Назад

Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Жажда возмездия

   Узнав о страшной участи своих родителей, красавица Фьора приезжает во Францию, чтобы найти и покарать виновных в их гибели. Ее не пугает даже то, что один из ее врагов – сам Карл Смелый. Однако ему служит человек, которого Фьора все еще любит, – ее муж, граф де Селонже. Когда-то он считал позором для себя брак с нею. Но, угодив в любовные сети, он больше не ищет смерти, теперь у него одно желание – вновь увидеть возлюбленную…


Жюльетта Бенцони Жажда возмездия

Часть I
Люди из Бревайя

Глава 1
Заброшенная могила

   Фьора, не мигая, смотрела на эшафот.
   Сцепив пальцы рук с такой силой, что суставы побелели, она рассматривала старое сооружение из камня и дерева. С него был снят его уродливый покров из черного сукна, который набрасывали в дни казни важных персон, и теперь был виден лишь его каркас из балок и обшарпанных досок, потемневших от крови, следы которой, образовавшиеся от соприкосновения с раскаленным железом и кипящим маслом, невозможно было ничем смыть.
   Под настилом молодая женщина могла видеть ящики, куда палач складывал свои страшные инструменты. Большой котел, в котором варили фальшивомонетчиков, виселица и колесо у самого подножия огромного креста – последнего знака милосердия, плаха из шершавого дерева, со следами ударов топором, – все это внушало ужас. Эшафот дижонского судебного округа являл собой истинную картину ада. Именно здесь ранним зимним утром пали головы брата и сестры – Мари и Жана де Бревай, молодых родителей Фьоры, казненных по обвинению в кровосмешении и прелюбодеянии пять дней спустя после ее рождения.
   В наступающем декабре ей, плоду их пылкой, но преступной любви, исполнится восемнадцать лет.
   Отвращение, ужас и ненависть наполняли ее при виде этой машины для казни, оборвавшей жизнь неизвестных ей родителей. Ей так хотелось поднести к этому страшному месту огонь. Этот старый эшафот притягивал ее с какой-то непонятной гипнотической силой, и ей никак не удавалось избавиться от этого ощущения.
   Ее разум воссоздавал ужасную сцену. Фьора словно бы слышала похоронный звон и шепот толпы. Лазурное небо прекрасного летнего дня превратилось в небо с низкими свинцовыми облаками, все вокруг стало серым, как платье Мари и камзол Жана, серым, как их глаза, и только холодное зимнее солнце, светившее в тот день проклятия, отсвечивало в светлых волосах приговоренной к смертной казни красавицы.
   На углу площади стоял молодой человек, прибывший из Флоренции. Его сердце рвалось к этой молодой красивой женщине, которая должна была сейчас умереть. Ее образ навсегда запечатлелся в сердце Франческо Бельтрами. Он посвятил свою жизнь той, которая по приговору суда должна была умереть, ребенку, прожившему на свете всего пять дней. Девочка была спасена им, удочерена и воспитана так, словно она была рождена на ступеньках трона, а не эшафота.
   На этом же углу площади Моримон стояли мулы, груженные богатыми тканями, охранявшие их слуги и их начальник Марино Бетти, который, несмотря на данный им у алтаря обет молчания, не сдержал своей клятвы и весной 1475 года убил своего хозяина, сделавшего ему столько добра; толкнула на это его любовница, настоящая ведьма, Иеронима Пацци. Фьора вынуждена была бежать из города своего детства, лишенная состояния, дома и друзей. Позже Марино Бетти, зверски убитый по приказу Лоренцо Медичи, заплатил за свое клятвопреступление, но его соучастница Иеронима Пацци все еще находилась в бегах…
   Вынужденная теперь жить в изгнании, Фьора не смогла забыть того зла, что причинила ей эта женщина, но она не теряла надежды разыскать ее и заставить расплатиться за все преступления.
   В Бургундии, куда Фьора недавно прибыла, перед ней стояла другая задача – отомстить тем, кто привел ее родителей на эшафот. Их было трое: Рено дю Амель, муж Мари, своим грубым обращением вынудивший ее бежать с братом, который очень любил ее. Рено дю Амель нещадно преследовал эту пару. Затем Пьер де Бревай, отец Мари, который, польстившись на деньги, насильно выдал собственную дочь за ненавистного ей человека и который на протяжении этой драмы не сделал ничего, чтобы спасти своих детей. И, наконец, герцог Карл Бургундский, у которого Жан де Бревай служил шталмейстером во времена, когда Карл был еще просто графом Шароле, и который из-за собственной гордости и от того, что юноша без разрешения оставил службу, не смог выказать должного великодушия, как это подобает принцу в отношении к своему товарищу по оружию…
   Этих троих людей Фьора приговорила к смерти вместе со своим другом Деметриосом Ласкарисом, врачом из Византии, который тоже хотел отомстить Карлу Смелому за смерть своего брата Феодосия, наивно поверившего клятве этого принца и казненного турками. Теперь наступило время приняться за дело.
   Прервав свои горькие размышления, молодая женщина повернулась к трем молчаливо стоящим людям – Деметриосу, его слуге Эстебану и Леонарде Мерее, старой деве, которую Франческо Бельтрами нанял в няньки к несчастному ребенку, лишившемуся родителей. Фьора обратилась к ней:
   – Где находится дом палача?
   – Почему вы спрашиваете об этом?
   – Разве не вы мне говорили, что перед тем, как покинуть этот город, мой отец дал золото этому человеку, чтобы тот сделал приличную могилу для моей матери и… для ее брата?
   – Этот брат был вашим отцом, – укоризненно взглянула на нее Леонарда.
   – Я никогда не считала его своим отцом. Он лишь дал мне жизнь, но моим отцом навсегда останется тот, кто покоится под плитами церкви Сан-Микеле во Флоренции. И все-таки я хочу увидеть эту могилу.
   – Вероятно, это будет очень трудно и, может, невозможно сделать. Арни Синяр, служивший в то время палачом, был уже тогда пожилым человеком. Возможно, его уже и в живых-то нет, во всяком случае, он больше не выполняет своих обязанностей.
   – Тогда тот, кто сменил его, покажет нам ее. Идемте!
   Не дожидаясь других, Фьора направилась к лошадям, привязанным Эстебаном к железному кольцу одного из домов, но Деметриос остановил ее порыв.
   – Позволь пойти мне! Тебе нечего делать в подобных местах. Все сторонятся людей подобной профессии, – добавил он, указывая на эшафот. – Он как прокаженный, которого все избегают.
   – А когда он идет на базар – надо же ему чем-то питаться, – добавила Леонарда, – он берет с собой палочку, которой он должен указывать на то, что ему хочется купить.
   – А деньги? Их с него не берут? – спросила Фьора саркастически.
   – Многие предпочитают давать ему просто так, чем брать деньги, за которые заплачено кровью. Когда-то давно герцог Жан Бургундский, прозванный Бесстрашным, вызвал настоящий скандал в Париже во время волнений 1413 года, пожав руку городскому палачу Капелюшу. Ты знаешь, они обязаны носить перчатки…
   – Все это меня не касается, – оборвала ее Фьора. – Спасибо за предложенную помощь, Деметриос, но я сама должна узнать, где могила моих родителей. Мне предстоит выполнить много неприятных вещей, и я не собираюсь перекладывать их на чужие плечи. Где живет этот человек?
   – Что ж, как хотите, – вздохнула Леонарда, хорошо понимая, что настаивать было бесполезно. – Идемте за мной! Это недалеко отсюда. Лошадей брать не надо…
   Оставив лошадей под присмотром Эстебана, Леонарда повела свою спутницу и греческого врача к тому месту на площади, где протекала речушка Сюзон, рядом стояла Кармская мельница, а за мельницей дом, прилепившийся к земляному валу. Ни напротив, ни рядом больше не было домов. Это был прочный дом, дверь которого была заново покрашена красной краской. Решетчатое окошко позволяло его жильцам увидеть тех, кто пришел, прежде чем открыть им дверь.
   На стук железного молоточка выглянул человек с бородой.
   – Что вам надо? – сухо спросил он.
   – Вы городской палач? – спросила Фьора. – Я хотела бы поговорить с вами.
   – Кто вы?
   – Путешественница, иностранка, а мое имя вам ничего не скажет. Но я заплачу вам, если вы ответите на мои вопросы.
   – Здесь предпочитают платить за то, чтобы я на них не отвечал.
   Хозяин дома закрыл окошко и отворил дверь. Это был человек, одетый в кожаную одежду, вероятно обладающий необычайной физической силой. На вид ему было лет сорок. Его лицо с усами и темной бородой, с небольшим носом и темными, глубоко посаженными глазами под густыми бровями ничем примечательным не отличалось. В руках у него была книга.
   Не пригласив своих посетителей пройти дальше коридора, палач скрестил руки.
   – Задавайте ваши вопросы.
   – Мне хотелось бы поговорить о вашем предшественнике, мэтр.
   – Арни Синяре, – подсказала Леонарда.
   – Мэтр Синяр не мой предшественник. После него был Жан Лармит, а до него – Этьен Пуссен. А меня зовут Жан дю Пуа. Вот уже десять лет, как Синяр сложил меч правосудия. После тридцати пяти лет службы!
   – Он умер?
   – Насколько я знаю, – нет, но он уже в очень преклонном возрасте.
   – Не могли бы вы сказать, где я могу найти его, – спросила Фьора, поднеся руку к кошельку, подвешенному на цепочке к поясу.
   Жан дю Пуа проследил глазами за ее жестом.
   – Он скопил немного денег и купил себе небольшой земельный участок за городскими стенами, недалеко от монастыря Ларрей. Поговаривают, что он дружно живет с монахами, которые унаследуют потом его добро. Если вы хотите его увидеть, то найдете его именно там, если только он не умер этой ночью.
   – На все воля божья! – сказала Фьора. – Спасибо за то, что ответили мне.
   Она дала ему три серебряных монеты, и Жан дю Пуа протянул руку, чтобы взять их, не отводя взгляда от молодой женщины, лицо которой было скрыто вуалью. Похоже, что она была красива, а по ее походке можно было предположить, что это была благородная дама. Он ожидал, что она отыщет глазами что-нибудь из мебели и положит туда деньги, но незнакомка без всякого колебания положила деньги в его раскрытую ладонь.
   – Вы не боитесь дотронуться до руки палача?
   – А почему бы и нет? Вы открыто делаете то, что вам приказывают, тогда как другие делают это втайне или под покровом ночи. Многие из нас – заплечных дел мастера, но мы ничего об этом не знаем… Прощайте, Жан дю Пуа. Храни вас бог!
   Он открыл перед ней дверь и почтительно поклонился, когда женщина переступила порог.
   – Если он услышит молитву несчастного, то будет хранить вас, благородная женщина…
   В молчании, не обратив никакого внимания на любопытный взгляд какой-то кумушки, путники направились к своим лошадям. Леонарда, вошедшая в дом с некоторым отвращением, выходя из него, спешно начала произносить молитву.
   Уже держа ногу в стремени, Фьора обратилась к Леонарде:
   – Я полагаю, вы знаете, где находится этот монастырь?
   – В полумиле от Ушских ворот. Вы хотите туда поехать прямо сейчас?
   – Конечно. Еще совсем светло. А вы что, против?
   – Да нет, моя голубка. Вдобавок только я и могу указать вам дорогу. Однако нам надо поторопиться, чтобы успеть вернуться до закрытия ворот.
   За городской стеной они пересекли Уш, красивую речушку, по берегам которой росли ольха и раскидистые ивы. Прачки колотушками стучали по белью, смеясь и болтая без умолку, так как хорошая теплая погода способствовала их веселому настроению. На склонах холма, на вершине которого вырисовывались здания и башня старого монастыря, под лучами солнца зрел виноград…
   – Кто бы мог подумать, – вздохнул Деметриос, – что эта страна находится в состоянии войны? Все здесь дышит покоем и процветанием.
   Действительно, вот уже несколько месяцев как герцог Карл Бургундский безуспешно осаждал город-крепость Нейс в давней надежде восстановить древнее лотарингское королевство путем присоединения к своим владениям и графства Франш-Конте. Ради этого он назначил встречу этим же летом 1475 года английскому королю Эдуарду IV, чтобы помочь ему завоевать Францию, ту Францию короля Людовика XI, которого он так ненавидел. Три года тому назад он, правда, заключил с ним перемирие, но срок его истек без всякой надежды на продление. Не зря его прозвали Смелым…
   – Война идет далеко отсюда, – сказала Леонарда, – хотя сказывается и здесь. Герцог не только забрал на войну сильных и здоровых мужчин, но и все то, что дает эта земля для других провинций. А ведь требуется много рук, чтобы обрабатывать ее.
   – Поговаривают, что у герцога начались проблемы с золотом, – подхватил грек с мрачной улыбкой. – А ведь он был самым богатым принцем во всем христианском мире. Если он собирается делать долги…
   Тут он спохватился, подумав о том, что напоминание о нужде в деньгах, которую испытывал Карл Смелый, будет неприятно услышать молодой женщине. Этим он напоминал ей, наследнице богача флорентийского Франческо Бельтрами, о ее странном замужестве с графом Филиппом де Селонже, посланником Карла Смелого при дворе Лоренцо де Медичи с целью получить заем. Лоренцо Великолепный отказал ему, так как он оставался верен своему союзу с королем Франции. Чтобы не возвращаться к своему господину без денег, Филипп де Селонже решил жениться на Фьоре, зная ее истинное происхождение.
   После этого царское приданое Фьоры оказалось в сундуках герцога Бургундского, в то время как ее замужняя жизнь ограничилась брачной ночью. На рассвете Филипп исчез в поисках ратных подвигов и, возможно, смерти. Он полагал, что его славное имя было запятнано женитьбой на девушке, появившейся на свет в результате кровосмешения. Фьора успела полюбить его и поэтому горько плакала, обнаружив его исчезновение, но сейчас было трудно сказать, какие чувства она испытывала к своему мужу. Любила ли она его по-прежнему или включила его в список людей, которым собиралась отомстить? Говорили, что Селонже тайно объявился во Флоренции в тот момент, когда Бельтрами лишились своего богатства. Но он очень скоро покинул город, не пытаясь даже узнать, что стало с его молодой женой. Зачем он приезжал во Флоренцию? Чтобы увидеться с нею или же попытался добиться новых субсидий для своего хозяина?
   Молчание затянулось. Взглянув на Фьору, которая шла рядом с ним, грек возобновил разговор, но на этот раз начал расхваливать очарование и красоту Дижона, где герцоги Бургундские скопили много предметов искусства и построили великолепные здания. Например, Святую Часовню, где находились капитулы Золотого Руна, рыцарского ордена, созданного отцом Карла Смелого, в котором состоял и Селонже.
   В действительности Фьора не слушала Деметриоса. Все жестокие драмы, пережитые ею, уступили в последнее время место воспоминаниям о том, что пережили когда-то ее молодые и неосторожные родители. Может, это была магия Бургундии, к которой она с первого мгновения почувствовала тягу? Во всяком случае, Жан и Мари де Бревай становились ей все ближе и дороже по мере того, как она мысленно возвращалась к временам, когда произошла эта драма.
   Рядом с монастырем Ларрей находился маленький участок земли. Это было небольшое владение, состоящее из виноградника, нескольких фруктовых деревьев, огорода и приземистого домика под двускатной крышей. Человек в полотняной рабочей одежде и шерстяной шапочке, из-под которой выбивались седые волосы, работал в зеленеющем винограднике. Ему было много лет, но, когда он распрямился, стало видно, что он высокого роста и еще весьма крепкий.
   – Это он, – сказала Леонарда. – Переговорить с ним?
   – Нет, спасибо, – ответила Фьора. – Я предпочитаю сама. Подождите меня здесь.
   Она спрыгнула на землю, подошла к воротам, толкнула их и направилась прямо к старику, который, приложив руку к глазам, защищаясь от солнца, смотрел, как она приближалась к нему.
   – Извините меня за вторжение, – сказала она. – Вы – мэтр Арни Синяр, не так ли?
   Непривычный к подобным визитам, бывший палач чувствовал себя скованно.
   – Если вы знаете, как меня зовут, значит, вы знаете, кем я был?
   – Я это знаю и именно поэтому пришла к вам.
   – Я не люблю вспоминать об этих годах, но… я к вашим услугам, мадам! Присядьте, пожалуйста. Перед домом есть скамья.
   – Не могли бы мы поговорить на ходу? У вас хороший виноградник.
   Под седой бородой, придающей Арни Синяру вид патриарха, появилась робкая улыбка:
   – Из этого винограда получается хорошее вино. Пройдемтесь, раз вы этого хотите.
   Они сделали несколько шагов между ровными рядами кустов, которые старик, проходя мимо, нежно поглаживал рукой.
   – В декабре месяце будет восемнадцать лет, – сказала Фьора, – с того дня, как богатый флорентийский торговец дал вам золота для того, чтобы вы выполнили очень важное для него поручение. Об этом я и пришла поговорить с вами.
   Мэтр Синяр остановился. Фьора, идущая впереди, обернулась. Она увидела, как он побледнел.
   – Кто вы? – спросил он вдруг охрипшим голосом. – Вы напоминаете о том страшном дне, который я никак не могу забыть.
   Фьора медленно приподняла белую вуаль:
   – Взгляните на меня! Я их дочь. Та, которую удочерил флорентийский торговец!
   Старик перекрестился, словно перед ним возникло привидение.
   – Что?.. Что вы хотите? – глухо спросил бывший палач. – Какую месть вы готовите старику?
   – Неужели я так на них похожа?
   – Да. – Арни Синяр не сводил с нее глаз. – Я сразу вспомнил свои кошмары. Вы даже не можете себе вообразить, сколько раз я представлял их себе! Они были молоды и красивы… они улыбались друг другу… А я должен был их убить.
   – Мне кажется, что вы оказали им хорошую услугу, потому что они вместе отправились на тот свет. Когда люди любят друг друга, то они, покидая эту жизнь вместе, наверное, надеются, что даже смерть не разлучит их, – тихо сказала Фьора.
   Старик внимательно смотрел на молодую красивую женщину, которая – и это было очевидно, – забыв о нем, разговаривала сама с собой. Он смотрел на нее с удивлением и одновременно с облегчением.
   – Вы действительно верите в то, что говорите?
   Она улыбнулась ему. Ее тронул этот старик, раскаивающийся в поступке, память о котором долго преследовала его. Ведь этот несчастный был всего лишь слепым орудием, а мучился воспоминаниями о двух юных любящих существах, которых он должен был лишить жизни. А тот, кто приказал их убить, знал ли он о ночных кошмарах? Фьора в этом очень сомневалась. Рено дю Амель был бессердечным человеком, Пьер де Бревай – по-видимому, тоже. Что же касается герцога Бургундского, то воспоминания об одном убитом молодом соратнике наверняка давно стерлись в его памяти.
   – Я взвешиваю каждое свое слово, – сказала Фьора, – и я пришла сюда не за тем, чтобы укорять вас, а только лишь спросить, где находится могила, в которой мой отец хотел, чтобы они были захоронены. Мне хотелось бы помолиться там.
   Произнося эти слова и вспомнив о разговоре, который у нее был накануне с Жаном дю Пуа, она поднесла руку к своему кошелю, но старик остановил ее:
   – Ни в коем случае! Ваш отец по-царски заплатил мне за ту услугу, которую я должен был выполнить. Благодаря ему я купил этот дом, где обрел покой. Могила, которую вы ищете, совсем рядом.
   – Значит, вы можете меня проводить до нее? – спросила Фьора.
   – Нет, ибо желательно, чтобы никто не видел нас вместе. Но вы и сами легко ее найдете. Выйдя отсюда на дорогу, которая будет у вас по левую руку, вы увидите источник на опушке леса. Он принадлежит монастырю, как и земли, окружающие его. Это источник Святой Анны. Я их перезахоронил неподалеку от источника. На могиле я посадил боярышник, расцветающий раньше и цветущий дольше, чем другие цветы. Местные жители углядели в этом какое-то чудо, и весной девушки приходят сюда сорвать несколько цветков на счастье.
   – Когда вы это сделали?
   – Спустя три дня после казни. Снега было немного, и не следовало дольше ждать, чтобы земля не слишком осела. Было новолуние, очень темно, но я вижу в темноте как кот. И потом… мне оказали помощь.
   – Кто же? Один из ваших помощников?
   – Нет, конечно, я не очень-то доверял им. Мне помог старый монах. Он не пожелал возвратиться в Бревай до тех пор, пока не выполнит то, что считал своей обязанностью. Бедняга! Он был не очень крепким человеком, но все же оказался мне очень полезен. Во всяком случае, он освятил землю… Видите ли, мадам, мне приятно сознавать, что эти несчастные дети покоятся там в освященной земле и совсем недалеко от меня, даже если по ночам я очень мучаюсь. Я обрел мир и покой, только лишь оставив свое ремесло и устроившись здесь навсегда. Вот почему я так испугался, узнав вас.
   – Вы понимаете теперь, что для этого у вас не было никаких причин, – успокоила его Фьора. – Я убеждена, что они сами давно простили вас. Прощайте, мэтр Синяр. Мы больше никогда не увидимся, но знайте, что я благодарна вам от всего сердца.
   Проводив взглядом старика, который направился в свой дом, Фьора подошла к своим друзьям.
   – Теперь, когда ты знаешь, что они мирно покоятся в освященной земле, не собираешься ли ты изменить свои планы мести? – спросил Деметриос.
   – Это ничуть не умаляет вины преступников. Я пойду до конца, – твердо ответила Фьора.
   – За исключением герцога Карла, другие, быть может, уже умерли?
   – Это и надо выяснить. Разве что божья кара поможет им избежать моей. Но вот, кажется, и источник.
   Бывший палач абсолютно точно описал это место, которое действительно было красивым. На опушке живописного соснового леса тоненькая струйка воды стекала в небольшой бассейн из грубого камня, уже покрытого мхом. Рядом рос большой куст боярышника с крупными ветками и красивой формой листьями. Нежные белые цветы уже начали осыпаться и плавали по воде. Однако Синяр не предусмотрел одной вещи – кто-то молился перед кустом боярышника.
   Это был молодой, бедно одетый человек, молившийся с таким усердием, что не услышал, как подъехали лошади. Фьора бросила вопросительный взгляд на Деметриоса. Грек пожал плечами:
   – Это можно объяснить тем, что этот куст считается чудотворным. Надо дать окончить молитву этому молодому человеку.
   Он молился недолго. Вероятно почувствовав, что на него кто-то смотрит, крестьянин – по одежде было видно, что это крестьянин – перекрестившись, закончил молитву, наклонился и поцеловал землю.
   Поднявшись, он сорвал небольшую веточку, засунул ее себе за пазуху, надел свою шапочку и бросил пришельцам:
   – Что вам здесь нужно? Если вы собираетесь напоить здесь своих лошадей, то знайте, что это место святое.
   – Наши лошади не хотят пить, – ответила Фьора, – а мы хотим сделать только то, что делали вы – помолиться. Надеюсь, вы не видите в этом ничего дурного?
   Молодой человек ничего не ответил. Он подошел к всадникам, которые уже спускались со своих лошадей. Это был молодой человек двадцати пяти—тридцати лет, довольно высокого роста, несмотря на свою грубую одежду, весьма хрупкой комплекции и, к удивлению, даже элегантный. У него было не очень красивое лицо с резкими чертами, смутно кого-то напоминающими Фьоре.
   Молодой человек, в свою очередь, тоже внимательно смотрел на Фьору, не обращая никакого внимания на других. Он подошел прямо к ней.
   – Мари! – прошептал он, обманувшись из-за белой вуали, которая скрывала черные волосы молодой женщины. – Мари! Неужели это ты?! Но это невозможно! Однако…
   – Нет, – сказала Фьора, – я не Мари, я ее дочь. А вы кто? Вы, вероятно, знали ее, если через столько лет приняли меня за нее?
   – Я ее младший брат Кристоф. Мне было десять лет, когда… Я так их любил обоих… Вы не можете себе даже представить – они были для меня всем, светом, который угас вот уже почти восемнадцать лет тому назад. С тех пор я чувствую себя самым несчастным человеком.
   Слезы душили его. Он отвернулся, снял свою шапочку и побежал преклониться перед боярышником, словно это было его последнее пристанище.
   – Посмотри, – прошептал Деметриос. – Это монах. – И действительно, в его темных спутанных волосах виднелась тонзура, свидетельствующая о том, что Кристоф де Бревай принял сан священника.
   – Наверное, у него не было другого выбора, – сказала Леонарда, взглянув с большим состраданием на худого монаха, плечи которого сотрясались от рыданий.
   Фьора приблизилась к нему и произнесла короткую молитву. Взяв молодого человека за плечи, она помогла ему подняться, предложив ему свой носовой платок, чтобы тот смог вытереть лицо, залитое слезами.
   – Я думала, что у меня не осталось больше родственников, – тихо сказала она, – и вот я нахожу молодого дядюшку! Может быть, теперь я стану менее несчастной? Меня зовут Фьора, и я приехала из Флоренции. Вы служитель церкви, не так ли?
   Кристоф отрицательно мотнул головой, но затем, поняв, что его тонзура выдала его, надвинул шапочку до самых бровей:
   – Я покинул церковь. Вчера я сбежал из монастыря Сито, где просто задыхался вот уже семнадцать лет, и пока еще не знаю, куда мне податься. Но очутиться я хочу далеко, как можно дальше! Перед тем, как покинуть эти места, я решил прийти сюда помолиться, увидеть еще раз их могилу.
   – Кто сказал вам, где она находится?
   – Наш старый капеллан отец Антуан Шаруэ, который проводил их в последний путь и который пришел в мой монастырь, чтобы умереть там после того, как мой отец прогнал его из дому. Мой отец – это просто бессердечное чудовище. Меня отвезли в Сито спустя три дня после казни, а мою младшую сестру Маргариту в монастырь бернардинок в Таре, где она умерла прошлой зимой.
   – А ваша мать? Она еще жива?
   – К несчастью, ибо ее жизнь – это ад. Она живет затворницей в нашем замке, взаперти с этим старым дьяволом, который не перестает оскорблять ее и поносить плоды ее чрева. Ее, такую добрую и нежную, которая столько страдала и которая должна все еще выносить мучения, которые бог, видимо, желает продлить. Если бы я смог освободить ее! – пылко воскликнул Кристоф.
   – Почему бы нам вместе не поискать способ это сделать? – спросила Фьора, взволнованная глубоким горем этого юноши.
   – Что вы хотите этим сказать? И потом, зачем вы вернулись сюда? Разве вы несчастны, живя рядом с этим флорентийским торговцем, о доброте которого мне так часто говорил святой отец Шаруэ?
   – Да, конечно… но мой отец умер, и я приехала сюда, чтобы расплатиться со старыми долгами. Если вы не знаете, куда идти, пойдемте с нами! Я позабочусь о вас.
   – Вы добры, но я хочу пойти на войну. Это единственный способ достойно покончить с жизнью, которая мне отвратительна.
   Деметриос приблизился и положил свою большую руку на плечо Кристофа:
   – Вам не кажется, что уже и так достаточно смертей в вашей семье? Почему бы вам не попробовать начать новую жизнь, более соответствующую вашим вкусам и достойную дворянина?
   – Дворянина?! У меня теперь больше нет даже имени. В монастыре я был просто братом Антимом. Мой отец считает, что от нашей семьи и следа-то не осталось.
   – Ну так выберите себе другое имя! Во всяком случае, ваш поход на войну может подождать хотя бы до завтра. И мне кажется, что вы еще многое можете сказать… вашей племяннице? Идемте с нами! Уже вечереет, и городские ворота скоро будут закрыты.
   По свету, вспыхнувшему в глазах бывшего монаха – в этих серых глазах семейства Бревай, так похожих на ее, – Фьора поняла, что он сгорает от желания принять это предложение, и она стала вежливо настаивать:
   – Идемте, прошу вас! Вы не можете представить себе, насколько я счастлива, что судьба свела нас.
   – Я тоже счастлив, впервые за столько лет! Я уже и забыл, что это значит – быть счастливым!
   И не заставляя больше себя упрашивать, но отказавшись взять лошадь, предлагаемую ему Фьорой, которая намеревалась ехать вместе с Леонардой, он резво вскочил на коня позади Эстебана.
   Молодая женщина вернулась тем временем к могиле родителей, преклонила колени и тихо промолвила:
   – Я поклялась отомстить тем, по чьей вине вы лежите здесь. Когда моя задача будет выполнена, я вернусь дать вам отчет, а пока я сделаю так, чтобы другие жертвы – ваша мать и ваш брат – обрели хотя бы мир в своих сердцах. Я ваша дочь и люблю вас.
   Наклонившись, Фьора поцеловала землю, поросшую зеленой травой, и поднялась. Несколько белых лепестков застряло в ее волосах. Как и Кристоф, она сломала веточку боярышника и вернулась к своим попутчикам.
   – Мы можем двинуться в путь, – сказала она с улыбкой.
   Перекрестившись в последний раз, всадники покинули источник Святой Анны, в прозрачной воде которого играли лучи солнца. В молчании они вернулись в город.
   Теперь настала очередь Леонарды вернуться в прошлое…
   Когда она прошла через ворота Гийом на северо-западе города, сердце старой девы забилось быстрее обычного, хотя внешне она ничем не выдала своего волнения. Она прожила около десяти лет в гостинице «Золотой Крест», красивая вывеска которой уже виднелась вдали. Леонарда не была здесь уже восемнадцать лет.
   Она приехала в Дижон после смерти своей матери, когда кузина Бертиль, хозяйка гостиницы, предложила помогать ей в ее повседневных делах. Леонарде действительно хорошо жилось на этом весьма богатом постоялом дворе, известном не только во всем графстве, но и за его пределами своими уютными комнатами и отличной кухней. Там всегда было многолюдно, останавливались богатые путешественники и весьма известные люди. Однажды даже герцог Филипп со своей свитой обедал в «Золотом Кресте». Естественно, что в этот вечер мэтр Гуте, владелец, отдал гостиницу в распоряжение только своего сеньора.
   Да, Леонарде Мерее хорошо жилось у своих родственников. Но вот однажды ей поручили заботу о маленькой брошенной девочке, и этого было достаточно для того, чтобы в ней проснулось чувство, которое она уже не надеялась испытать – инстинкт материнства, чувство самопожертвования, когда прижимаешь к себе живой комочек и готова отдаться ему всем своим существом, даже не помышляя о том, что однажды за твое добро тебе воздастся добром.
   И на следующий же день Леонарда добровольно отказалась от всего того, что составляло ее жизнь, и ушла, не ведая, что ждет ее впереди, с неизвестным ей человеком, в котором она увидела только то, что он был таким же добрым, как и она сама. А в колыбельке, которую Франческо Бельтрами купил специально для этого путешествия, маленькая Фьора, крещенная прямо в комнате негоцианта, спала на руках бесконечно счастливой Леонарды.
   Возвращаясь сейчас туда, где она начинала свою жизнь, Леонарда думала о том, что она сделала правильный выбор, несмотря на драму, которой окончилось ее пребывание во Флоренции, что если бы ей пришлось начать жизнь сначала, она прожила бы ее также без малейшего колебания, ведь она прожила семнадцать по-настоящему счастливых лет во дворце, на берегу реки Арно. Сегодня же у Леонарды оставалось только то, что было, когда она покидала в свое время Дижон, – безграничная любовь к Фьоре и долг оберегать ее.
   Теперь, конечно, это было труднее делать. Фьора стала взрослой женщиной, женщиной, познавшей страдания, женщиной, обуреваемой желанием мести, женщиной, которая нашла родственную душу в лице Деметриоса и которая не остановится ни перед чем до тех пор, пока не выполнит задуманное. Для Леонарды стало основной задачей сделать так, чтобы ее любимая Фьора не сошла с этой дороги, полной опасности, еще более несчастной, чем до того, как она вступила на нее.
   Когда путники подъехали к постоялому двору, Леонарда подумала, что здесь ничего не изменилось, по крайней мере внешне. По-прежнему царила безупречная чистота, медная посуда была начищена до блеска отрубями и растительным маслом, а маленькие окошки сверкали, как и прежде. Запахи вкусной еды разносились далеко вокруг. Леонарде вдруг показалось, что время остановилось. Разве что животик мэтра Гуте, хозяина, вышедшего им навстречу, еще больше округлился, и из-под его белого накрахмаленного колпака выбивались седые пряди волос.
   Так как благородная осанка Фьоры и Деметриоса, идущих впереди группы, произвела на него впечатление, этот достойный человек, сделав огромное усилие, низко поклонился им. Он сообщил благородным путникам, что его дом и он сам в их полном распоряжении при условии, конечно, если они соизволят ему сказать, что им будет угодно.
   – Узнать, в том ли же хорошем состоянии ваш дом, милый кузен, – радостно сказала Леонарда, которая уже стояла впереди молодой женщины. – Мы путники усталые и… голодные!
   От удивления глаза и рот Донатьена Гуте округлились и ему пришлось прибегнуть к помощи очков, чтобы убедиться, что он не ошибается.
   – Ради всех святых, Леонарда! Это точно вы?
   – Это я, жива и невредима! Уж не такая полная, как раньше, но зато вы весьма располнели и расцвели! Само воплощение благополучия! Если не сказать – изобилия!
   – Я не жалуюсь, не жалуюсь! – закивал мэтр Гуте. – Дела идут прекрасно, и наша репутация по-прежнему на высоте.
   После этих слов они обнялись и крепко расцеловались, как люди, которые давно не виделись. Леонарда прервала объятия, чтобы спросить:
   – А моя кузина Бертиль? Где она? Мне не терпится обнять ее.
   Доброе лицо мэтра Гуте омрачилось, на глазах выступили слезы:
   – Моя бедная жена покинула нас четыре года тому назад, и я до сих пор не могу утешиться. Сейчас мне помогает моя младшая сестра Магдалена, и хотя она очень трудолюбива, она все же не такая, как Бертиль.
   Они снова обнялись со слезами на глазах, ибо Леонарда была из тех женщин, которые умеют хранить любовь, несмотря на долгую разлуку. Она очень любила Бертиль и теперь искренне оплакивала ее. Хозяин постоялого двора вспомнил о долге гостеприимства.
   – Мы тут говорим о наших грустных семейных делах, а в это время эти благородные люди, которые пришли вместе с вами, томятся в ожидании.
   – Вы кое-кого из них знаете, – сказала Леонарда, взяв Фьору под руку. – Помните ли вы господина Бельтрами, кузен?
   – Как же я мог забыть его? Такой великодушный сеньор, такой любезный и который так любил петуха в вине! Мы его уже так давно не видели…
   – Увы! Вы его никогда больше не увидите, потому что он тоже покинул этот мир. А вот донна Фьора, его дочь, гувернанткой которой я до сих пор являюсь.
   Глядя на эту красивую молодую женщину, улыбавшуюся ему огромными серыми глазами, мэтр Гуте скрестил руки с большим удивлением, однако его горячность была не совсем искренней.
   – Та малышка, которую мы окрестили здесь? Боже милостивый! Она стала настоящей красавицей! Как моя Бертиль была бы счастлива видеть ее!
   – Что касается этого сеньора, – добавила Леонарда, – эта мессир Деметриос Ласкарис, личный врач мессира Лоренцо де Медичи, которого он направил с поручением к королю Франции. И еще Эстебан, шталмейстер мессира и… один наш друг. А теперь отведите нам комнаты и хорошенько покормите!
   Сопровождаемые хозяином постоялого двора, к которому вернулось его хорошее настроение, все вошли в гостиницу, где Магдалена, очень похожая на своего брата пышным телосложением и добрым лицом, обняла Леонарду и сделала реверанс Фьоре. Она поднялась по лестнице впереди гостей, чтобы проводить их в самую красивую комнату. Это было просторное помещение с ковром на полу, огромной кроватью с пологом из зеленого бархата, с красивой бургиньонской мебелью, натертой воском, запах которого был сильнее букета дрока, стоящего на дубовом резном сундуке.
   Несмотря на долгие годы отсутствия, Леонарда сразу же узнала эту комнату, куда Франческо Бельтрами восемнадцать лет назад принес ребенка, вырванного из рук злобного Рено дю Амеля, и где маленькая Фьора получила крещение. Она сказала об этом взрослой Фьоре, которая с взволнованным видом осматривалась вокруг, и решила оставить ее здесь на некоторое время одну.
   Леонора спустилась на кухню, где надеялась увидеть мэтра Гуте. Ей показалось, что только что он говорил каким-то странным тоном, упомянув, что Франческо Бельтрами давно не приезжал в «Золотой Крест», словно испытывал от этого удовлетворение. Таким тоном говорят, например: «И слава богу!» И старая дама решила узнать, в чем дело.
   Она застала своего кузена за взвешиванием драгоценных специй, предназначенных для приготовления телячьего паштета, который один из поваров уже принялся готовить. Чтобы не отвлекать мэтра Гуте от важного дела, Леонарда подождала, когда все будет закончено, и только потом отозвала его в маленькую комнату, где хозяин постоялого двора занимался обычно бухгалтерией:
   – Развейте одно мое сомнение, кузен! Только что внизу, когда вы сказали, что давно не видели мессира Бельтрами, мне показалось, что вы не очень-то этим огорчены?
   – Как вы можете подумать такое, Леонарда? Это был такой хороший клиент…
   – …тот самый клиент, который в свой последний приезд оставил вам кругленькую сумму в оплату за небольшие, не совсем обычные дела, о которых он вас попросил. Маленькие безумства этого человека принесли вам немалые деньги. Хотя бы за это вы могли выразить сожаление.
   Лоснящиеся щеки мэтра Гуте покрыл яркий румянец. Он бросил короткий взгляд на кухню, где вовсю кипела работа, чтобы убедиться, что никто их не подслушивает:
   – Немало золота, это так, но и неприятностей не меньше. Вы намерены долго здесь пробыть?
   – Ну и ну! – возмутилась Леонарда. – У вас своеобразные законы гостеприимства, не говоря о вашем понятии о коммерции! Мы можем хорошо заплатить, вы знаете?
   – Не сомневаюсь, но поймите, что, говоря это, я думаю не столько о себе, сколько о вашей молодой спутнице. Кто бы мог вообразить, глядя на эту красавицу, что это та самая…
   – Расхваливать красоту донны Фьоры вы будете в другой раз! Расскажите-ка мне лучше, что произошло здесь после нашего отъезда?
   Трактирщик так понизил голос, что Леонарда вынуждена была наклониться к нему поближе, чтобы лучше слышать:
   – Настоящий кошмар! Нам даже не удосужились сказать, что «найденная» малышка была на самом деле дочерью двух тех несчастных, казненных на городской площади. И мы не знали также, что мессир Бельтрами бросил Рено дю Амеля, связанного, с кляпом во рту в старом доме для чумных, где он чуть было не умер от холода.
   – Чуть было не умер, всего-то? Очень жаль! – покачала головой Леонарда. – Но я не понимаю, почему вас поставили об этом в известность. Мессир Франческо знал, что делал, и не в его правилах было кричать об этом на всех углах. Итак, дю Амель все-таки выбрался оттуда? Кто же оказался его спасителем?
   – Один крестьянин. Он как раз проходил мимо и услышал стоны. Он-то и позвал на помощь. Это произошло через сутки после вашего отъезда.
   – Нам еще повезло! И что же было дальше?
   – Дальше все было совсем плохо! Мессир Рено отогрелся, пришел в себя, а потом началось такое! Несмотря на мои протесты, этот дом обыскали, чтобы найти человека, который «осмелился игнорировать правосудие сеньора»! Его, разумеется, не нашли.
   – Это было бы удивительно! – слегка улыбнулась Леонарда.
   – Я только сказал то, что я мог сказать: флорентийский торговец покинул Дижон накануне на рассвете и наверняка отправился в Париж, где у него были дела. Ни я, ни жена не сказали ни слова о ребенке, хотя мессир дю Амель решил во что бы то ни стало разыскать девочку. Мы ничего не сказали и о святом отце Шаруэ, кроме того, что тот уехал в то же самое время, что и его новый друг. Это было тем более просто, что мы ничего не знали о его намерениях.
   – А ваш родственник, каноник Сен-Бенина, который продал вам за большие деньги старую колясочку? Он ничего не сказал?
   – Никто о нем даже и не подумал.
   – А ваши слуги, которые в курсе моего отъезда, все же что-то пронюхали. Разве их не допросили?
   – Да, – ответил мэтр Гуте с видом оскорбленного достоинства, – но вам должно быть известно, что в мой дом входит не всякий, кто пожелает. Я очень серьезно отношусь к выбору своих слуг, и если они вошли в мой дом, они скорее дадут разрубить себя на части, чем рискнут быть выгнанными вон. Они вели себя так, как если бы они были глухи, немы и слепы. Они все как один поклялись, что мессир Бельтрами уехал в Париж, где он намеревался сдать в какой-нибудь монастырь найденного ребенка.
   – За нами не было погони? – поинтересовалась Леонарда.
   – Была. Городской судья послал людей в погоню за вами, но не в том направлении.
   – Так, значит, все в порядке? Отчего же вам так не терпится выпроводить нас? Ведь все, о чем мы говорим, произошло много лет назад.
   – Для некоторых, как, например, для мессира Рено, история по-прежнему актуальна, и если бы он узнал, что молодая женщина по фамилии Бельтрами находится в «Золотом Кресте»…
   – Не понимаю, как он может узнать об этом, – удивленно вскинула брови Леонарда. – Он живет в Отоне, а ведь это не в двух шагах отсюда!
   – Это он прежде жил в Отоне, – пояснил мэтр Гуте. – Теперь мессир Рено советник герцога и «лейтенант» канцлера в Дижоне. Это важная персона!
   – Дьявол! Все эти назначения он получил в знак утешения за то, что оказался рогоносцем, так, что ли? Если я вас правильно поняла, он живет в Дижоне?
   – Да, неподалеку отсюда. На улице Ласе, рядом с бывшим рыбным базаром. Там он купил себе дом, некогда принадлежавший слуге герцога Филиппа Храброго. Там он живет вот уже почти десять лет и почти не выходит из дома, разве что в канцелярию.
   – Тогда чего же вам беспокоиться? – удивилась Леонарда.
   – Дело в том, что он дружит со служащим, занимающимся постоялыми дворами и иностранцами. И не вам мне говорить, что мы держим книгу, куда записываем всех постояльцев. У меня нет ни малейшего желания вписывать туда Бельтрами.
   – Так не вписывайте! – воскликнула Леонарда. – А так как мое скромное имя, возможно, тоже скомпрометирует вас, запишите имя доктора Ласкариса. Да, именно так: сегодня вечером вы приняли мессира Деметриоса Ласкариса, греческого врача, состоящего на службе у Лоренцо де Медичи, его племянницу, ее гувернантку, то есть меня, его шталмейстера и… его секретаря. Вам это подходит?
   – Секретарь – это тот, который сидел на лошади позади шталмейстера и который похож на крестьянина?
   – Будьте уверены, что завтра у него будет вид, соответствующий его положению, – заверила Леонарда. – Пока, конечно, он выглядит не очень…
   – Кто он? Мне кажется, что у него странный вид.
   – Лучше не спрашивайте! Если бы я вам сказала, вы бы упали в обморок прямо в ваш котел, что испортило бы суп. Судя по всему, вас зовут на кухню.
   – Иду, иду! – крикнул мэтр Гуте, тихо добавив: – Что вы решили?
   – Я скажу вам это завтра. Вы сообщили мне очень интересные вещи, о которых я должна поговорить с донной Фьорой и нашими друзьями. Да! Пока я не забыла: обслужите, пожалуйста, нас всех в нашей комнате, чтобы не привлекать к нам внимания, так всем будет поспокойнее.
   – Мне в первую очередь, – сказал мэтр Гуте, который не смог, однако, сдержаться, чтобы не заметить, что греческий врач кажется ему весьма подозрительным.
   Леонарда взорвалась:
   – Разве я не сказала, что его должен принять король Франции? А почему же вы не хотите? Но если вам так важны всякие звания, то можете величать его монсеньор, потому что он также и царских кровей, родственник одного из византийских императоров.
   Пустив эту стрелу, от которой ее кузен просто онемел, Леонарда прошла через кухню, где стоял вкусный запах приготовляемой пищи и весело потрескивал в печи огонь. Она поднялась к Фьоре, не сказав ей ни слова о том, что только что услышала, предпочитая сначала хорошенько поразмыслить над всем этим.
   Леонарда знала, что в списке тех, от кого молодая женщина намеревалась очистить землю, Рено дю Амель стоял на первом месте. Как Фьора поведет себя, узнав, что ее враг находится так близко, в то время как она думала, что его следует искать в Отоне?
   Леонарда испытывала большой соблазн утаить правду, ибо она очень боялась, что ее девочка встанет на путь преступления, но с другой стороны, если она позволит ей поехать в Отон и та узнает в конце концов, что дю Амель находится в Дижоне, все это лишь отсрочит неотвратимое. Она слишком хорошо знала свою подопечную и не строила на этот счет никаких иллюзий: Фьора пойдет до конца в решении своей задачи, несмотря ни на какие последствия.
   А пока Леонарда решила просто сказать, что попросила подать ужин в их комнату, и пошла сообщить об этом своим друзьям.
   Еда была просто восхитительна: мэтр Гуте превзошел себя. Ужин прошел в веселой обстановке. Фьора была счастлива, что смогла найти могилу родителей, а еще больше от встречи с молодым дядюшкой, к которому инстинктивно тянулось ее доброе сердце. В этой счастливой случайности она видела знак судьбы.
   Сидя напротив Фьоры, Кристоф де Бревай чувствовал себя наверху блаженства. Две предшествующие ночи он провел в лесу, а потом под забором, питаясь хлебом, взятым в монастыре, и дикими фруктами, запивая все это водой из ручьев. Он не страдал от этого, потому что его поддерживало давнее желание увидеть могилу брата и сестры у источника Святой Анны и помолиться там, ибо, несмотря на то что он сбежал из монастыря, он не потерял веру в бога.
   И вот в тот самый момент, когда пришла пора подумать о будущей жизни и выбрать свою дорогу, само небо послало ему эту прекрасную молодую женщину, так поразительно похожую на тех, кого он горько оплакивал. И вдобавок в их венах текла одна кровь. Благодаря этой встрече его жизнь приняла новый оборот. Кристоф радовался при мысли, что он, который последние годы общался только с монахами, разделяет трапезу с врачом из Византии, испанцем из Кастилии, не говоря уже о прелестной племяннице, считающей себя флорентийкой, хотя она и увидела свет на соломе бургундской тюрьмы. У нее действительно были самые прекрасные глаза в мире и такое красивое имя – Фьора. А за этим ужином он вкушал самые изысканные блюда, которые ему доводилось когда-нибудь отведать.
   Со своей стороны Деметриос, будучи настоящим философом-эпикурейцем, не скрывал своего удовлетворения, наслаждаясь как компанией, так и поданным ужином. Он был доволен и тем, что для Фьоры поиски начались успешно, и видел в этом хорошее предзнаменование для того, что им предстояло выполнить. Пусть даже конечная цель могла показаться дикой – уничтожить Карла Смелого, возможно, самого могущественного человека в Европе, постоянно окруженного свитой. Но Деметриос твердо верил в чудеса и в свою несгибаемую волю.
   Эстебан был, пожалуй, единственным человеком за этим столом, который без всяких оговорок считал, что жизнь действительно прекрасна. Любитель широких просторов, он насладился путешествием из Флоренции вдоль побережья Средиземного моря, через Прованс к долинам Роны и Соны. И теперь после нескольких возлияний в пути он открывал для себя прелесть бургундских вин, испытывая от них чрезвычайное удовольствие. С полузакрытыми глазами и благодушным выражением лица, он сейчас видел только кувшин, наполненный прекрасным шамбертеном.
   Леонарда не вмешивалась в разговор, который вел в основном Деметриос, много видевший и знавший. Она дождалась, когда унесут последнее блюдо и все уберут со стола. Леонарда радовалась тому, что Фьора встретила своего родственника. Молодая женщина улыбалась, а это было самым важным для Леонарды.
   Однако, когда дверь комнаты закрылась за последним слугой, она поднялась из-за стола, подошла к зажженному камину – вечер был прохладный – и протянула руки к огню. Собравшись с духом, Леонарда повернулась к присутствующим. В этот момент Эстебан разглагольствовал о том, что гостиница «Золотой Крест» была, без всякого сомнения, лучшей из тех, где ему приходилось останавливаться.
   – Не спорю, – оборвала его Леонарда. – Да вот несчастье в том, что мы не сможем в ней долго задерживаться. Мне хотелось бы сказать вам кое-что…
   Все застыли, увидев выражение ее лица: Фьора, сидящая на стуле у кровати, Деметриос – на скамеечке у камина, Кристоф – на табурете. Эстебан намеревался налить себе последний бокал, но так и не сделал этого.
   Все поняли, что пришел конец счастливому мгновению.

Глава 2
Дом на Сюзоне

   Решение Фьора приняла мгновенно: раз Рено дю Амель живет в Дижоне, то она останется в этом городе столько времени, сколько потребуется для того, чтобы очистить эту землю от человека, мучившего ее мать и пытавшегося убить ее грудного ребенка. Однако нельзя было сбрасывать со счетов мэтра Гуте, который опасался оставить у себя компрометирующих его лиц. Ведь страх – плохой советчик. Впрочем, на другом постоялом дворе риск был не меньше.
   – Мне кажется, – подал идею Деметриос, – что лучшим решением было бы снять, если это только возможно, дом рядом с тем, который вас интересует. В подобных делах не должно быть спешки. Нам следует изучать привычки врага, следить за ним и… проявлять терпение.
   Терпение! Оно было любимым оружием греческого врача, и он неустанно старался обучить этой редкой добродетели лучшую из учениц, давая ей ежедневно маленькие уроки.
   С Эстебаном дело обстояло по-другому.
   – Вы что же, полагаете остаться здесь? – запротестовал он. – Разве нам не следует поехать в Париж?
   – Каждому овощу свое время. В нашей встрече с королем нет никакой спешности, тем более что его сейчас нет в Париже. А пока у нас есть дела и здесь. Леонарда, вы могли бы найти нам здесь приличное жилье на несколько недель?
   – Это вполне возможно. Вопрос только в том, найдем ли мы дом, расположение которого нас устраивало бы.
   Прямо с утра она пошла выяснить этот вопрос к Магдалене, сестре мэтра Гуте, знакомой ей еще с юности. Та при виде Леонарды проявила неподдельную радость. Можно было вполне положиться на ее помощь, не вдаваясь в излишние объяснения.
   Магдалена действительно была простодушной женщиной. Она внимательно выслушала Леонарду, объяснившую ей, что ее «хозяева», пораженные красотой города и его окрестностей, выразили желание пробыть еще какое-то время в Дижоне, а для этого им надо подыскать себе хороший дом по возможности в центре, неподалеку от рынка.
   Магдалена обрадовалась этой идее, которая позволила бы ей видеться какое-то время с дорогой Леонардой, но при этом заметила с видом ущемленного самолюбия, что постоялый двор ее брата был бы, бесспорно, самым приятным местом для их проживания, пусть даже и продолжительного.
   – При условии, если здоровье хорошее, – возразила Леонарда. – Но все дело в том, что сегодня утром донне Фьоре нездоровилось, длительное путешествие из Флоренции утомило ее. Ей нужен отдых и покой. Кроме того, мессир Ласкарис – человек ученый и не любит подолгу жить в гостиницах, даже в таких хороших, как наша. Он сейчас занимается серьезной работой, а поэтому ему необходима тихая комната.
   – Но, – заметила Магдалена, которая при всем своем простодушии обладала чувством логики и хорошей памятью, – мне казалось, что этот великий врач отправлялся к французскому королю?
   Деметриос, предвидя подобное замечание, подсказал Леонарде нужный совет.
   – Это верно. Но в настоящее время король находится в армии и ожидает нас только осенью. Мы встретимся тогда с ним в его дворце Плесси-ле-Тур, на берегу Луары.
   Такое объяснение удовлетворило Магдалену, и она даже сказала, что, возможно, сумеет быстро помочь своей подруге.
   – Вы помните, – сказала она Леонарде, – почтенную даму Симону Соверген, вдову бывшего управляющего канцелярией, мессира Жана Мореля?
   – Это та, которая была кормилицей Карла Смелого и которая в обмен за свое молоко получила дворянское звание?
   – А после этого она кормила три года молодую принцессу Мари, единственную дочь нашего герцога, за что монсеньор до сих пор благодарен ей.
   – Если я не ошибаюсь, покойный Жан Морель построил большой красивый особняк на улице Форш?
   – Особняк стал слишком большим для мадам Симоны. Она живет в нем с сыном Пьером с тех пор, как ее дочь Изабо вышла замуж, и я полагаю, что она охотно сдаст здание, находящееся неподалеку от Сюзона. Вы хотите, чтобы я переговорила с ее интендантом?
   – Да. Идемте туда вместе! Мне надо только переодеться и спросить у донны Фьоры, согласна ли она.
   Это было, впрочем, просто вежливостью, так как у Фьоры не было причин отказываться от дома, расположенного почти напротив дома ее врага. На такую удачу трудно было даже и надеяться!
   Особняк, построенный Жаном Морелем сорок лет тому назад для своей жены, к которой он питал благочестивые чувства, был одним из самых красивых в городе. Он был построен в форме подковы, его заднее крыло выходило окнами на речушку Сюзон и имело также отдельную пристройку, позволяющую изолировать его от всего особняка. Это здание состояло из гостиной, кухни и четырех маленьких спален. Оно было, конечно, не слишком большим, но зато удобным и обставленным хорошей мебелью. А главное, что расположение некоторых окон позволяло наблюдать за теми, кто входил или выходил из дома дю Амеля. Только речка Сюзон разделяла два дома.
   Считая, что это был настоящий подарок свыше, Леонарда поспешила заключить договор и уплатила за три месяца вперед Жакмину Юрто, интенданту Морелей, который дал им в придачу еще и служанку. Цена была к тому же вполне приемлемой с учетом того, что в этом комфортабельном доме было все самое необходимое.
   А в это время Фьора не расставалась с Кристофом де Бревай. Благодаря Эстебану, потратившему немало сил и стараний в поисках подходящей одежды, молодой человек выглядел теперь вполне прилично: темно-синий костюм, черные сапоги и легкий плащ с капюшоном, скрывавшим его тонзуру. Кастилец, считавший, что мужчина без оружия – не мужчина, добавил еще и кинжал из хорошей толедской стали.
   При виде кинжала бывший монах смущенно улыбнулся:
   – Меня никогда не учили пользоваться этим. Я ведь долгие годы провел в монастыре.
   – Это чтобы пользоваться шпагой, надо долго учиться, а кинжал – совсем другое дело. Его применяют в случае опасности почти инстинктивно. И потом, разве не вы говорили, что хотели бы стать солдатом?
   Кристоф поблагодарил Фьору за ее доброту и стал прощаться с ней, прежде чем удалиться, ибо он не хотел долго оставаться на ее иждивении.
   – Вы что же, хотите так скоро покинуть нас? – спросила Фьора. – Уверяю вас, что вы меня совсем не обременяете и я была бы счастлива видеть рядом с собой члена моей семьи. Хотя я понимаю, что вам не терпится пойти навстречу своей новой судьбе. Какую дорогу вы собираетесь выбрать? Кажется, еще вчера вас обуревали сомнения?
   – Я больше не сомневаюсь. – ответил Кристоф. – Этой ночью я много передумал и пришел к выводу, что мне надо идти в армию герцога Карла!
   Фьора невольно вздрогнула.
   – Неужели вы считаете, что он станет хорошим господином для вас, несмотря на то что не сумел проявить милосердия, когда ваша мать молила его об этом?
   – Я помню это, но ваш греческий друг сказал вчера одну вещь, которая заставила меня задуматься. Я хотел искать смерти, он же посоветовал мне искать жизнь и попытаться сделать себе имя. Что бы там ни было, но я бургундец и хотел бы, чтобы это новое имя было бургундским. Вчера после ужина я спустился вместе с Эстебаном в зал гостиницы и послушал, о чем говорили торговцы. Они говорили, что папский легат был посредником при переговорах о прекращении слишком затянувшейся осады Нейса. Герцог вроде бы подумывает о том, чтобы отвести свою армию в Лотарингию и наказать молодого герцога Рене II, нарушившего их союз. Говорят также, что король Франции двинет свои войска к Артуа с одной стороны и к Франш-Конте с другой. Будет работенка для защиты страны! И я хочу быть там. Вы скоро поедете во Францию? Ведь длительное пребывание здесь может обернуться для вас опасностью!
   Дело в том, что Кристоф еще не знал о намерении Фьоры остаться в Дижоне. Накануне вечером молодой человек спустился с Эстебаном в зал выпить кувшин вина. Именно в это самое время Фьора сообщила Леонарде и Деметриосу о своих намерениях. Хотя Фьора и чувствовала инстинктивно симпатию к Кристофу, она все же считала, что недостаточно хорошо его знает, чтобы посвятить в свои планы.
   Ей показалось, что в его глазах мелькнуло беспокойство, и она сказала ему с милой улыбкой:
   – Не думаю, что мне в Дижоне следует чего-то опасаться. Кроме того, мне хочется получше узнать этот город, который мой отец так любил. Возможно, я здесь задержусь еще на несколько дней.
   – Но это же безрассудство! – воскликнул молодой человек. – Вы слышали, что вчера вечером сказала Леонарда? Этот мерзкий Рено дю Амель живет здесь, и он по-прежнему так же жесток, как и раньше. А если он вас встретит? Вы же так похожи на мою нежную Мари!
   – Вот в этом, возможно, и заключается большое отличие между моей матерью и мной. Она была чрезвычайно мягкой и нежной, даже ранимой. Я же не такая, или, вернее, уже не такая! Если мессир дю Амель захочет навредить мне – а я не знаю, под каким предлогом он мог бы покуситься на мою жизнь, – будьте уверены, что я буду начеку. Впрочем, у меня еще есть и хорошие защитники. Поезжайте спокойно! Может случиться, что мы еще увидимся вновь.
   С шумом вошедшая Леонарда прервала их разговор. Старая дева просто сияла от удовлетворения. Не заметив Кристофа, она бросила прямо с порога:
   – Я нашла то, что нам надо! Дом как раз напротив того, кто нас интересует…
   Заметив, что молодая женщина была не одна, она прикусила язык и покраснела. Это немного позабавило Фьору: впервые она видела на лице своей старой Леонарды следы смущения.
   Воцарилось натянутое молчание. Кристоф де Бревай по очереди посмотрел на обеих женщин. Он нахмурил свои густые брови и немного побледнел.
   – А чтобы лучше осмотреть Дижон, – проговорил он, медленно подбирая слова, – вам понадобился дом, находящийся по соседству с домом дю Амеля. Верно я говорю?
   Фьора поднялась и подошла к молодому человеку, взглянула ему прямо в глаза:
   – Совершенно верно. Но я прошу вас не думать об этом.
   – Вы хотите от меня слишком многого. Что вы задумали?
   – Я могла бы вам ответить, что это только мое дело, но, в конце концов, у вас, может быть, есть право знать. Мне помнится, вчера я сказала вам, что приехала заплатить старые долги, не так ли? Так вот, Рено дю Амель – первый из должников. Я собиралась поехать в Отон, чтобы разыскать его там, но небо – или ад – решило избавить меня от этой поездки, потому что он живет теперь здесь. И я не покину Дижона до тех пор, пока не очищу этот город от присутствия дю Амеля.
   – Вы что же, хотите… убить его?
   – Вы меня отлично поняли, Кристоф!
   – Но ведь это же безумство!
   – Я так не считаю. Во всяком случае, не тратьте силы на уговоры, вы не заставите меня передумать, – твердо сказала Фьора.
   Кристоф с испугом взглянул на нее, стоящую с гордо поднятой головой, такую тоненькую в черном платье, делавшем ее, казалось, еще выше и величественнее, с большими серыми глазами, в которых словно бы плыли облака. Фьора была несгибаема, как клинок меча, и молодой человек понял, что ему не удастся ее переубедить. Потерянный, так и не понявший, почему эта молодая женщина стала теперь ему так дорога, он повернулся к Леонарде, надеясь на ее поддержку, но та покачала головой:
   – Вы думаете, я не пыталась отговорить ее?
   – В таком случае я остаюсь! – решительно сказал Кристоф. – Я помогу вам и уеду только лишь тогда, когда это будет свершено. И если кто-то должен будет нанести удар, так это буду я!
   Не говоря ни слова, Фьора взяла обе руки молодого человека, чтобы посмотреть ладони, словно хотела расшифровать линии его жизни, затем подняла глаза.
   – Вы получили какой-нибудь сан? – спросила она тихо.
   Кристоф покраснел под ее вопрошающим взглядом.
   – Да, но я не хотел этого.
   – Но, однако, это так! Эти руки были освящены. Они не могут быть обагрены кровью.
   – А что я буду делать на войне?
   – Война – это другое. Были и еще есть солдаты-монахи. И кроме того, в боях вы сами будете рисковать жизнью.
   – Но я больше не хочу быть ни монахом, ни солдатом, никем другим. Я хочу быть человеком, свободным в выборе своей судьбы, – воскликнул Кристоф.
   – Будет так, как вы хотите, мой друг, но по крайней мере вы не запятнаете себя преднамеренным убийством. Кроме того, я не уступлю никому права нанести удар первой. И, наконец, это убийство может быть не последнее. Если кому и суждено погибнуть на эшафоте, так это мне. Я не желаю, чтобы вы ввязывались в это, потому что вы и так страдаете вот уже семнадцать лет. Вы заслужили право жить как пожелаете, а мне будет приятно это знать. Не отнимайте у меня этого утешения, которое будет, быть может, моим последним добрым делом!
   – Умоляю вас, позвольте мне остаться! – настаивал Кристоф. – Я позабочусь о вас, я стану вашим защитником…
   – Для этого есть мы, – сказал серьезным тоном только что вошедший Деметриос. – Донна Фьора права: вы должны идти навстречу своей судьбе и позволить нам самим решать нашу судьбу! Отправляйтесь, куда вы задумали…
   – И вы полагаете, что теперь это возможно? – воскликнул Кристоф.
   – Я в этом уверен. Это даже необходимо, потому что надо, чтобы однажды вы находились в определенном месте, в определенный час, чтобы оплатить долг, сделанный сегодня.
   – Что вы хотите сказать этим?
   – Бывает так, что предо мной иногда приоткрывается будущее. Придет день, когда вам предоставится возможность возвратить то, что вы получили, – сказал Деметриос.
   – Верьте ему! – поддержала грека Фьора. – Он никогда не ошибается. А теперь прощайте… и молитесь за нас!
   Не говоря ни слова, Леонарда взяла плащ, который Кристоф положил на табурет, войдя в комнату, и накинула его ему на плечи. Он не возражал и смотрел на Фьору так, словно не мог оторвать от нее глаз. Однако, когда Деметриос незаметно вложив в его кошелек несколько золотых монет, подтолкнул Кристофа к молодой женщине, тот вздрогнул.
   – Обнимите ее! Уже пора. Эстебан ждет вас во дворе с лошадью. Держите направление на Лотарингию, где бургундские войска начинают переформировываться. Все говорят о Тионвиле…
   Фьора шагнула навстречу Кристофу, который порывисто обнял ее. Слегка отстранив его от себя, она по-родственному поцеловала его в обе щеки.
   – Храни вас бог, мой милый дядюшка! Где бы вы ни были, вы навсегда останетесь в моем сердце.
   Он поцеловал ее в лоб и, резко отвернувшись, выбежал из комнаты. Вслед за ним вышел Деметриос. Было слышно, как он сбежал по лестнице.
   Фьора и Леонарда открыли дверь на балкон, выходивший во двор, чтобы наблюдать за отъездом Кристофа. Они увидели, как он ловко вскочил в седло, словно делал это всю жизнь, а не преклонял колена на плитах монастыря, как пожал руки Деметриосу и Эстебану. Элегантным поклоном он попрощался с дамами и, пришпорив лошадь, скрылся под аркой ворот постоялого двора.
   – Вы правильно поступили, отослав его, – сказала Леонарда.
   – Почему? Разве он не внушал вам доверия? – удивилась Фьора.
   – Напротив! Но бедный Кристоф уже, кажется, влюбился в вас, моя голубка, а ваши семейные дела и без того слишком запутаны. Ну а теперь приступим к подготовке к переезду на новое место. Надеюсь, оно вам понравится.
   – Это неважно. Если его окна выходят туда, куда мне нужно, то дом может быть просто развалиной.
   – К счастью, это не так. Вот он, эгоизм молодости! – вздохнула Леонарда. – Подумайте немного обо мне, Фьора, о той, которая сменила эту прекрасную гостиницу на элегантный дворец Бельтрами. У меня плохие привычки – что вы хотите?
   С согласия своих компаньонов Леонарда сняла дом на имя врача Деметриоса Ласкариса, путешествующего со своей племянницей Фьорой, своим помощником и гувернанткой молодой женщины.
   Под именем мадам Ласкарис, закутанная в теплую одежду, на руках Эстебана, который нес ее, потому что она была якобы больна, Фьора оказалась в красивом особняке и вошла в предназначенную ей комнату, в одну из двух, выходящую окнами во двор.
   Эта комната, дверь которой вежливо открыл перед ней интендант Юрто, просто вся светилась от огромного букета пионов, поставленных в оловянный кувшин рядом с вазой, наполненной засахаренными фруктами.
   – Моя хозяйка, – сказал Юрто, – приветствует в моем лице вашу милость и надеется прийти засвидетельствовать свое почтение после вашего выздоровления.
   Слабым голосом Фьора выразила ему в нескольких словах свою благодарность, а Деметриос добавил, что со своей стороны он будет счастлив иметь честь представиться хозяйке, о которой он столько наслышан доброго и хорошего.
   – И я обязательно сделаю это, – сказал он Леонарде после того, как за интендантом закрылась дверь. – Без всякого сомнения, она может рассказать нам об очень полезных вещах.
   – Я же займусь тем, что поспрошаю слуг – ответила она. – Из сплетен на кухне можно многое выведать.
   Фьора не слушала их болтовни. Она уже спрыгнула с постели, на которую ее положил Эстебан, и подбежала к окну. Дом Рено дю Амеля находился совсем рядом, как и говорила Леонарда. Он был именно таким, каким молодая женщина себе его представляла: темный и мрачный, как, видимо, и его дом в Отоне, в котором Мари де Бревай несла свой крест до того, как сбежала оттуда.
   Рядом с этим угрюмым жилищем почти не было домов, как и у палача. С трех сторон проходили улицы Тоннелльри и Лясы и протекала речушка. С четвертой стороны к дому примыкал небольшой, плохо ухоженный сад. На каменном цоколе с одной-единственной деревянной дверью, обитой железными планками, высились два выступающих вперед этажа с поперечинами, почерневшими от времени. Два окна на жилом этаже: окно с закрытыми деревянными ставнями и маленькое окошко, выходящее на речку, давали скудное освещение.
   Правда, со своего места наблюдения Фьора не могла видеть фасад со стороны сада, но всем своим видом этот дом напоминал тюрьму… или могилу, ибо, несмотря на хорошую погоду, все окна были закрыты и в доме не ощущалось никаких признаков жизни.
   Деметриос, выбравший другую комнату, которая была угловой, с окнами, выходившими прямо на Сюзон, и с отличным видом на вход в дом дю Амеля, подошел к Фьоре:
   – Надо бы узнать, – сказал он ей, – что там со стороны сада. Этой ночью я пошлю Эстебана на разведку.
   – Еще не время, – заметила Фьора. – Наше прибытие и любезный прием, оказанный хозяйкой, наверняка стали известны в квартале. Лучше не рисковать показываться слишком рано.
   Улыбнувшись, грек похвалил ее:
   – Браво! Вижу, что мои уроки благоразумия принесли плоды. Я надеялся, что ты ответишь мне именно так. Ты права. Итак, ты – больная женщина, я – старый ученый, занятый только своими книгами, и поэтому все быстро привыкнут к такому положению вещей. Однако у Эстебана нет никаких причин отказываться от посещения таверн. Он легко сближается с людьми и так же легко развязывает им языки. И Леонарде, может быть, удастся выведать что-нибудь у служанки, которую нам дали.
   Служанку звали Шретьеннота Ивон. Это была солидная кумушка около сорока лет, с живыми глазами, приятным цветущим лицом, которая не боялась работы, но и любила поболтать. Как и другие служанки герцогской кормилицы, она отличалась фламандской опрятностью. При этом у нее был веселый характер, и она напевала что-то с утра до вечера. Она немного напоминала Леонарде толстую Коломбу, ее флорентийскую подругу, женщину самую информированную в городе. Однако она не спешила выказывать слишком большую симпатию Шретьенноте, полагая, что госпожа Морель-Соверген нарочно дала им такую словоохотливую служанку, чтобы та рассказывала хозяйке о делах новых жильцов.
   – Говорите с ней как можно меньше, – посоветовала Леонарда Фьоре, – и позвольте мне действовать самой. Я-то смогу у нее что-нибудь выведать!
   Жизнь в доме на Сюзоне наладилась, протекала мирно и в тишине, прерываемой стуком колотушки о колокол церкви Богоматери, находившейся по соседству, чтобы отмечать время[1].
   Верная своим старым привычкам, Леонарда отправлялась каждое утро на первую мессу, а в остальное время следила за порядком в доме. Деметриос просматривал книги, привезенные из Флоренции, и продолжал писать свой трактат о кровообращении. Эстебан мотался по городу. Что же касается Фьоры, то через два дня она уже с большим трудом притворялась больной: это было противно ее природе. Однако риск быть узнанной из-за поразительного сходства с родителями вынуждал ее продолжать эту симуляцию. Кроме вышивания, которым Леонарда заставила ее заниматься, и греческой книги, одолженной Деметриосом, ее единственное развлечение состояло в наблюдении за домом напротив.
   Сидя часами в глубоком кресле, обложенная подушечками, она вставала лишь тогда, когда надо было ложиться в постель. Она упорно наблюдала за тем, что происходило в доме на другом берегу ручья, однако ничего примечательного так и не заметила. Два раза Фьора видела, как выходил или входил с корзинами в руках один из двух слуг, которые, по словам Эстебана, составляли весь персонал советника герцога. Но его самого она еще ни разу не видела, потому что тот отправился на несколько дней в свое владение, которое было у него недалеко от Верши, на побережье.
   Она просто умирала со скуки, и на третий день утром не удержалась, спросив Шретьенноту:
   – А кому принадлежит дом по ту сторону моста, окна которого никогда не открываются?
   Служанка округлила свои и без того круглые глаза и быстро перекрестилась, а когда Фьора сделала удивленное лицо, сказала со вздохом:
   – Мадемуазель, было бы лучше, чтобы вам сменили комнату, если эта хибара вас так заинтересовала.
   – Хибара? А мне кажется, что это довольно добротный дом.
   – Да, конечно, но там, наверное, водятся черти. Я не люблю проходить мимо него, особенно когда наступает ночь.
   – Вы хотите сказать, что это… плохое место?
   – Не совсем так, просто хозяин плохой человек. Он, однако, богат и занимает хорошее положение, но скупой, как жид. И он ненавидит женщин. Он смотрит на них с такой злобой, а то может и нагрубить. У него даже нет служанки, только двое слуг, двое увальней, которые рычат как злые собаки и даже могут укусить. Горе нищему, который осмелится постучать в эту дверь: он ничего не получит, кроме ударов палкой!
   – Он что, не женат?
   – Мессир дю Амель? Женат? – Шретьеннота даже всплеснула руками. – Да как бы он ни был богат, ни одна женщина, даже нищая, не пойдет за него! Надо сказать, что раньше у него была супруга, когда он жил здесь. Молодая девушка, о которой говорят, что она была прекрасна как ангел. Но он так жестоко обращался с ней, что она сбежала от него к своему брату. Но, к несчастью, они любили друг друга больше, чем следовало, и это плохо кончилось. Муж разыскал их и приказал палачу казнить. Какая же женщина пойдет за такого изверга? А ну взгляните! Вон один из его слуг пошел за покупками.
   Мужчина крепкого телосложения, с невыразительным лицом, с коротко подстриженными седыми волосами, одетый в серую с черным ливрею, держа в руке большую корзину, действительно выходил из дома. Он тщательно закрыл за собой дверь и положил ключ в карман.
   – Этого зовут Клод, он старший, а другого Матье, он его брат и немного моложе. Они никогда не выходят вместе. Когда один уходит, можно быть уверенным, что другой остается. Так желает их хозяин.
   – Во всяком случае, при таком скряге, как этот хозяин, не скажешь, что слуга выглядит худым, – заметила Фьора.
   – Хозяин не дурак. Он отлично знает, что сторожевых псов надо хорошенько кормить, если не хочешь, чтобы они тебя загрызли. Говорят, что оба брата очень преданы ему. Они неразговорчивы. Хотя мне кажется, что в этом хорошо охраняемом доме происходят подозрительные вещи!
   – С чего вы взяли?
   Шретьеннота немного поколебалась, а потом взглянула на Фьору так, словно бы спрашивала себя, насколько можно ей доверять. Наконец она решилась:
   – Хорошо, я вам расскажу еще и об этом, а потом пойду работать. Иначе ваша Леонарда будет ворчать на меня. Это было примерно два года тому назад, когда еще был жив Жане. Однажды вечером, возвращаясь поздно с работы – он был каменщиком, – он пришел домой весь бледный, потому что, проходя по улице Лясе, он услышал женский плач и стоны. Мой Жане был не из робкого десятка и громко постучал в дверь, спросив, не нужна ли его помощь, но ему никто не ответил.
   – Может, в этот момент там жила женщина?
   – Это бы стало известно! Впрочем, мой бедный Жане не один слышал подобные звуки. Многие в квартале думают, что, может быть, это душа его бедной женушки возвращается, чтобы помучить его: ведь это здесь, в Моримоне, ее казнили, а Моримон рядом.
   – Если я правильно поняла, – заключила Фьора, – этот… как его… дю Амель… напрасно хлопочет, охраняя дом, в который никто и так не хочет войти.
   – Это верно! – сказала Шретьеннота с удовлетворением. – Я-то хорошо знаю, что мне надо очень дорого заплатить, чтобы я туда пошла. И то я еще подумаю!
   Сделав это категоричное заявление, вдова Жане взяла метлу, тряпки и, сделав что-то вроде реверанса Леонарде, которая входила в этот момент, исчезла в коридоре, напевая песню религиозного содержания.
   Однако история, которую она только что рассказала, заставила Фьору задуматься. То, что дом имел плохую репутацию и считался посещаемым привидениями, ей очень подходило и даже подало ей мысль о том, каким образом она смогла бы взяться за Рено дю Амеля. С момента прибытия в Дижон Фьора наотрез отказалась от радикального предложения Эстебана.
   – Вы желаете смерти этому человеку? – спросил ее тогда кастилец. – Это самая простая вещь в мире. Я подстерегу негодяя однажды вечером при входе в дом или при выходе из него и задушу его.
   Это было бы действительно очень просто, а главное, быстро. Но ей не хотелось, чтобы палач ее матери умер внезапно и неизвестно по чьему приказу. Фьора хотела быть орудием мести, насладиться смертью своего врага. Как достойная дочь прекрасной и жестокой Флоренции, она решила потратить время и золото для того, чтобы эта смерть не была бы простым убийством.
   Фьора долго думала об этом в тот вечер, устремив взгляд в темнеющую голубизну неба. Она прислушивалась к звукам этого города, в котором родилась и который ей, однако, был незнаком. В отличие от Флоренции, такой оживленной на закате солнца, Дижон, казалось, засыпал к концу дня под крышами, желтая, красная или черная черепица которых как бы соткала ковер между зеленью садов.
   В каждом квартале самый уважаемый буржуа отправлялся к мэру города, чтобы отдать ему ключи от ворот, за охрану которых он отвечал. Эти люди, для которых это было пожизненной обязанностью, содержали оборонительные сооружения за счет права на часть товаров и продуктов. Они отправлялись в мэрию всегда официально, считая за честь сохранять такой несколько торжественный обычай. И Фьора знала, что Пьер Морель отвечал за один из этих ключей.
   Когда она услышала, что он вошел, а церковные старосты прозвонили «конец огню», после чего улицы становились безлюдными и на них оставались лишь любители приключений, Фьора спустилась в гостиную. Там Леонарда заканчивала убирать стол после ужина, на котором молодая женщина не пожелала присутствовать. Сидя около окна, Деметриос и Эстебан воспользовались тем, что было еще достаточно светло, чтобы сыграть в шахматы одну партию, но все были удивлены, увидев, что на Фьоре был мужской костюм с капюшоном, под которым она прятала волосы. Именно в нем она покинула не так давно Флоренцию.
   – Боже правый! – воскликнула Леонарда. – Куда вы намереваетесь идти в такой час, моя голубка?
   – Недалеко. Я хотела бы посмотреть поближе на дом дю Амеля. Если Эстебан пожелает меня сопровождать…
   – Естественно, – сказал кастилец и немедленно встал. – А что там делать? Хозяин еще не вернулся.
   – Вот поэтому я и хочу пойти туда. После его возвращения это будет уже невозможно.
   – Что ты придумала? – спросил Деметриос, который сидел с фигуркой короля из слоновой кости, так и не сделав ход.
   – Я это скажу тебе позже. А пока я хочу осмотреть сад и по возможности проникнуть туда.
   Деметриос отбросил шахматную фигуру и нахмурил брови:
   – Это безумие! Чего ты этим добьешься?
   Не ответив, Фьора подошла к серванту, где стояла корзиночка с вишнями, взяла горсточку и начала их есть, глядя на медленно темнеющее небо.
   – В таком случае я тоже пойду, – вздохнул Деметриос.
   – Мне бы хотелось, чтобы ты остался с Леонардой. Я ненадолго, и потом двое людей менее заметны, чем трое.
   Грек не стал настаивать. Он знал, что было бесполезно спорить с молодой женщиной, когда она говорила таким тоном. Чтобы смягчить резкость тона, она мило добавила:
   – Не бойся, ты все скоро узнаешь. Я объясню тебе, когда вернусь.
   С наступлением темноты Фьора и Эстебан покинули особняк, стараясь не производить никакого шума. Они дошли до угла улицы Лясе, где постояли немного, скрытые тенью от выступа одного из домов, все время наблюдая за домом дю Амеля. Эстебан посоветовал запастись терпением и подождать.
   – Не будем спешить. Слуги выходят по очереди, каждую ночь, когда улицы пустеют.
   – Куда они ходят?
   – На улицу Гриффон, в один публичный дом. Надо бы узнать, посещают ли они его, когда хозяин на месте. Смотрите! Один вышел.
   И действительно, человек, которого Фьора видела во второй половине дня, вышел, тщательно запер дверь, положил ключ в карман и неторопливо удалился.
   – Интересно, почему они не выходят вдвоем? – заметила Фьора. – Ведь дом пуст.
   – Если хозяин скряга, то, должно быть, он богат. Он, конечно, хочет, чтобы его жилище постоянно охранялось. Теперь идемте!
   Бесшумно, как кошки, искатели приключений прошли по небольшому мосту через ручей. Дойдя до двери, Фьора осмотрела ее очень внимательно. Летняя ночь была светлой, молодая женщина обладала хорошим зрением, и она сразу поняла, что дверь так прочна, что взломать ее невозможно. А поскольку это был единственный вход в цокольном этаже, дом с этой стороны был неприступен.
   – Пошли посмотрим сад, – шепотом сказала Фьора.
   Он простирался с задней стороны здания между Сюзоном и улицей Вьей-Пуассонри. Четвертая сторона, выходящая на узенькую и темную улочку, была защищена достаточно высокими стенами.
   – Если я правильно понял, – сказал Эстебан, – вы хотите туда войти? Я пойду первым.
   Долгая жизнь офицера, выслужившегося из солдат, хорошо натренировала кастильца. Взобраться на стену было для него детской забавой. Он подтянулся и сел верхом на стену. Затем нагнулся, чтобы помочь Фьоре.
   Оказавшись на стене, они внимательно осмотрели сад.
   – Зачем заводить сад, если он в таком запустении?!
   С места наблюдения они могли различить только смутную массу кустов, утопающих в сорняках, в которых нельзя было увидеть ни одной тропинки. Сбоку дома возвышалась башенка с узкими отверстиями, напоминающими бойницы. Окон с этой стороны было так же мало, как и на фасаде со стороны улицы: два на втором этаже, одно из которых было открыто, а второе, под крышей, закрыто ставнями.
   – Оставайтесь здесь! – приказала Фьора. – Я сейчас вернусь.
   Эстебан хотел ее удержать, но она уже была по другую сторону стены. Фьора замерла на короткое время, чтобы стих шум, поднятый ею. Приглушенный голос Эстебана донесся до нее словно издалека:
   – Умоляю вас, будьте осторожны! У вас даже нет оружия!
   – У меня есть нож, этого достаточно в случае необходимости, – ответила она, положив руку на кожаный чехол, подвешенный к ремню.
   Затем, не теряя времени, она пробралась, не распрямляясь, через дикую растительность сада. Фьора двигалась осторожно, шаг за шагом, раздвигая ветки руками в перчатках из толстой кожи, ее ноги были хорошо защищены сапогами из мягкой кожи, доходившими ей до колен. Услышав какой-то шорох в траве, Фьора застыла на месте, но громкое мяуканье сразу же успокоило ее: это был кот, отправившийся в полнолуние на поиски приключений.
   Наконец она добралась до дома и потянула дверь в башенке, но та не поддалась. Значит, проникнуть внутрь можно было только через открытое окно на первом этаже, но из-за выдающегося фасада добраться до него было невозможно, разве что при помощи лестницы.
   Раздосадованная, Фьора собиралась уже вернуться назад, но остановилась, услышав какой-то звук. На этот раз это было не мяуканье, а рыдания, раздававшиеся откуда-то снизу, словно из подземелья.
   Осторожно раздвинув высокую траву, растущую вдоль цокольного этажа, она обнаружила узкое подвальное окно, перекрытое железной решеткой. Без всякого сомнения, там был подвал, в котором кто-то плакал.
   Опустившись на колени, Фьора нагнулась, пытаясь что-нибудь разглядеть внутри, но в темноте ничего не было видно.
   – Кто здесь? – спросила она шепотом, потрясенная этим незримым горем, горем неприкаянной души. – Может, я могу вам помочь?
   Рыдания не затихали. Фьора собралась повторить свой вопрос, как вдруг услышала, как с грохотом открылся засов и грозный голос прикрикнул:
   – Хватит плакать! Ты мешаешь мне пить. Мне надоело тебя слушать, поняла?
   Вновь наступила тишина, прерываемая тихими стонами. Существо, без сомнения, запертое там, пыталось сдержать рыдания. Мужчина с грубым голосом, по-видимому, второй слуга, снова заговорил:
   – Ты не можешь уснуть? Неудивительно, со всем твоим снаряжением! На-ка выпей глоток. А если будешь послушной, получишь еще.
   Раздался звон цепей, затем лаканье, словно это было какое-то животное. Мужчина разразился хохотом:
   – Ну, видишь? Теперь тебе лучше! Не противься! Развлечемся немного, пока нет старика.
   Фьора была в ужасе, так как звуки, которые затем последовали, не оставляли никакого сомнения в том, что там происходило. Медленно, едва сдерживая дыхание, она отошла от окна и добралась до стены, на которой в ожидании томился Эстебан. Он снова помог ей взобраться на стену.
   – Ну как? Вы что-нибудь обнаружили?
   Она закрыла ему рот рукой.
   – Да! Но здесь не место говорить об этом. Вернемся назад!
   Спустя несколько минут они были уже дома. Фьора рассказала о своем похождении со страстью, которую она всегда вкладывала в свою речь, будучи в сильном волнении:
   – В этом подвале находится женщина, без сомнения, закованная в цепи, которой эти негодяи пользуются как игрушкой. Надо что-то предпринять.
   – Я абсолютно с тобой согласен, – сказал Деметриос, – но что? Силой проникнуть в этот дом? Но ты сама убедилась, что это невозможно. Выдать мессира дю Амеля властям? Мы всего лишь иностранцы: нас и слушать не будут. А если даже мы добьемся расследования, эта несчастная исчезнет до его начала. Во всяком случае, если история, которую рассказала тебе Шретьеннота, правдива, то, следовательно, она длится довольно долго.
   – Разве это не причина для того, чтобы положить ей конец? Я должна попасть в этот дом во что бы то ни стало! Иначе как же можем добраться до дю Амеля?
   – Подумаем, когда он приедет…
   – Нет, надо подумать раньше и подготовиться. Впрочем, у меня есть идея, рискованная, конечно, но это наш единственный шанс.
   – Какая?
   – Я тебе объясню потом. А пока что мне нужно три предмета.
   – А именно?
   – Платье из серого бархата, фасон которого я обрисую, белокурый парик и… ключ от дома дю Амеля. Его можно будет украсть у одного из слуг, когда тот ходит по ночам к девочкам.
   – Это можно устроить, – подтвердил Эстебан. – У меня будет ключ, но надо действовать сразу, как только мы им завладеем.
   – Одного часа будет достаточно, – сказала Фьора, – но потом, возможно, нам придется покинуть город.
   Как и было обещано, на следующий день мадам Морель-Соверген пришла к своей молодой жиличке, чтобы познакомиться с ней и справиться о ее здоровье.
   Продолжая играть свою роль, Фьора приняла ее с предупредительностью и с некоторым любопытством, потому что эта дама хорошо знала человека, против которого они с Деметриосом объединились в союз, скрепив его кровью.
   Бывшая кормилица герцога была крупной женщиной в возрасте более шестидесяти лет, но сохранившая некоторую свежесть. Она была одета в элегантное траурное платье, несмотря на то что ее муж умер тридцать семь лет тому назад, из шелка с тонкой вышивкой, ее высокую прическу украшали дорогие кружева.
   Обе женщины сразу почувствовали взаимную симпатию. Фьора поблагодарила хозяйку дома за то внимание, которое та ей оказала, а мадам Симона выразила, в свою очередь, сожаление, что такое юное создание вынуждено было соблюдать постельный режим.
   – Может быть, деревенский воздух был бы полезнее для вас? – спросила она. – У меня в деревне есть несколько домов, и я с удовольствием предоставила бы один из них в ваше распоряжение.
   – Вы бесконечно добры, – ответила Фьора, – но должна признаться вам, что деревня наводит на меня скуку. Я так люблю ощущать вокруг себя оживление города, а ваш мне особенно нравится.
   – Наш город, без сомнения, красив, – сказала со вздохом мадам Симона, – но вот уже много лет как в нем не ощущается никакого оживления. Подумайте только, его владыки словно позабыли о его существовании! Герцог Карл приезжал в прошлом году в феврале, но он не был в Дижоне более двенадцати лет. Да и приезд этот был связан с мрачным обстоятельством.
   – Мрачным? – переспросила Фьора. – Кто-нибудь из его семьи умер?
   – Нет. Он приезжал за телами своих родителей, герцога Филиппа и герцогини Изабеллы, похороненных ранее в Брюгге и в Госнее, с тем чтобы похоронить их рядом с их предками, в Шампмольской обители, некрополе герцогов Бургундских. В этот день было очень холодно, шел сильный снег, и все же я была счастлива, потому что наша дорогая герцогиня, которой я была предана всей душой, возвращалась сюда, поближе ко мне, в ожидании воскрешения.
   Скорее для себя, а не для молчаливой слушательницы мадам Симона вспоминала о длинном и пышном кортеже, который прибыл в этот день в Дижон под предводительством сеньора де Равенштайна и коннетабля де Сен-Поля.
   В это мгновение что-то шевельнулось в сердце Фьоры. Она вежливо прервала рассказчицу:
   – Прошлой зимой во Флоренции мы видели одного из этих кавалеров, направленного послом к мессиру Лоренцо де Медичи. Его звали… граф де Селонже. Вы его, может быть, знаете?
   До этого печальная мадам Симона заметно оживилась:
   – Мессир Филипп? Кто ж его не знает при бургундском дворе? Магистр Карл, которому он предан телом и душой, очень его любит. И не только он.
   – Что вы этим хотите сказать?
   – Что его очень ценят боевые соратники, ибо он очень храбр, а также многие женщины и молодые девушки. В нем есть шарм, и я уверена, что флорентийки часто дарили ему свои улыбки, не так ли?
   – Они не успели это сделать, потому что он пробыл в городе всего несколько дней, – сказала Фьора, разозлившаяся на себя за то, что голос ее задрожал от еле сдерживаемого гнева. – Значит, у него много подружек?
   – Поговаривают, но не могу сказать с уверенностью, потому что я живу в отдалении от двора, который сердит на нас и низводит нас до состояния провинциального городка. Слухи до нас доходят редко, но в чем я уверена, так это в том, что там, где герцог Карл, там и сеньор Селонже. Но герцог все воюет и воюет. А это оставляет мало времени для любовных утех. А вы, моя милая, каким вы сами нашли этого посла? – Мадам Симона так и горела любопытством.
   – Он мне показался… привлекательным, но я даже не знакома с ним лично. Но оставим эту тему, и, пожалуйста, расскажите мне о герцоге. Что это за человек?
   Фьора ожидала взрыва энтузиазма, однако его не последовало. Мадам Симона помолчала немного, рассматривая золотые, с жемчугом и аметистом кольца, украшавшие ее пальцы:
   – Даже не знаю, как бы вам обрисовать его, чтобы это было ближе к правде. Разные люди имеют о нем собственное мнение. Что касается меня, то я испытываю к герцогу нежность, ибо я вскормила его своим молоком, и правда то, что я его бесконечно люблю. Но признаюсь, что теперь он немного пугает меня своей безмерной гордостью, к которой прибавьте странную склонность к меланхолии. Это поразило меня, когда я увидела его в прошлом году. Тут все дело в его португальской крови.
   – Португальской?
   – Ну да. Его мать родом из Португалии. Она была сестрой принца Генриха Мореплавателя, заявившего, что он завоюет все моря, и она передала сыну вместе с кровью его мечты о славе. Монсеньор Карл счастлив только в действии, но при этом он всегда боится смерти, краткость жизни ему невыносима. Однако он никогда не отступает перед опасностью, он даже ищет ее.
   Когда монсеньор Карл еще молодым жил в Горкуме, он любил садиться в парусник один, идя навстречу буре. Впрочем, буря, как и война, – это его стихия. Она находит отклик к его душе, потому что у него временами бывают приступы ярости. Я боюсь, что его давняя мечта о восстановлении древнего бургундского королевства уведет его дальше, чем следовало бы. Он старается объединить путем завоеваний Нидерланды и Фландрию, с одной стороны, и саму Бургундию, с другой, и было бы, без сомнения, лучше, если бы он думал о том, как защитить то, что он имеет. Король Франции – это опасный враг, и он следит за нашим герцогом, как паук, стерегущий добычу в паутине.
   – Как он выглядит?
   – Вот уж действительно женский вопрос, – воскликнула со смехом мадам Симона. – Так знайте, прекрасная любознайка, что это красивый мужчина, не слишком высокий, но прекрасно сложенный, очень сильный, поэтому он не знает, что такое усталость, и легко переносит все лишения. У него широкое цветущее лицо с мощным подбородком, темные властные глаза, а волосы жесткие и черные. Он редко улыбается, реже, чем раньше, а это досадно, ибо улыбка красит его.
   – Поговаривают, что его отец очень любил женщин. Похож ли он в этом на него? – продолжала допытываться Фьора.
   – Ничуть! Потому что он больше взял от своей матери и любит говорить: «Мы, португальцы…», что в свое время приводило в ярость герцога Филиппа. У этого-то было бесчисленное множество любовниц, что заставляло сильно страдать его супругу. Карл очень любил Изабеллу де Бурбон, свою ныне покойную жену, которая родила ему принцессу Мари, и мне кажется, что он привязался к Маргарите Йоркской, сегодняшней герцогине, но сердце его осталось с женою, и он никогда не позволяет себе предаваться чувствам. Монсеньор Карл не доверяет женщинам, предпочитая им своих боевых соратников, он отдает предпочтение войне, а не праздникам. Он самый богатый герцог в Европе, но ненавидит пышные банкеты и балы, которые так любил его отец.
   – Значит, он не любит развлечений?
   – Да нет, по-своему любит. Он любит читать, а музыку просто обожает, он часами может слушать певцов своей капеллы, руководимой мэтром Антуаном Бюснуа. Они следуют за ним повсюду, а иногда он даже поет вместе с ними. Наверное, вам трудно понять из моего описания, что он за человек, – завершила свой рассказ мадам Симона.
   – Отчего же? Я полагаю, что привилегия владык – быть не такими, как все. А народ любит своего герцога?
   – Я в этом не уверена. Его скорее боятся. Однажды он сказал фламандцам: «Я предпочитаю вашу ненависть презрению». Монсеньор Карл может быть и безжалостно жестоким. Люди из Дивена и Льежа, городов, которые он стер с лица земли, знают об этом, во всяком случае те, кто остался жив.
   На башне прозвонили четыре раза, и мадам Симона сразу же поднялась.
   – Неужели вы уже уходите? – воскликнула Фьора.
   – Да, уже поздно, и у меня дела. Значит, вы действительно желаете остаться здесь, чтобы смотреть на Сюзон и на этот дом с закрытыми ставнями?
   – Да. Хотя действительно, вид у него несколько печальный…
   – Скажите лучше, мрачный. А когда-то он выглядел таким милым и веселым! Летом в саду было столько цветов! Его хозяйка была кастеляншей Маргариты Баварской, бабушки нашего герцога. Она обожала разводить цветы, и у нее был лучший сад во всем городе.
   – Говорят, что его хозяин в отъезде?
   – Дома он или нет, это ничего не меняет. Если моя болтовня еще вас не утомила, я расскажу вам о нем, когда приду в следующий раз. Поверьте, это очень скверный человек.
   Говоря это, мадам Симона подошла к окну и машинально посмотрела на дом напротив. Вдруг взгляд ее оживился:
   – Вы сами, моя милая, сможете судить о нем. Видите, он возвращается.
   Фьора вскочила со своих подушек с такой живостью, которая, без сомнения, удивила бы посетительницу, если бы она не стояла к ней спиной. Действительно, какой-то мужчина с трудом спускался с мула, стоявшего перед дверью дома, из которой только что выскочил один из слуг.
   Прячась за занавеской, Фьора пожирала глазами прибывшего Рене дю Амеля с такой ненавистью, сила которой удивила ее саму. Это был тощий старик, который, казалось, сгибался под тяжестью богатого пальто, отороченного мехом, надетого несмотря на жару. Седые волосы, падающие из-под бархатного капюшона, не скрывали длинное лицо цвета пожелтевшей слоновой кости, острый нос, реденькую бородку, густые черные брови.
   – Господи, какой же он страшный! – искренне воскликнула Фьора.
   – Душа его не намного красивее, поверьте мне!
   – И… он живет один в этом доме?
   – С двумя слугами, братьями, похожими больше на грубых солдафонов, чем на честных слуг.
   – А в доме нет никакой женщины? Однако мне рассказывали, что однажды из него доносились стоны и плач.
   Мадам Симона засмеялась:
   – Это уж точно Шретьеннота вам рассказала. Она убеждена, что в доме дю Амеля живут привидения, и всем рассказывает эту историю. Знаете, она, как все деревенские женщины, видит повсюду нечто сверхъестественное.
   – Она действительно верит, что в этот мрачный дом приходит призрак. Призрак…
   – Несчастной, которая когда-то была замужем за этим уродом? – спросила мадам Симона уже без всякой улыбки. – В конце концов, может, это и правда, потому что у нее были для того веские причины. Ну я заболталась! Староста церкви Богоматери, наверное, меня заждался, чтобы поговорить о воскресном шествии. Желаю вам доброго вечера!
   Она удалилась, шурша своим шелковым платьем, оставив за собой приятный запах ириса.
   Улица Лясе тем временем опустела. Дю Амель, его мул и слуга исчезли. Фьора села в свое кресло с подушечками и долго раздумывала, подперев подбородок рукой. Наступало время действовать.

Глава 3
Маргарита

   С наступлением полночи сердце Фьоры забилось намного сильнее. Ей казалось, что она просто задыхается. Целый день стояла жара, и даже сумерки не принесли прохлады. Ночь была какая-то давящая и непроницаемая, но раскаты грома, доходившие откуда-то издалека, позволяли надеяться, что до рассвета пройдет дождь, принеся некоторое облегчение. Однако Фьора надеялась, что гроза не разразится слишком рано. Эти наэлектризованные сумерки прекрасно подходили ей для выполнения своего решения: для Рено дю Амеля наступил час расплаты за свои преступления.
   Стоя перед зеркалом, которое специально повесили в ее комнате по указанию мадам Симоны, Фьора не узнавала себя: бледное, благодаря белилам, лицо, светлый парик, который Деметриос купил у одного парикмахера. Она узнавала только головной убор из кружев, с пятнами крови, который Леонарда спасла вместе с несколькими другими драгоценными предметами от несчастья во дворце Бельтрами.
   Трясущимися руками Леонарда приколола этот убор на голову своей голубки. Платье из серого бархата было тяжелым, и в нем было душно в такую погоду. Но Фьора даже не заметила этого. Казалось, душа Мари де Бревай вселилась в нее, чтобы отомстить своему обидчику.
   Фьора услышала, как Леонарда застонала за ее спиной. Старая дева была в ужасе от того, что она видела, и, может быть, еще больше от того, что должно было произойти. Она боролась изо всех сил, чтобы Фьора отказалась от своего опасного плана.
   – Ненависть этого человека с годами не угасла. А вдруг он вас убьет или ранит?
   – Призраков не убивают и не ранят! – возразила Фьора. – И потом, я буду не одна. Деметриос хочет войти в этот дом вместе со мной, чтобы заняться слугой, несущим караул.
   – Неужели вам так хочется отомстить? Этот человек уже стар, он и так долго не протянет.
   – Во всяком случае, слишком долго для той несчастной, которую он держит в плену. У одного я отберу жизнь, зато верну ее другой!
   Деметриос постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа, но остановился как вкопанный при виде молодой женщины, которая повернулась к нему.
   – Ну, как я выгляжу?
   – Впечатляюще… даже для меня! Не забудь белую вуаль, а до этого позволь мне усовершенствовать наше произведение.
   Подойдя к Фьоре, он накинул ей на шею тонкую красную ленточку, затем взял у Леонарды большой кусок белого муслина и набросил его на голову Фьоры, лицо которой стало еле различимым, но вполне узнаваемым.
   – Вы должны мне дать свободу действий, – сказала она, указав на кинжал, подвешенный к поясу, скрываемому складками платья.
   Окно было открыто, и они услышали крик ночной птицы, повторенный три раза.
   – Это Эстебан, – сказал Деметриос, – он ждет нас. Теперь пойдем, если ты не передумала.
   – Никогда!
   Она завернулась в черную шелковую накидку, широкую и легкую, которая делала ее незаметной в темноте, и последовала за Деметриосом. Хорошо смазанная дверь бесшумно открылась, и через несколько минут Фьора и Деметриос присоединились к Эстебану.
   – Ключ у тебя? – спросил грек.
   – Иначе я не подал бы сигнала, но надо действовать поскорее: один из братьев, который хорошенько накануне напился, спит в объятиях девицы с улицы Гриффона, но он может в любой момент проснуться.
   – Во всяком случае, если он не обнаружит ключа, это будет неважно, ведь дом уже будет открыт.
   – И все же я хочу вернуть ключ на место. Будет лучше, чтобы завтра утром люди городского судьи, обнаружив труп, не задавали слишком много вопросов.
   Три широких шага – и кастилец был уже у двери, которую он открыл без малейшего скрипа. Темнота дома поглотила друзей, которые постояли немного, чтобы глаза привыкли к темноте. Отсутствие окон затрудняло дело, но они заметили наконец горящий уголь, возможно, в каком-нибудь камине, и Эстебан пошел туда, чтобы зажечь от него свечу, которая была у него в кармане.
   Они увидели, что находились на кухне, в глубине которой виднелась винтовая лестница и дверь, выходящая в сад. Никого не было.
   Фьора сняла накидку и поправила сбившуюся вуаль. Эстебан шел впереди, и, следуя за ним, они направились к лестнице, по которой поднялись, ступая как можно тише. Они дошли до большой залы. Там тоже не было ни души.
   – Вероятно, они наверху, – шепотом сказал Эстебан.
   И действительно, когда его голова поднялась над уровнем второго этажа, он увидел Матье, второго слугу, который крепко спал, растянувшись перед дверью на простом одеяле. Нетрудно было догадаться, кто спал за этой дверью…
   – Стой здесь! – прошептал Деметриос на ухо Фьоре. – Надо от него избавиться.
   Эстебан, гибкий и опасный, как хищник, уже подкрадывался к спящему, но тот даже во сне почувствовал его приближение: заворочался, проворчал что-то и сменил положение. Стоя на коленях в двух шагах от спящего, кастилец едва сдерживал дыхание. Но, удовлетворенно вздохнув, Матье снова заснул. И тогда Эстебан оглушил его с быстротой молнии мастерским ударом кулака. Затем с помощью Деметриоса он оттащил его от двери, потянув за одеяло, служившее слуге подстилкой. Дорога была свободной для Фьоры, которая увидела под дверью, где спал слуга, тонкую полоску света.
   Оставив Эстебана, который связывал Матье и затыкал ему кляпом рот, Деметриос вернулся к Фьоре и тихо приоткрыл дверь. Стало светлее, и Фьора увидела наконец своего врага.
   Полулежа на кровати, как это делают астматики, Рено дю Амель читал при свете свечи, поставленной у изголовья. В ночном колпаке, низко надвинутом на уши, с очками на длинном носу, он был так уродлив, что у Фьоры возникло желание подскочить к нему и тут же нанести удар. Но она сдержалась. Ей хотелось увидеть страх на этом пожелтевшем лице.
   Она медленно, словно скользя, продвигалась по спальне, надеясь, что половицы не скрипнут. Почувствовав под ногами ковер, она пошла увереннее. Дю Амель ее еще не заметил. Он продолжал читать.
   Тогда она издала слабый жалобный стон, затем второй. Старик поднял глаза и увидел белую тень в нескольких шагах от себя. Книга выпала из его рук прямо на пол. Тень продолжала приближаться. Теперь Рено мог различить лицо, светлые волосы, шею, на которой виднелось что-то вроде кровавого следа, который оставляет меч палача. Выражение ужаса появилось на его лице. Он попытался отодвинуться и хотел было закричать, но, как в кошмарном сне, его рот с посиневшими губами не смог издать ли единого звука.
   Рено дю Амель вытянул руки вперед, чтобы оттолкнуть видение, и смог только произнести:
   – Нет… нет!
   – Сейчас ты умрешь… – прошептал призрак. – Умрешь от моей руки.
   Фьора уже поднесла руку к кинжалу, когда дю Амель схватился руками за горло. Он пытался вздохнуть, захрипел, и казалось, что его глаза вылезут из орбит. Судорога сотрясла все его худое тело, которое завалилось на бок и застыло. Лицо его посинело, словно невидимая рука задушила его.
   Потрясенная Фьора стояла как вкопанная, затем она сняла вуаль и, наклонившись над неподвижным телом, позвала:
   – Деметриос! Взгляни!
   Греческий врач подскочил, взял руку, неподвижно лежащую на одеяле, приложил ухо к сердцу, затем посмотрел на рот, открытый в крике, которого он никогда не издаст, на глаза, которые больше никогда не увидят света, и сказал со вздохом:
   – Он умер, Фьора… умер от страха.
   – Разве такое возможно?
   – Доказательство перед тобой! У него, наверное, было не очень здоровое сердце. Теперь пойдем! И самое главное, ни к чему не прикасайся. Можно сказать, само небо помогло тебе избежать кровопролития. Надо, чтобы тело обнаружили в таком же положении. Эстебан освободит слугу к отнесет ключ другому.
   Он взял ее за руку, чтобы увести, но Фьора запротестовала:
   – Ты забыл кое-что, Деметриос. Этот человек мертв, и я удовлетворена, но здесь есть еще кое-кто, кто нуждается в нашей помощи. Это женщина, плач которой я слышала, и я не уйду без нее.
   Подобрав подол платья, Фьора взяла у грека свечу и направилась к лестнице. Она открыла дверь, ведущую в сад, в надежде разглядеть все получше, но тотчас же захлопнула ее. На дворе разбушевалась непогода, поднялся ветер, гром гремел уже совсем рядом. Фьора все еще искала дверь, ведущую в подвал, когда Эстебан и Деметриос присоединились к ней.
   – Нам надо искать не дверь, а люк, – сказал кастилец. – Вы как раз стоите на нем.
   И действительно, вместо плит здесь были толстые доски, но из-за пыли Фьора не заметила разницы. Сильный Эстебан легко приподнял крышку, и все увидели каменную лестницу, ведущую в подземелье.
   Когда Фьора встала на первую ступеньку, она чуть не задохнулась от резкого запаха гнили. Деметриос удержал ее:
   – Разреши, я спущусь первым. Я смогу посветить тебе.
   Он стал спускаться, затем протянул Фьоре руку:
   – Осторожнее! Ступеньки скользкие. Здесь воняет сыростью.
   – Но, во всяком случае, не душно, – сказал Эстебан, следовавший за ними. – Здесь гораздо холоднее, чем во всем доме.
   Спустившись до конца, они оказались в подвале с круглым сводом и с двумя дверями из старых трухлявых досок.
   – Надо открыть вот эту, – указала рукой Фьора. – Окно, выходящее в сад, должно находиться с этой стороны. Но у нас нет ключа.
   – Не надо никакого ключа, чтобы это открыть, – сказал Эстебан.
   Сильным ударом ноги он вышиб дверь, запертую на плохонький замочек. Жалобный стон был ответом на грохот вышибленной двери. Видимо, заключенная боялась новых издевательств.
   Фьора вошла первой, пригнувшись, чтобы не удариться головой. То, что она увидела при свете свечи Деметриоса, следующего за ней, потрясло ее: в глубине камеры, где нельзя было стоять во весь рост, женщина, одетая в какие-то лохмотья, лежала на подстилке из полусгнившей соломы. Ее руки и ноги были скованы железными цепями, прикрепленными к большому кольцу в стене. Фьоре не видно было ее лица, а только очень длинные светлые волосы, грязные, как и лохмотья этой несчастной женщины.
   Услышав, что кто-то вошел в ее темницу, она испуганно обернулась, показав маленькое худое лицо со следами царапин и побоев. Такими же были ее руки и ноги и, видимо, все тело. Со слезами на глазах Фьора бросилась на колени рядом с ней, не боясь запачкать свое платье, думая лишь о том, как снять с несчастной цепи.
   – Не бойтесь, – сказала она с нежностью. – Мы пришли освободить вас. Ваш палач мертв. Скажите нам только, кто вы?
   Пленница открыла рот, но смогла произнести лишь какие-то непонятные звуки, несмотря на огромное усилие, от которого слезы появились в ее бесцветных глазах.
   – Боже мой! – вздохнула Фьора. – Может, она немая?
   – Может быть, – сказал Деметриос. – Отойди-ка в сторонку и позволь мне заняться ею. Не утруждайте себя словами, – мягко сказал он, обращаясь к пленнице. – Мы уведем вас отсюда, будем ухаживать за вами. Мы ваши друзья. Надо разорвать или как-то отпереть эти цепи, – обратился он к Эстебану. – Ключ должен быть где-то в доме.
   Эстебан ушел, но быстро вернулся, держа ключ, который обнаружил вместе с другими ключами в комнате покойника. Он снял железные наручники, и все увидели страшные кровоподтеки на запястьях пленницы.
   Не говоря ни слова, Эстебан наклонился, взял ее на руки и направился к двери, не забыв пригнуть голову. Фьора и Деметриос последовали за ним. Они поднялись в кухню, и Деметриос опустил крышку люка. Стук падающей крышки смешался с сильным ударом грома.
   Деметриос открыл дверь с осторожностью, чтобы убедиться в том, что улица безлюдна. Удары молнии следовали один за другим, и оставалось надеяться, что в такую непогоду им не встретится ни одна живая душа. Фьора подняла свою накидку и накрылась ею. Они собирались уже выходить, когда Деметриос обратился к Эстебану, несшему, словно перышко, легкую пленницу:
   – Дай ее мне! – сказал он. – А сам пойди проверь, не очнулся ли слуга.
   – Это неважно, ведь он связан и ничего не видел.
   – Как хочешь. Я думаю, что бесполезно возвращать ключ его брату. Дай его лучше мне. Я его выброшу в реку.
   Когда они дошли до угла улицы Форш, пошел такой сильный дождь, что они мгновенно промокли до нитки, хотя им оставалось сделать всего три шага. Хляби небесные разверзлись, выливая потоки воды. За несколько секунд образовалось множество ручьев, а мирный и мелкий Сюзон превратился в бушующую реку. Беспрестанно гремел гром и сверкали молнии. Под этот грохот они вернулись домой, все же соблюдая осторожность.
   Фьора сразу же заявила, чтобы незнакомку отнесли в ее комнату, но Деметриос любезно решил разделить свою постель с «секретарем». В конце концов спасенную поместили в комнату Эстебана, где Леонарда уже суетилась вокруг нее. Она отправила кастильца на кухню разогреть воды и с помощью Фьоры освободила несчастную от ее грязных лохмотьев. Ее тело было худым, со следами побоев.
   – Ей около двадцати лет, – предположила Леонарда и добавила, осмотрев слегка вздутый живот: – Уж не беременна ли она?
   – В этом не будет ничего удивительного, учитывая то, что я услышала в прошлый раз, – сказала Фьора. – Один из этих скотов развлекался с ней, а может быть, и оба.
   Деметриос, который выходил к себе взять все, что ему понадобится, появился в этот момент и опроверг диагноз Леонарды:
   – Я не думаю. Но я задаюсь вопросом, кто она и почему эти мерзавцы лишили ее свободы?
   Незнакомка продолжала молчать. Она закрыла глаза и позволяла ухаживать за собой, словно у нее не было сил сделать хоть одно движение. В руках осматривающего ее Деметриоса она была вялой, словно тряпичная кукла.
   – Ее, видимо, часто били, потому что некоторые следы побоев были уже старые, и, без сомнения, ей почти не давали пищи, но у нее от природы было хорошее здоровье.
   – Она вроде бы немая? – спросила Фьора. – Может быть, ей отрезали язык?
   Деметриос тотчас же убедился, что это было не так, затем сказал, что люди могут лишиться дара речи от страха и от зверского обращения, временно или навсегда.
   – Когда ей будет получше, мы попробуем это выяснить, – добавил он. – А пока еще слишком рано.
   Леонарда и Фьора тщательно вымыли молодую женщину, затем надели на нее одну из рубашек Фьоры. Они смазали мазью ее запястья, кровоточащие от наручников, и забинтовали их тонкой тканью. Потом они занялись ее лицом. Смыли с него всю грязь и следы крови.
   – Какие прекрасные волосы! – воскликнула Фьора, проведя рукой по спутавшимся прядям. – Как жаль, что они такие грязные! Надо бы их вымыть!
   – Будьте уверены, что мы не преминем это сделать, когда у нее для этого будет достаточно сил. О! Смотрите, она открывает глаза!
   Обе женщины и грек склонились над незнакомкой. Она посмотрела на три склонившиеся над ней фигуры и безуспешно попыталась улыбнуться.
   – Здесь вы в безопасности, – тихо сказала Фьора. – Больше никто вам не посмеет сделать ничего плохого, а мы позаботимся о вас.
   – Начнем с того, что дадим вам поесть, – сказала Леонарда, – и выпить немного молока.
   – В эту грозу ваше молоко, наверное, скисло, – сказал Деметриос. – Сделайте ей лучше липовый настой и добавьте щепоточку вот этого, – продолжил он, протянув ей маленькую деревянную коробочку из окрашенного дерева.
   Деметриос вернулся к кровати и посмотрел на лицо несчастной женщины, такое же бледное, как и подушка. Вдруг он нагнулся, взял подсвечник, стоявший у изголовья, и поднес его к лицу незнакомки.
   – Ты знаешь, эта несчастная похожа на тебя!
   – На меня?
   – Да, правда, не очень сильно. Скорее всего она похожа на того молодого человека, которого мы отправили на войну.
   – На Кристофа? Ты думаешь, что она родом из нашей семьи?
   Леонарда вернулась, неся настой. Пока он остывал, Фьора рассказала ей о предположениях Деметриоса, добавив, что она не может себе представить, кем была эта молодая женщина.
   Зато Леонарда представляла. Рассмотрев более внимательно лицо с закрытыми глазами, она напомнила Фьоре рассказ, что-то вроде исповеди, которую одним весенним вечером Франческо Бельтрами сделал своей дочери:
   – Вспомни! Он упомянул, что у твоей матери была дочь от Рено дю Амеля. Я могла бы поклясться, что это она. В таком случае, ей должно быть двадцать лет, как я и предполагала.
   – Его дочь? И он смог так жестоко обращаться со своей собственной дочерью? Да еще в течение многих лет? Это невозможно: она бы давно умерла в таких условиях…
   – Ты ошибаешься, – сказал Деметриос. – Известны заключенные, и среди них женщины, которые выживали в диких условиях. Человеческая выносливость может быть просто поразительной, в особенности когда речь идет о молодых. И теперь я уверен, что прав: эта молодая женщина – твоя сестра, Фьора!
   – Моя… сестра?
   Слово и еще больше сама эта мысль никак не укладывались в голове Фьоры. До сих пор она не задумывалась над рассказом своего отца и никогда не думала, как о своей сестре, о ребенке, рожденном Мари де Бревай в своем замужестве. Она не могла вообразить себе, что отец, даже такой гнусный человек, как дю Амель, мог стать палачом собственного ребенка. Фьора полагала, что дочь советника могла быть отдана в монастырь после бегства матери, или же ее взяла бабушка, что было бы вполне естественным.
   Но теперь она увидела, что этот мерзкий человек перенес на своего ребенка ненависть, которую он испытывал к Мари. Он превратил свою дочь в жертву, приговорив его к долгим мучениям, которые, наверное, с удовольствием наблюдал. Убить ее было бы слишком простым делом. Но чтобы дойти до такой низости, как отдать ее в руки своих слуг, это переходило все границы возможного!
   Дрожа от гнева, Фьора пожалела о том, что смерть дю Амеля наступила слишком быстро. Всего-то несколько секунд безумного страха, тогда как он заслуживал медленной агонии с самыми жестокими пытками.
   Фьора снова подошла к постели, где Леонарда давала питье этой сестре, даже имени которой она еще не знала, и почувствовала, что ее охватила безграничная жалость к ней. Она ласково взяла ее за руку, такую тонкую и слабую, с длинными бледными пальцами.
   Леонарда посмотрела на нее:
   – Вы думаете, что этот злодей недостаточно дорого заплатил за свои преступления, не так ли? На этой земле, конечно. Но я благодарю бога за то, что он не дал вам обагрить руки этой черной кровью! Я не думаю, что ад – это приятное место, и вы можете быть уверены, что в этот момент мессир дю Амель уже переступил его раскаленный порог.
   Фьора порывисто обняла за шею свою старую гувернантку и поцеловала ее:
   – Вы всегда находите для меня нужные слова, моя дорогая Леонарда. Напоминайте мне, чтобы я вам почаще говорила, как сильно я люблю вас!
   – Это очень приятно слышать. Раз вы находите, что в моих словах есть какое-то зерно, тогда послушайте вот что: уже очень поздно, и вы падаете с ног. Идите спать! Утро вечера мудренее, а завтра мы наведем порядок в своих мыслях. Во всяком случае, мои мысли очень нуждаются в этом.

   Утром следующего дня весь квартал бурлил, и его шум доходил до благородных домов и до цехов оружейников на улице Форш. Увидев, что дверь дома дю Амеля широко распахнута, одна соседка, давно сгорающая от любопытства, осмелилась войти туда, спросив сначала несколько раз, есть ли кто дома, но ответа не получила.
   Через несколько минут она вылетела оттуда как ошпаренная, издавая дикие вопли, которые сразу же разбудили всех, кто еще спал, и привлекли огромную возбужденную толпу, в первых рядах которой можно было увидеть Шретьенноту. Она громко что-то говорила, размахивая руками, и рассказывала каждому встречному о ночном приключении ее покойного Жане, прибавляя кое-что от себя.
   – Так скоро она и нас впутает в свои истории, – проворчал Деметриос, увидя, что болтушка уже три раза указала на их окна.
   Он отправил Эстебана за Шретьеннотой, чтобы та не забывала своих обязанностей по дому. Она без слов позволила увести себя, но хозяйством все же заниматься не стала. Высунувшись по пояс из окна комнаты Фьоры, она наблюдала за происходящим с жадным интересом. Ей ни в коем случае не хотелось пропустить прибытие судьи и других официальных лиц. Видя это, Леонарда пожала плечами, взяла корзину и пошла на рынок, не забыв, однако, предварительно закрыть на два оборота комнату, в которой отдыхала несчастная, вырванная Фьорой из ада.
   Великодушной от природы Леонарде, однако, не очень нравились частые напоминания Фьоре о прошлом, потому что она желала, чтобы та забыла о нем. Слава богу, Кристоф де Бревай пошел своей дорогой, а прошедшей ночью Фьоре не пришлось пролить чужую кровь, отчего Леонарда испытывала большое облегчение. Дю Амель умер от страха, убитый тяжестью собственных грехов, но теперь появилась эта девушка, немая и, может быть, слабоумная, которую придется прятать, что будет нелегко, и которая ляжет тяжелой обузой на плечи восемнадцатилетней женщины.
   Леонарда вернулась с рынка обеспокоенной. Повсюду только и говорили о смерти советника герцога и о смерти его слуги Матье, которого нашли зарезанным в нескольких шагах от его комнаты. Что же касается слуги Клода, то тот исчез, и это было единственной причиной для того, чтобы обвинить его в двойном преступлении, хотя на теле дю Амеля не было найдено никаких следов насилия. Зато сундуки и ящики хозяина дома были тщательно обысканы и опустошены.
   Трудно было себе вообразить, что же произошло на самом деле. Вернувшись поздно ночью и увидя с облегчением, что дверь была открыта, Клод, который, быть может, испугался, что его заподозрят в смерти своего хозяина, решил, что проще было сбежать с тем, что ему удалось найти, и убить своего собственного брата, чтобы не делить с ним награбленное. Что же касается пленницы, то никто о ней не говорил, потому что никто не знал о ее присутствии в доме. Но все же она представляла собой опасность. Могли возникнуть разговоры о появлении в доме какой-то странной женщины. А сплетни были специальностью Шретьенноты. Конечно, Эстебан строго-настрого запретил этой женщине входить в свою комнату под предлогом одной очень тонкой работы, которую он там якобы начал. Но сколько времени можно было держать любопытную кумушку на расстоянии?
   Поэтому, едва войдя в дом, Леонарда поставила тяжелую корзину на кухне и пошла сгонять Шретьенноту с места наблюдения – правда, смотреть уже было больше нечего. Она приказала служанке почистить овощи для супа, а сама поспешила поделиться своими опасениями с Деметриосом, которого нашла в его кабинете. Тот что-то писал в этот момент.
   По привычке, грек выслушал ее, не промолвив ни слова, и, когда она закончила, он встал и начал прохаживаться по ковру туда и обратно.
   – Что нам делать? – спросила Леонарда. – Бог свидетель, что мне жаль эту бедную девочку, но мы не можем же прятать ее вечно, да и здесь мы не навсегда. Так что?
   – Честно говоря, я тоже не знаю, как надо действовать, – признался он. – Лучшим выходом было бы отдать несчастную в ближайший монастырь, как только она поправится. Но монастырь требует приданого, а это такие расходы! Мы не можем этого себе позволить. Золото Лоренцо де Медичи быстро тает, а нам еще предстоит встреча с королем Людовиком. С другой стороны, если эта девушка действительно дочь господина, умершего этой ночью, она ведь должна стать его наследницей?
   – Есть ли способ потребовать наследства от ее имени, не рискуя быть обвиненным в убийстве?
   – Можно попробовать, но надо еще убедиться, что она действительно его дочь.
   – Что же делать? Она ведь немая.
   – Это еще неизвестно, ведь она издает какие-то звуки… Когда-то в Египте я видел женщину, потерявшую дар речи после сильного испуга. Один имам, учению которого я следовал, вернул ей его. Учитывая, что пережила несчастная, можно предположить, что то же самое случилось и с ней. Я проведу необходимое обследование, как только она немного окрепнет. В любом случае, мадам Леонарда, я предприму все, чтобы мы как можно раньше уехали отсюда. Нельзя, чтобы Фьора вновь окунулась в нездоровую атмосферу этих старых драм.
   – Тогда почему же вы поощряете ее на продолжение мести, это же отравляет ей сердце! – укоризненно произнесла Леонарда.
   – Безнаказанность виновных отравила бы его еще больше. И кроме того, у Фьоры несгибаемая воля. Глядя на нее, я вспоминаю Антигону, Гермиону, Медею, которые воплощали в жизнь свои намерения с той же решимостью, пусть даже самой дорогой ценой.
   – А я хотела бы вновь увидеть в ней прежнего ребенка, девочку-подростка, ласковую и веселую, которая резвилась в саду Фьезоле.
   – Во всяком случае, без этой драмы не было бы этого ребенка, – философски произнес Деметриос. – Всегда наступает момент, когда девочка превращается в женщину. Сейчас Фьора одна из них, она женщина крепкая, закаленная в огне горя. Такие женщины самые лучшие… или самые худшие. Но в этом-то и заключается их секрет.
   – Постарайтесь, по крайней мере, не слишком подталкивать ее к тому, чтобы она попала во вторую категорию.
   Сказав это, Леонарда пошла посмотреть, принялась ли наконец Шретьеннота за работу.
   Не один Деметриос хотел установить личность пленницы. Фьора, взявшая на себя обязанности сиделки, решила узнать хотя бы ее имя. Спустя два дня после ее появления в доме и видя, что ее состояние улучшается прямо на глазах, она вложила ей в руки лист бумаги и перо, предварительно обмакнув его в чернильницу:
   – Раз вы не можете сказать, как вас зовут, тогда напишите ваше имя, – предложила она ей.
   Но их гостья, внезапно покраснев, вернула ей эти предметы, покачав головой с таким отчаянием, что взволнованная Фьора обняла ее за плечи и поцеловала:
   – Вы не умеете писать? Это неважно, вы еще научитесь. Но мы попытаемся, по крайней мере, узнать ваше имя, данное при крещении. Я буду называть имена, а вы остановите меня, когда я укажу ваше.
   Незнакомка согласилась, кивнув головой. Игра забавляла ее, но Фьора быстро обнаружила, что нуждалась в помощи, так как знала только флорентийские имена, которые ей надо было переводить. Тогда она решила обратиться к Леонарде. Та знала имена, даваемые в Бургундии.
   – Это будет нетрудно, – сказала Леонарда. – В благородных семьях девочкам часто дают имена правящих или прежних герцогинь. Когда родилась эта девочка, герцогиню звали Изабелла. Вас зовут Изабелла?
   Ответ был отрицательным. Фьора предположила, что, может, Мари? Тоже не угадала.
   – Продолжим со знатными дамами, – сказала Леонарда. – Это очень просто: мать, бабушка и супруга герцога Карла имели все трое одну покровительницу – Маргариту.
   Леонарда угадала. Молодая женщина захлопала в ладоши и даже улыбнулась.
   – Маргарита, – повторила Фьора, – это очень красивый цветок, белый с золотистой сердцевиной. Это вам очень подходит: у вас очень белая кожа и волосы цвета солнца.
   Деметриос поздравил Фьору с ее инициативой и добавил, что можно было попытаться пойти еще дальше. Вечером все собрались в комнате Маргариты, в которой, несмотря на духоту, они тщательно закрыли окна и ставни.
   Грек взял Фьору за руку и подвел ее к изголовью для того, чтобы Маргарита чувствовала в себе больше уверенности. Затем он наклонился над молодой женщиной:
   – Сначала я хотел, чтобы вы ответили на один вопрос, чтобы я знал, могу ли я вам помочь. Вы всегда были немой?
   Маргарита отрицательно покачала головой.
   – Значит, в вашей жизни было время, когда вы говорили?
   – Да.
   – Вы потеряли речь после несчастного случая?
   – Нет.
   – После страшного испуга или очень сильного волнения?
   – Да.
   – Хорошо. Возможно, мне удастся вернуть вам речь, если только вы доверитесь мне и будете меня слушаться. Я хочу вам только добра, и вы не должны меня бояться. Я не причиню вам боли и даже не дотронусь до вас.
   – Надо делать то, что он говорит, Маргарита, – прошептала Фьора, взяв ее за руку. – Деметриос опытный целитель, он помог многим людям.
   По взгляду Маргариты Фьора поняла, что она ей доверяла. Деметриос загасил свечи в подсвечнике, оставив только свечу у изголовья, которую он взял в руку и приподнял над головой молодой женщины так, чтобы Маргарита смотрела только на нее.
   – Смотрите внимательно на огонь, – сказал врач.
   Она подчинилась ему: в ее голубых глазах отражался золотистый свет пламени. Маргарита отпустила руку Фьоры, скрестила руки на груди и ждала, не проявляя ни малейшего испуга.
   – Хорошо! – одобрительно сказал Деметриос и тут же приказал: – А теперь смотрите внимательно на огонь и не спускайте с него глаз, не спускайте глаз… не спускайте глаз…
   Глубокий, завораживающий голос грека создавал особую атмосферу, которую ощутили трое присутствующих. Веки Маргариты вздрагивали, словно она хотела закрыть их, но удерживалась от этого только благодаря своей воле.
   – Вам хочется спать, очень хочется спать… Ваши веки отяжелели… Не боритесь со сном, который охватывает вас. Расслабьтесь и спите, спите! Все ваши члены расслаблены. Отдайтесь этому покою. Спите… спите… спите!
   Ее веки закрылись. Худенькие руки вытянулись вдоль тела. Дыхание стало равномерным.
   Минуту в комнате царила полная тишина. Все затаили дыхание. Деметриос снова заговорил:
   – Я знаю, что вы спите, Маргарита, но слышите ли вы меня?
   Она подтвердила медленным кивком головы.
   – Хорошо. Теперь ваш разум свободен от тела и всякое дурное влияние не действует на вас. Сейчас мы вместе пройдем всю вашу жизнь и вернемся к вашему детству. Соберитесь, Маргарита. Вам десять лет. Тогда вы говорили?
   Слезы медленно скатились по щекам спящей. Она кивнула в ответ на вопрос Демитриоса, но тут же невольно сделала жест, словно защищалась от невидимых ударов. Фьора сжала руки так сильно, что ногти впились в ладони.
   – Вы были несчастным ребенком, но все же вы говорили. Что произошло потом? Вспомните вашу жизнь и вернитесь к драме, после которой у вас пропал голос. Вспомните год за годом.
   Внезапно все тело Маргариты начало сотрясаться. Она откинула простыни и обеими руками старалась оттолкнуть кого-то, кто приводил ее в ужас. Она делала невероятные усилия, чтобы ее ноги оставались сдвинутыми вместе, но что-то с силой раздвигало их. Она плакала, стонала… и все ее движения не оставляли никакого сомнения в случившемся.
   – Боже, – прошептал Эстебан, – бедняжку изнасиловали.
   Вдруг Маргарита успокоилась и лежала неподвижно, словно жизнь покинула ее. Деметриос дал ей передохнуть, затем вновь подошел к постели.
   – Именно после этого жуткого испытания вы и потеряли дар речи?
   Маргарита медленно покачала головой слева направо.
   – Значит, это случилось позже. Вспомните, что произошло потом. Надо, чтобы вы вернулись к тому моменту, когда у вас пропал голос. Это так больно?
   Маргарита стала извиваться в кровати. Она прижала руки к животу и начала громко стонать.
   – Похоже, – сказала Леонарда беззвучным голосом, – что она рожает?
   Ее плечи затряслись от рыданий.
   – Нельзя ли, – прошептала Фьора, – помешать ей вновь пережить эти страдания?
   Деметриос положил свои руки на руки молодой женщины и тихо нажал на них.
   – Ребенок уже родился, вам стало легче.
   Маргарита сразу же успокоилась. На ее лице появилась улыбка счастливого изумления. Она протянула руки к воображаемому ребенку, приложила его к своей груди, начала его убаюкивать, целовать. Выражение светлого счастья на изможденном лице невозможно было видеть без муки.
   Но вдруг все изменилось. Присутствующие увидели, как Маргарита прижимала руки к груди с испуганным и одновременно гневным выражением, словно ей угрожала какая-то опасность. Они увидели, как она боролась изо всех сил и, без сомнения, была побеждена.
   Вдруг Маргарита закричала:
   – Мой сын! Отдайте мне моего сына! Вы не можете забрать его! Это мой ребенок, сжальтесь!
   Не в состоянии больше видеть муки несчастной женщины, Деметриос положил руку ей на голову и приказал:
   – Успокойтесь, Маргарита! Все кончено. Не думайте больше о том страшном мгновении, когда вы потеряли ребенка. Вы по-прежнему можете говорить. Вы можете говорить, не так ли?
   Все еще тяжело дыша, вся в поту, молодая женщина напоминала человека с потонувшего корабля, который достиг берега после изнурительной борьбы со стихией. Фьора хотела обнять ее, но Деметриос жестом остановил ее:
   – Отвечайте мне, Маргарита! Вы можете говорить? Скажите: могу.
   – Я… могу.
   Голос был слабый, хрипловатый, но все же разборчивый.
   – Хорошо, – сказал Деметриос. – А теперь отдыхайте! Вы сделали невероятное усилие, но зло побеждено. Через минуту я разбужу вас. Вы больше не будете вспоминать о пережитых вами муках и сможете свободно говорить с теми, кто вас окружает, кто вас любит. Вы слышали меня?
   – Да.
   – Вы проснетесь, когда я произнесу ваше имя. Внимание! Маргарита, откройте глаза! – властно произнес Деметриос.
   Она открыла глаза и направила свой несколько потерянный взгляд на внимательное лицо врача, затем на радостные лица Фьоры и Леонарды, выделявшиеся из темноты в желтом отблеске свечи. Чуть поодаль Эстебан зажигал дрожащей рукой свечи на подсвечнике. Фьора подошла к Маргарите и поцеловала ее.
   – Вы выздоровели, дорогая. Ваш голос вернулся.
   – Мой голос? Это правда! Что произошло? Мне кажется, что я видела страшный сон.
   – Это был только сон, но черные силы, которые взяли в плен ваш голос, были побеждены, – заверил ее Деметриос. – Отныне мы сможем разговаривать друг с другом!
   Эстебан, отсутствовавший несколько минут, вернулся с кувшином вина и бокалами.
   – После того, что мы пережили, я думаю, нам всем не помешает выпить немного вина. Вы так же измучены, как и ваша пациентка.
   Рухнувший на скамейку около кровати Деметриос действительно выглядел очень усталым, лицо его было бледным как снег. Поэтому он с удовольствием взял бокал из рук слуги и медленно выпил благородный напиток. Леонарда захлопотала около Маргариты, торопясь сменить ей мокрую рубашку. Она сама валилась с ног и хотела спать. Фьора подошла к своему старому другу:
   – Ты совершил чудо, Деметриос! Откуда ты берешь эту удивительную силу, которую уже дважды применял на Вираго и на этой презренной Иерониме? Ты усыплял их, чтобы отдать им приказания, но в этот раз тебе удалось вернуть Маргарите дар речи.
   – Она потеряла голос после ужасного шока. Надо было, чтобы она вновь пережила это испытание. Мне удалось это сделать усилием воли, но признаюсь, что я сам измотан.
   – Это было не опасно… для нее?
   Деметриос поднял на Фьору темные глаза и признался со вздохом:
   – Да. Она могла бы умереть от этого.
   – И все же ты это сделал?
   – А почему бы и нет? – резко возразил он. – Что она теряла? Жизнь ее навсегда разбита. Ее не смогли бы вылечить от того, что она пережила. Теперь она может говорить, а через несколько дней встанет на ноги. Но что ждет ее в будущем? Ты думаешь взять на себя заботу о ней?
   – А ты, который можешь приподнять завесу, скрывающую наше будущее, можешь ли ты ответить мне на этот вопрос?
   – Нет. Я ничего не увидел. Вероятно, потому, что она не очень интересует меня? Не забывай, что мы вместе должны еще выполнить очень важную задачу.
   – Я не забываю. А если Маргарита действительно моя сестра…
   – Ничто не подтверждает этого, кроме некоторого сходства, – сказал раздраженно Деметриос.
   – Но все же оно поразило вас, Леонарду и меня! Итак, если она действительно дочь моей матери – ведь ты предпочитаешь такую формулировку, – у меня есть кое-какие идеи насчет того, что мы сможем из этого извлечь.
   – Не могли бы вы говорить потише? – с укоризной сказала Леонарда, задергивая полог у постели Маргариты. – Впрочем, не пора ли и нам пойти спать?
   Деметриос встал, потянулся и пошел к двери. За ним молча последовала Фьора. Выйдя в коридор, они медленно направились к комнате Фьоры.
   – Не можешь ли сказать мне, о чем ты думаешь?
   – Я думаю, что скоро мы покинем этот дом, в котором нам нечего больше делать.
   – И куда же мы поедем? К королю Луи?
   – Пожалуйста, не теперь! Я не забыла, что нам рассказал Кристоф. Неподалеку отсюда живет еще одна женщина, которая тоже несет тяжкий крест по вине своего мужа. Рено дю Амель расплатился за все, а теперь мы должны посчитаться с Пьером де Бревай. И, может быть, если я затребую этот долг от него, мне удастся дать немного счастья двум существам, которые так в нем нуждаются.
   И, не желая больше ничего объяснять, Фьора быстро поцеловала Деметриоса в небритую щеку и скрылась в своей комнате, дверь которой бесшумно закрылась за ней.
   В этот вечер, погасив свечи, Фьора долго сидела у окна, глядя на город, в котором она жила уже некоторое время и который она должна была вскоре покинуть, так и не узнав его получше. И возможно, никогда и не узнает.
   Ночь была теплая, светлое небо усеяно звездами. Ни одна грозовая туча не нарушала его бесконечную синеву. Это было почти флорентийское небо. Не обращая больше внимания на отныне пустующий дом, где при таких странных обстоятельствах свершилась ее месть, она стала смотреть на Сюзон, который исчезал из виду на улице Мюзетт и вновь был виден около церкви Якобинцев. Маленькая речушка втекала в город с севера, а именно на севере находилось владение Филиппа де Селонже.
   Фьора стала думать о нем – в чем она часто отказывала себе до настоящего времени, чтобы не отвлекаться от своих планов, – ведь смерть дю Амеля приблизила время, когда она смогла бы пойти к нему, чтобы попытаться узнать, что у него было на сердце. Может быть, из-за любви к ней и из желания увидеться вновь приезжал он тайно во Флоренцию и ходил по улицам, изменив свою внешность? А может, просто он хотел получить от Франческо Бельтрами новую финансовую помощь для войн своего хозяина?
   Леонарда склонялась к первому предположению, которое Фьора разделяла сердцем, но она признавалась себе в том, что не знала толком ни своего супруга, ни того, о чем он думал. Просто дамский угодник? Таков был его портрет, данный вкратце Симоной, угодник, которому не надо было долго бегать, чтобы поймать свою удачу. Если вокруг него вилось так много женщин, домогавшихся его расположения, тогда какое место могла занимать она в его сердце, взятом в такую осаду?
   Однако перед богом, перед флорентийским законом она была действительно его женой, и тяжелое золотое кольцо с гербом Селонже на золотой цепочке всегда висело у нее на шее. Фьора потянула за цепочку, чтобы взять кольцо в руку. Оно было тяжелым, теплым, почти живым. Фьора поцеловала его с таким чувством, словно она целовала Филиппа в губы.
   Где был он в этот час? Где-нибудь в Люксембурге, где собиралась большая часть армии с намерением занять Лотарингию? В Брюгге, где, по слухам, герцог Карл объединял государства Фландрии, чтобы получить от них военную помощь людьми и деньгами? Во всяком случае, он не был, не мог быть в Селонже. Но Фьора решила, что после того, как она посетит Бревай, никакая сила не помешает ей поехать туда.
   Думая обо всем этом, Фьора вернулась в мыслях к Маргарите и задалась вопросом: что она испытывала на самом деле к своей сводной сестре, свалившейся с неба, или, вернее, поднявшейся из ада? Безусловно, жалость, а также симпатию, сострадание и больше ничего, говоря по правде. Голос крови еще не проявился, тогда как он заговорил сразу после встречи с Кристофом.
   Будучи честной сама с собой, Фьора упрекнула себя за это. Ведь ей до сих пор не удалось по-настоящему пообщаться с освобожденной пленницей. Может, это было из-за длинного острого носа, единственно, чем та была похожа на отца, который не заслуживал называться отцом?
   Во всяком случае, любила она ее или нет, это не имело никакого значения: ей не судьба была жить вместе с Маргаритой, в этом Фьора была абсолютно убеждена.
   Ближе к рассвету воздух стал более свеж. Сняв одежды, Фьора легла на кровать, чтобы ветерок обдувал ее. Голова ее несколько отяжелела от слишком сладкого запаха цветов липы, тянущегося из соседнего сада. Она открыла для себя, что земля Бургундии могла опьянять и что здесь, наверное, приятно было бы жить, но только… вдвоем.
   Фьора подумала, что неплохо бы было поехать в Селонже и пожить там до возвращения Филиппа. Выражение его лица в момент, когда он увидит ее, без сомнения, развеяло бы все сомнения. Но на что ей жить? Как она приедет туда почти нищей, она, которую Филипп знал такой богатой? Не одного Деметриоса мучили вопросы, как жить дальше. Золото Лоренцо Великолепного таяло на глазах. Вскоре предстоял визит на улицу Ломбардцев в Париже, в контору, которую Агноло Нарди держал для своего молочного брата и где – если Лоренцо де Медичи не обманул Фьору – на ее имя должны были быть положены деньги.
   Еще была клятва, связывающая ее с Деметриосом, клятва, скрепленная кровью. Фьора не могла ее нарушить, потому что она завидовала Карлу Смелому и ненавидела его почти с такой же силой, что и бывший византийский врач. Только его смерть могла бы освободить Филиппа от чар, держащих его в плену, и, может быть, вернуть его Фьоре, если он до этого не погибнет во имя славы своего герцога!
   Но она отбросила эту мрачную мысль. Если Филиппа больше не было в живых, предчувствие предупредило бы ее об этом. Она почувствовала бы, что какая-то часть ее самой перестала жить.
   «Как только Маргарита будет вполне здорова, мы поедем в Бревай», – твердо решила Фьора.
   Приняв это решение, она тут же уснула, в то время как где-то вдалеке раздался первый крик петуха.

Глава 4
Месть принадлежит господу богу

   – Откажись от своих замыслов, Фьора! – сказал вдруг Деметриос, поравняв свою лошадь с лошадью молодой женщины.
   Они скакали во главе небольшой группы, направляющейся в замок де Бревай. Леонарда и Маргарита ехали сзади на смирных мулах; группу замыкал Эстебан, вооруженный до зубов на случай нападения на дороге.
   – От чего я должна отказаться? Отвезти Маргариту к ее бабушке?
   – Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Даже без Маргариты ты приехала бы сюда для того, чтобы убить твоего деда. Не возражай! Хочешь ли ты этого или нет, но ведь это твой дедушка?
   – Он был бы им при условии, если бы он был сначала отцом, но он первопричина всех несчастий моей матери. Он не только насильно выдал ее замуж за этого нечестивого дю Амеля, но он вдобавок ничего не сделал для того, чтобы спасти ее, когда пришло время. Ты хочешь, чтобы я простила ему это?
   – Нет, но мне хотелось бы, чтобы ты сама пощадила себя. Позволь мне проводить Маргариту с Леонардой, а сама вернись с Эстебаном в гостиницу в Верден, где мы провели ночь. Тебе лучше не входить в этот дом, – указал он своим хлыстом на замок, башни которого словно плыли в густом тумане, поднимающемся от реки.
   Замок был небольшой, но три его внушительные башни и высокие куртины с деревянными галереями придавали ему грозный вид, и в него было нелегко проникнуть. Возвышаясь над рекой, быстрые воды которой заполняли рвы и изолировали его, когда подъемный мост бывал приподнят, он напоминал упрямого воина, который следит за рекой и управляет ею, не боясь замочить сапоги.
   – Чего ты боишься? – спросила Фьора с оттенком презрения в голосе.
   – Твоего лица!
   – Вуаль закрывает его.
   – Но тебе придется открыть его. Как ты думаешь, какой тебе окажут прием в жилище, где у хозяина царит дисциплина, похожая скорее на террор? Вспомни, что сказал тебе Кристоф! Это жестокий, безжалостный человек, который не только не попытался спасти своих провинившихся детей, но и помог зятю добиться их наказания. Если ты войдешь сюда, я сильно сомневаюсь, что ты сумеешь выбраться.
   – А вот это мы еще посмотрим! И потом, чего мне бояться, если ты со мной? Разве ты лишился способности, позволяющей тебе управлять людьми в момент сильного волнения? Ты мог бы воспользоваться ею! Мое лицо может вызвать именно такую реакцию.
   – Труднее всего воздействовать на мужчину, и я боюсь, что этот Бревай – твердый орешек, едва ли поддающийся каким-либо эмоциям.
   – Значит, тебе представится прекрасный случай провести интересный эксперимент! Впрочем, я не понимаю, как можно отказаться принять самую законную внучку? Маргарита-то родилась не в грехе, – сказала Фьора с оттенком горечи. – И я не имею права не предоставить ей этого шанса.
   – Если, конечно, нас ждет удача. Я не знаю, является ли этот замок идеальным местом для того, чтобы забыть годы страданий, – выразил сомнение Деметриос.
   Маргарита постепенно рассказала им о своей жизни. Четыре года относительного счастья на руках кормилицы, которая покинула ее, отправившись в лучший мир, затем полнейшее безразличие к ней со стороны разных слуг и жизнь чаще всего вдалеке от отца, не скрывающего своего отвращения к ней. Она выходила из дома, только чтобы пойти в ближайшую церковь в сопровождении служанки-святоши, для которой всегда казалось коротким долгое стояние на коленях на холодных церковных плитах. Маргарита стала думать, что в монастыре ей будет не хуже, чем в родительском доме, и однажды она осмелилась попросить, чтобы ей позволили стать монахиней.
   Дю Амель сухо отказал. У него не было никакого желания платить приданое в монастырь за дочь, на которой он уже экономил, используя ее как прислугу на кухне. Когда девичье тело немного округлилось, ее изнасиловал конюх на соломе в конюшне. Затем ее новые друзья – Маргарита так и не знала кровной связи между ней и Фьорой, потому что осторожный Деметриос потребовал этого, – узнали страшное продолжение: роды в подвале, куда дю Амель заточил ее, жестоко избив, когда ее состояние стало заметным, потом рождение мальчика, которого у нее отняли и задушили прямо на ее глазах.
   Это было как раз тогда, когда дю Амель был назначен советником в Дижоне. Тем временем дю Амель сократил прислугу до двух человек, двух братьев, которые держались за это место за неимением другой, более высокооплачиваемой работы.
   Маргариту привезли на носилках с плотно закрытыми занавесками, на которых несли также большую часть багажа. Она спустилась с них только ночью, перед домом на улице Лясе. Несчастную заковали в цепи в подвале, поначалу на ночь, так как днем она выполняла работу по дому. Кормили ее плохо, обращались ужасно. Только Клод выражал ей некоторое сострадание, когда дю Амеля не было дома. Он приносил ей немного еды и вина, к которому он ее приучил, но отплачивать за эту «доброту» ей надо было единственной монетой, которую бедняжка имела в своем распоряжении. К счастью, эти грязные и краткие объятия не возымели нежелательных последствий.
   Несмотря на эту небескорыстную помощь, Маргарита слабела с каждым днем и все больше приходила в отчаяние. Желание жить – если только это можно было назвать жизнью – оставило ее, и она начала страстно желать скорейшей смерти, когда наконец ей пришли на помощь.
   Сейчас она чувствовала себя намного лучше. Силы постепенно возвращались к ней, лицо принимало нормальный вид, но она походила больше на оживший механизм, чем на живую женщину. Она выказывала большую благодарность своим спасителям, но казалось, что будущее ее совсем не интересует. Она была тиха и молчалива, хотя дар речи вернулся к ней окончательно. Фьоре казалось, что рядом с ней присутствует какая-то тень.
   – Боюсь, – сказала Леонарда, – что ее душа ушла вместе с душой ее ребенка. Может, она и вернется, если кто-нибудь ее очень и очень сильно полюбит! Мы же не можем ей дать ничего, кроме нашей дружбы.
   Остановившись на краю дороги, идущей вдоль рощи, Фьора думала обо всем этом. Действительно, замок выглядел не очень гостеприимным – мрачное сооружение со стенами, потемневшими от времени. Не получится ли так, что Маргарита сменит одну темницу на другую?
   Фьора обернулась, чтобы посмотреть на молодую женщину, которая уединилась с Леонардой, воспользовавшись остановкой. Она сказала ей, что везет ее к бабушке, ни словом не обмолвившись о дедушке. Как он примет дочь проклятой Мари, пусть и рожденную в законном браке? Этот мрачный замок не вызывал в ней большого доверия.
   Больше для очистки совести, чем для того, чтобы рассеять свои мрачные подозрения, Фьора обратилась к крестьянину, идущему по дороге.
   – Это Бревай?
   Тот вежливо снял головной убор и подтвердил:
   – Точно, это Бревай! А что… вы направляетесь туда? – добавил он с любопытством. – Не каждый может туда войти, вы знаете?
   – Мне бы хотелось увидеть мадам Мадлен де Бревай. Полагаю, что она на месте?
   – А куда она денется? Она никуда не выходит, с тех пор как сеньор заболел, и никого больше не видно, кроме интенданта и кухарки, такой же разговорчивой, как карп.
   – Сеньор болен? – вмешался в разговор Деметриос. – Я как раз врач. А чем он болен?
   Крестьянин почесал голову, помолчал, размышляя, и в конце концов многозначительно покачал головой:
   – Я думаю, что никто этого не знает. Когда спрашивают, как дела в замке, отвечают: без улучшений. Врач вы или нет, во всяком случае, вам вряд ли откроют.
   – Почему? – удивилась Фьора.
   – А потому что никому не открывают – ни монахам, ни нищим, ни бродягам, ни запоздалым путникам. Это плохой дом, раз не дает христианского гостеприимства. Может быть, потому, что здесь были большие несчастья.
   Было видно, что крестьянину очень хотелось поболтать. Фьора знала не меньше его об испытаниях, выпавших на долю хозяев этого замка. Она поблагодарила крестьянина, дав ему серебряную монету, и, когда остальные присоединились к ним, решительно направила лошадь в сторону угрюмых башен. Деметриос догнал ее, желая еще раз предостеречь, но Маргарита следовала за ними, а при ней об этом говорить было невозможно.
   Утренний туман поднимался над речкой, открывая взгляду водовороты в зеленоватой воде. Затем дорога пошла через небольшой лес, за которым виднелись бедные дома с соломенными крышами и колокольня маленькой церквушки. Тропинка, заросшая дикой травой, на которой не видно было никаких следов, вела налево, прямо к маленькой крепости.
   Фьора направила туда свою лошадь и быстро нашла место, где через подъемный мост дорога соединялась с замком. Мост был поднят и возвышался, словно неприступная крепость, с другой стороны широкого рва, заполненного речной водой почти до краев. Напротив тихий, словно могила, возвышался Бревай, темный и зловещий, словно бы бросающий вызов этому яркому летнему утру.
   Не слезая с лошади, кастилец поднес ко рту рожок, окантованный серебром, и издал долгий звук, вспугнувший стаю зимородков. Подождали, но никто не появился.
   – Это действительно замок моей бабушки? – спросила Маргарита, находившаяся рядом с Фьорой.
   – Да, насколько мне известно, – ответила она. – Что вы о нем думаете?
   – Ничего, просто он выглядит очень печальным. Наш дом в Отоне был гораздо приветливее. Почему моей матери не нравилось в нем?
   – Потому что супруг, который ввел ее туда, не смог завоевать ее сердца. Хижина лучше любого дворца, если в ней живет любовь.
   – Она могла бы любить меня. Но она не любила, иначе не бросила бы меня.
   С тех пор как ее приютили, Маргарита второй раз намекала на Мари. Первый раз, когда она говорила с Леонардой, которой, судя по всему, она особенно доверяла. Но старая дева не стала продолжать разговор на эту тему, потому что ей показалось, что Маргарита ненавидела Мари почти так же, как и ее супруга. Жестокий Рено дю Амель не утаил от дочери ни одной гнусной подробности, и для нее мать была лишь развратной женщиной, бросившей семейный очаг ради удовлетворения своих низменных инстинктов, за что и была справедливо наказана.
   Однажды Фьора попыталась изменить ее категоричное суждение, но Маргарита закрыла глаза, дав понять, что разговор окончен. В этой ненависти к Мари, возможно, заключалась основная причина, из-за которой Фьоре не удавалось по-настоящему привязаться к своей сводной сестре.
   Она задержала руку Эстебана, который хотел еще раз протрубить в свой рожок.
   – Может, вы хотите, чтобы я отвезла вас в какой-нибудь монастырь? – спросила она.
   Маргарита отрицательно покачала головой. Ее чудесные волосы, чистые и хорошо уложенные, блеснули на солнце:
   – Нет. Раз моя семья живет здесь, у меня нет никаких причин жить в другом месте. Это благородный дом, и, может быть, в нем меня полюбят.
   Это было произнесено тихим, спокойным голосом, ровным, почти без интонаций, но сердце Фьоры сжалось. Она подала знак Эстебану, чтобы тот повторил, и второй раз его резкий звук нарушил утреннюю тишину.
   Его настойчивость была вознаграждена: стражник показался из-за каменного зубца и прокричал зычным голосом:
   – Кто вы и что вам нужно?
   – Опустите мост. Нам надо видеть хозяина замка, – крикнул в ответ Эстебан.
   – Поезжайте своей дорогой!
   Тогда заговорил Деметриос:
   – Передайте госпоже де Бревай, что ее зять, мессир Рено дю Амель, умер и что мы привезли к ней мадемуазель Маргариту, ее внучку!
   Стражник, видимо, начал раздумывать о том, как ему поступить, потом прокричал:
   – Я сейчас узнаю!
   И исчез.
   Ожидание казалось бесконечным. Сидя верхом на лошади, в нетерпении бьющей копытом о землю, Фьора уже хотела попросить Эстебана протрубить в третий раз, когда из замка раздался грохот и тяжелый мост медленно опустился, а решетка ворот со скрипом поднялась.
   – Ну, поехали! – сказал Деметриос с тяжелым вздохом.
   Фьора улыбнулась ему:
   – Видишь, нам все же удалось войти.
   – Остается надеяться, что мы так же беспрепятственно отсюда выйдем.
   Этот небольшой замок был похож скорее на крепость или тюрьму. Очутившись во дворе, в центре которого стояла главная башня, путники увидели двухэтажное здание с высокими окнами, украшенными стрельчатыми фронтонами с виньетками. На лестнице, ведущей к парадной двери, стоял человек, одетый во все черное.
   Всадники спешились, отдав поводья конюху. Было вполне очевидно, что их приезд явился большим событием для обитателей замка: три служанки, видимо оставившие свои дела на кухне, смотрели на них испуганно, вытирая руки о фартук. Мальчишка, бегавший за курами, остановился как вкопанный, засунув палец в рот.
   Фьора держалась вместе со всеми, но старый слуга обратился именно к ней:
   – Как доложить о вас?
   – Могли бы мы увидеть хозяйку дома? – спросила Фьора. – Вот ее внучка, мадемуазель Маргарита, которую мы обязались привезти к ней.
   Старик почтительно поклонился, но снова спросил:
   – Вы мне, может быть, все-таки скажете, кто вы?
   – Наши имена вам ничего не скажут, – вмешался Деметриос, – потому что мы иностранные путешественники, и только случай позволил нам прийти на помощь мадемуазель Маргарите. Эта молодая дама, – добавил он, указывая на Фьору, замершую в волнении в ожидании момента, когда она войдет в дом, где выросли ее молодые родители и где зародилась их роковая любовь, – эта молодая дама – благородная флорентийка, донна Фьора Бельтрами, а это – госпожа Леонарда Мерее, ее гувернантка. Меня зовут Деметриос Ласкарис, я врач, родом из Византии.
   Старый слуга кивнул и дал знак прибывшим следовать за ним. Они стали подниматься по красивой каменной лестнице, ведущей в большой зал, где между погасшим камином и узким окном, выходящим на реку, дама в трауре сидела в большом кресле с подлокотниками, держа в руках четки. Несомненно, что в молодости она была очень хороша, и отблески этой былой красоты еще освещали ее мертвенно бледное лицо, обрамленное седыми волосами. Ее глаза, покрасневшие от слез, прежде голубые, стали бесцветными. Выражение ее лица, видимо, постоянно было печальным, но в это мгновение оно как бы внутренне осветилось.
   

notes

Примечания

1

   Разграбив Куртре в 1383 году, герцог Филипп Храбрый по обычаю обезглавил дозорную башню непокорного города, сняв с нее часы с двумя скульптурами, и подарил их своему Дижону в знак благодарности за военную помощь. Здесь и далее прим. пер.
Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать