…
   – Я сказала бы… чудовище, – пролепетал слабый голос.
   Шарлотта все поглаживала лоб и виски принцессы, но так увлеклась разговором с молодым человеком, что не заметила, как та очнулась. В глазах Марии-Луизы, обращенных к Шарлотте, было столько страдания, что молоденькая фрейлина сама уже готова была расплакаться.
   – Могу ли я хоть чем-то облегчить горе Вашего высочества? Герцог Филипп Орлеанский, очевидно, не догадывается, до какой степени этот брак вам не по душе.
   Мария-Луиза уже сидела на скамье рядом с Шарлоттой и старательно промокала глаза платком, который ей протянула девушка. Услышав слова Шарлотты, она нервно передернула плечами.
   – Отец ликует, – проговорила она. – Он в восторге, что я буду королевой Испании. Займу один из самых знатных тронов христианского мира.
   – Ваш отец так любит вас, – отважился вступить в разговор де Сент-Форжа, – он любит все прекрасное, и Вашему высочеству об этом известно.
   

notes

Примечания

1

   «Эта тайна Пресвятая…» – песнопение в Римско-католической церкви. В данном случае использован перевод П.Д. Сахарова, ставший официальным. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания редактора.)

2

   А с т а р о т – согласно западной демонологии один из самых высокопоставленных демонов в адской иерархии.

3

   Мария-Терезия Австрийская (Испанская), 1638–1683, супруга короля Франции Людовика XIV, дочь короля Испании Филиппа IV и Елизаветы Французской.

4

   Елизавета Шарлотта (1652–1722) – немецкая принцесса из рода Виттельсбахов, жена Филиппа I Орлеанского. Часто упоминается под уменьшительным именем Лизелотта. Родилась в семье Карла I Людовига, курфюрста Пфальцского и Шарлотты Гессен-Кассельской.

5

   Ф р о н д а – буржуазно-дворянское движение против абсолютизма во Франции в середине XVII в.

6

   Джулио Мазарини (1602–1661) – церковный и политический деятель, кардинал, первый министр Франции.

7

   Генриетта Анна Стюарт (1644–1670) – герцогиня Орлеанская, младшая дочь Карла I Стюарта и Генриетты Марии Французской, первая жена герцога Филиппа Орлеанского.

8

   Мадам де Севинье, Мари де Рабютен-Шанталь, баронесса де Севинье (1626–1696) – французская писательница, автор «Писем» (Lettres de Madame de Sevigne de sa famille et de ses amis. T. 1–6. Librairie de L. Hachette et C-ie, 1862–1863).

9

   Людовик II де Бурбон-Конде, принц де Конде (1621–1686) – знаменитый полководец Франции, один из предводителей Фронды. Сплотив вокруг себя в Бордо феодальную знать, Конде направился к Парижу, но был разбит, бежал в Нидерланды, а позже – в Испанию.

10

   Жан-Батист Кольбер (1619–1683) – знаменитый французский государственный деятель, интендант финансов при Людовике XIV.

11

   К а р н а в а л е – ныне музей истории Парижа. Здание было построено Пьером Леско в 1548–1560 гг. В 1578 г. дом был приобретен богатой вдовой из Бретани по имени Франсуаза де Керневенуа, и по несколько искаженной фамилии этого семейства дом получил свое название.

12

   Он получит Пале-Рояль во владение в 1692 г. в благодарность за «согласие» на «постыдный» брак своего сына, будущего регента, который женится на мадемуазель де Блуа, одной из незаконнорожденных дочерей короля. (Прим. авт.).

13

   Анна Австрийская (1601–1666) – королева Франции, супруга короля Франции Людовика XIII, мать Людовика XIV.

14

   Он был внуком Марии Медичи, второй жены Генриха IV. (Прим. авт.)

15

   К и р а с а – в европейской армии до середины XIX в. представляла собой защитное вооружение из двух пластин, выгнутых по форме спины и груди и соединенных пряжками на плечах и боках.

16

   Л а н д с к н е х т – наемный солдат в Западной Европе в XV–XVII вв.

17

   Ч е м е р и ц а – многолетнее травянистое растение, используемое в медицинской и ветеринарной практике.

18

   Ленотр Андре (1613–1700) – ландшафтный архитектор, придворный садовод Людовика XIV, генеральный контролер строительства. Работал в парках Во-ле-Виконт, Фонтенбло, Шантийи, автор парка в Версальском дворце; создатель системы регулярного французского парка, господствовавшей в Европе до середины XVIII века.

19

   Двор наемных карет находился возле церкви Святого Фиакра, откуда и возникло это название. (Прим. авт.)

20

   Л а н д ы – песчаные дюны, равнины.

21

   Вильгельм III Оранский (1650–1702) – король Англии, Шотландии и Ирландии, штатгальтер (наместник) Голландии. В 1689 г. Вильгельм с согласия парламента объявил войну Людовику XIV.

22

   В следующей военной кампании Филипп Орлеанский получил пост всего-навсего наблюдателя без права участия в военных действиях. (Прим. авт.)

23

   Ш а т л е – здание, где королевские судьи вершили суд, и тюрьма при нем.

24

   М и н ь о н – распространившееся в XVI в. во Франции обозначение фаворита, любимчика высокопоставленной особы.

25

   Ж и р а н д о л ь – большой фигурный подсвечник для нескольких свечей.

26

   Миньяр Пьер (1612–1695) – придворный французский художник, директор королевских художественных музеев и мануфактур, член и профессор Парижской академии живописи и скульптуры, а впоследствии ее ректор и канцлер.
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать