Назад

Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Жемчужина императора

   Венецианский князь-антиквар Альдо Морозини, знаток драгоценностей и красивых женщин, вновь оказывается в гуще трагических событий, связанных на этот раз с драгоценной жемчужиной Наполеона. Выставленная на торги, она становится причиной не одной трагедии. На карту поставлены жизнь и счастье самого князя. В этой таинственной истории замешаны самые странные личности: преступник, считающий себя Наполеоном VI, Мария Распутина, цыганка Маша и даже сказочно богатый магараджа, за привлекательной внешностью которого скрывается настоящий садист.


Жюльетта Бенцони Жемчужина императора

   Венсану Мейлану, благодаря которому я познакомилась с «Регентшей». С огромной благодарностью и величайшей нежностью.

Часть I
«Регентша»

Глава I
Цыганка

   Убранство «Шехерезады», идею которого оформителю явно подсказали сказки «Тысячи и одной ночи», было великолепным и создавало соответствующее настроение. Икру здесь подавали только высшего сорта; изящные и стремительные, словно танцовщики, официанты легко несли на вытянутых руках блюда с сочными шашлыками; а цыганская музыка пьянила не хуже водки и шампанского. И все же Альдо Морозини скучал…
   Такое крайне редко случалось со знатным венецианцем, ставшим антикваром, более того – выдающимся антикваром, одним из нескольких европейских экспертов по историческим драгоценностям. Но ведь в жизни каждого выпадают дни, когда все идет не так, как хотелось бы, когда люди и вещи, словно сговорившись, превращают приятную жизнь в унылую равнину, на которой не растет ни единого дерева, и потому не за что зацепиться глазу.
   Такое с Альдо Морозини случалось крайне редко, однако именно это произошло с ним в дождливый и скучный мартовский день. Князь-антиквар приехал в Париж ради покупки гарнитура из сапфиров и бриллиантов, принадлежавшего одному американцу: тот уверял, будто получил его от некоей особы – само собой, вконец разорившейся! – числящей среди своих предков Людовика XV и небезызвестную девицу из Оленьего Парка. И почти сразу же один за другим посыпались неприятные сюрпризы. Во-первых, чертов янки собрал всех ювелиров, каких только мог найти в Париже, и в номере Морозини в «Ритце» было не протолкнуться. Во-вторых, весь «гарнитур» свелся к одному-единственному колье. В-третьих, два камня оказались с дефектами, так что вряд ли колье действительно имело хоть какое-то отношение к щедротам короля: Людовик Возлюбленный прославился как человек со вкусом и не мог подарить любовнице сомнительную драгоценность. Едва с экспертизой было покончено, Морозини выбежал из отеля, донельзя взбешенный тем, что приехал в столицу Франции из-за предмета, который того не стоил, вместо того чтобы отправиться во Флоренцию на весьма интересные торги у Строцци. Конечно, там его заменит друг и компаньон Ги Бюто, но мысль об этом служила довольно слабым утешением.
   В довершение всего, те места, где Альдо обычно бросал якорь в Париже, на этот раз оказались для него недоступными. Его лучший друг Адальбер Видаль-Пеликорн, археолог и ученый, чьи ловкие пальцы оказали такую бесценную помощь во время охоты за камнями, пропавшими с пекторали Великого Первосвященника, а потом – за священными изумрудами пророка Илии, только что отбыл в Египет.
   – Уехал в Асуан, чтобы встретиться с коллегой, который пригласил его по поводу… по поводу одной недавней находки, – объяснил Теобальд, верный слуга и повар Адальбера, в отсутствие последнего исполнявший обязанности сторожевого пса.
   – Коллега? – недоверчиво переспросил Морозини. – Странно… это что-то новенькое. В его профессии коллега коллегу скорее прирежет, чем поделится стоящей находкой!
   – Князь, я могу вам сказать только то, что знаю сам! – ответил задетый за живое Теобальд. – Хотя полностью разделяю ваше мнение! – подумав, добавил он.
   Поняв, что больше здесь ничего не выведать, Морозини обошел кругом парк Монсо и направился на улицу Альфреда де Виньи, к маркизе де Соммьер – любимой «тетушке Амелии» – в надежде остановиться там, как делал почти всегда, но и тут оказалось, что птичка упорхнула из клетки. Более того, даже Сиприен, обветшалый дворецкий, и тот куда-то исчез на весь день. Что же касается самой госпожи маркизы и мадемуазель Мари-Анжелины, то, как выразился Люсьен, привратник, «им пришлось продлить свое пребывание в Ницце. И все из-за того, что в последние дни у нас стоит очень плохая погода…»
   Погода и в самом деле ничем не радовала. Дождь как зарядил, так и лил непрерывно. Ничего общего с привычными для этого времени года короткими мартовскими ливнями. В Венеции, правда, происходило то же самое, Карнавал шлепал по лужам. А поскольку наводнение было единственной из венецианских достопримечательностей, которую Лиза терпеть не могла (она всегда старалась сбежать от нее в Швейцарию или Австрию), – то и сейчас жена Альдо вместе с близнецами уехала в Вену, как только в городе начали сооружать традиционные перекидные мостки.
   Вот почему Морозини был в таком отвратительном настроении. При других обстоятельствах он, выйдя из «Ритца», сел бы в первый поезд, идущий в Венецию, чтобы как можно скорее вновь окунуться в теплый свет, которым Лиза озаряла старое семейное палаццо, но этот свет сиял сейчас совсем в другом дворце – фамильном австрийском; и, хотя Альдо очень любил его хозяйку – старую графиню фон Адлерштейн, Лизину бабушку, ему не слишком-то нравилось жить в роскошном жилище, выходившем на узкую улицу, которая напоминала ему Хофбург и несколько мрачное великолепие двора Франца-Иосифа. Он чувствовал себя там не вполне на своем месте, ему даже казалось порой, будто его присутствие нежелательно. Может быть, из-за того, что старый дворецкий графини Иоахим, похоже, затаил на князя обиду с тех самых пор, когда тот, разыскивая Лизу, чуть не ворвался силой в резиденцию на Гиммельпфортгассе.
   Морозини, окончательно павшему духом, ничего другого не оставалось, как вернуться в «Ритц», где он когда-то был завсегдатаем, и отправиться в бар в надежде взбодриться при помощи коньяка. Хоть здесь повезло: в баре сидел его друг и коллега Жиль Вобрен, который при помощи того же напитка пытался смыть огорчение из-за того, что наглый клиент оставил ему чек без покрытия.
   Крепкая дружба, связывавшая этих двоих, зародилась в те времена, когда Вобрен помогал молодому Морозини делать первые неуверенные тогда еще шаги на пути антикварной коммерции. Вобрен, который был чуть постарше Морозини, своими тяжелыми веками и гордым профилем походил, в зависимости от освещения, то ли на Юлия Цезаря, то ли на Людовика XI, если, конечно, допустить, что эти исторические лица согласились бы одеваться на Бонд-стрит.
   – Мало нам было собственных жуликов, – поделился он огорчением с Альдо, – так теперь еще и эти чертовы янки своих присылают!
   – Полностью разделяю твои чувства, – поддержал его тот. – С той разницей, что мой янки оказался скорее дураком, чем вором.
   – Еще того хуже! С дураками прямо беда! Если только они решат, будто обладают редчайшими сокровищами, позволив какому-нибудь проходимцу себя в этом убедить, то потом, в свою очередь, всенепременно пытаются заставить поверить в эту чушь и профессионалов. А самое удивительное – что иногда этот номер им удается…
   – Только не со мной, – отозвался Морозини. – Я пока еще способен отличить рейнскую гальку от бриллианта!
   – Даже если имеешь дело с красивой женщиной?
   – Для меня больше не существует никаких красивых женщин! Прекрасна только моя жена! – добродетельно возмутился Альдо.
   – О-о, я знаю, тебе досталась редкая жемчужина, знаю, что рядом с Лизой все прочие выглядят довольно бледно, но мне-то, скромному холостяку, разреши уж по-прежнему живо интересоваться дивными глазками, хорошенькими ножками и стройными фигурками. Кстати, раз уж речь зашла об этом, может быть… Или ты сегодня же вечером уезжаешь?
   – Нет. В Венеции погода еще хуже здешней, и Лиза не вернется домой до конца месяца.
   – Тогда, пожалуй, я поведу тебя ужинать к русским. В «Шехерезаде» выступают цыгане, и у них есть одна певица, до того красивая, что дух захватывает…
   – Да уж, у тебя явно дух захватило… а может, и способность соображать отшибло? Разве ты не знаешь, что цыгане не «компрометируют себя» с клиентами заведений, где выступают? Они считают себя независимыми артистами. Но тем не менее не премину уточнить, что к деньгам они неравнодушны, а ты, к сожалению, богат!
   – К сожалению? Ну, спасибо, утешил! Другими словами, я не могу рассчитывать на то, что меня полюбят ради меня самого?
   – Я в жизни ничего подобного не говорил, и прекрасно знаю, что за тобой числится несколько очень лестных побед; но все-таки будь предельно осторожен. Мужчины этого племени то и дело хватаются за нож. И если твоя прелестница и впрямь так хороша…
   – Сам увидишь!.. Хотя… Как-то не очень я уверен, что стоит брать тебя с собой. Уж очень ты привлекателен! – прибавил Вобрен, окинув нарочито недовольным взглядом своего друга: его тонкое, резко очерченное лицо, смуглая кожа которого так эффектно контрастировала с седыми висками, светлые глаза, по настроению менявшие цвет с голубого на зеленый и обратно, и высокую гибкую фигуру, всегда облаченную в великолепные, но неброские костюмы. Да еще этот княжеский титул, перед которым ни одна женщина не устоит! Нет, все-таки Природа чересчур щедра к одним людям и слишком скупа к другим! Впрочем, Жиль Вобрен отнюдь не причислял себя к последним и был вполне доволен своей внешностью.
   Морозини в ответ рассмеялся. Да, он был не только женат, но счастливо женат на совершенно очаровательной женщине, год назад подарившей ему сразу двух детей, мальчика и девочку, от которых он был без ума. Его восторг слегка умерялся разве что в те моменты, когда уже явственно установившееся между малютками взаимопонимание заставляло обоих разом широко открывать хорошенькие ротики и дружно реветь: достаточно было одному или одной из близнецов заплакать, как второй или вторая тут же принимается вопить с еще большим усердием. Правда, заливистый смех у них был не менее заразительным и почти таким же громким, как и рев. Вот потому-то Альдо, который рос единственным ребенком в семье, иногда несколько терялся при взгляде на эту пару херувимчиков, в которых была самая малость от чертенят. Близнецы только что открыли для себя радость самостоятельного передвижения, и теперь так носились на четвереньках по всему отцовскому палаццо, что пришлось забаррикадировать выход на лестницу, чтобы они, по крайней мере, оставались на том этаже, где была устроена детская. Что же касается первого этажа – того, где помещались кабинет Морозини и выставочные залы, – доступ туда близнецам был строго воспрещен, если только их не держали на руках мать и Труди, могучая швейцарка, выкормившая княжеских отпрысков и умиравшая от страха при одной только мысли о том, что они могут скатиться по ступенькам подъезда и уйти под воду канала… Да и вообще не нашлось пока ни одного человека, как среди хозяев, так и среди слуг «дома Морозини», кто усомнился бы в том, что Антонио и Амелия – лучшие младенцы во всей Европе. Близнецами восхищались в Швейцарии, где жил их дед с материнской стороны, банкир Мориц Кледерман, и во Франции, где большую часть времени проводили крестный отец и крестная мать Антонио – Адальбер Видаль-Пеликорн и Мари-Анжелина дю План-Крепен, и в Англии, где жила крестная мать Амелии, леди Уинфилд, и даже в Индии, где служил в Пешаваре крестный отец Амелии, лейтенант Макинтир…
   Альдо с трудом вырвался из плена сладостных и всепоглощающих мыслей о своем семействе и, услышав, наконец, о чем толкует ему друг, позволил Вобрену в тот же вечер затащить себя на ужин в «Шехерезаду».
   Но теперь, сидя в ресторане, он об этом жалел, поскольку не мог заставить себя восторгаться, подобно Жилю, и по-прежнему скучал. Однако следовало быть справедливым и признать, что место приятное, а околдовавшая Вобрена девушка действительно на редкость красива: медного оттенка кожа; жгучие глаза; черные тяжелые косы, перехваченные золотыми кольцами, падающие на ничем не стесненную под черно-красной атласной блузкой грудь; широкая юбка до пола; осиная талия, стянутая драгоценным поясом. На тонких запястьях звенят золотые и серебряные браслеты, с шеи спускаются длинные бусы, и от всего этого стройного, но вместе с тем цветущего тела исходит нескрываемая чувственность… Да, пассия Жиля оказалась самой привлекательной в труппе – она же семья – цыган, состоявшей из шести скрипачей, двух гитаристов и еще одной певицы. А вот ту красавицей не назовешь: намного старше, слишком толстая, с лоснящейся кожей, большим красным ртом и маленькими черными глазками, – и все же по всему видно, что главная здесь – она, потому что это ей принадлежит чарующий голос, богатый, теплый, чуть хрипловатый; и, хотя она поет на незнакомом языке, ей удается донести до слушателей колдовство бесконечных дорог, продуваемых ветрами бескрайних степей, и страсть народа, скрывающего многовековые страдания под гордыми восклицаниями и насмешками, понятными лишь посвященным. В своих песнях ромалы обращались только к цыганам. К другим, их называли гаджо, относились в лучшем случае с иронией, о которой те даже и не догадывались…
   Конечно, Морозини, как истинный ценитель, не мог не залюбоваться красотой юной Варвары, но всерьез заинтересовала его лишь толстая певица. Как и положено итальянцу, Альдо был неравнодушен к красивым голосам, а здесь он явно встретился с чем-то исключительным, ничего подобного ему до сих пор слышать не доводилось, и на то время, пока звучал этот голос, он и думать забыл о скуке. Закончив петь, цыганка закурила длинную сигарету и, небрежно прислонившись к одной из колонн, принялась жадно затягиваться, не обращая никакого внимания на зал и не сводя глаз с голубых струек дыма, которые выпускала изо рта.
   Скрипки неистовствовали, но уже настал черед гитаристов, и они, не переставая играть, поднялись со своих мест и пошли по кругу вслед за красавицей Варварой, пустившейся в пляс. Это был странный танец, в котором ногам отводилась минимальная роль: они всего лишь быстро несли тело вперед, и ступни при этом почти не отрывались от пола. Собственно говоря, по-настоящему в пляске принимал участие лишь торс девушки: откинув назад голову, свесив руки, она так трясла плечами и грудями, словно отдавалась какому-то незримому любовнику. Именно это невероятно возбуждало зрителей. Вот и Жиль Вобрен сделался кирпично-красным и нервно оттянул пальцем воротник, как будто тот внезапно стал ему тесен.
   Потом оба гитариста запели, а танцовщица, продолжая свой неистовый танец, вскинула руки и закружилась, взвихрив юбки и отбивая такт каблуками. Внимание всего зала по-прежнему было сосредоточено на ней одной. Морозини, как и все прочие, смотрел на нее, когда до его слуха внезапно донесся шепот:
   – Вы ведь князь Морозини, знаменитый эксперт по драгоценным камням?
   Подняв глаза, Альдо увидел, что толстая цыганка теперь стоит рядом с ним.
   – Да, это я, – подтвердил он. – Но откуда вы меня знаете?
   – Я вас видела, давно… в Варшаве. Вы тогда меня не заметили, но мне назвали ваше имя. Князь, вы мне необходимы! Только не смотрите на меня! Продолжайте любоваться представлением…
   Цыганка переместилась к другой колонне, но голос у нее был достаточно мощным для того, чтобы Альдо, несмотря на звуки оркестра и шум, который подняла публика, начавшая аплодировать, отчетливо слышал каждое слово. Никто не обращал на них внимания, даже Вобрен, хотя и был совсем рядом…
   – Зачем же я вам понадобился?
   – Это для одного… одного друга, у него серьезные затруднения. Но вас должно заинтересовать то, что он вам расскажет. У вас есть машина?
   – Я живу в Венеции. А здесь обхожусь такси.
   – Тогда возьмите такси и ждите меня на углу улицы Клиши!
   – Приглашение распространяется и на моего друга?
   – Нет. Впрочем, у него, похоже, не возникнет ни малейшего желания вас сопровождать… А вы… Сегодня вечером я должна петь еще один раз. И как только закончу, можете отсюда уйти, – мы с вами встретимся…
   Морозини повернулся к ней, надеясь выведать побольше. Не очень-то ему нравился властный тон, каким разговаривала с ним толстая цыганка. Но сказать ничего не успел: певица уже стояла рядом с оркестром.
   От Вобрена полностью ускользнула разыгравшаяся в двух шагах от него сцена. Он глаз не сводил с танцовщицы, и Альдо оценил улыбку, которую та послала ему, проносясь мимо в танце. Одной такой улыбки вполне достаточно, чтобы воспламенить его друга. Так и вышло – живо обернувшись к Альдо, Жиль посмотрел на него торжествующим взглядом.
   – Если ты не против, возвращайся домой без меня! Я намерен подождать эту красавицу, и, как только она освободится…
   – Конечно, я сейчас оставлю тебя одного. Ты мог бы пригласить ее за свой столик…
   – Ох… Это ведь настоящая цыганка, как и все семейство. Увы, она не согласится… Ты можешь посидеть еще немного.
   – Нет, пожалуй, пойду… Устал, и спать очень хочется. Завтра позвоню…
   – Ты еще не уезжаешь в Венецию?
   – Скорее всего, заверну в Вену. Страшно соскучился по Лизе и близнецам! Но я не уеду, не предупредив тебя. Желаю удачно провести остаток ночи! Только берегись братьев твоей красотки!..
   – У меня же самые… самые благородные намерения!
   – Но ты ведь не собираешься на ней жениться?
   – А почему бы и нет? У цыган существует своя аристократия, и Васильевы к ней принадлежат. Я уже знаю, как с ними говорить…
   – Это еще не значит, что они захотят тебя слушать. Не валяй дурака, Вобрен! Ты богат, недурен собой и пользуешься широкой известностью, но для них ты – никто, поскольку ты не ром! Так что повторяю: будь осторожен!
   Морозини встал, ласково похлопал друга по плечу и подошел к двери в тот самый момент, когда толстая Маша начала петь последнюю на сегодня песню. Взяв в гардеробе свое черное пальто из альпаки, он попросил швейцара подозвать такси и в ожидании машины закурил сигарету. Долго ждать не пришлось: не прошло и двух минут, как, отозвавшись на свисток человека в красной униформе с золотым галуном, к тротуару подкатил автомобиль, за рулем которого сидел пожилой шофер в кожаной фуражке. Лицо водителя украшали длинные усы и короткая седая бородка, форма которой выдавала в нем бывшего военного. Усевшись, Морозини открыл окошко, отделявшее его от шофера, и произнес:
   – Доедете до улицы Амстердама, потом вернетесь по улице Милана и остановитесь на улице Клиши, чуть-чуть не доезжая до улицы Льежа.
   Водитель приподнял брови, однако от комментариев воздержался: он недавно стал таксистом, но уже успел привыкнуть к прихотям клиентов. Прибыв в указанное место, шофер остановил машину, выключил мотор и стал ждать дальнейших распоряжений. Но Альдо, не выходя из такси, снова закурил…
   Наконец, из-за угла показалась внушительная фигура, втиснутая в нечто вроде далматики, подбитой мехом, закутанная в пеструю шаль, да еще и в платке, завязанном под подбородком. Женщина двинулась к такси, и Морозини вышел из машины, чтобы помочь ей сесть. К величайшему его удивлению, певица окликнула шофера и обменялась с ним несколькими фразами по-русски.
   – Вы знакомы с водителем?
   – В наше время половина парижских таксистов – русские. Это полковник Карлов, я хорошо его знаю. Он часто приходил меня послушать в Санкт-Петербурге.
   – Ничего не скажешь, вкус у него отменный! Куда мы едем?
   – Я ему уже все объяснила. На Монмартр, улица Равиньян…
   Машина тронулась с места и, несколько неуклюже развернувшись, поднималась теперь по улице Клиши.
   – И зачем же мы туда едем?
   – Повидаться с другом… которому необходима ваша помощь! Нам очень повезло, что вы пришли сегодня в «Шехерезаду». И еще большая удача – что я узнала вас.
   – А что ему от меня надо?
   – Скоро узнаете. Вы взяли с собой оружие?
   – Чтобы поужинать в русском ресторане? Это было бы странно…
   – В самом деле, странно… Но ничего, дело поправимое…
   И, вытащив откуда-то из недр своей широченной сборчатой юбки маленький револьвер, Маша Васильева протянула его спутнику.
   – Надеюсь, вы умеете с ним обращаться?
   – Разумеется, но, если вы взяли с собой эту игрушку, значит, думали, что она вам понадобится. А если вы отдадите ее мне, то останетесь безоружной?
   Цыганка хладнокровно вытащила из спрятанных где-то на ней ножен испанскую наваху, и сталь на мгновение блеснула в свете уличного фонаря.
   – Этой штукой я могу убить почти так же быстро, как выстрелом из пистолета, – объяснила она безмятежным тоном домохозяйки, которая показывает подруге узор на спицах. – И уверена, что вы так не сможете!
   – Вот уж точно! – усмехнулся Морозини. – Только скажите, это уже все или вы носите при себе целый арсенал?
   Цыганка, должно быть, лишенная чувства юмора, зло на него посмотрела. Машина тем временем, натужно урча, лезла вверх по склонам Монмартра, одного из немногих уголков Парижа, которые Альдо знал плохо. Однажды он поднимался к Сакре-Керу, но, если вид на расстилавшийся внизу Париж его пленил, сам собор показался чудовищным, не шел ни в какое сравнение с Нотр-Дам, и больше князь туда не возвращался. Но сейчас такси миновало обычные места прогулок и углубилось в путаницу темных переулков старой деревушки, населенной более или менее оголодавшими художниками и стариками, живущими одними воспоминаниями.
   – Приехали, – объявила наконец Маша, кивнув на маленький ветхий домик, за которым начинался пустырь.
   Освещения здесь не было никакого. Открыв окошко, отделяющее пассажиров от водителя, Маша велела ему остановиться, но флажок не опускать и подождать, пока они вернутся.
   – Надеюсь, вы там не задержитесь! – проворчал шофер. – Не самое приятное место. Кто, черт возьми, может здесь жить?
   – Тот, у кого денег слишком мало, чтобы поселиться где-нибудь еще! – ответила цыганка. – Например, беженцы вроде нас.
   – Ладно, сдаюсь! Молчу! И все-таки вид у этого дома нежилой.
   В самом деле, ни в одном из окон дома, четвертый, самый верхний этаж которого слегка нависал над улицей, не было видно даже слабого света. Выйдя из машины, Морозини оглядел облупившиеся стены, расшатанные ставни и дверь, которая казалась не слишком надежной защитой. Подозрения оправдались: створка легко подалась под рукой Маши. Тогда цыганка извлекла из складок своей поистине неисчерпаемой юбки карманный фонарик, включила его, и вскоре под шагами незваных гостей заскрипели ступеньки. На последнюю площадку выходили две двери, одна напротив другой, рядом с каждой – чугунный умывальник с краном…
   – Господи! – прошептала Маша, поспешно перекрестившись. – Что здесь стряслось?
   Дверь одной из квартир была наполовину сорвана с петель и болталась. За ней была непроглядная темень… Морозини взял фонарик из рук цыганки.
   – Я пойду вперед! – не допускающим возражений тоном отрезал он. – Мало ли кто там может прятаться!
   Но внутри никого не оказалось. Луч фонарика осветил скромное жилье, по которому, похоже, пронесся ураган. Все валялось на полу, начиная от жалкой кухонной утвари и заканчивая покрывалом с кровати. Единственным устоявшим на ногах предметом был стол с потухшей керосиновой лампой на нем, которую Альдо и зажег. Цыганка, шатаясь, подобрала один из стульев и рухнула на него. Стул угрожающе затрещал под ее тяжестью, и Маша невнятно пробормотала какое-то ругательство или, может быть, заклинание на своем непонятном языке.
   – Может быть, вы попробуете объяснить мне, что могло здесь произойти? – мягко поинтересовался Морозини. – И скажете, зачем мы сюда пришли? Похоже, перед нашим приходом здесь произошло сражение?
   – Нет, сударь, похищение! – донесся робкий голосок из распахнутой двери.
   На пороге стоял маленький серый человечек с взъерошенными волосами, зябко кутая тощие плечи в такую же серую шаль, которая, должно быть, заменяла ему домашний халат, поскольку из-под ее бахромы виднелись подол ночной сорочки в полоску и босые ступни в шлепанцах.
   – Ты живешь здесь напротив, дед? Что случилось с Петром Васильевым?
   Старик, которого толстая цыганка, ухватив могучей рукой за шиворот, почти оторвала от пола, пискнул испуганной мышкой. Морозини пришлось вмешаться:
   – Вы его наполовину придушили, мадам. Не лучший способ добиться ответа…
   Бедняга силился достать ногами пол. Альдо вырвал его из рук цыганки, усадил на стул, на котором тот повис, словно мокрая тряпка, и принялся шарить вокруг в поисках неизвестно чего. Смущенная толстуха, догадавшись, чего он хочет, сказала:
   – Здесь где-то должна быть бутылка водки. Я сама принесла ее Петру…
   Величественно переступая через кучи хлама, она двинулась в глубину комнаты, отыскала в маленьком шкафчике с оклеенной обоями дверцей полупустую бутылку водки и, прежде чем передать ее Морозини, отхлебнула сама.
   – Сначала надо позаботиться о себе, любимой, – усмехнулся Морозини.
   – Волнения плохо сказываются на моем голосе, а я очень люблю этого дурака Петра. Это… это мой брат!
   Старик, немного оправившийся от испуга и подбодренный алкоголем, охрипшим голосом рассказал, что около полуночи перед домом остановилась машина. Какие-то люди вошли в дом, видимо, зная, куда им надо, потому что без остановок поднялись на четвертый этаж.
   – Да и здесь ведь тоже они могли бы ошибиться дверью, но ничего подобного: они прямиком направились к моему соседу. И тут начался настоящий ад: оглушительный грохот, крики, стоны, разъяренные голоса, сыпавшие вопросами по-русски. Не сомневаюсь, что моему соседу пришлось пережить очень неприятные минуты, но сил у меня маловато, и потом, я так перепугался, что не решился даже выглянуть за дверь…
   – Надо было вызвать полицию.
   – Для этого нужен телефон, а ближайший телефон находится в кафе на углу улицы Аббесс…
   – А другие жители дома? Они тоже пальцем не шевельнули?
   – Они, наверное, сжались в клубочек в постели, натянув одеяло на голову. Это такие же маленькие люди, как я. На первом этаже живет старик с внуком. На втором обитает семья ночного сторожа, он сам домой возвращается только на рассвете. На третьем – не очень здоровая женщина с тремя детишками. Она работает приходящей прислугой, а с малышами сидит старая дева, которая живет по соседству. Так что помощи от кого-нибудь дождаться было бы трудно…
   – Понимаю, – сочувственно вздохнул Морозини. – Так вы говорите, эти пришельцы похитили вашего соседа?
   – Да. Через какое-то время они, должно быть, услышали шум из моей квартиры, я ведь не сидел неподвижно, и ушли, а его увели с собой. Я слышал, как один из них произнес, причем по-французски, и выговор у него был просторечный: «Смываемся! Здесь нас могут сцапать, а у нас есть другие средства развязать ему язык…» Кто-то велел ему замолчать, и они ушли. Мой несчастный сосед уже на ногах не держался, и я видел, что они несли его до машины. Это был черный лимузин.
   – Давно они ушли? – угрюмо спросила Маша.
   – Нет, когда вы подъехали, они, должно быть, только-только свернули за угол, я даже подумал, что это они возвращаются. Но тут я увидел, как вы выходите из такси. Вы кто?
   – А сами-то вы кто такой? – напустилась на него цыганка. – Что-то я вас ни разу не видела, когда приходила сюда…
   – Потому что весь день я работаю, а по ночам сплю. Моя фамилия Мерме, я работаю экспедитором у Дюфайеля.[1] Вы сами вызовете полицию или это надо сделать мне?
   – Только не вздумайте что-нибудь делать! – сердито отрезала Маша. – Сами разберемся.
   – Это не слишком благоразумное решение! – вмешался Альдо, которому уже померещилась вражда между двумя разбойничьими шайками. – Вы – эмигранты, и…
   – …цыгане, и мы не доверяем полиции. Петр был одним из наших… пусть даже и паршивая овца. Мои братья и наши родители должны обо всем узнать. Пусть и решают. А вы идите спать, – повернулась она к Мерме, – и никому о том, что случилось, не рассказывайте!.. Кстати, как они выглядели, эти похитители?
   – Я не очень хорошо их разглядел. Видел их только через замочную скважину и потом из своего окна. Один был очень высокий, другой довольно маленького роста. На вид скорее хрупкий. На обоих надеты длинные пальто и черные шляпы, надвинутые на лоб. Еще двое были в кепках и смахивали на грузчиков с Центрального рынка…
   – Хорошо, благодарю вас. Возвращайтесь к себе! – произнесла Маша неожиданно ласковым голосом. – И не удивляйтесь, если увидите меня снова…
   Она мягко подтолкнула Мерме к двери и постаралась поплотнее ее прикрыть за ним.
   – Вы намереваетесь остаться здесь? – удивился Морозини.
   – Мне надо кое на что взглянуть…
   Цыганка направилась к тесному камину, в котором дотлевали угли – должно быть, по ее мнению, они делали это слишком медленно, потому что она подхватила с пола кастрюлю, вышла к крану на лестничной площадке, вернулась с водой и выплеснула ее в камин. Угли зашипели, повалил густой дым. Маша распахнула окно.
   – Можно спросить, во что это вы играете? – спросил Морозини, с интересом следивший за ее действиями.
   – Хочу показать вам то, из-за чего я вас сюда привела… конечно, если это все еще здесь находится!
   Выждав несколько минут, пока зола и угли остынут, она сдернула со стола клеенку, расстелила ее поверх золы, чтобы не испачкать свою атласную юбку, и принялась шарить в глубине камина. Морозини внимательно за ней наблюдал. Рискуя обломать ногти, Маша вывернула один из кирпичей, запустила руку в образовавшуюся нишу и вытащила оттуда маленькую железную коробочку. Поставив ее рядом с собой, вернула на место кирпич и поворошила угли, уничтожая следы своего вторжения. Затем поднялась, встряхнула клеенку, положила обратно на стол и распорядилась, протянув коробочку Морозини:
   – Открывайте! У меня руки слишком грязные для того, чтобы прикасаться к этому чуду!
   Альдо послушно откинул крышку, достал из коробочки что-то упакованное во много слоев ваты, развернул – и тихо ахнул, когда в желтом свете керосиновой лампы перед ним засияло сказочное украшение, огромная жемчужина, самая большая из всех, какие ему доводилось видеть в жизни, в оправе из бриллиантов, хотя и мелких, но тем не менее великолепных. Чистейший блеск белого жемчуга завораживал, и князь-антиквар на мгновение задержал в пальцах драгоценную подвеску ради чувственного наслаждения, которое испытывал, прикасаясь к ней. В то же время его фантастическая память, хранившая сведения едва ли не обо всех существующих на свете знаменитых драгоценностях, – а жемчужина таких размеров не могла не быть знаменитой! – принялась лихорадочно работать, но так ничего ему и не подсказала. Кто же она, эта красавица? Он знал самых крупных ее сестренок, в том числе легендарную «P*!*й*!*r*!*й*!*grine», и знал, в какой коллекции хранится каждая из них. А эта откуда взялась?
   – Похоже, это украшение заставило вас поломать голову? – заметила Маша. – Говорят, жемчужина принадлежала Наполеону…
   Подсказка помогла. Альдо мгновенно вспомнил иллюстрации, появившиеся во французских газетах в 1887 году, во время бессмысленной торговли королевскими драгоценностями, устроенной по распоряжению республиканского правительства, у которого недоставало ума понять, что отныне эти сокровища принадлежат французскому народу, естественному хозяину при демократическом режиме, и потому его недолговечным избранникам не пристало ими распоряжаться. А главное, перед его глазами встал один старинный нагрудник, расшитый бриллиантами и жемчугом и некогда украшавший роскошные платья императрицы Евгении: изумительная вещь, треугольником опускавшаяся на грудь и завершавшаяся великолепным финальным аккордом: огромной жемчужиной в оправе из бриллиантов…
   – «Регентша»! – изумленно выдохнул он в конце концов. – Я слышал, что ее купил кто-то из русских князей или великих князей, но так никогда толком и не узнал, что с ней стало…
   – А Петр знает, и именно он мне об этом рассказал, когда месяц тому назад мы нашли его, умирающего от голода, на берегу Сены в Булони-Билланкур. Он надеялся отыскать там своего бывшего… хозяина.
   Последнее слово она произнесла так, будто рот у нее был полон яда, и она его выплюнула. Всем хорошо известно, что цыгане не признают над собой никаких господ, кроме господа бога.
   – И кто же был этим его… нанимателем? – дипломатично поинтересовался Морозини.
   – Князь Феликс Юсупов, царский племянник по свойству… Тот самый, что убил Распутина!
   – Да-да, я понял! А что Петр делал у него на службе?
   – Был его лакеем!
   И на этот раз Маша на самом деле сплюнула, прежде чем продолжить:
   – Вот потому-то мы и прогнали его от нас. Настоящий цыган не может быть ничьим лакеем! Но князь Феликс был на удивление красив. Он был сказочно богат и очень привлекателен, настоящий артист. В Санкт-Петербурге он часто к нам приходил. Он играл на гитаре, пел и танцевал вместе с нами. Я готова признать, что он обладал каким-то неотразимым обаянием, и перед ним не могли устоять ни мужчины, ни женщины. Петр был… он был просто околдован им и последовал за ним в его дворец на Мойке…
   – Вы уверены, что именно в качестве лакея? – спросил Морозини, у которого этот краткий рассказ пробудил легкие подозрения.
   Маша угадала его мысль и возмутилась:
   – Уж точно не в качестве любовника, если вы на это намекаете! Насчет того, что было до свадьбы, ничего не скажу, но после того, как Юсупов женился на княгине Ирине, он оставался ей верен. По крайней мере, мне так кажется, – благоразумно уточнила она. – Надо сказать, она прекрасна, словно Пери.
   – Я ее не знаю, а потому ничего на это возразить не могу. Так, значит, ваш Петр поступил в дом к Юсупову. И что было дальше?
   – Дальше? Мы ничего о нем не знали до того самого утра на берегу Сены. Мы ведь революцию пережили, вы не слыхали? – насмешливо поинтересовалась она.
   Альдо, которого цыганка уже начала раздражать, только плечами пожал.
   – Благодарю вас, я в курсе! Среди моих друзей есть русские. Давайте, если вы ничего не имеете против, вернемся на берег Сены. Так, стало быть, вы подобрали блудного сына и простили его?
   – Только я… одна из всей семьи… потому что это мой младший брат, и я никогда не смогла бы его разлюбить… что бы он ни натворил. Другие, мужчины, ничего и слышать не хотели: для них он отныне не был ром. Тем не менее они предоставили мне свободу действий, сказали, я могу делать все, что угодно, при условии, что они об этом ничего не будут знать… Вот я и взялась за дело. Я знала этот дом. С его хозяйкой мы были знакомы еще в России и, когда Петр вышел из больницы, поселила его здесь; я заботилась о том, чтобы он ни в чем не нуждался до тех пор, пока не окрепнет и не сможет сам заняться своими делами.
   – А что у него за дела?
   – Продать эту штуку как можно дороже: вырученных денег должно было хватить на то, чтобы вывезти из России девушку, которую он любит. Это вполне возможно, если у тебя есть средства и знаешь надежный путь.
   – Ну хорошо, а теперь скажите, что нам с этим делать? – спросил Морозини, покачивая на ладони сказочную жемчужину в бриллиантовой оправе. – Положим ее обратно?
   – Вы с ума сошли? Чтобы она попала в руки неизвестно кому? Она сейчас там, где ей и следует быть: в руках знатока и честного коммерсанта… Во всяком случае, говорят о вас именно так! Положите ее в надежное место и сами решайте, что с ней делать дальше!
   – Едва ли это разумно. Вы не забыли о том, что вашего младшего брата только что похитили, и уж наверняка не для того, чтобы сводить поужинать?! Вполне возможно, что сейчас он переживает не самые приятные минуты…
   – Замолчите! По-вашему, я могу об этом забыть? – проворчала цыганка.
   – Никогда не мешает трезво взглянуть на вещи и сделать выводы. Человеческие силы не беспредельны, и вполне может случиться, что Петр сломается и расскажет, где спрятал жемчужину. Рассуждая логически…
   – Его уже пытали, и он ничего не сказал…
   – Говорю вам, человеческие силы не беспредельны. И, рассуждая логически, следует предположить, что похитители вернутся сюда, чтобы проверить его слова. Если они ничего не найдут, то снова начнут пытать, и на этот раз его ждет смерть…
   Маша отвела глаза и принялась кружить по комнате, стягивая на обширном теле концы пестрой шали.
   – Если они получат жемчужину, все равно его убьют! – прошептала она.
   – Возможно, вы правы, но мы можем попытаться заставить их заплатить за свое преступление. Вот как мы, пожалуй, поступим…
   – Господи, у вас уже есть план?
   – Какой-никакой, а есть! Прежде всего, надо положить эту коробочку на место. Вытащив из нее содержимое, – прибавил Альдо, предупреждая какие бы то ни было возражения. – Затем вы уедете на такси, а то шофер, должно быть, уже изнывает от нетерпения. Вот, возьмите, чем ему заплатить, – он вытащил из бумажника несколько купюр и протянул их цыганке.
   – А вы? Вы что – вернетесь пешком?
   – Нет, не вернусь. Останусь ждать.
   – Здесь?! Чтобы и вас похитили?!
   – Вот уж чего мне совершенно не хочется! Я собираюсь попросить соседа меня приютить и думаю, что он не устоит перед крупной купюрой. А мне будет очень удобно следить за развитием событий…
   – Но что вы сможете сделать один?
   – А вы что предлагаете? Может быть, вы решились обратиться в полицию? – с едва заметной иронией спросил князь.
   – Ни за что! Тем более что они там сроду не понимали по-русски! И вообще – тех, кто из России, по-каковски бы они ни говорили…
   – Тогда делайте, как я сказал, то есть прежде всего – уезжайте отсюда! Пока перед домом будет стоять такси, никто сюда не сунется… Ах да, чуть не забыл! Я остановился в «Ритце», и мне хотелось бы знать ваш адрес.
   Во время разговора Альдо успел сунуть «Регентшу» в карман смокинга, выбрать в золе несгоревшую щепку примерно того же размера и очертаний и заботливо обернуть ее ватой, не пожалев собственных рук, белоснежных манжет и черных брюк с безупречной складкой, которым данная операция причинила некоторый ущерб.
   – Ну, теперь идите! – скомандовал он после того, как Маша сунула ему записку со своим адресом в тот же карман, где уже лежала жемчужина.
   Она вышла молча, и только ступеньки заскрипели под ее тяжелыми шагами. Морозини тем временем как мог отряхнулся от пепла, вымыл руки под лестничным краном и вытер их полотенцем, которое подобрал с пола. Затем постучался.
   Дверь тотчас распахнулась. Теодюль Мерме, в высшей степени заинтригованный происходящим в квартире соседа, должно быть, все это время простоял в прихожей; и, когда элегантный господин попросил приютить его на несколько часов, явно обрадовался возможности чем-то расцветить свое тусклое и однообразное существование. И поспешил показать нечаянному гостю тесное жилище, дышавшее чистотой и порядком, – полная противоположность царившему напротив хаосу. Все как положено: столовая в стиле Генриха II, доставленная прямиком от Дюфайеля, аспидистра в горшке, у окна вольтеровское кресло, украшенное связанным крючком подголовником, маленькая картинка на дереве, изображающая морское купание в Гранвиле, несколько пожелтевших фотографий в латунных рамках. В соседней с ней крохотной спальне – тоже, разумеется, от Дюфайеля! – большой зеркальный шкаф, ночной столик с лампой и неубранная постель, за состояние которой Теодюль Мерме извинился, прибавив, что у него после всего происшедшего недостало мужества снова в нее лечь.
   – Я предпочел сварить себе кофе, чтобы немного согреться, – пояснил он. – Выпьете чашечку?
   – С удовольствием, но мне не хотелось бы причинять вам беспокойство.
   – Ни малейшего беспокойства. Мне приятно поговорить с таким человеком, как вы…
   – Во мне нет ничего особенного, – улыбнулся Альдо, пригубив горячий кофе, который неожиданно оказался вкусным.
   – Вы прекрасно знаете, что это не так. И толстуха, которая приходила вместе с вами, тоже не такая, как все. Но ее я уже видел раньше. Вы-то хоть не русский? – внезапно забеспокоился он.
   – Нет-нет, на этот счет можете не волноваться! Я венецианец…
   – О, венецианец! Как Казанова!
   Он явно получил кое-какое образование, и Морозини, не удержавшись, засмеялся:
   – Не до такой степени: мать у меня была француженкой. Скажите, а вы хорошо знали вашего соседа?
   – Совершенно не знал! Он появился здесь приблизительно месяц назад с толстой цыганкой, которая приходила с вами. Выглядел парень очень бледно, и поначалу она бывала здесь каждый день. Хозяйка тоже навещала нового жильца, но, по мере того как ему становилось лучше, он приучался жить один. Ни с кем не разговаривал… При встрече только здоровался – и все. Впрочем, я думаю, он довольно плохо говорил по-французски. Какое-то внимание он уделял только малышу с первого этажа. Я несколько раз видел их вместе, и, похоже, они друг с другом ладили.
   – Но есть же у него родители, у этого малыша?
   – Только дед. Неплохой, в общем, человек. Вот только глухой как пень, но при этом болтливый как сорока. Кое-как перебивается на скудную пенсию. Мальчик выполняет всякие мелкие поручения. Ему, наверное, лет двенадцать…
   – Вполне уже взрослый… А в школу ходит?
   – Ходит время от времени, когда больше нечем заняться. Только не думайте, что он хулиган и бездельник! Конечно, уличный мальчишка, но неплохой. Его зовут Жанно. Вернее, Жан Лебре, как и его деда.
   Скрежет тормозов прервал разговор на полуслове. Морозини бросился к окну, но опоздал: ему так и не удалось увидеть, кто вошел в дом. Пришлось направиться к двери и, осторожно ее приоткрыв, прислушаться.
   Кто-то осторожно поднимался по лестнице, и ступеньки на этот раз скрипели куда тише: должно быть, эта особа весила намного меньше Маши… Впереди новоприбывшего двигался слабый луч света, похоже, у незваного гостя был при себе карманный фонарик. Вскоре в поле зрения Морозини появился темный силуэт. Щель в двери была узкой, но Альдо все же сумел разглядеть, что перед ним женщина.
   Дверь в квартиру Петра продолжала болтаться на одной петле, и незнакомке не составило ни малейшего труда проникнуть в убогое жилье. Морозини со всевозможными предосторожностями приоткрыл дверь чуть пошире. Теодюль Мерме оказался заботливым хозяином: петли не заскрипели, и шестигранные терракотовые плитки на площадке тоже не выдали Альдо.
   В свете фонарика обозначилась тоненькая женская фигурка в темном пальто на обезьяньем меху и шляпке с опущенными полями, почти полностью скрывавшей волосы. Увидев, что в комнате все перевернуто, женщина приглушенно вскрикнула и шагнула туда с опаской, но явно зная, куда ей направиться. То есть прямиком к камину.
   Положив фонарик на пол, она подобрала валявшуюся рядом газету, расстелила ее, опустилась на колени, и, точно так же, как незадолго до нее делала Маша, принялась рыться в глубине очага, – правда, не снимая перчаток. Это продолжалось несколько минут, и Морозини, который из-за двери наблюдал за ней, затаил дыхание, боясь, как бы не выдать себя; со своего места он прекрасно все видел, поскольку фонарик лежал таким образом, что свет падал на затянутые в черную кожу руки незнакомки.
   Женщина действовала методично, ощупывая один за другим кирпичи из огнеупорной глины. Наконец ей удалось отыскать то, что надо, она вывернула кирпич и достала из тайника железную коробочку. Поднялась с колен, перенесла фонарик на стол и собралась изучить свою находку, но теперь ее трясло от волнения: руки, минуту назад такие уверенные, дрожали.
   При виде обгоревшей деревяшки незнакомка сердито вскрикнула, потом, кипя от ярости, разразилась потоком слов, непонятных для всякого, кто не владел русским языком. А именно так обстояло дело с ее единственным слушателем. После чего она, немного успокоившись, принялась размышлять, для чего ей пришлось сесть, и ее лицо оказалось наконец-то на свету. Морозини в своем укрытии разочарованно скривился: глядя на изящную фигуру незнакомки, он ожидал, что лицо будет ей соответствовать. Однако под серой фетровой шляпкой с опущенными полями скрывалась грубо слепленная физиономия с большим, тяжелым и довольно вульгарным носом. Падавшие из-под шляпки на щеки темные, прямо подрезанные волосы казались жесткими.
   Этажом ниже кто-то пошевелился, и женщина, должно быть, решив, что она и без того слишком задержалась, встала и тотчас скрылась из виду, следуя за белым лучом фонарика. Она прошла мимо Морозини, едва не задев его, но так и не заметила, – слишком была потрясена и разочарована! – вышла за дверь и быстро спустилась по лестнице. Ступеньки скрипели так громко, что она не услышала чужих шагов у себя за спиной: Морозини, махнув рукой ненадолго приютившему его Мерме, устремился за незнакомкой, решив выследить ее и узнать, куда она направится. Он рассудил, что раз ей известен тайник, в котором прятали жемчужину, она непременно должна быть как-то связана с похитителями Петра Васильева…
   К несчастью, оказавшись на улице, женщина села в дожидавшуюся ее машину, которая тотчас отъехала, оставив Морозини в полной растерянности на тротуаре. Как можно пешком в полной темноте глухой безлунной ночи догнать человека, уехавшего в автомобиле? Князь уже начал выкладывать всю свою коллекцию ругательств, глядя на удаляющийся красный огонек, когда внезапно рядом с ним затормозило такси.
   – Я уже заждался, – проворчал полковник Карлов, распахнув дверцу. – Влезайте поскорее, не то мы ее потеряем!
   Альдо не заставил себя уговаривать и буквально вскочил в машину.
   – Сам бог послал мне вас, полковник! – воскликнул он, со вздохом облегчения откинувшись на подушки.
   – Никакой не бог, всего лишь толстуха Маша, а когда речь заходит о ней, тут уж скорее не бога надо поминать. Эта женщина – настоящая чертовка, но когда-то могла из меня веревки вить! И должен признаться, что ни годы, ни лишние килограммы ничего не изменили! В жизни бы не поверил…
   – И как же вы объясняете этот феномен?
   – Все дело в ее голосе! Думаю, перед его чарами я всегда буду бессилен…

Глава II
В которой начинаются неприятности…

   Отставной полковник, конечно, был уже не первой молодости, но машину тем не менее вел решительно, быстро и с великолепным пренебрежением к опасности. Бросившись в погоню, он поминутно совершал настоящие подвиги: в числе прочих – выделывал головокружительные виражи и так накренял при этом машину, что колеса с другой стороны отрывались от асфальта. Бешеная гонка оказалась не напрасной: не прошло и десяти минут, как такси уже двигалось вдоль Сены поблизости от Сент-Уана на некотором расстоянии от преследуемого, не теряя его из виду, но и не попадаясь ему на глаза.
   Внезапно водитель затормозил столь резко, что Морозини, которого демонстрация скоростной езды в большой восторг, прямо скажем, не приводила, скатился с сиденья на пол и, упав на колени, едва не ткнулся носом в стекло, отделявшее его от шофера.
   – Что это вы вдруг остановились? – разозлился он.
   – Здесь находятся мастерские завода Ситроена, заброшенные из-за наводнения. Туда-то они и пошли, – уверенно заявил Карлов.
   – Вы что – видите в темноте, как кошка? – восхитился Морозини, который и сам на зрение пожаловаться не мог.
   – Нет, просто живу здесь поблизости и знаю эти места как свои пять пальцев. Машину они, наверное, поставили во дворе. А мы что будем делать?
   – Я, само собой, пойду туда… А вы не могли бы подъехать поближе?
   Полковник-таксист насмешливо взглянул на него поверх очков.
   – Мне тоже в свое время случалось надевать лаковые туфли к вечернему костюму, и я знаю, что для ходьбы это не самая удобная обувь, но вы, наверное, уже заметили, что мотор у моей машины самую малость шумный? Так что придется вам смириться со своей участью, и, клянусь святым Георгием, вы это переживете! А я тем временем вручную подтолкну свое такси, чтобы вам меньше пришлось идти в случае внезапного возвращения. Здесь дорога идет под уклон, и у меня должно получиться, – прибавил он, выбираясь со своего места и распрямляя довольно-таки внушительную фигуру.
   – Что поделаешь! – ответил Альдо, тоже выходя из машины и проверяя, на месте ли револьвер: как знать, ему в любую минуту может потребоваться оружие.
   – Не волнуйтесь, когда вы оттуда выйдете, я буду уже совсем рядом! – заверил князя Карлов, принимаясь, как и обещал, подталкивать такси.
   – Да я и не волнуюсь…
   Занимался хмурый, насморочный день, в тусклом свете вырисовывались очертания когда-то нарядного, но теперь обезображенного индустриализацией парижского предместья. Прелестный замок, так любовно построенный и убранный Людовиком XVIII для одной из фавориток, – последней представительницы этой корпорации, если и не вообще, то во Франции уж точно, – почти лишился своего парка, жестоко порубленного компанией Томсон-Хаустон, со времен войны занимавшейся производством трансформаторов и приборов высокого напряжения. Что же касается самого замка, во время все той же войны превращенного в госпиталь, теперь там была ремесленная школа для мальчиков. Словом, картина выглядела довольно уныло, но Морозини бросил на нее лишь беглый взгляд, оценивая степень опасности, которая могла исходить от нагромождения жилых зданий и мастерских.
   С оружием наготове и со всеми обычными в таких случаях предосторожностями он пробрался через захламленный двор и вошел в просторную полуразрушенную мастерскую, где почти все окна были выбиты, а немногие уцелевшие стекла почернели от пыли. Смотреть тут было не на что, кроме притаившейся в темном углу зловещей композиции: жаровни с еще красневшими углями, к которой прислонены были щипцы и какие-то длинные железные прутья. Рядом виднелись пятна крови. Альдо почувствовал себя так, словно мгновенно перенесся в самое что ни на есть мрачное Средневековье, хотя на стене над орудиями пытки красовался обрывок рекламного плаката!.. Правда, никаких следов жертвы он не обнаружил, – похоже, все каким-то таинственным образом отсюда улетучились.
   Морозини долго осматривал мастерскую и двор, в особенности двор, где следы шин, местами появляясь, тут же и пропадали, – их сменяли разнообразные отпечатки подошв. Среди больших и широких – следы женских туфелек на тонком каблуке. Складывалось впечатление, что люди, объединив усилия, приподняли машину и отнесли ее в какое-то надежное укрытие. Правда, предположение даже самому Альдо показалось совершенно бредовым… И все же, все же…
   Тем более что в глубине двора Альдо углядел металлическую штору, насквозь проржавевшую, но с заботливо смазанным механизмом. Опять начались сомнения: во-первых, штора была опущена, а во-вторых, в одиночку ее было не сдвинуть. Но все же на всякий случай князь решил попросить полковника Карлова ему помочь. Сложение у таксиста было медвежье, и его пассажир с легкостью представлял себе, как этот русский офицер гнет руками подковы…
   Морозини отправился на поиски полковника, но далеко ходить не пришлось: такси стояло почти у самых ворот разрушенного завода. Водитель тоже оказался неподалеку: он сидел на берегу Сены рядом с маленьким мальчиком, и оба смотрели на бегущую у самых ног речную воду. Князь приблизился к ним. Услышав его шаги, мальчик поднял на него горестные голубые глаза, из которых все еще ползли по круглым щекам слезы. На вид ему было лет десять, и, со своими веснушками и растрепанными светлыми волосами, выбивающимися из-под кепки, он очень напоминал одного из монмартрских сорванцов с рисунков Пульбо – в длинных штанах, грубых ботинках, с обмотанным вокруг шеи вязаным шарфом, вот только его одежда, хоть и поношенная, выглядела добротной и чистой. Мальчик обратился к незнакомцу таким тоном, словно хорошо знал его и воспринимал его присутствие здесь как нечто вполне естественное:
   – Вот на этом самом месте они бросили его в воду, привязав к ногам здоровенный камень! Он прямо сразу пошел ко дну…
   И парнишка снова разревелся в три ручья, а Карлов проворчал:
   – Незачем дальше и искать вашего приятеля, сударь. Малыш был здесь. Все произошло у него на глазах…
   – Погодите-погодите! Вот именно это мне и хотелось бы узнать: что ваш малыш делал в таком месте в такой час? Скажи-ка мне, – продолжал он, присаживаясь на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ребенком, – тебя случайно не Жанно Лебре зовут?
   – Да, так… А кто вам это сказал?
   – Мой мизинчик. Осталось только узнать, как ты здесь оказался.
   – Прицепился к их тачке! Я слышал, как они подъехали, как поднялись в квартиру к Петру. Тогда я по-быстрому оделся и хотел пойти поглядеть, что там делается, но услышал, как они уже спускаются вниз. Потом я увидел, как они вытащили из дома Петра. И тогда я решил проследить за ними и выяснить, куда они его повели.
   – Наверное, не так-то легко это было?
   – Да уж. Я прицепился к запасному колесу, а они катили довольно быстро, но зато они не могли меня увидеть, потому что шторка на заднем стекле была задернута. Машина подъехала сюда, остановилась перед мастерской, и тогда я соскочил на землю. Потом они повели Петра внутрь, и больше я ничего не видел. Но я все слышал, – в голосе мальчика зазвучал непередаваемый ужас, он снова расплакался и принялся утираться рукавом. – Вот гады! Знали бы вы, что они с ним делали! А потом стало тихо, я больше ничего не слышал, и тогда из мастерской вышла какая-то тетка, которой я раньше не видел, она села в машину и уехала, а я остался и спрятался во-он там, за большим бидоном из-под бензина. И уже оттуда видел, как вышли те двое. Они несли тело. Я сразу понял, что это Петр и что он умер. Потом они стали привязывать камень… А я все сидел здесь, думал, вдруг камень отвяжется, но больше я ничего… ничего больше не видел!
   Жанно разрыдался пуще прежнего. Морозини погладил его по голове, стараясь успокоить. Потом повернулся к таксисту:
   – А вам-то удалось что-нибудь еще увидеть? Или кого-нибудь, кроме малыша?
   – Я видел ровно столько же, сколько и вы сами. На этот раз машина въехала во двор завода, и мне кажется, что сейчас самое время сходить за полицейскими…
   – Верно. Вот только перед этим я хотел попросить вас помочь мне. Дело в том, что внутри никого нет, и машина тоже куда-то делась. Там остались только орудия, при помощи которых они заставляли Петра заговорить.
   – Может, с территории есть другой выход?
   – Мне пришло в голову то же самое, но без вас я не смогу это выяснить.
   Жанно, само собой разумеется, пошел с ними, и вскоре все трое стояли перед железным занавесом, так сильно заинтриговавшим Морозини. Общими усилиями им удалось приподнять тяжелый рифленый лист железа, и они смогли убедиться в том, что за ним скрывается всего-навсего тесный проход, упиравшийся в узкую, тоже насквозь проржавевшую и запертую на замок решетку.
   – Очень удобно! – оценил Морозини. – Что же, получается, наши зловещие птички улетели. А мы как поступим?
   – Насчет вас не знаю, – проворчал Карлов, – а мне очень хотелось бы вернуться домой. Я свою ночную смену отработал…
   – И, поскольку вы живете где-то рядом, вам больше никуда ехать не хочется? Но вам все-таки придется отвезти этого малыша к деду, да и меня заодно подбросите… Сделаете небольшой крюк, только и всего!
   – Да вы что? Мне и в голову не пришло бы бросить вас здесь… Садитесь!
   Они тронулись в обратный путь, но на этот раз Карлов не так сильно гнал машину, потому что уже рассвело и улицы начали мало-помалу оживать. Нечего было и надеяться на то, что возвращение на улицу Равиньян пройдет тихо и незаметно. Жильцы дома, оправившись от испуга, выползли из своих углов и столпились вокруг экспедитора от Дюфайеля, который благодаря тому, что видел представление из первого ряда, теперь завладел вниманием публики и устроил прямо на улице нечто вроде пресс-конференции, в которой самое активное участие принимал инспектор Блуэн, – разумеется, без полиции не обошлось, – вооружившийся карандашом и блокнотом, в котором он что-то судорожно строчил. И только дедушка Лебре остался в стороне: глухой как тетерев, он ровным счетом ничего не слышал и даже то, что внук куда-то отлучался, заметил лишь по его прибытии. Но, поскольку мальчишка, видимо, то и дело убегал, старик не особенно волновался.
   Появлению такси с пассажирами обрадовались, будто это была манна небесная. Теодюль Мерме не отказал себе в удовольствии представить собравшимся своего ночного гостя, к величайшей досаде Альдо, которому совершенно не хотелось впутывать в эту историю полицию, но ничего не поделаешь – пришлось доставать паспорт. Княжеский титул произвел на собравшихся колоссальное впечатление, в особенности на Мерме. Вот уж кто теперь будет без конца развивать и приукрашивать эту историю, хвастаясь перед партнерами, когда они соберутся поиграть в манилью.
   Куда меньшее впечатление титул произвел на инспектора Блуэна. Это был человек уже в летах, медлительный, неразговорчивый и ни перед кем не терявшийся. Приказав своим подчиненным отправить всех по домам, он вместе с тремя новоприбывшими устроился поближе к такси, намереваясь послушать их версию событий. Она полностью совпала с тем, что рассказал ему экспедитор от Дюфайеля, при этом Альдо счел совершенно излишним упоминать о «Регентше». Да, приятельница привезла его к политическому беженцу, чтобы заключить сделку, – с русскими эмигрантами это бывает нередко! – но, приехав на место, они нашли квартиру перевернутой вверх дном, к тому же оказалось, что несчастный Петр исчез. Приятельница уехала, а он остался, решив поглядеть, как пойдут дела дальше. Появилась женщина, которая порылась в камине, но ничего там не нашла, после чего они с Карловым ехали за ней до Сент-Уана, а там она скрылась, но зато им встретился малыш Лебре, который рассказал о том, что удалось увидеть ему.
   – Вам придется показать мне это место, – подвел итоги допроса свидетелей Блуэн, закрыв блокнот и обращаясь к Карлову. – Если человека бросили в воду, мы, наверное, сможем его найти…
   – В любом случае следы крови вы найдете, – отозвался Морозини. – А я вам еще нужен?
   – Может быть, понадобитесь! Где вы живете?
   – В «Ритце».
   – Вот оно что! – усмехнулся полицейский. – Так постарайтесь там и оставаться. Мне наверняка еще потребуется с вами поговорить.
   – Не представляю, что бы я мог вам еще рассказать.
   – Как знать. Может быть, всплывет какая-нибудь подробность… Вот, например, имеете вы хоть какое-то представление о том, что собирался вам продать этот русский?
   – Абсолютно никакого, – соврал Альдо с легким налетом наглости, которая неизменно просыпалась, как только кто-то проявлял недоверие к его словам. – И мадам Васильева, которая меня сюда привезла, тоже этого не знала, – продолжал он, про себя решив как можно скорее предупредить Машу. – Этот человек попросил ее найти покупателя для какой-то ценной вещи, но что именно он хотел мне предложить, не сказал. Вчера вечером мы с мадам Васильевой встретились в «Шехерезаде», а что было дальше, вам уже известно.
   – И все-таки я попрошу вас оставаться в пределах досягаемости! – величественно и с некоторым оттенком угрозы в голосе распорядился Блуэн. – В конечном счете ничего так и не прояснилось, но сейчас я вас отпускаю!
   Затолкав обратно в глотку урок вежливости, который уже был у него наготове для этого паршивого инспекторишки, Морозини пообещал маленькому Жанно, что еще придет с ним повидаться, пожал руку Карлову, который, обреченно вздыхая, приготовился везти полицейских к заброшенному заводу, после чего пешком дошел до площади Тертр, где сел в такси и велел ехать в «Ритц».
   Вернувшись в гостиничный номер, Альдо разделся, принял душ, энергично растерся полотенцем, закутался в халат, закурил и уже собрался было растянуться на постели и хоть немного отдохнуть, но перед тем, не удержавшись, достал из кармана смокинга свою ночную находку и принялся ее изучать со страстью, которая неизменно просыпалась в нем, как только ему в руки попадала не просто редкостная, но имеющая свою историю драгоценность. А у этой жемчужины история была. Правда, покороче, чем у других драгоценностей, и это его несколько смущало. Собственно говоря, что о ней известно? Что перед тем как отправиться в свой гибельный русский поход, Наполеон I подарил жемчужину жене, которая если не на деле, то, по крайней мере, на словах делалась регентшей. Какое-то недостаточно значительное событие для того, чтобы дать имя подобной вещице… Дальше… После первого отречения императрица Мария-Луиза покинула Париж, прихватив с собой собственный ларец и кое-какие драгоценности, принадлежавшие короне, но, по совету отца, австрийского императора Франца II, как только Наполеон оказался на острове Святой Елены, отослала все это Людовику XVIII… И, воссоединившись с остальной частью национальной сокровищницы, жемчужина вместе с прочими спокойно ждала – король-гражданин Луи Филипп никогда оттуда ничего не брал – пока взойдет на престол Наполеон III и свету явятся прекрасные плечи императрицы Евгении, а затем, после падения империи, сокровища снова оказались в запертом на пять замков большом ящике, хранившемся в одном из подвалов павильона Флоры в Тюильри. Там они и оставались вплоть до 1887 года, когда правительству республики пришла в голову неудачная мысль торговать наследием империи. Знаменитый нагрудник, на котором красовалась «Регентша», купил Жак Россель, который через посредничество Фаберже затем перепродал его князю Юсупову, деду человека, впоследствии прославившегося в Старом и Новом Свете как убийца Распутина. В общем, у этой жемчужины, едва ли не самой крупной из всех известных на сегодняшний день, история не слишком длинная!.. Первое упоминание о ней относится к 1811 году, когда «Регентша» без всякого шума появилась у королевского ювелира Нито, который и предложил ее Наполеону. Но не из небытия же она возникла, и, поскольку Нито не больше, чем самого императора, можно было заподозрить в том, что он на досуге балуется ремеслом ловца жемчуга, совершенно ясно, что он должен был ее у кого-то купить. Вот только у кого? Может, тут вся загвоздка?
   Это уже была задача из тех, какие нравились Альдо, хотя сама по себе жемчужина не слишком его волновала, поскольку не принадлежала к числу камней, рожденных земными недрами. Дочь моря, удивительно хрупкая и женственная, она могла раствориться, потускнеть и даже умереть. Ее можно было облупить, то есть снять верхний слой, чтобы из-под него она засияла еще лучше. Словом, она не была вечной, в отличие, к примеру, от алмаза, чье нерушимое великолепие приворожило его навсегда. Кстати, те бриллианты, что окружали «Регентшу», были хоть и мелкими, но очень красивыми, и Морозини долго ласкал и поглаживал нежную плоть жемчужины, так гармонирующую с женской кожей, проводил пальцами по тонким граням камней, своим мерцанием подчеркивавших блеск перламутра. Но что же ему с ней делать, если того человека, который считал себя ее владельцем, больше нет на свете?
   Ни на одно мгновение он не соблазнился мыслью купить жемчужину или попросту оставить ее у себя. Роскошное украшение его совершенно не привлекало, и на то у него были достаточно веские личные причины. Как истинный венецианец, он ненавидел Наполеона, – разве генерал Бонапарт не уничтожил Светлейшую республику, разве не сжег он на площади Сан-Марко Золотую книгу, куда были вписаны самые великие семьи, не говоря уж о краже бронзовых коней, украшавших собор? Его также оставляла равнодушным мысль о том, что жемчужина сияла на пышной груди Марии-Луизы, которую Альдо считал не более чем индюшкой с непомерным сексуальным аппетитом. К тому же чудесное украшение принадлежало к числу тех, которые на языке скупщиков краденого называются «красными драгоценностями». То есть к числу тех, из-за которых пролилась кровь. С течением веков такое случалось со многими историческими драгоценностями, но время шло, и они успевали «остыть» – по терминологии все тех же скупщиков! – а «Регентша» была запятнана совсем свежей кровью несчастного Петра.
   Утомленный ночной экспедицией, Альдо позволил себе вздремнуть пару часов, после чего проделал водные процедуры, заказал основательный завтрак, проглотил его до последней крошки круассана, побрился, оделся, вышел из гостиницы через дверь, ведущую на Вандомскую площадь, отказался от услуг таксиста и пошел пешком. Погода стояла сухая и холодная, вполне подходящая для прогулки. Да и идти пришлось недалеко – всего-навсего на угол площади и улицы Мира, где находилась лавка Вобрена. Но самого его на месте не оказалось. Над великолепной коллекцией мебели, ковров, картин и безделушек, принадлежавших по преимуществу французскому XVIII веку, на котором специализировался Вобрен, царствовал в полном одиночестве элегантный старый господин, откликавшийся на фамилию Белей. Он уже много лет оставался помощником Жиля, и Морозини хорошо его знал. Господин Белей сообщил, что Вобрен отправился проводить экспертизу на авеню Анри Мартен и до обеда не появится.
   – А сегодня утром вы его видели? – поинтересовался Морозини.
   – Да… конечно. Он пришел около десяти.
   – Он был в полном порядке?
   Господин Белей позволил себе едва приметно улыбнуться, что у него могло считаться проявлением безудержного веселья.
   – Думаю, в полном порядке… Но не могу сказать с уверенностью, что он был в своем обычном состоянии.
   – Что вы хотите этим сказать?
   – Он выглядел… как вам объяснить? Мечтательным… да, вот именно! Мечтательным и рассеянным. Он довольно долго простоял перед этим зеркалом в стиле Регентства, созерцая свое отражение, после чего спросил у меня, как мне кажется, пойдут ли ему усы. Длинные усы.
   – И что вы ему ответили? – Морозини тоже развеселился.
   – Что мои суждения в этой области совершенно неосновательны, но нам, англичанам, и в особенности – тем, кто служил в индийских войсках, подобные волосяные украшения всегда представляются несколько… неопрятными. Во всяком случае, это мое личное мнение…
   – И мое тоже. Отрастив усы, он станет похож на торговца коврами… Вы не могли бы ему передать, что я позвоню вечером?
   Лелея тайную надежду, что желание отрастить усы – это предел безумств, на которые способна толкнуть Вобрена страсть, Альдо остановил такси и назвал адрес Васильевых.
   Цыганское племя обитало в небольшом трехэтажном доме на улице Клиньянкур. Ворота были заперты, но рядом с ними висел колокольчик, и Морозини уверенной рукой дернул за шнурок. На звон прибежал мальчик лет двенадцати с такими жгуче-черными глазами и волосами, что было ясно: он-то уж точно не в этом квартале родился. Коротко кивнув незнакомцу, мальчик спросил, что ему угодно.
   – Видеть мадам Васильеву… Мадам Машу Васильеву, – уточнил Морозини. – Мне надо с ней поговорить…
   – Вы из полиции?
   – Разве я похож на полицейского?
   – Не очень, но тот человек, что приходил сегодня с утра пораньше, тоже на полицейского не слишком-то смахивал…
   – Да, это никуда не годится! – сокрушенно произнес Альдо, пряча улыбку. – До чего только мы докатимся, если полицейские станут сами на себя не похожи? Но я-то всего-навсего князь Морозини. Вот моя карточка, – прибавил он, достав из бумажника маленький картонный прямоугольник и протягивая его юному церберу, который на карточку и не взглянул.
   – Так бы сразу и сказали! Пойдемте! Не знаю, обрадуется ли она вам, но ничего плохого вы ей точно не сделаете.
   Альдо вслед за мальчиком вошел в довольно просторную комнату, должно быть, служившую семье Васильевых гостиной, потому что посередине стоял покрытый ковром стол, а на нем красовался самовар. Совершенно роскошный самовар, и Морозини на мгновение почудилось, будто он перенесся в Москву, и даже не в Москву, а куда дальше, потому что комната, завешанная драпировками и коврами, заваленная подушками, походила скорее на монгольскую юрту. Но ему некогда было разглядывать убранство цыганской гостиной, потому что у самовара сидела Маша и, время от времени всхлипывая, пила чай, а по лицу ее струились слезы. Она ничего не сказала, увидев вошедшего гостя, только молча кивнула на стул рядом и налила чашку чаю. Потом снова наполнила свою и припала к ней.
   Морозини не стал нарушать молчания. Он тоже пригубил чай, обжегся, но не стал дуть на обжигающий напиток, который толстухе явно никаких неприятностей не доставлял. Наконец цыганка произнесла:
   – Человек, который приходил до вас, полицейский то есть, сказал мне, что эти звери убили Петра, бросили его в воду.
   – Да. Маленький Жанно Лебре прицепился к машине похитителей и таким образом выследил их до Сент-Уана. Но подобный конец можно было предвидеть с той самой минуты, как вашего брата похитили.
   – Должно быть, вы правы. И до чего славный паренек этот Жанно!.. Расскажите мне, что происходило после того, как я ушла. Насколько я поняла, приходила какая-то женщина?
   – Да, и ваш брат, видимо, заговорил, потому что она знала, где искать жемчужину. И если я смог, в свою очередь, эту даму выследить, то лишь благодаря полковнику Карлову, который отвез вас и вернулся за мной. Это вы попросили его так сделать?
   – Нет, но это вполне в его духе. Он старый ворчун, но ведь – русский человек, и его интересует все, что связано с Россией.
   – Есть ли у вас хоть какие-то предположения насчет того, кто мог похитить Петра? И что это за женщина?
   Маша пожала плечами – нет, никакого представления об этом она не имеет, – потом сказала:
   – Мы ничего не знаем, но можете не сомневаться: мой отец, мои братья и я сама будем их искать и, с божьей помощью, найдем.
   Она трижды по-православному осенила себя крестным знамением, потом снова принялась за чай.
   – Но я думал, семья от Петра отказалась… – негромко произнес Морозини.
   В мокрых от слез глазах сверкнула молния, не предвещавшая ничего доброго.
   – Люди отказывались от него, пока он был жив, но смерть стирает все. Остается только то, что убит один из Васильевых, и убийцы должны заплатить за это собственной кровью. Понимаете?
   – Да, понимаю… и, собственно, я пришел, чтобы отдать вам это.
   Достав «Регентшу» из кожаного мешочка, в котором хранил ее, Морозини положил жемчужину на стол. Маша с минуту молча смотрела на драгоценность, но не протянула руки. Более того, она отшатнулась от стола.
   – Мне ее не надо. Заберите обратно!
   – Тем не менее по праву наследования она принадлежит вам.
   – Какое там наследование? Петр ее украл.
   – Нельзя украсть то, что брошено. Князь Юсупов увез с собой другие драгоценности, почему же он не взял жемчужину?
   – Это его личное дело… Нет, мы не хотим ее брать. На ней кровь Петра, и она принесет нам несчастье.
   – Она стоит целое состояние. Продайте ее!
   – Продайте сами! В конце концов, это ваше ремесло, и именно затем я вас разыскивала. Только деньги нам потом не приносите! Они будут такими же грязными, как и жемчужина.
   Морозини от удивления несколько минут не мог выговорить ни слова. Странная женщина! Отказывается от того, что другие сочли бы неслыханной удачей. И нельзя не признать в этом жесте величия, потому что Васильевы хоть и имеют успех, но небогаты.
   – И как же мне в таком случае с этими деньгами поступить?
   – А как хотите… Отдайте на благотворительные цели… или нет, лучше так: используйте их на то, чтобы обеспечить будущее мальчика, который, рискуя собственной жизнью, пытался помочь Петру. Дедушка старый, мальчик в любую минуту может остаться один. И тогда его ждет сиротский приют…
   – Да, вот это в самом деле хорошая мысль…
   Морозини встал, сунул в карман жемчужину и уже собирался откланяться, но Маша его удержала:
   – Погодите еще минутку! Скажите, пожалуйста, та женщина, что приходила ночью… какая она из себя?
   Альдо постарался как можно подробнее описать незнакомку, но певице этот портрет никого не напомнил.
   – Мне это ни о чем не говорит, но я запомню ваше описание. Как бы там ни было, нам, может быть, еще придется встречаться. Полиция начала расследование.
   – Я и без всякой помощи полиции рад буду вас увидеть… если вы позволите, – Альдо улыбнулся, и на замкнутом, горестном лице цыганки тоже показалась улыбка. – До моего возвращения в Венецию я обязательно снова приду в «Шехерезаду», чтобы услышать ваше пение…
   Он поцеловал протянутую ему руку и направился к двери, но Маша снова его задержала:
   – А вашему другу-антиквару, – она опять улыбнулась, на этот раз насмешливо, – скажите, чтобы не питал иллюзий насчет Варвары. Вчера она была с ним ласкова, потому что надо было отвлечь его от вас, но она помолвлена с одним из наших, его зовут Тьярко. Сейчас он в Венгрии, но скоро вернется и… и Тьярко такой, что всегда готов схватиться за нож…
   Вспомнив чувственный танец прекрасной Варвары, Альдо подумал, что рядом с такой женщиной этому самому Тьярко, наверное, приходится везде расхаживать с ножом, и, наверное, в повседневной жизни это создает некоторые неудобства. Но, оставив свои соображения при себе, он ограничился тем, что пообещал поговорить с Жилем.
   И выполнил обещание несколько часов спустя, когда они вместе ужинали в баре «Ритца». Вобрен твердо намеревался воздать должное икре, которую подавали в «Шехерезаде», а потому, не собираясь наедаться за ужином, предпочел бар, а не ресторан.
   – Ты что – и впрямь собираешься ходить туда каждый вечер? – спросил Альдо, глядя, как его друг лениво отщипывает кусочки морского языка. – Ты погубишь свое здоровье, расстроишь дела, разоришься и, может быть, покончишь с собой, – а что толку?
   – Убери свой хрустальный шар: насколько мне известно, ты никогда не был ясновидящим…
   – Нет, но я хорошо осведомлен. Только для начала позволь тебя спросить: что ты делал вчера вечером, после того как я ушел из «Шехерезады»?
   На время перестав терзать ни в чем не повинную рыбину, Жиль Вобрен поднял на друга безрадостный взгляд:
   – Правду сказать, ничего особенно интересного. Варвара передала мне записку, в которой просила подождать ее у выхода. Я так и сделал, но она появилась ненадолго и только для того, чтобы сказать, что испытывает ко мне… большую, симпатию, ей хотелось бы познакомиться со мной поближе, но сейчас кое-что препятствует сближению.
   – И вряд ли положение изменится к лучшему. Она говорила тебе о Тьярко?
   – Это еще кто такой?
   – Ее… жених, но я думаю, правильнее было бы сказать – ее любовник. Он венгр, временно отсутствует, но в остальное время разгуливает везде с ножом в зубах.
   – Зачем?
   – А ты как думаешь? Отелло рядом с ним, должно быть, выглядит робким подмастерьем.
   На этот раз Вобрен отложил вилку.
   – Откуда ты все это взял?
   – У меня-то, милый мой, ночка выдалась беспокойная. Ты был настолько погружен в свои грезы, что даже и не поинтересовался, отчего это я так поспешно тебя покинул…
   – Да, ты прав. Так куда же ты отправился? – вежливым тоном человека, которому совершенно безразлично, что ему ответят, спросил антиквар.
   Альдо как можно короче рассказал другу о ночных приключениях и о своем посещении дома на улице Клиньянкур. Его рассказ, далеко выходивший за рамки обыденного, все же привлек внимание Жиля, но тот усвоил главным образом то, что князь теперь в наилучших отношениях со старшей сестрой его возлюбленной.
   – Изумительно! – воскликнул он. – Благодаря тебе я теперь смогу там закрепиться, потому что, разумеется, помогу тебе продать твой камень.
   – Жемчужина не имеет ничего общего с камнями, и уж позволь мне самому с ней разобраться. Что касается твоих дальнейших отношений с Васильевыми, похоже, ты решил не обращать ни малейшего внимания на то, что я сказал тебе насчет Тьярко?
   На невозмутимом лице антиквара расцвела такая самодовольная улыбка, что Морозини отчаянно захотелось влепить другу несколько оплеух, чтобы вернуть его на землю.
   – Дорогой мой, победа без риска славы не приносит, а Варвара стоит того, чтобы из-за нее ломать копья.
   – Если ты что-то и сломаешь, дуралей, то скорее собственные кости! Только не рассчитывай, что я стану собирать обломки… А, Оливье! Вы хотите поговорить с кем-то из нас?
   Конец фразы был обращен к царственному Оливье Дабеска, в течение долгих лет служившему в «Ритце» метрдотелем, а следовательно – одному из наиболее осведомленных и наиболее ценимых всем Парижем людей. Он выглядел величественно, был безупречно любезен и всегда знал, как надо поступить. Морозини был награжден самой приветливой из его улыбок:
   – Мне придется побеспокоить ваше сиятельство. Некий господин испытывает сильнейшее желание побеседовать с вами несколько минут.
   И он протянул Альдо визитную карточку, на которой тот прочел имя и звание старшего комиссара Ланглуа.
   – Я попросил этого господина подождать вас в салоне Психеи, который сегодня вечером свободен, но, если вашему сиятельству угодно без помех закончить ужин, я позабочусь о том, чтобы скрасить ожидание вашего гостя…
   – Ни в коем случае не следует заставлять полицию себя ждать, – со смехом возразил Морозини. – Да и все равно я уже сыт…
   Он встал и, опередив метрдотеля, перешел в прелестно убранный салон, по которому, попирая ногами изумительный ковер, расхаживал взад и вперед мужчина лет сорока. Салон Психеи, обставленный подлинной мебелью времен Людовика XV, сделал бы честь и Версалю. Что же касается полицейского, он, к величайшему удивлению Морозини, вполне вписался в роскошную декорацию. Старший комиссар Ланглуа оказался высоким, сухопарым господином с решительным лицом и холодными, пронзительными серыми глазами, глубоко сидевшими в глазницах. Одет он был в превосходно сшитый и отлично на нем сидевший серый костюм в клетку, который дополняли шелковый галстук оттенка старого золота и такой же платочек, скромно выглядывающий из нагрудного кармана.
   Увидев вошедшего, полицейский перестал прогуливаться по салону, но коротко поклонился лишь тогда, когда Альдо к нему приблизился.
   – Князь Морозини?.. Поверьте, я искренне сожалею о том, что мне пришлось прервать вашу трапезу, но я решил, что вам приятнее будет встретиться со мной здесь, а не в моем кабинете на набережной Орфевр.
   – Ужин не имеет для меня особого значения, и я признателен вам, комиссар, за то, что вы пришли сюда. Садитесь! Может быть, что-нибудь заказать? Например, кофе? Признаюсь, я охотно выпил бы чашечку…
   – В таком случае и я тоже. Благодарю вас.
   Они расположились у столика на одной ножке, где мгновенно появился серебряный поднос. До тех пор, пока не подали кофе, они обменивались ничего не значащими фразами, что давало им возможность приглядеться друг к другу. Альдо подумал, что таким хладнокровным и учтивым человеком, должно быть, нелегко манипулировать. Но то, что он не отказался от угощения, обнадеживало.
   – Давайте перейдем к цели моего визита, – наконец произнес комиссар, отставив чашку. – Сегодня днем бригада речной полиции отыскала тело Петра Васильева…
   – Уже? Но ведь, насколько я понял из рассказа малыша Лебре, к его ногам был привязан камень?
   – Должно быть, плохо привязали. Один моряк, поднимая якорь, заодно вытащил на поверхность воды и тело. Разумеется, он не стал его трогать и поспешил связаться с нами. Впрочем, ему и самому не хотелось к этому телу приближаться…
   – Почему?
   – Очень уж неприятно на него смотреть. Увидев его, жена этого моряка впала в истерику.
   – Вы уверены, что это именно Петр Васильев?
   – Ни малейших сомнений. Его опознали брат и сестра. Конечно, им придется дождаться результатов вскрытия, и только потом они смогут его похоронить.
   – Зачем делать вскрытие? Мы знаем, что этого несчастного пытали, затем убили.
   – Потому что этого требует закон… и потому что в случаях, подобных этому, труп может приготовить нам немало сюрпризов. Васильев вывез из России одну или несколько драгоценностей, несомненно, отдельные камни, которые легче спрятать, чем ожерелье или браслет. Однако эти камни не попали в руки убийц, родственников или ваши, если верить вашим показаниям и показаниям Маши Васильевой…
   – Думаете, он мог их проглотить?
   – Он был бы далеко не первым, кому в голову пришла подобная мысль.
   – Вероятно, так, но в данном случае мне это представляется сомнительным.
   – Почему? Вам известно, что представляли собой эти драгоценности?
   – Нет, и Маше Васильевой – тоже. Брат никогда ей их не показывал. Но с учетом того, как завязались наши отношения, предположение о том, что он мог их проглотить, представляется неправдоподобным. Маша знала, что у ее брата есть одна или несколько драгоценностей, которые он намеревался продать как можно выгоднее. С другой стороны, она помнила меня по Варшаве, где мы встретились года три или четыре назад, и теперь, увидев в «Шехерезаде», куда я пришел с другом провести вечер, попросила, чтобы после ее выступления я поехал вместе с ней к брату. Выйдя из кабаре, мы отправились на улицу Равиньян. Что мы там застали, вы уже знаете: в квартире все перевернуто вверх дном, и никаких следов Петра.
   – До этого места мне все понятно, а вот дальнейшее – не очень. Вместо того чтобы немедленно обратиться в полицию, что было бы вполне естественно, Маша Васильева вернулась домой, а вы устроили засаду в квартире напротив. Бога ради, объясните мне, что вы собирались делать?
   – Посмотреть, что может еще произойти.
   – Странная мысль! А что, по-вашему, могло произойти? Они разгромили квартиру, после чего увели хозяина, чтобы его убить…
   – Нет. Они увели его для того, чтобы без помех допросить в тихом уголке. Если бы они нашли то, что искали, им проще было бы оставить его на месте, предварительно задушив или перерезав ему горло.
   На лице Ланглуа мелькнула улыбка, но его глаза по-прежнему пристально смотрели на Альдо.
   – Дальнейшие события подтверждают вашу правоту, поскольку не только появилась некая женщина, но и направилась прямиком к тайнику, вероятно, осведомленная пленником. Странности начинаются после этого: как ни удивительно, она ничего там не обнаружила. Васильев должен был заговорить, чтобы избежать пытки. Указать местонахождение пустого тайника означало бы обречь себя на верную смерть, разве не так?
   Морозини пожал плечами.
   – Он так и так был обречен. И лучшее тому доказательство – они убили несчастного и бросили тело в Сену, даже не дожидаясь возвращения этой женщины.
   – Хм! Но это не объясняет, куда могли подеваться драгоценности. Может быть, их взяла эта толстуха Маша?
   – Не стоит совсем уж отказывать ей в сообразительности. Зачем в таком случае ей было приводить меня? Только ради того, чтобы убедиться: тайник пуст?
   – Вы говорите, она не знала, что за клад привез с собой ее брат? Странно, что Петр ничего не рассказал ей.
   – Она ни слова не говорила ни о каком кладе. Брат ей сказал только то, что речь идет о какой-то очень и очень ценной… но маленькой вещице. Прибавив к этому, что эта штучка стоит огромных денег. Она думала, что выяснит это вместе со мной.
   – И вы не попытались отгадать, о чем шла речь? Какие-нибудь из знаменитых романовских изумрудов? Черный жемчуг Екатерины Великой?
   Морозини с веселым изумлением уставился на собеседника:
   – Неужели я имею дело с собратом, скрывающимся под личиной полицейского?
   – Нет, я и в подметки вам не гожусь, но признаюсь, я всегда страстно интересовался историей драгоценных камней и любовался красотой этих самых камней. Когда во Францию приезжает раджа Капурталы, – или кто-нибудь из ему подобных, – я всегда стараюсь устроить так, чтобы мне поручили его охрану. Только ради собственного удовольствия! Благодаря этому мне время от времени выпадают очень любопытные встречи.
   Альдо охотно ему поверил. Этот любезный и элегантный человек сильно отличался от тех полицейских, с которыми правителям обычно приходилось иметь дело в поездках, и они, без сомнения, предпочитали именно его.
   Ланглуа тем временем поднялся:
   – Я отпускаю вас на свободу… правда, временно! Нет-нет, не беспокойтесь, это проявление чистейшего эгоизма. Мне очень хотелось бы еще как-нибудь с вами поболтать. Вы не собираетесь в ближайшее время возвращаться в Венецию?
   – Вообще-то я об этом подумываю! Дела не могут ждать до бесконечности… не говоря уж о моей жене!
   – Если не ошибаюсь, ваша супруга – дочь Морица Кледермана?
   – Да, это так. Вы знакомы с отцом Лизы?
   – Не имею этой чести, но нельзя же интересоваться миром драгоценностей и ни разу не услышать имени одного из крупнейших европейских коллекционеров. В любом случае беспокоиться вам не о чем! Я не собираюсь задерживать вас дольше, чем потребует необходимость. История очень неприятная, и, к сожалению, вы оказались к ней причастны. Кроме того, мне известно, что в некоторых случаях вы не видели никаких препятствий к тому, чтобы помочь полиции.
   – Кто, черт возьми, мог вам такое сказать?
   Комиссар снова улыбнулся своей неповторимой улыбкой и крепко пожал руку Морозини. Именно такие рукопожатия всегда нравились Альдо: твердые и уверенные.
   – Гордон Уоррен из Скотленд-Ярда принадлежит к числу моих друзей… Иногда мы с ним сотрудничаем, и ему случалось говорить о вас.
   После ухода комиссара Альдо немного посидел в одиночестве, выкурил сигарету и лишь после этого вернулся к Вобрену. В истинном смысле слов полицейского сомневаться не приходилось: ему было строго предписано оставаться в Париже, но, если было в жизни что-то, чего он терпеть не мог, то именно вынужденно оставаться на одном месте. И сколько времени это может продлиться? Разумеется, о делах беспокоиться нечего: Ги Бюто, который был его наставником до того, как сделался доверенным лицом, был вполне способен какое-то время управляться с ними самостоятельно, а с тех пор, как появилось чудесное изобретение Александра Белла, стало возможным переговариваться, невзирая на расстояния. Разумеется, при условии, что хватит терпения. Но ведь была еще и Лиза, разлука с которой становилась для него нестерпимой уже через три-четыре дня, и он знал, что с ней происходит то же самое. Альдо представить себе не мог, что она вернется домой, а он ее не встретит. Следовательно, ему надо как можно быстрее выпутываться из этой неприятной истории!
   Но каким образом это сделать? Отдать жемчужину Ланглуа, выложив ему все как есть? Маша не согласится. Унаследовав жемчужину наравне с остальными родичами блудного сына, она доверила ее ему, Морозини, попросив продать и использовать вырученные деньги на благие цели, – вот только сколько времени на это потребуется? Альдо плохо представлял себе, каким образом он сможет выставить «Регентшу» на продажу так, чтобы полиция при этом не насторожилась…
   Докурив, князь потушил сигарету и направился к Жилю, хотя и сомневался, дождется ли тот его. Но он был на месте, мечтал над стаканом шабли, полуприкрыв глаза и загадочно улыбаясь. Когда Морозини уселся напротив, Вобрен открыл один глаз и произнес:
   – Я уже представлял себе, как на тебя надевают наручники.
   – Никогда не поверил бы, глядя на твою блаженную физиономию! Вот уж о ком ты точно не думал, это обо мне. А надо бы, потому что я влип в неприятную историю.
   – Так выкладывай скорее!
   Альдо вкратце пересказал ему свой разговор с комиссаром, потом спросил:
   – А ты бы как поступил на моем месте?
   – Не знаю. Здравый смысл, если хоть сколько-нибудь к нему прислушиваться, подсказывает: надо немедленно бежать к Ланглуа и отдать ему треклятую жемчужину, но, насколько я тебя знаю, не могу себе представить, чтобы ты тихо-мирно вернулся домой, не выяснив, кто убил этого бедолагу, и не убедившись в том, что убийцы сидят за решеткой. Что касается меня, – я не потерплю, чтобы ты причинил хотя бы малейшее огорчение кому-нибудь из Васильевых, и в особенности – сестре Варвары…
   – Да уж, что называется, полезный совет… – проворчал Морозини. – Если ничего лучше ты придумать не в состоянии – что ж, благодарю покорно! Насколько я понимаю, ты опять собрался туда? – прибавил он, видя, что Вобрен допил вино и поднялся.
   – Ты все понимаешь правильно! И мог бы пойти со мной… хотя бы для того, чтобы послушать, как Маша поет «Две гитары». Минуты чистейшего наслаждения!
   – Нет уж, спасибо! Лучше бы мне не показываться в «Шехерезаде» слишком часто. Этот милейший комиссар вполне способен установить за мной слежку. Расскажи Маше все, что тебе известно, а потом передашь мне ее ответ… Хотя мне он известен заранее: эта женщина никогда не согласится на то, чтобы драгоценность, стоившая жизни ее младшему брату, попала в руки полиции! Вопрос этики!
   Когда Вобрен упорхнул навстречу своей любви, Альдо отправился в бар на улице Камбон: из двух баров «Ритца» он предпочитал именно этот. Франк, старший бармен, встретил его почтительной и чуть заговорщической улыбкой, которую приберегал для лучших клиентов:
   – Как всегда, коньяк с водой, ваше сиятельство?
   – Нет, Франк! Без воды и большой стакан!
   Вместо того чтобы устроиться за одним из столиков, Альдо взобрался на высокий табурет у стойки красного дерева и облокотился на нее, как человек, намеренный просидеть здесь некоторое время. Франк, едва заметно приподняв бровь и тем самым показывая свое удивление с наилегчайшим неодобрительным оттенком, не спешил браться за бутылки.
   – Хм! Князю требуется нечто действенное?
   – Именно так! Воды не надо!
   – В таком случае почему бы вам не выпить коктейль? Например, Corpse Reviver?
   Альдо засмеялся:
   – Я знаю, что вы – король коктейлей на обоих континентах, Франк, но вы действительно считаете, что меня требуется реанимировать?
   – Для того чтобы выяснить, какое средство следует употреблять при определенной степени затруднений, надо попробовать.
   – И что же в это волшебное зелье входит?
   – Corpse Reviver номер один – это треть кальвадоса, треть бренди и треть итальянского вермута.
   – Если есть номер один, значит, существует, по меньшей мере, и номер два?
   – Чисто математическая логика. Существует, на основе перно с добавлением небольшого количества лимонного сока и шампанского…
   – Черт возьми!
   – … но мне кажется, что номер первый вам подходит больше. Однажды вечером сюда заглянул князь Юсупов, похоже, слегка расстроенный… Ему очень понравился мой «номер первый», и уходил он в куда лучшем настроении, чем пришел.
   – А сколько он выпил таких коктейлей?
   – Три или четыре… может быть, и пять, – лицо Франка приобрело выражение, которое можно было бы передать словами: «сладостная мечта».
   – Наверное, у него тогда были крупные неприятности?
   – Вашему сиятельству не доводилось в последние дни заглядывать в газеты?
   – Честно говоря, нет.
   Бармен нырнул за стойку, достал пачку газет, выбрал одну и, мельком глянув на заголовки, протянул ее Морозини.
   – Вот! Дочка Распутина, которая с некоторых пор живет у нас, собирается начать против него судебный процесс, обвиняя в убийстве ее отца. Здесь есть фотография этой дамы, и, прямо скажу, смотреть на нее не слишком приятно!
   Альдо взял газету, и сердце у него замерло на миг: на снимке была изображена та самая женщина, которая обыскивала квартиру Петра Васильева!
   – Да, лицо и в самом деле так себе!.. Знаете, Франк, пожалуй, приготовьте мне ваш номер первый, причем так, чтобы я смог потом повторить. Думаю, мне это понадобится…

Глава III
Маленький красный автомобиль…

   Оказалось, что снадобье Франка, при условии, что им не злоупотребляют, действует совсем неплохо. Альдо оно помогло, по крайней мере, в одном: ему пришла в голову удачная мысль – вернуть жемчужину ее законному владельцу, попросив того, если он ее продаст, сделать что-нибудь для малыша Лебре. А там будет видно, может быть, ему и самому придется постараться, хотя вряд ли, поскольку Феликс Юсупов слыл очень щедрым и великодушным человеком. Словом, как бы там ни было, Маша останется довольна, а он избавится от хлопот.
   Оставалось только добраться до Юсупова. Морозини никогда с ним не встречался и не знал его адреса. Франк сказал только, что тот живет где-то вблизи Булонского леса, но не уточнил, где именно. Не в правилах «Ритца» называть адреса клиентов, даже если это и не составляет государственной тайны. И все же бармен прибавил к этим скудным сведениям, что русский князь – владелец небольшого ресторана на улице Мон-Табор, то есть совсем недалеко от отеля, и что ресторан назывался «Русский домик». По словам все того же Франка, там хорошо обслуживают и вкусно кормят… Кроме всего прочего, хозяину случается туда заглядывать… Так что Альдо решил для начала пообедать в «Русском домике».
   Примерно в половине первого он вышел из отеля и пешком направился к улице Кастильоне. Он спустился до пересечения с улицей Мон-Табор и, свернув за угол, угодил в середину собравшейся на тротуаре толпы. Прохожие с видом знатоков любовались тем, как два человека приблизительно одного роста и комплекции энергично выясняли отношения, а попросту говоря, тузили друг друга, причем один из них отчаянно вопил, то взывая о помощи, то призывая полицию. Движение, и без того на этой тихой улочке не слишком оживленное, окончательно прекратилось из-за маленького ярко-красного «Амилькара» с черными кожаными подушками, вставшего поперек мостовой. Должно быть, водитель выскочил из него и, не теряя времени, набросился на свою жертву…
   Едва увидев знакомую машину, Альдо рванулся вперед, если не в бой, то, по крайней мере, напролом через небольшую толпу. Он безжалостно расталкивал зевак, пробираясь в первый ряд. Добившись своей цели, он смог наконец увидеть во всей красе искусство того из противников, на чьей стороне к этому времени оказался перевес и который изо всех сил трудился над физиономией врага: удары сыпались с регулярностью метронома, и беднягу уже не держали ноги. И вот победитель добил его великолепным апперкотом в челюсть, отправив в нокдаун – то есть под аплодисменты зрителей отбросил в дверной проем, где тот окончательно и рухнул…
   – Надеюсь, это послужит тебе уроком, бесстыжий обманщик! – выкрикнул Адальбер Видаль-Пеликорн. (Это был, конечно же, он!) – А если в ближайшие двадцать четыре часа не вернешь обратно то, что у меня украл, ты у меня еще получишь!
   – Полиция идет! – предупредил кто-то из толпы.
   Морозини одним прыжком очутился рядом с другом, схватил его за руку, подтащил к машине, сам нырнул на водительское место и взялся за руль.
   – Скорее! Нам больше здесь нечего делать!
   К счастью, мотор продолжал работать. Альдо достаточно было всего лишь включить передачу и нажать на акселератор, и маленькая гоночная машина ракетой сорвалась с места, а Адальбер, который поневоле оказался пассажиром и еще долго не мог прийти в себя от изумления, смог выговорить только некоторое время спустя:
   – Ничего себе! А ты-то откуда взялся?
   – С неба прилетел! Как и полагается ангелу-хранителю! Если бы не я, на тебя надели бы наручники и уволокли в полицейский участок. Что тебе сделал этот бедолага? И, прежде всего, кто он такой?
   – Коллега! – проворчал археолог, вытаскивая из кармана большой платок, чтобы утереть струившуюся из носа кровь. – Его зовут Фруктье Латроншер!
   – Через дефис? Как Видаль-Пеликорн?
   – Нет, Фруктье – его имя.
   – И что же он тебе сделал?
   Для того чтобы удобнее было разговаривать, а еще – потому что Альдо понятия не имел о том, куда ехать, он остановил машину под каштанами на Елисейских Полях.
   – Почти ничего! Всего-навсего заставил меня прогуляться до Асуана, где назначил свидание под тем предлогом, что ему необходимо показать мне надписи, которые он случайно обнаружил рядом с первым порогом Нила, но не сумел расшифровать.
   – Египтолог, который не умеет прочесть иероглифы? Это что-то новенькое!
   – Он не египтолог. Он изучает цивилизации Евфрата. Потому-то я ничего и не заподозрил.
   – В таком случае что он делал в Асуане, ведь это не его территория?
   – Якобы отдыхал в отеле «Старый порог», и открытие, о котором идет речь, совершил случайно во время прогулки.
   – А вы с ним в такой большой дружбе, что для него совершенно естественно было вспомнить о тебе, чтобы поделиться своей находкой?
   – Не сказать, чтобы мы были друзьями, но он всегда выказывал мне величайшее уважение, можно даже сказать – преклонение. Словом, у меня не было ни малейших оснований в нем усомниться. Вот только… когда я приехал в Асуан, его там уже не было. Он уехал, оставив мне письмо с кучей извинений и тремя орфографическими ошибками: изъявлял сожаление по поводу того, что нашу встречу придется отложить, поскольку его отец только что скончался в Монтобане и он должен туда вернуться.
   – Так что тебе тоже пришлось уехать восвояси. Только ведь не из-за этого ты так его отколотил несколько минут тому назад? Он же не виноват в том, что потерял отца…
   – Если не считать того, что он потерял его десять лет тому назад. Сразу после возвращения я наткнулся на одного человека, который кое-что знал на его счет и просветил меня: вот уже полгода как этот проходимец водит меня за нос. Он такой же археолог, как… как… да как ты, например! Только он очень много читал и хорошо соображает. Вот отсюда и эта поездка через весь Египет.
   – И что за ней крылось?
   – Самое обыкновенное ограбление. Меня просто-напросто обокрали – ободрали как липку, ни дать ни взять – разбойники на большой дороге…
   – Ограбили квартиру на улице Жуффруа? Но, когда я там был, твой Теобальд ничего не сказал мне об этом!
   – Нет… не на улице Жуффруа!
   Адальбер снял маленькую кожаную фуражку, которую всегда надевал, садясь за руль, и выпустил на свободу кудрявую соломенную шевелюру, к сорока годам слегка засеребрившуюся. И тотчас прядь волос привычно упала ему на лоб, прикрывая глаза чудесного голубого цвета, обманчиво простодушное выражение которых придавало нечто ангельское его круглому курносому лицу, за годы раскопок потемневшему под палящими лучами египетского солнца. Но, хоть Адальбер и был самым лучшим парнем на свете, честным и верным другом и выдающимся археологом, не следовало слишком доверять его невинной и даже наивной внешности: этот долговязый и всегда одетый с иголочки человек обладал неожиданными особенностями и умениями: например, он почти профессионально и на удивление ловко управлялся с любыми замками. Это не означает, что последний представитель старинного пикардийского рода Видаль-Пеликорн был заурядным взломщиком, но его способности порой оказывались весьма полезными во время поисков, которые заставляли его вместе с Морозини разъезжать по всей Европе и загоняли даже в Палестину. Закоренелый холостяк, – хотя и было у него в жизни приключение, которое едва не привело его под венец, – Адальбер был беззаветно предан Альдо и преисполнен нежного восхищения Лизой, перенося это чувство и на детей.
   Сейчас это бесхитростное лицо на глазах у Альдо, с любопытством следившего за его превращениями, принимало довольно красивый кирпичный оттенок, но деваться было некуда: Адальбер дошел в своем рассказе до того места, где необходимо было дать хоть какие-то разъяснения.
   – Надо тебе сказать, что все, что мне удалось собрать в течение моей довольно-таки долгой карьеры, хранится не в моей квартире. Я купил лет… скажем, десять тому назад старый дом в Сен-Клу… и, поверь мне, оттуда открывается совершенно восхитительный вид на Сену!
   – Неужели ты хочешь мне сказать, что обзавелся тайником, где укрываешь добычу, как делают воры и грабители?
   – Ох, до чего же ты любишь громкие слова! Настоящий итальянец! Ни в чем не знаешь меры!
   – Во-первых, я не итальянец, а венецианец, а во-вторых, мне нравится называть вещи своими именами.
   – Так вот, здесь как раз имя совершенно для вещи не подходит. Я бы назвал это скорее… маленьким частным музеем, куда мне нравилось время от времени приходить, – вздохнул Адальбер. – И вот его-то старательно обчистили!.. Скажи, пожалуйста, что мы здесь делаем? Зачем ты остановился у этого тротуара, под деревом, на котором почки еще только раскрываются? Может быть, поедем домой? Теобальд, наверное, уже приготовил обед. И, собственно, что ты вообще делал на улице Мон-Табор?
   – Собирался пообедать в «Русском домике»…
   – Терпеть не могу русскую кухню! За исключением икры. Ты любишь икру?
   – Икру люблю, но туда мне надо было по делу. Я тебе чуть позже объясню. А пока давай разберемся с твоей историей! Ты-то сам что делал на этой улице?
   – А я шел покупать галстуки и вдруг увидел этого типа, который, надо тебе сказать, исчез из своей квартиры на улице Жакоб, не оставив адреса. Стоило мне его увидеть, у меня кровь закипела. Остальное ты знаешь.
   – Глупее драки в этом случае ничего не придумаешь! Лучше бы ты его выследил и узнал, куда он едет. Меня бы сильно удивило, если бы он тебя послушался и отдал тебе твое барахло. Тебе надо было обратиться в полицию!
   – Наверное, надо было, – небрежно отмахнулся Адальбер, – вот только я совершенно уверен в том, что мое, как ты его называешь, «барахло» уже далеко, и у меня нет никаких доказательств того, что Латроншер имеет к этому хоть какое-то отношение!
   – Последний вопрос: как получилось, что мне ты никогда не говорил про свой «частный музей», а этот тип оказался в курсе? Ты водил его туда?
   – Не бредишь часом, дорогой? Я еще не сошел с ума! Он, наверное, как-нибудь меня выследил.
   – Что правда, то правда: пытаться проскользнуть незамеченным на машине вроде этой – чистейшее безрассудство, чтобы не сказать больше! – усмехнулся Морозини, снова заводя мотор, который тут же радостно взревел, спугнув стаю голубей.
   – У кого совесть чиста, тому незачем проскальзывать незаметно! – тоном оскорбленной добродетели изрек Адальбер. – Давай теперь подарим себе несколько мгновений восхищения безупречной красотой! Как поживает Лиза?
   Через двадцать минут оба друга уже сидели за столом и уплетали отменный паштет, поданный Теобальдом, который не помнил себя от радости при виде внезапного восстановления того, что он называл «тандемом». Со времен неудачной помолвки хозяина с мисс Доусон бедный парень как огня боялся непрошеной гостьи, которая могла снова появиться в доме и взять прежнюю власть над Адальбером. Сколько тот ни твердил, что не желает иметь ничего общего с воровкой, да к тому же еще и авантюристкой, Теобальд по-настоящему успокаивался только тогда, когда на горизонте появлялся Морозини, или же Видаль-Пеликорн отправлялся в Венецию. Разумеется, продолжая делать свое дело, – за паштетом последовали совершенно великолепные морские гребешки с шампанским! – он ни слова не упустил из рассказа князя-антиквара о его монмартрских приключениях. Помощь Теобальда, на которую можно было рассчитывать в трудных обстоятельствах, была так драгоценна, а верность его столь безупречна, что никому и в голову бы не пришло хоть что-то от него скрывать.
   – В каком-то смысле, – сказал в завершение рассказа Морозини, – ты, устроив весь этот переполох, оказал мне услугу. У меня было ощущение, что за мной следили с той самой минуты, как я вышел из «Ритца».
   – Где ты ни минуты больше не останешься! – выкрикнул Адальбер. – Если за тобой шпионит комиссар Ланглуа, здесь он тебя искать не станет. Как только Теобальд закончит возиться с посудой, мы отправим его в отель за твоими чемоданами. Он пройдет через улицу Камбон, будет держаться как можно незаметнее… а знаешь ли ты, что он превосходно управляется с замками? Это я его научил!
   – Боже правый, надо же до такого додуматься! Ты хочешь, чтобы в следующий раз, когда я остановлюсь в «Ритце», меня арестовали за мелкое мошенничество? Сбежать, не заплатив по счету? Вот спасибо, удружил, ничего не скажешь!
   – Дашь Теобальду конверт с деньгами и письмо, он оставит все это на камине.
   – Дело в том, что… там остались не только чемоданы.
   – Ты оставил жемчужину в сейфе отеля?
   – Нет. Она как раз в моем номере.
   – Ну, так в чем дело? Тебе надо только сказать Теобальду, где она лежит. Ты ведь знаешь, что можешь ему доверять?
   – Вот этого можно было не говорить! Теобальда я знаю. И его брата-близнеца тоже. Кстати, а у Ромуальда как дела? Все так же бегает?
   – Нет, сейчас как раз ковыляет: повредил ногу заступом, когда работал в саду.

   Часом позже Теобальд, в черном пальто и котелке, ни дать ни взять безупречный слуга из хорошего дома, вошел в «Ритц» через подъезд на улице Камбон, беспрепятственно поднялся на второй этаж, остановился перед дверью номера 207 и без малейших затруднений открыл ее при помощи отмычки, которой орудовал с ловкостью профессионала. Но, едва войдя, он убедился в том, что его опередили, и это явно пошло не на пользу роскошным апартаментам: все было перевернуто вверх дном и, хотя вроде бы ничего не разбили и не сломали, но не осталось ни одного ящика, из которого не выкинули бы содержимое, ни одной подушки, которую не сбросили бы с места, и ни одного шкафа, который не выпотрошили бы до основания.
   Теобальд некоторое время с невозмутимым видом созерцал это безобразие. Затем его взгляд переместился вверх и остановился на граненой хрустальной люстре. Внимательно ее изучив, он разглядел утолщение на колонне, украшенной разнообразными стеклянными наростами. Обреченно вздохнув, он снял пальто, шляпу и пиджак, оставив на руках перчатки, огляделся, выбрал стоявший у стены инкрустированный шкафчик, вытащил его на середину комнаты, точно под люстру, затем придвинул к нему письменный стол, на который и залез, чтобы затем перебраться на шкаф (Морозини велел ему действовать именно так). Добравшись до люстры, он без труда обнаружил маленький сверток в прозрачной бумаге, которую две узкие полоски клейкой ленты удерживали между двумя выступами. С пола, если не знать заранее о существовании тайника, его невозможно было обнаружить, и Теобальд, знавший толк в этом деле, оценил укрытие по достоинству, но не стал тратить драгоценных минут на бесплодное восхищение. Отклеив крохотный сверток, он сунул его в карман, спустился вниз, расставил мебель по местам и принялся собирать одежду и прочие принадлежавшие Альдо вещи, сразу же укладывая их в чемодан. Затем перешел в ванную, сложил туалетные принадлежности в несессер, привел в порядок собственный костюм и, захватив пальто и шляпу, как ни в чем не бывало покинул номер, аккуратно закрыв за собой дверь. Правда, перед тем как уйти, он немного помедлил, не зная, как поступить с конвертом, который вручил ему Альдо, посоветовав при этом оставить его на видном месте посреди письменного стола. В таком беспорядке как-то не очень хотелось что-нибудь оставлять.
   Спустившись в холл, он направился прямиком к стойке и передал запечатанный конверт портье со словами:
   – Я пришел за багажом князя Морозини.
   – Мы всегда с сожалением расстаемся с князем, но надеемся вскоре увидеть его снова! Заверьте его сиятельство в том, что мы всегда готовы ему служить, – учтиво добавил служащий отеля, бросив взгляд на приложенное к деньгам письмо.
   Теобальд поманил портье пальцем, чтобы тот приблизил ухо к его губам:
   – Между нами говоря, повезло вам, что его сиятельство прислал сюда меня! – доверительно шепнул он в ухо портье. – У вас тут очень любопытный метод уборки.
   – Что вы хотите этим сказать?
   – Что вам не помешало бы послать кого-нибудь в двести седьмой номер. Вы очень удивитесь, когда увидите, как он выглядит…
   Высказавшись, Теобальд подхватил багаж и с достоинством вышел на бульвар Мадлен, чтобы сесть там в такси, поскольку ни одна из стоявших у отеля машин доверия ему не внушала.
   Вернувшись на улицу Жуффруа, он рассказал Альдо о том, в каком состоянии нашел его номер, и вручил ему пакетик, заметив при этом:
   – Великолепный тайник! Комнату перевернули вверх дном, обшарили каждый уголок, а жемчужину не нашли. Осталось узнать, кто приходил с обыском. Полиция?
   – Вот уж точно нет! – ответил Морозини. – Либо я перестал разбираться в людях, либо комиссар Ланглуа не из тех, кто действует подобным образом. Если бы он проводил подобные изыскания, то делал бы это тщательно, в моем присутствии или, по крайней мере, в присутствии кого-то из служащих «Ритца», и уж, во всяком случае, не со злобой, которая охватывает бандитов, не находящих того, что искали.
   – Тогда кто же? – спросил Адальбер.
   – В том-то и вопрос! У похитителей не было никакой возможности узнать, что я замешан в эту историю, если только один из них не был на улице Равиньян в тот момент, когда мы привезли малыша Лебре, а потом отвечали на вопросы инспектора.
   – Уже кое-что! Но есть более серьезная проблема: они подозревают, что именно ты взял вещь, спрятанную в камине. Что ты написал в письме, которое Теобальд отнес в «Ритц»?
   – Что я намерен провести двадцать четыре часа у одного из друзей, после чего уеду в Лондон. Если допустить, что им дадут прочесть это письмо, они там и станут меня искать…
   – Ты забываешь только о том, что Ланглуа, весьма любезно, но твердо попросил тебя не покидать Францию, и даже больше того – не уезжать из Парижа. Не держи его за дурака, Альдо! Этот парень не промах…
   – Но при этом, похоже, звезд он с неба не хватает. И все же я допускаю, что ты прав. Так что я сообщу ему, что останусь у тебя, и попрошу, если возникнет необходимость, прийти поговорить со мной сюда или назначить встречу где-нибудь еще, соблюдая осторожность… Кстати, насчет «поговорить»: мне необходимо встретиться с князем Юсуповым. За его адресом я и шел в «Русский домик».
   – Этот-то зачем тебе понадобился?
   – Всего-навсего затем, чтобы передать одну вещь!
   Альдо развернул бумагу, взял в руки прелестное украшение и положил его на стол между собой и Адальбером.
   – В конце концов, драгоценность принадлежит ему, поскольку его дед купил ее самым законным образом. Он может поступать с ней, как захочет, а главное – пусть сам разбирается с комиссаром Ланглуа. А я смогу наконец вернуться домой.
   – В «Ритце», что ли, тебе не дали его адрес?
   – Нет, ты же знаешь Франка, их бармена. В отличие от большинства своих коллег, он – сама скрытность, сама корректность. Он только и сказал мне, что Юсупов живет где-то у Булонского леса…
   – У меня есть старый друг, который живет там же. Наверное, он сможет тебе помочь. Такому экзотическому персонажу, как Юсупов, вряд ли легко было бы затаиться… Сейчас позвоню другу.
   Но Адальбер позвонил не сразу, он еще помедлил и, протянув руку к жемчужине, взял ее за бриллиантовую подвеску, как взял бы за хвостик ягоду клубники.
   – До чего хороша! – вздохнул он, любуясь тем, как играет на ней свет. – Неужели тебе не хочется оставить ее у себя? Я думал, ты неравнодушен ко всем историческим драгоценностям?
   – Только не к этой! Во-первых, для меня это «красная» драгоценность…
   – От пролитой крови? Но ведь это участь почти всех украшений, у которых есть история. Ты уже забыл камни с пекто-рали?
   – Нам и тогда больше всего на свете хотелось одного: как можно скорее вернуть их на их законное место. Кроме того, жемчуг я люблю меньше, чем камни. Он может умереть, а камни не умирают никогда. И, наконец, «Регентша» связана с Наполеоном, а я, как и положено истинному венецианцу, всегда относился к императору без всякого восторга.
   – Допустим! Но Наполеон не был ловцом жемчуга. Она ведь должна была существовать и до него? И прежде всего, почему ее называют «Регентшей»?
   – Думаю, из-за Марии-Луизы, которой пришлось стать регентшей, когда ее супруг отправился воевать в Москву…
   – Эта гусыня? Она ни на что была не годна. А уж тем более – на то, чтобы править, и незачем было награждать эту великолепную жемчужину титулом, который ей совершенно не подходил. Тебе не хочется копнуть чуть поглубже? Ведь должна же быть другая причина? Другая регентша! Настоящая!.. Или, может быть, она принадлежала какому-то регенту, как большой луврский бриллиант?
   – Нито, который продал жемчужину Наполеону, может быть, что-нибудь об этом и знал, но Нито ведь давным-давно умер…
   – После таких людей остаются архивы…
   Морозини встал, взял со стола жемчужину и засунул ее в карман.
   – Адальбер, не искушай! Лучше найди мне адрес Юсупова!

   Юсуповы жили в доме 27 по улице Гутенберга, довольно красивом здании, состоявшем из главного корпуса и двух пристроек, выходивших одна во двор, другая в сад. Последняя по прихоти князя, страстно любившего представления, была переделана в театр.
   Альдо пришел к Юсуповым около четырех часов пополудни, рассудив, что это вполне подходящее время для человека, не предупредившего о своем визите. Конечно, ему было бы намного удобнее договориться о встрече по телефону, но в сложившихся обстоятельствах он предпочитал действовать с предельной осторожностью.
   Попросив таксиста, который его привез, немного подождать, венецианец вошел в распахнутые ворота, поднялся по ступенькам крыльца и позвонил у дверей. Открыл ему верзила, задрапированный в длинную хламиду, своей белизной подчеркивавшую черноту самой черной кожи, какую только можно было отыскать во всей Африке. Слегка поклонившись элегантному посетителю, это существо, не дав ему и рта раскрыть, произнесло:
   – Я – Тесфе, слуга хозяина. Что тебе надо от него, о чужестранец?
   – Минуту внимания. Не мог бы ты передать ему вот это? – ответил Морозини, протягивая негру визитную карточку, на которой приписал от руки несколько слов.
   Черный исполин взял у незваного гостя из рук карточку, снова поклонился, ушел и пропал навсегда. Вместо него явился белокурый юноша, чей украшенный очками нос, бесспорно, выдавал в нем секретаря. Так оно и оказалось. Этот молодой человек, по фамилии Кетли, учтиво осведомился о цели столь внезапного визита.
   – Мне хотелось бы поговорить с князем Юсуповым об очень важном деле, требующем его личного присутствия. Дело несколько… деликатное. Именно по этой причине я не предупредил о своем приходе заблаговременно.
   – Вы ничего не можете рассказать мне о сути этого дела?
   Альдо был способен проявлять терпение лишь в тех случаях, когда считал, что овчинка стоит выделки. Ему и в голову не могло прийти, что человек, благодаря своему браку ставший племянником покойного царя, окажется до такой степени труднодоступным.
   – Нет. Только самому князю – или никому! Должно быть, вы обо мне не слышали, иначе знали бы, что я прихожу сам, только если дело крайне важное…
   – Но… князь болен!
   – Очень жаль. Когда он почувствует себя лучше, позвоните мне, пожалуйста, по этому номеру…
   Альдо уже потянулся за карточкой, чтобы записать на ней номер телефона, когда за спиной у секретаря раздался смех и дверь распахнулась, чтобы пропустить одно из самых прекрасных созданий, каких Морозини когда-либо доводилось видеть. Причем красота этого создания была довольно редкой разновидности: архангел, одевающийся у самых модных лондонских портных. Черты его лица были до того тонкими, что, озаренные завораживающим взглядом зеленовато-голубых глаз, казались женственными. В ранней молодости Феликс Юсупов этим пользовался, белыми санкт-петербургскими ночами разгуливая по увеселительным местам в юбках, позаимствованных им у своей матушки. Так развлекался князь, обладавший когда-то несметным богатством, – вероятно, самым крупным состоянием в России! – позволявшим ему удовлетворять любые прихоти. Со всем этим было покончено раз и навсегда после его женитьбы на княжне Ирине, племяннице Николая II, однако многочисленные таланты и артистические наклонности требовали реализации: он до безумия любил музыку и литературу, прекрасно танцевал, пел, играл в спектаклях и руководил домом моды куда лучше, чем иные профессионалы. Альдо сам смог убедиться в том, насколько великолепным голосом одарен Юсупов, когда тот воскликнул:
   – Умоляю вас, простите моим верным стражам выказанное ими чрезмерное усердие! Им повсюду мерещатся враги… Входите, входите же! Идемте со мной! Мы познакомимся поближе, потому что я, конечно же, знаю, кто вы такой!
   Невозможно было устоять перед такой неотразимой приветливостью, не пожать руку, протянутую с такой непосредственностью. Феликс Юсупов повел гостя через комнаты, отделанные в синих и зеленых тонах, в гостиную, которая, должно быть, служила ему и рабочим кабинетом: здесь можно было увидеть признаки всех занятий князя – от рулонов шелка, предназначенных для дома моделей «Ирфе» (Ирина и Феликс), до гитары; ручка лежала наготове на раскрытой тетради с недописанными заметками о новой книге, повсюду стояли планшеты с листами эскизов театральных костюмов… С прекрасно написанного портрета, висевшего на стене, смотрела не менее прекрасная молодая женщина. Что касается обстановки, она была совершенно английской.
   – Мне неудобно сейчас беспокоить вас, – начал Морозини. – Ваш секретарь сказал мне, что вы нездоровы.
   – Мидии, дорогой мой! Я поел мидий, которые со мной не ужились, но сейчас, как видите, мне уже гораздо лучше. И, кроме того, я сгораю от нетерпения, мне хочется поскорее узнать, что привело ко мне такого известного человека… и такого нерусского. Может быть, вы хотели купить у меня драгоценности? Но, вы знаете, у меня ровно ничего не осталось. Да садитесь же, прошу вас!
   Альдо устроился в чиппендейловском кресле, заботливо проверив складку на брюках.
   – Совсем напротив, князь! Я вам кое-что принес…
   – Боже мой! Кто мог вам внушить, будто я способен купить что бы то ни было? Я беден, как Иов!
   – Речь и не идет о том, чтобы покупать.
   Вытащив из кармана шелковый платок, в который была завернута «Регентша», Морозини развернул его и положил вместе с украшением поверх стопки бумаг.
   – Это ведь принадлежит вам, не правда ли? Я пришел для того, чтобы всего-навсего вернуть вам ваше имущество.
   Глаза русского князя округлились, выражение его лица мгновенно изменилось. Юсупов наклонился над жемчужиной, чтобы получше ее разглядеть, однако в руки не взял и даже сцепил пальцы за спиной, как будто боялся невольно к ней потянуться. Когда он снова поднял глаза, в его взгляде не оставалось и следа веселости. Только вопрос и легкая настороженность.
   – Где вы ее нашли? – спросил он.
   – Это довольно долгая история, – ответил Альдо, слегка удивленный безрадостной реакцией. – И трагическая…
   – Меня это не удивляет. И все же мне хотелось бы услышать эту историю… если вы не торопитесь?
   – Я в полном вашем распоряжении.
   – Тогда выпьем чаю! Только сначала спрячьте это!
   Альдо, не переставая удивляться, прикрыл жемчужину концами белого шелкового платка. А хозяин дома хлопнул в ладоши, и почти в то же мгновение появился исполин Тесфе, толкавший перед собой столик на колесиках, на котором царил самовар в окружении крохотных бутербродов, ячменных лепешек и печенья, создав тем самым своеобразный англо-русский союз.
   – В моем доме никогда не подают пирожных с кремом, – любезно улыбнувшись, пояснил Юсупов. – Пресса как в Европе, так и в Америке, изобразила меня в таком виде, что приходится принимать меры предосторожности, которые кому-то могут показаться необходимыми…
   Газеты и в самом деле, как только речь заходила о Феликсе Юсупове, редко упускали случай присоединить к его имени броское пояснение: убийца Распутина! А ведь каждому было известно, что в ту трагическую ночь на набережной Мойки князь прежде всего угостил «духовного наставника» царицы особенно любимыми им пирожными с розовым кремом, в которые перед тем щедро вспрыснули через шприц стрихнин, и мадерой с цианистым калием. Впрочем, все это нисколько не повредило человеку, в котором дьявол, казалось, сосредоточил все свое могущество. Напичканной ядами жертве удалось бежать, но Феликс и его кузен, великий князь Дмитрий, догнали Распутина и расстреляли из револьверов. Но и тогда, когда «труп» был спущен под лед в Неву, никто не был вполне уверен в том, что с ним наконец покончено. Так что ничего удивительного не было в том, что пирожные с кремом навсегда исчезли с княжеского стола…
   – Лично я ничего не имел бы против, – вздохнул Альдо, принимая налитую для него чашку и надкусывая бутерброд с огурцом.
   Надо же было придумать такое наказание для него – он терпеть не мог как чай, так и огурцы! Ему куда больше удовольствия доставила бы чашечка кофе, а этот черный исполин, скорее всего, абиссинец или что-то близкое к тому, наверное, умеет его варить. Любуясь портретом, Морозини спросил, окажут ли ему честь – представят ли княгине.
   – К сожалению, не получится. Ирина уехала в Англию навестить свою матушку, но вы можете прийти в другой раз, когда она вернется. А пока расскажите мне вашу историю!
   Альдо повиновался и на этот раз ничего не скрыл. Не забыл упомянуть и о том, что полиция им интересуется, но особенно старательно расписывал мужественное поведение малыша Лебре. И закончил свой рассказ словами:
   – В обмен на возвращение этой великолепной драгоценности я прошу вас только об одном: вырвать мальчика из лап подстерегающей его нищеты. После чего мне останется только откланяться и поблагодарить за дружеский прием, я на подобное и не рассчитывал…
   – Господи, да почему же? Вы принесли мне принадлежавшую моей семье драгоценность, взамен просите лишь исполнить вполне естественное для любого доброго человека желание и ждете, что я брошу в вас камень?
   Альдо рассмеялся.
   – Этого не ждал, но все же опасался, свалившись так внезапно на голову, вас потревожить. Собственно, так оно и вышло!
   – Нет. Вы ничуть меня не потревожили… разве что в том смысле, какого и предположить не могли…
   Юсупов снова развернул огромную жемчужину, несколько мгновений, молча и по-прежнему не прикасаясь к ней, смотрел на нее, потом с внезапной холодностью произнес:
   – Мне не доставляет ни малейшего удовольствия возможность снова увидеть эту драгоценность. Совсем напротив! Когда мы бежали из Санкт-Петербурга, я нарочно оставил ее там.
   – Нарочно?.. Мне говорили, что вы взяли с собой лишь небольшие камни или украшения, но «Регентшу» так легко было снять с этого знаменитого нагрудника. Несчастный Петр Васильев именно так и поступил.
   – Я прекрасно мог взять с собой и весь нагрудник, раз сумел вывезти две картины Рембрандта. Вот только существует одно обстоятельство, о котором вы не подозреваете: дело в том, что, придя ко мне в тот… исторический вечер, Распутин рассчитывал быть представленным моей жене, но, кроме того, надеялся, что я ему уступлю – для него это означало «подарю» – то, что он называл «Большой Жемчужиной Наполеона»! В разговорах, которые были между нами перед тем, он часто упоминал о ней, и в конце концов я понял, что он приписывает этой драгоценности магические свойства: она могла ему дать абсолютную власть… богатство, равное императорскому…
   – Что за чушь! Наполеон никогда ее не носил. Перед тем, как отправиться в Россию, он подарил ее своей жене!
   – Конечно, но вы – человек западный, и потому представить себе не можете, что представляет собой для моей страны тень Императора: его вполне серьезно считали воплощением дьявола, им даже пугали маленьких детей. Кроме того, жемчужина принадлежала и другому французскому императору…
   – Победителю при Седане? Благодаря ему, как, впрочем, и его дяде, немцы вошли во Францию…
   – Дорогой мой!.. Вы никогда не будете рассуждать так же, как сибирский крестьянин, а в особенности – этот сибирский крестьянин! Он был убежден в том, что жемчужина обладает магическими свойствами, потому что с ней связано имя Наполеона. Мой дед, со своей стороны, покупая ее, видел в ней нечто вроде военного трофея. Он подарил драгоценность своей дочери Зинаиде, моей матери. И интересно, что ей, всю жизнь обожавшей драгоценности, именно эту жемчужину носить совсем не нравилось. Она находила ее… тяжелой. И воспринимала скорее как музейный экспонат, своего рода диковинку. Но, поскольку моя невеста восхищалась этим украшением, матушка перед нашей свадьбой отдала жемчужину мне – для Ирины. Подарок доставил моей молодой жене величайшее удовольствие, она носила жемчужину в виде подвески на длинной цепочке, в которую были вставлены и другие жемчуга и бриллианты, она взяла ее с собой в свадебное путешествие. Мы поехали сначала в Египет, затем в Палестину…
   – Я тоже в свадебное путешествие ездил в Палестину, – заметил Морозини. – И сохранил об этом далеко не самые лучшие воспоминания…
   – Так же, как и я! С нами то и дело приключались какие-нибудь беды и неприятности: для начала я, едва оказавшись в Каире, подцепил желтуху, а мою жену едва не укусил скорпион. В Иерусалиме нас чуть было не раздавила толпа, набившаяся в православный собор, чтобы на нас поглазеть. Мы выбрались оттуда невредимыми только благодаря одному молодому дьякону и боковой двери: главную дверь вышибли.
   – Эти люди были настроены против вас?
   – Нисколько. Наоборот, такой напор толпы следует считать проявлением симпатии. На нас всегда со всех сторон сбегаются поглядеть, когда мы путешествуем, – с горькой улыбкой пояснил Феликс. – Должно быть, нас находят крайне экзотическими фигурами! Короче говоря, пасхальная ночь, которую я там провел, и моя встреча с Тесфе, моим слугой-абиссинцем, которого я нашел в миссии, были единственными отрадными впечатлениями за всю поездку, и я, пожалуй, рад был покинуть эти края. Мы отправились в Италию. На следующий день после нашего приезда мы встретились с молодым итальянским аристократом, с которым я был знаком до того, и пригласили его на ужин, а еще через день он покончил с собой!
   – Жемчужина в тот вечер была на княгине?
   – Она каждый день надевала ее, и Бамбино – так я окрестил этого итальянца, потому что он выглядел очень уж юным, – восхищался жемчужиной и долго с ней играл. Он, пожалуй, скорее, любил Наполеона, чем наоборот!.. Но и это еще не все: три дня спустя, когда мы уходили с виллы Адриана, Ирину едва не убила пуля террориста, за которым гналась полиция, после чего я чуть не потерял жену в катакомбах святого Каллиста: она задержалась, читая надпись.
   – В самом деле, удивительный ряд совпадений! А потом вы вернулись в Россию?
   – Нет, сначала заехали в Париж, чтобы забрать украшения, которые я заказал у Шоме. Я умолял тогда Ирину расстаться с проклятой жемчужиной, но она ни за что не соглашалась, и единственное, чего я смог добиться, – жена пообещала больше ее не носить. Для верности я снова прикрепил «Регентшу» к знаменитому нагруднику, который совершенно немыслим на современных платьях…
   – …а когда вы покидали Санкт-Петербург, то даже и не подумали ее оттуда забрать?
   – Вы все поняли правильно! И потому я надеюсь, что вы лучше всякого другого поймете, отчего мне больше не хочется иметь дело с этой… этой злополучной вещицей! Я даже в руки ее не хочу брать. Заберите ее, продайте, делайте с ней все, что хотите! Я больше не хочу иметь с ней ничего общего и благословляю небо за то, что моя жена сейчас в Лондоне!
   Морозини, совершенно ошеломленный, переводил взгляд с огромной жемчужины, мирно лежавшей перед ним и в свете угасающего дня окруженной сияющим ореолом, на человека, который, стоя в нескольких шагах от стола, с отвращением на нее смотрел.
   – Вы поставили меня в очень затруднительное положение! – произнес наконец князь. – Не могли бы вы спрятать жемчужину в сейф, а через некоторое время выставить на продажу? Например, в пользу всех этих беженцев, которым, насколько мне известно, вы помогаете, или дома призрения княгини Мещерской в Сен-Женевьев-де-Буа? Не говоря уж о моем маленьком подопечном!
   – Вашими устами глаголет святое чувство, дорогой князь, и я не вижу никаких препятствий к тому, чтобы ее продать. Только продавать ее буду не я! А главное, я не хочу, чтобы при этом упоминались наши имена! Так что займитесь этим сами! В конце концов, это ведь ваше ремесло?
   От Морозини не ускользнула грубость тона Юсупова, которой прежде не было. Что поделаешь, и он тоже принимает Альдо за лавочника и ни в какую не желает признать, что роскошный антикварный салон князя все-таки выглядит куда лучше какого-нибудь ресторана или модного дома. Обиженный гость уже собрался ответить, и довольно резко, но дверь внезапно распахнулась, пропуская водоворот черно-бурых лисиц, от которого исходил сложный и пьянящий аромат, напоминавший одновременно розовые сады Исфагана после дождя и таинственные святилища дальних стран, где жгут мирру и сандаловое дерево. Для чувствительного носа Альдо аромат был, пожалуй, чересчур навязчивым, но тем не менее действовал неотразимо. В то же время по комнате разнесся звук мягкого, чуть глуховатого голоса:
   – Дражайший Феликс! Простите мне мое вторжение, но нам крайне важно поговорить о необычайно важных вещах!
   Не обращая на гостя ни малейшего внимания, молодая женщина устремилась к Юсупову, протягивая ему обе руки. Альдо только и успел заметить, что вошедшая на редкость хороша собой. Чистый профиль, тонкие черты лица, светлые, неповторимого оттенка голубые глаза, блестящие из-под неправдоподобно длинных и густых ресниц. Длинные волосы цвета воронова крыла были уложены в замысловатую прическу, украшенную крохотной меховой шапочкой, с брошью из светлых сапфиров. Но, если волосы свои незнакомка в жертву моде не отдала, презрев короткую стрижку, то прихотям кутюрье следовала, должно быть, слепо, поскольку ее короткое, с небрежной грацией накинутое манто позволяло увидеть во всей красе совершенно прелестные ножки.
   Однако неудержимый порыв, увлекший ее в глубину комнаты, к хозяину дома, угас при виде драгоценного украшения, по-прежнему лежавшего на шелковом платке.
   – Ой! Что это за чудо!.. Где вы отыскали эту сказочную жемчужину? Она самая большая из всех, какие мне доводилось видеть! Какая красота! Какая…
   Ее руки в черных замшевых перчатках уже почти коснулись «Регентши», но Юсупов крепко сжал их и выпускать явно не собирался:
   – Только не прикасайтесь к ней, Таня! Не надо!
   – Почему? – простонала та, словно он причинил ей боль.
   – Она не приносит счастья. Кроме того, она принадлежит князю Морозини, которого вы видите перед собой и которого я имею удовольствие вам представить. Графиня Абросимова, дорогой друг!
   Альдо склонился над рукой, которую графиня протянула ему, не удостоив и мимолетным взглядом. Ее восхитительные голубые глаза были прикованы к жемчужине. На этом прекрасном, чуть восточном лице Морозини без всякой радости увидел уже знакомое ему раньше выражение болезненной алчности.
   Юсупов, слегка встревожившись, поспешил вмешаться:
   – Мне не хотелось бы задерживать вас, князь! Заберите ваше имущество, – продолжил он, сделав нажим на слове «ваше», – и на этом расстанемся! Но я буду рад снова видеть вас в любой из ближайших дней! Подождите минутку, Таня! Я только провожу нашего друга!
   Дольше оставаться у Юсупова было невозможно. Альдо спрятал жемчужину в карман, поклонился графине и вышел из гостиной вместе с хозяином, который проводил его до прихожей, с некоторой поспешностью пожал ему руку и вернулся к прекрасной гостье. Тесфе подал Альдо его черное шерстяное пальто, шляпу и перчатки и осведомился, не позвать ли такси. Морозини ответил, что такси его ждет, а вот от телефонного справочника он бы не отказался.
   Минутой позже он покинул улицу Гутенберга и двинулся по направлению к бульвару Осман, где находилась контора мэтра Лэр-Дюбрея: в том, что касалось продажи с аукциона, ему не было равных во всем Париже, особенно если речь шла о драгоценностях. А кроме того, встретиться с ним было попросту приятно, поскольку Альдо хорошо его знал и оба радовались любому случаю повидаться – хотя бы ради удовольствия поговорить о драгоценных камнях и прославленных украшениях.
   И все же, выйдя от Юсупова, Морозини не без колебаний назвал шоферу адрес конторы Лэр-Дюбрея. Ему захотелось отправиться на набережную Орфевр и отдать комиссару Ланглуа эту жемчужину, которая явно никого не привлекала, – за исключением банды убийц! – и которую Альдо находил теперь весьма обременительным имуществом. Ему не терпелось вернуться домой, но он не мог уехать из Парижа до тех пор, пока полицейский не вытянет из него все, что считает нужным. Кроме того, Альдо считал, что у него есть обязательства по отношению к Маше Васильевой. Стоит только подвеске попасть в сейф полиции, и одному богу известно, когда она снова увидит свет! Она останется лежать под замком, не принося никому ни малейшей пользы, да вдобавок еще недоверие комиссара Ланглуа усилится, если Альдо признается ему в том, что хранил у себя вещественное доказательство. Действительно, лучше всего ее продать, и продать как можно скорее.
   Мэтр Лэр-Дюбрей, как и рассчитывал Морозини, встретил его с распростертыми объятиями, если только подобное выражение применимо к человеку, в повседневной жизни предельно сдержанному и необщительному. Но таков уж удел любой исторической драгоценности: заставлять даже тех людей, которых никак не назовешь экспансивными, забыть о выдержке и хладнокровии.
   – «Регентша»?.. Вы принесли мне «Регентшу»? – воскликнул этот выдающийся оценщик, когда за ними плотно закрылись обитые кожей двери его кабинета и Морозини рассказал, зачем пришел. – И вы совершенно уверены, что это именно она?
   – Судите сами!
   Огромная жемчужина снова покинула свое укрытие, но на этот раз рука Лэр-Дюбрея с благоговейным восторгом взяла подвеску и перенесла ее на письменный стол, под только что зажженную мощную электрическую лампу. В течение нескольких минут в строгом, но вместе с тем роскошном кабинете, украшенном картинами и прочими предметами, которые могли бы осчастливить любой музей, царила глубокая тишина. Альдо, усевшись в кресло, молча наблюдал за оценщиком.
   Наконец тот погасил лампу и, не выпуская из рук жемчужины, вернулся на прежнее место за рабочим столом.
   – Никогда бы не подумал, что снова ее увижу, – вздохнул он. – Видите ли, князь, я был еще подростком во времена прискорбно памятной нам продажи королевских драгоценностей, и мой отец принимал в этом участие. Зная о моей уже тогда пробудившейся страсти к историческим драгоценностям, он взял меня с собой, сказав, что мне выпал неповторимый шанс увидеть сказочную сокровищницу, собранную французскими императорами, приумножившими то, что досталось им от французских королей. Незабываемое и горестное зрелище, от которого я пришел в ярость! Мне хотелось броситься к этой ослепительной витрине, выхватить из нее хотя бы самые прекрасные вещи и убежать с ними. Я был… потрясен, зачарован… Мое внимание прежде всего привлекли тогда прелестный жемчужный венец императрицы Евгении… и вот это чудо природы, сиявшее среди бриллиантов… О боже!.. Никогда мне не забыть того дня, до самого вечера я плакал и не мог успокоиться. Но вы, наверное, считаете меня безумцем?
   – Ни в коем случае! Вы и представить себе не можете, дорогой мэтр, до какой степени мы с вами схожи. Единственное различие между нами состоит в том, что вы, насколько я заметил, питаете слабость к жемчугу?
   Оценщик залился румянцем, словно юная дева при первом объяснении в любви.
   – Я его обожаю… А вы нет?
   – Нет. Я больше люблю камни. В особенности изумруды и бриллианты, от которых вполне могу потерять голову! При этом, разумеется, невозможно оставаться совсем уж равнодушным к жемчугу. И, кстати, не можете ли вы сказать мне, почему эта жемчужина называется «Регентшей»? С исторической точки зрения это совершеннейшая бессмыслица…
   – А вот и нет, имя было дано не случайно. И намного раньше того дня, 28 января 1811 года, когда она перешла из рук Нито в руки Императора, вот только я думаю, что, кроме меня, об этом никто не знает. Да и я обязан своими знаниями случаю и большой удаче, позволившим мне при подготовке к торгам обнаружить в библиотеке замка в долине Луары письмо маршала д'Эстре, который в то время был послом в Риме. Письмо было адресовано его внучатому племяннику герцогу де Бофору и сопровождало удивительный подарок, который следовало «без лишнего шума» передать королеве Анне Австрийской. Король Людовик XIII только что скончался, и молодой Бофор, которого молва называла любовником королевы, был в большой милости. Думали даже, будто его ожидало еще более высокое призвание, и маршал, заботившийся о чести рода, желал упрочить будущее, обещавшее стать ослепительным. Впрочем, только ввиду столь блистательных перспектив маршал решился расстаться с драгоценностью, тайно подаренной ему папой Григорием XV в знак благодарности за мощную поддержку, оказанную ему, тогда всего лишь кардиналу Людовизи, в момент избрания на папский престол. В конце своего письма Франсуа-Аннибал д'Эстре советовал племяннику дать этой несравненной жемчужине имя «Регентша», поскольку именно регентшей стала в это время мать малолетнего Людовика XIV.
   – Спасибо! Вот теперь название и в самом деле разъяснилось. Зато мне по-прежнему непонятно, почему Анна Австрийская, которая так любила жемчуг и у которой его было так много, никогда даже не упоминала об этом сказочном подарке человека, не столько богатого, сколько благородного и покрывшего себя славой?
   – Обстоятельства! Придворный траур – не самое лучшее время для того, чтобы хвастаться подобной обновкой. Да и положение Бофора вскоре изменилось, об этом позаботился кардинал Мазарини. Более того, герцог пять лет пробыл в заточении в Венсаннском донжоне…
   – Вы думаете, королева не решалась выставлять напоказ драгоценность, полученную в подарок от человека, которого она отдала на растерзание Мазарини?
   – Да, я думаю именно так. Тем более что Мазарини, у которого было на драгоценности чутье, какому позавидовала бы любая ищейка, дал Анне Австрийской понять, что это было бы неприлично, поскольку двор убежден в том, что Бофор – ее любовник. Но и это еще не все. После беспорядков Фронды, играя на более или менее реальной ревности и пользуясь правами тайного супруга, которые королева имела глупость ему дать, Мазарини заставил королеву отдать ему «Регентшу», этот дар любви, который ей самой он носить не позволял!
   – Вполне соответствует его натуре стервятника… Но в таком случае жемчужина должна была обнаружиться в оставшемся после него наследстве?
   – Нет. Она была получена от Бофора, а Бофора он ненавидел и в нем видел причину всех своих бед. Ему совершенно не хотелось оставлять жемчужину у себя, и он подарил ее одной из своих племянниц…
   – Одной из Мазаринеток? Которой?
   – Самой красивой и единственной блондинке среди всех: Анне-Марии Мартиноцци, которую он в феврале 1654 года выдал замуж за принца де Конти – маленького, тщедушного, уродливого, болезненного, а ко всему еще и одного из подстрекателей Фронды. Из-за этого ему, как и его брату Конде, пришлось посидеть в Венсанне, в той самой камере, откуда удалось бежать Бофору. Но он был принцем крови, и только это имело значение для хитроумного кардинала.
   – А почему он отдал жемчужину именно Анне-Марии?
   Мэтр Лэр-Дюбрей откинулся на спинку кресла, чтобы удобнее было блуждать по потолку кабинета блаженным, мечтательным взглядом.
   – Знаком ли вам, дорогой князь, некий портрет, написанный неизвестным художником и хранящийся где-то в Версале?
   – Нет. И я не понимаю…
   – На этом портрете изображена молодая – впрочем, она так и не успела состариться, поскольку умерла тридцати пяти лет от роду! – принцесса Конти, буквально усыпанная жемчугом, и не мелким. Волосы ее забраны, должно быть, в сетку, которую мы не можем разглядеть, потому что она почти полностью покрыта грушевидными жемчужинами, превращающими ее в некое подобие рыбьей чешуи. Что же касается платья, та его часть, которая видна на портрете, тоже украшена невероятным количеством жемчуга.
   – И «Регентша» тоже там?
   – Нет. Мадам де Конти не желала ее носить при жизни Анны Австрийской, а когда та скончалась, жемчужины у принцессы уже не было.
   – Ее украли?
   – Опять-таки нет. В 1662 году на Францию обрушился страшный голод, и принцесса продала все свои украшения, весь свой жемчуг, который так любила, ради того, чтобы накормить бедняков Берри, Шампани и Пикардии. Большая жемчужина исчезла, и никто не знал, где она была до тех пор, пока, полтора столетия спустя, не оказалась в руках Нито…
   – Красивая история! – оценил Морозини. – Но откуда вы ее узнали?
   – Когда принцесса продавала свои драгоценности, маршалу д'Эстре было восемьдесят девять лет. Он старался не терять из виду жемчужину, безутешно сожалея о том, что так неудачно ее подарил. Меня очень интересовал этот человек. Мне удалось найти другие заметки и документы, благодаря которым я смог восстановить всю историю. То, что вы сегодня принесли мне «Регентшу», для меня очень много значит. Это настоящий праздник для меня. Она так прекрасна!
   Жемчужина покоилась в ладони оценщика, и он легонько поглаживал ее пальцем. Альдо молчал, не желая прерывать мгновения нескрываемого счастья, но мэтр Лэр-Дюбрей сам разрушил чары, со вздохом сказав:
   – Но, к сожалению, мне, должно быть, снова предстоит ее потерять? Ведь если вы пришли ко мне, значит, хотите, чтобы я ее продал?
   – Может быть, вы захотите купить ее для себя? – с улыбкой спросил Альдо.
   – Увы, жена мне этого не простит! Она тоже в своем роде величайшая редкость, поскольку терпеть не может драгоценностей. Могу ли я поинтересоваться, кто продает эту великолепную вещь? Вы сами?
   – Нет. Но продавец хотел бы остаться неизвестным, если вас это не смущает.
   – Нисколько. Если вы его представляете, условия будут наилучшими. Дело в том, что как раз…
   Он прервался и, взяв со стола толстую папку, принялся листать бумаги.
   – … через десять дней состоится аукцион, где будет выставлено много довольно интересных драгоценностей, принадлежавших двум владельцам. Оба недавно скончались. «Регентша» могла бы стать главным лотом этих торгов… Или вы предпочитаете, чтобы она продавалась отдельно?
   – Отнюдь. Наоборот, я хотел бы, чтобы она была продана как можно скорее. Вот уже больше недели как я уехал из Венеции, и мне не терпится туда вернуться…
   – Тогда постараемся сделать все, чтобы не задерживать вас слишком надолго. Я попрошу вас поставить несколько подписей, а затем потихоньку займусь подготовкой: начну рассказывать о жемчужине кое-кому из коллекционеров…
   Выйдя из кабинета мэтра Лэр-Дюбрея, Морозини почувствовал облегчение. Теперь, когда «Регентша» покоилась в ультрасовременном сейфе прославленного оценщика, ему оставалось лишь спокойно вернуться в квартиру Адальбера… и позвонить в Вену. Больше всего на свете ему сейчас хотелось услышать голос Лизы, а может быть, если повезет, то до него донесется и щебетание его птенчиков! А дальше – сплошные удовольствия: он уже предвкушал хороший ужин, мирный вечер у камина, с общими воспоминаниями или разговорами об археологии, потом – безмятежный сон… Спокойная ночь без забот, без цыганской музыки, без полицейских и даже без сновидений! Давно Альдо не чувствовал себя до такой степени уставшим…
   Но, скорее всего, он слишком многого хотел. Когда после трехчасового ожидания Морозини наконец соединили с Веной, на другом конце провода раздался голос Иоахима, дворецкого, который церемонно изложил ему последние новости: нет, княгини нет дома, и госпожа графиня тоже отсутствует! Нет, сегодня к вечеру они не вернутся! И завтра не вернутся, и послезавтра их тоже не будет… Дамы уехали в Зальцбург, в гости к друзьям, которые дают несколько концертов музыки Моцарта, а в завершение устраивают большой бал.
   – А когда же они должны вернуться?
   – Не знаю, ваше сиятельство! Дамы взяли с собой довольно-таки… внушительный багаж.
   – А близнецов? Их они тоже с собой прихватили?
   В голосе Иоахима, и без того скрипучем, послышались нотки явственного неодобрения.
   – Разумеется! Княгиня – прекрасная мать и…
   – Ох, вот уж это я знаю не хуже вас! Не будете ли вы так любезны сообщить мне, у кого они гостят?
   На другом конце провода повисло молчание, прерываемое лишь коротким сухим покашливанием, отчего Альдо просто вышел из себя.
   – Эй, Иоахим! О чем вы задумались? Может быть, речь идет о государственной тайне?
   – Н…нет! Нет… но позвонить им нельзя.
   – Да почему же, скажите на милость?
   – В замке, где царит музыка, нет ни одного телефона, поскольку эти режущие слух звонки там совершенно неуместны.
   – Но хотя бы почту там могут получать? Или письма тоже производят слишком много шума, оскорбляющего слух? Так все-таки у кого они гостят?
   – У его светлости князя Коллоредо-Мансфельда – и этим все сказано! – провозгласил дворецкий с пафосом, приличествующим упоминанию о столь прославленной особе. – Недопустимо тревожить такое знатное семейство!
   – Скажите, пожалуйста, милейший Иоахим, а я-то кто такой?
   – Э… Ну конечно же! Прошу ваше сиятельство простить мое прискорбное упущение. Я только хотел сказать…
   – Вы превосходно высказали все, что хотели!
   Альдо так бросил трубку, что телефон едва не раскололся. Он был в бешенстве, и не только потому, что Лиза позволила себе несколько дней отдохнуть в обществе Моцарта. Морозини просто-напросто сильно недолюбливал Коллоредо со чады и домочадцы, упрекая их в том, что они перегибают палку в своем преклонении перед гениальным композитором, которому их предок буквально не давал жить! А кроме того, она могла бы сама предупредить мужа о поездке вместо того, чтобы перепоручать это несносному Иоахиму.
   – Ты на него рассердился? – поинтересовался Адальбер, войдя в комнату с кучей книг и сваливая ее на письменный стол.
   – На кого?
   – На мой телефонный аппарат. Чем он тебя обидел, за что ты над ним так измываешься?
   – Он соединил меня с этим дураком Иоахимом. Лиза, ее бабушка и близняшки в Зальцбурге, у Коллоредо, и напыщенный кретин просто раздувался от ощущения собственной значимости, сообщая мне это. А все потому, что они – родовитые князья…
   – Тогда как ты сам всего-навсего жалкий венецианский медиатизированный князек, да еще ко всему прочему и лавочник… Держи! Только что для тебя принесли вот это письмецо, – прибавил археолог, выхватив из груды книг длинный, узкий голубоватый конверт. – Точно от женщины: чертовски вкусно пахнет!
   Конверт и в самом деле благоухал, и, еще не взглянув на подпись, Альдо уже знал, от кого оно: чуткий нос назвал ему имя отправительницы.
   – Графиня Абросимова! – вполголоса пробормотал он. – Откуда у нее мой адрес? То есть, вернее, твой?
   – А сам-то ты откуда ее знаешь?
   – Только сегодня днем встретил у Юсупова.
   – Тогда все очень просто: он и дал ей адрес.
   – В таком случае он ясновидящий, потому что я не помню, чтобы делился с ним такими сведениями. Да и с какой стати мне было давать ему свой адрес? У него нет ни малейшего желания снова нас видеть – как меня, так и «Регентшу».
   – В таком случае ясновидящая сама графиня… И чего она от тебя хочет, если это не слишком нескромный вопрос?
   – Приглашает меня завтра к себе на чай, поскольку весьма сожалеет о краткости нашего недавнего свидания. Еще она пишет, что знает меня понаслышке и ей необходим совет…
   – Очень уж туманно. И что ты ей ответишь?
   Альдо сложил листок и сунул его в карман.
   – Ответа не требуется. Прекрасная дама явно не сомневается в том, что я приму приглашение. Она меня ждет – вот и все.
   – Ага… А что, она красивая?
   – До неприличия. Она, должно быть, грузинка, черкешенка или еще кто-нибудь в этом роде…
   – И ты, конечно же, пойдешь?
   – А ты не пошел бы? Хотя бы из любопытства?
   Адальбер пожал плечами и принялся расставлять книги на полках.
   В вопросе нередко уже заключен ответ…

Глава IV
Ужин «У Максима»

   Прекрасная черкешенка, – и впрямь прекрасная! – жила на тихой улочке поблизости от Трокадеро,[2] в маленькой квартирке на четвертом этаже османовского дома, где стекла в лифтах были украшены гравировкой, а на лестнице лежал темно-красный ковер, прижатый к ступенькам блестящими медными прутьями. Дверь Альдо открыло странное существо женского пола, которое вполне могло бы родиться от брака Бекасины с Чингисханом. Совершенно круглое лицо обрамлял черный шелковый платок, сколотый под подбородком золотой булавкой. Кругленький носик соседствовал на этом лице с жестокими монгольскими глазами, черными, словно яблочные семечки. Что касается рта, то, пока женщина не заговорила, казалось, будто его нет совсем: всего-навсего узкая щель в пышке, не так уж часто открывавшаяся.
   – Я – князь Морозини, – объявил Альдо.
   – Госпожа графиня ждет князя…
   Существо проводило Альдо в гостиную, поразившую его банальностью своего убранства: стулья и кресла, обитые ярко-желтым шелком, вокруг дивана в том же стиле Людовика XVI из большого магазина бархатные шторы в тон обивке, подделка под персидский ковер, люстра с хрустальными подвесками и такие же подвески на подсвечниках по обе стороны камина, на котором гордо высились часы в корпусе из белого мрамора. На стенах – два скучных пейзажа, зато на одноногом столике в хрустальной вазе – великолепные темно-красные розы на длинных стеблях.
   Только эти розы и оживляли комнату, где ничто, кроме них, не указывало на присутствие в доме молодой и красивой женщины. Впрочем, в гостиной любого дорогого отеля можно было увидеть такие же. Альдо подумал, что красавица Таня, скорее всего, сняла эту квартиру вместе с обстановкой. Но стоило графине появиться на пороге, и все вокруг словно озарилось светом ее волшебной красоты.
   Как и накануне, она была в черном, – позже Альдо узнает, что других цветов в одежде она не признавала, – и пусть для любой другой жгучей брюнетки это было бы совершенно неприемлемо, Тане все оказывалось к лицу: ее сияющие голубые глаза и кожа оттенка камелии словно излучали собственный свет. Крепдешиновое платье графини, скорее всего, было от Жана Пату. Благодаря Лизе, хотя сама она одевалась по преимуществу у Жанны Ланвен, Альдо научился распознавать стиль едва ли не всех парижских кутюрье. Но, разумеется, особенно его заинтересовала брошь из светлых сапфиров и бриллиантов, придерживающая у плеча складки платья. Он просто не отводил от украшения взгляда.
   А молодая женщина тем временем быстро приближалась к Альдо, протягивая ему обе руки.
   – Феликс даже не дал нам времени познакомиться! – с ослепительной улыбкой воскликнула она. – Но ни с одним человеком на свете мне так не хотелось встретиться, как с вами!
   Взяв обе руки Тани в свои, Альдо склонился над ними, коснулся одной губами и, улыбнувшись в ответ, спросил:
   – Могу ли я узнать, чем вызвано столь лестное для меня внимание?
   – Скромность вас не украшает, дорогой князь! Только не говорите, что не знаете, насколько вы интересуете женщин. Ведь поистине вы вобрали в себя сверкание прекраснейших бриллиантов, редчайших рубинов, самых великолепных изумрудов, всех драгоценностей, какие когда-либо украшали монархов или императоров! Вы словно явились из мира «Тысячи и одной ночи»!
   – Клянусь вам, у меня нет ни волшебной лампы, ни ковра-самолета, а дамам, любящим необычные украшения, должны куда больше нравиться ювелиры вроде Шоме или Бушерона. Меня привлекают только исторические драгоценности…
   – То, что вы – коллекционер, тоже всем известно! Но прошу вас, садитесь и давайте поговорим!.. Или лучше идемте пить чай! Думаю, там уже накрыли…
   В столовой, обставленной не менее банально, чем гостиная, единственную теплую ноту вносил самовар, стоявший посреди стола в окружении булочек, баранок и прочих непременных принадлежностей русского чаепития. Дочь Чингисхана тоже была здесь, но по знаку хозяйки удалилась… Пригубив чай, заваренный тонкими и умелыми белыми руками, украшенными одним-единственным бриллиантом, Морозини спросил:
   – А где вы взяли мой теперешний адрес? Как правило, приезжая в Париж, я останавливаюсь не там.
   Она посмотрела на него поверх своей чашки исполненным невинности взглядом:
   – Спросила у Феликса. Потом поговорила с вашим консьержем, он подтвердил.
   В обязанности любого консьержа входит как охрана хозяев дома, так и снабжение сведениями посетителей, и потому Альдо смирился с тем, что не сможет применить каких бы то ни было карательных мер по отношению к церберу дома Адальбера.
   – В самом деле, это совершенно естественно, – пробормотал он, одновременно стараясь вспомнить, в самом ли деле давал адрес Юсупову. – А теперь не угодно ли объяснить, чем я могу быть вам полезен?
   Графиня деликатно утерла хорошенький ротик крохотной вышитой салфеткой, затем одарила гостя чарующей улыбкой:
   – Вы могли бы мне помочь в розысках кое-каких фамильных драгоценностей, пропавших после революции. Мой покойный супруг был дипломатом, он вовремя почувствовал, откуда ветер дует, и благоразумно разместил средства в Западной Европе. Это позволяет мне жить безбедно. Когда мы поженились, он был уже зрелым человеком, обладающим немалым опытом. Я каждый день вспоминаю его добрым словом и благодарю за то, что он так позаботился о моем будущем. Но, кроме денег, у нас были очень ценные украшения. К несчастью, они были похищены во время нашего бегства из Санкт-Петербурга. И мне хотелось бы…
   – Позвольте перебить вас, графиня! – сказал Альдо, жестом призывая хозяйку дома прерваться. – Я хотел бы объяснить, что у вас, возможно, не совсем верные сведения. Прежде всего я – антиквар, и если я страстно – к чему скрывать – люблю драгоценности, то меня волнует не столько их красота, сколько их история. Мне известно, что Российская империя обладала сказочным собранием драгоценностей, распределенных, за исключением тех, что были в царской сокровищнице, между многими частными лицами; но я совершенно не склонен разыскивать фамильные драгоценности, бесконечно ценные, я допускаю, для их владельцев, но меня оставляющие равнодушным.
   Князь-антиквар говорил твердо, может быть, чересчур резко, но он намеренно выбрал такой тон. Не впервые в его жизни красивая женщина просила разыскать ее бриллиантовое или жемчужное ожерелье, украденное нечистым на руку лакеем, а то и попросту потерянное. Но ведь он не был ни полицейским, ни частным детективом, и такого рода расследования были не по его части. И потому Альдо предпочитал сразу же выложить все напрямую и прекратить бесполезный разговор. А если красавица Таня на него рассердится, тем хуже для нее самой!
   Но она, ничуть не рассердившись, налила гостю еще одну чашку чая и снова улыбнулась, более того – голос ее зазвучал до странности вкрадчиво:
   – Но я и не прошу вас гоняться за чем попало! У нас было несколько именно исторических драгоценностей. Прежде всего, пара рубиновых браслетов, принадлежавших прежде королеве Марии-Антуанетте…
   Альдо с трудом подавил тяжкий вздох и раздражение. Мария-Антуанетта! Куда только от нее деться! Если бы величественной и несчастной королеве и в самом деле принадлежали все те драгоценности, какие ей приписывали, пришлось бы превратить в сейф половину Версальского замка. Но он сдержался и проговорил вполголоса:
   – Эта королева никогда не носила рубинов. Больше всего она любила бриллианты и жемчуг. Еще она носила сапфиры, которые так красиво оттеняли ее глаза… собственно, вы делаете то же самое!
   – Вы уверены? Дело в том, что мой муж говорил совершенно определенно. Он утверждал, что у него есть доказательства. Вообще-то речь могла идти о подарке от какого-нибудь иностранного государя, переданном через посла…
   – Посол, достойный этого звания, для начала осведомился бы о предпочтениях особы, которой предназначается подарок от его государя. Особенно в том случае, если мы говорим о настолько прославленной женщине, какой была Мария-Антуанетта.
   – Любой может ошибиться. Но, как бы там ни было, я когда-то носила эти два браслета совершенно сказочной красоты, достойные попасть в королевскую сокровищницу. Кроме того, я знаю, где они сейчас.
   – В таком случае я не понимаю, что за роль отводится мне во всей этой истории.
   – Роль посредника. Несколько дней тому назад я увидела свои браслеты у магараджи Капурталы. Они были на руках принцессы Бринды…
   Морозини едва не свалился со стула.
   – То есть вы хотите, чтобы я попросил магараджу вам их продать? Почему же вы сами к нему с этим не обратились?
   – Индусы не слишком считаются с женщинами, хотя магараджа очень нашу сестру любит. Человек с вашей репутацией преуспеет в этом больше, чем я. И речь идет вовсе не о продаже, а всего-навсего о том, чтобы вернуть то, что принадлежит мне по праву…
   Всего-навсего! Альдо больше не хотел ничего слушать, с него было вполне достаточно. Должно быть, эта женщина помешалась. Он встал, поклонился и произнес:
   – Мне очень жаль, графиня, но не следует рассчитывать на меня в предприятии, ни на чем разумном не основанном. Кроме всего прочего, вы просите меня вести переговоры, тогда как на самом деле требуется выкрасть ваше имущество. И, наконец, до войны мои родители часто встречались с магараджей в замке Шомон, у принцессы де Бролье. Он очень милый человек и большой друг Франции. Мне совершенно не хочется, чтобы возобновление нашего с ним знакомства произошло при таких неприятных обстоятельствах.
   – Ну, будет, будет!.. Не станем ссориться, посидите еще немножко! Забудем о браслетах! Мне очень хочется, чтобы мы с вами стали друзьями.
   Ее прекрасные глаза смотрели на Альдо с мольбой и таким искренним раскаянием, что ему, чтобы не чувствовать себя последним хамом, только и оставалось, что сесть на прежнее место.
   – Я об одном этом и мечтаю, сударыня, но при условии, что вы больше не станете требовать от меня невозможного. Кстати, меня очень удивило то, о чем вы только что упомянули: магараджа уже в Париже? Как правило, он появляется здесь позже.
   – Да, он немного сдвинул сроки из-за празднования своего юбилея, которое должно состояться осенью. Он сделал крупные заказы нескольким парижским ювелирам и приехал взглянуть, что они для него приготовили. Но давайте сменим тему! Знаете, что вам следовало бы сделать для того, чтобы скрепить нашу дружбу?
   – Нет, но надеюсь услышать это от вас.
   – Пригласить меня поужинать в какое-нибудь приятное местечко! Сегодня вечером я свободна, и мне хочется пойти куда-нибудь с вами. Хотя бы для того, чтобы позлить тех женщин, о которых я вам недавно говорила!
   – Я думаю, что для достижения этой цели вам достаточно просто-напросто им показаться.
   – Может быть, но, если я буду с вами, получится забавнее. Заезжайте за мной около восьми. Если я задержусь, Тамара вас займет…
   – Я предпочел бы подождать вас в машине. Проводить время с ней – не такое уж веселое развлечение…
   – Но она так мне предана!.. Впрочем, делайте, как вам удобнее…
   – Хорошо, поднимусь, чтобы сказать, что я вас жду!

   – Ты идешь куда-то с женщиной? – Видаль-Пеликорн ушам своим не поверил. – А о Лизе ты подумал?
   – Лиза в Зальцбурге, купается в музыке Моцарта, и уж конечно, в обществе не одной только своей бабушки. Кроме того, она прекрасно знает, что, когда я путешествую, это не означает паломничества по монастырям. И, наконец, приглашение исходило не от меня. Графиня сама попросила, чтобы я повел ее ужинать. В такой ситуации трудно отказаться, ты согласен со мной?
   – Что-то мне подсказывает, что, если бы тебе удалось как-нибудь от этого увильнуть, она устроила бы нечто ужасное. И мне очень хочется пойти с вами!
   – Еще чего! Ты что, решил побыть дуэньей?
   – Нет, я всегда мечтал стать кому-нибудь старшим братом…
   – Лизе, например? В таком случае сегодня вечером я развлекаюсь без шурина. Впрочем, можешь успокоиться, я придумал другую программу…
   Он и в самом деле представил себе, что могло бы быть: ужин наедине, затянувшееся общение, которое воспитанный человек должен будет продлить посещением какого-нибудь модного и дорогого кабаре. Это означает, что они, возможно, выпьют лишнего, а в завершение его пригласят на последний стаканчик в гости к даме. Однако созерцание даже самого пленительного женского лица, если только ты в эту женщину не влюблен, рано или поздно прискучивает. И, если часть вечера посвятить искусству, это дает немалый выигрыш во времени.
   – Надеюсь, вы не очень голодны? – весело поинтересовался Альдо, когда полковник Карлов распахнул перед ними дверцу своей машины.
   Морозини случайно встретил русского полковника, когда возвращался к Адальберу, и решил пользоваться его услугами более или менее постоянно, что было вполне возможно сделать, если звонить в определенное бистро на площади Клиши.
   – Я поведу вас в «Олимпию», потом поужинаем «У Максима».
   Если она и испытала разочарование, то ничем его не выдала.
   – А что мы будем смотреть в «Олимпии»?
   – Конечно, Аргентину! Надеюсь, вы любите фламенко?
   Она рассмеялась:
   – Вы думаете, что я пресытилась русскими танцами и мне пора сменить обстановку? Мысль в самом деле неплохая.
   Появление графини в прославленном зале незамеченным не осталось. Поверх черного бархатного платья с длинными рукавами, спереди закрытого до самой шеи, но оставлявшего обнаженной почти всю спину, она накинула нечто вроде короткого домино из той же ткани, завязывавшегося у подбородка большим бантом из черного атласа. На фоне платья сияла брошь из бриллиантов и жемчуга, на правой руке Тани звенели такие же жемчужные с бриллиантами браслеты, левую украшал один-единственный бриллиант, который Альдо уже видел днем.
   «Она и правда очень хороша, – подумал венецианец, на мгновение залюбовавшись тонко очерченным профилем, склоненным над программкой. – Но почему она так печальна?»
   Ему и в самом деле показалось, будто ее нежные прелестные губы едва приметно дрожат. Неужели он расстроил ее, пригласив на это представление?
   Занавес поднялся, открыв декорацию: залитая жгучим солнцем испанская улица, по которой взад и вперед разгуливают прохожие. Вскоре показалась и высокая, кажущаяся еще выше от многочисленных оборок на шлейфе ее черно-красного севильского платья фигура прославленной танцовщицы. Аргентину нельзя было назвать настоящей красавицей, ее ослепительно белые зубы, в которых ей нравилось держать алую розу, слишком выпирали, но, когда послышался треск кастаньет, и ему ответил перестук каблучков, и оборки разом взметнулись вверх и закружились, Морозини забыл о своей спутнице, отдавшись ритму танца. Эта женщина, эта Аргентина, поистине обладала даром околдовывать толпу, и каждый из номеров ее программы завершался громом аплодисментов…
   Когда начался антракт и в зале зажегся свет, Альдо пришлось спуститься с облаков, и тут он увидел, что Таня не только не аплодирует, но, кажется, даже скучает.
   – Вам не нравится? – спросил он.
   – Нет, – вздохнула графиня, устало пожав плечами. – Никогда мне не понять, почему смотреть на эту женщину сбегаются такие толпы. Она до того безобразна…
   – Согласен, но ее огромный талант заставляет об этом позабыть!
   – При условии, что вам нравится такая музыка, а вот я ее не люблю.
   Альдо немедленно вскочил и подал спутнице руку, помогая встать.
   – В таком случае мы немедленно уходим! Но вам следовало сказать мне об этом раньше. Я никогда не привел бы вас сюда. Мне же хотелось доставить вам удовольствие, – в виде извинения прибавил он.
   – Мы еще недостаточно хорошо знакомы для того, чтобы вы узнали мои вкусы. И потом, я очень проголодалась!
   – Тогда едем ужинать!
   – Не рановато ли?
   – Какая разница! Не выгонят же нас из-за этого на улицу, и столик у нас заказан. Вокруг будет чуть поменьше народу, только и всего!
   – Лично я на это жаловаться не стану. Больше того, я вообще предпочла бы маленький кабачок в тихом местечке…
   – В таком виде? Да в ваше тихое местечко мгновенно собрались бы толпы. Но, если вам не нравится «У Максима», мы можем пойти куда-нибудь еще.
   Графиня прижала к себе руку Альдо, на которую опиралась, и с улыбкой ответила:
   – Нет-нет, все прекрасно! Не обращайте на меня внимания: иногда я, по-моему, немного схожу с ума…
   – Вам это так идет!..
   Видимо, так подумал и Альбер, пузатый и прославленный метрдотель знаменитого ресторана, когда они появились на пороге. Он незаметно окинул молодую женщину оценивающим взглядом, нескрываемо повеселел и поздоровался с Альдо, как с хорошим знакомым, после чего провел пару к столику, стоявшему на самом виду в зале, который резное красное дерево, медь и красная кожаная обивка сидений превратили в шедевр стиля «модерн». Морозини прошептал:
   – Графиня предпочла бы тихий уголок, Альбер!
   – О, как жаль! Тем более что у нас не так много тихих уголков.
   Альбер все же проводил их к угловому столику, и Таня с довольной улыбкой наконец уселась.
   – А теперь я бы выпила глоточек шампанского! – вздохнула она, стягивая с рук длинные, выше локтя, черные перчатки.
   Пока Альдо обдумывал меню, Таня рассеянно поглаживала то браслеты на левой руке, то бриллиант на правой, и, казалось, ее мысли снова унеслись куда-то далеко.
   – Вы ведь действительно любите драгоценности, не так ли? – спросил Морозини, понаблюдав за ней несколько минут.
   – Да, просто обожаю! Это самое прекрасное из всего, что создали земля и люди!
   – О, как вы безжалостны к человеческому роду! Не хотите ли рассказать мне о тех драгоценностях, которые ищете?
   – Хочу, но сделаю это позже, если вы ничего не имеете против. А сейчас… Знаете, мне весь день не терпится задать вам один вопрос: что вы сделали с той жемчужиной, которую я сегодня видела у Феликса? Вы так быстро ее спрятали…
   – Просто снова убрал в сейф.
   – Вы приносили ее Феликсу для того, чтобы он ее купил?
   – Не совсем так. Чтобы показать ее.
   – А кому она принадлежит? Она ваша?
   – Нет, не моя. Что касается имени владельца, мне не давали разрешения его называть. Может быть, вам известно, что это один из законов нашей профессии: мы должны хранить тайну, если нас не освободят от этого обязательства. В данном случае этого не произошло.
   – Как жаль! Я только мельком успела ее увидеть, и мне очень хотелось бы всласть ею полюбоваться. Я и не думала, что может существовать еще одна такая же огромная жемчужина, как «P*!*й*!*r*!*й*!*grine». У нее есть имя?
   – Да. «Регентша»!
   – Мило…
   Таня потребовала устриц, но, прежде чем приступить к ним, принялась осторожно поддевать вилочкой каждую устрицу на своей тарелке.
   Это позабавило Морозини.
   – Жемчуг ищете?
   – Всегда может внезапно повезти. С одной моей подругой такое однажды случилось.
   Зал постепенно заполнялся мужчинами во фраках и смокингах и дамами, усыпанными драгоценностями. Таня наконец решилась попробовать устриц, но, внезапно закашлявшись, закрыла лицо салфеткой и вскочила с места.
   – Извините, – приглушенным голосом пробормотала она. – Я… я сейчас вернусь!
   И так быстро убежала в туалет, что Альдо едва успел подняться с места, чего требовали правила хорошего тона. Нет, вечер явно не удался! Все решительно идет не так, как надо! Морозини тоже отодвинул тарелку, закурил и принялся ждать…
   Ждать ему пришлось довольно долго, и он все сильнее нервничал. Докурил уже вторую сигарету, но Таня так и не появилась. Скорее раздраженный, чем встревоженный, он уже хотел пойти взглянуть, в чем дело, когда к его столику приблизился Альбер, который сообщил, что прекрасная спутница Альдо просит ее извинить, ей вдруг стало нехорошо, и, поскольку ее недомогание никак не проходило, она решила вернуться домой.
   – Лакей остановил для нее такси, и она уехала.
   – Но почему же не позвали меня, если ей стало так плохо?
   Альбер кашлянул, явно смутившись:
   – Собственно говоря, она уже довольно давно уехала, она и в туалет-то зашла только для того, чтобы вымыть руки и оставить салфетку мадам Иветте. Похоже, дама очень торопилась уйти. До такой степени, что машину предпочла ждать на улице… Я велю принести вашему сиятельству других устриц: эти уже нагрелись…
   – Нет. Уберите только ее тарелку! Я не собираюсь за ней гоняться и намерен поужинать: представьте себе, Альбер, я проголодался!
   – Если ваше сиятельство позволит, я признаюсь, что очень рад этому: ваше сиятельство слишком редко у нас появляется. Я лично позабочусь о том, чтобы этот ужин стал… незабываемым.
   – До чего же любезно с вашей стороны, Альбер, но скажите, вы раньше видели графиню?
   Метрдотель чуть наклонился к нему, понизив голос:
   – Ее лицо из тех, которые трудно забыть. По-моему, она приходила сюда дважды несколько месяцев тому назад, и я почти уверен в том, что с ней был один из гостей месье Ван Кипперта, американского миллиардера, который сегодня появился незадолго до того, как графине стало нехорошо.
   – Который же из них? – спросил Альдо, искоса поглядывая на указанный ему столик.
   – Тот, что сидит напротив янки. Знатный испанец, маркиз д'Агалар. Он тоже, если верить слухам, очень богат…
   – Что ж, вот для меня и развлечение! Спасибо, Альбер! Постараюсь отныне появляться у вас не так редко… – прибавил он, вовсе не собираясь выполнять обещание.
   Альдо ел не спеша, наблюдая за группой человек в десять, окружавших американца: там были несколько очень красивых, увешанных бриллиантами женщин, явно прибывших из Соединенных Штатов, и незнакомые ему мужчины. Младшая из женщин, совсем молоденькая девушка, казалось, была подругой того самого маркиза, на котором Морозини и сосредоточил свое внимание: жгучий брюнет с темными восточными глазами, – должно быть, в его жилах текла кровь древних мавританских королей, – с резким профилем, презрительной складкой губ и волчьим оскалом вместо улыбки. Альдо тотчас определил свое впечатление:
   – Красивый парень, но физиономия на редкость неприятная! И все же некоторым женщинам он наверняка должен нравиться…
   Во всяком случае, в отношении девушки в платье из белого тюля можно было не сомневаться. Светлая блондинка с прелестными, по-девичьи хрупкими плечами смеялась в ответ на любое слово маркиза и буквально пожирала его глазами. Тем не менее трудно было себе представить, чтобы он говорил что-нибудь уж очень забавное!
   Чуть позже, выходя из зала с сигаретой в руке, Альдо поманил к себе метрдотеля.
   – Ваше сиятельство уже покидает нас?
   – Да, Альбер, и ужин был во всех отношениях превосходный. Скажите, а что вам известно об этом маркизе д'Агаларе? Он женат?
   – Нет. Он из тех, кто срывает цветок, вдыхает его аромат, потом бросает. Иногда, как говорят, еще и ногой раздавит. Из очень знатного рода, богат. Во всяком случае, к своим подругам он, по слухам, проявляет щедрость. Но все же я думаю, что он не прочь жениться на маленькой Ван Кипперт, а она, со своей стороны, кажется, совсем не прочь сделаться маркизой.
   – Я не уверен, что это такая уж удачная мысль!..

   Остановившись на пороге ресторана, Морозини замешкался, глядя на часы: было около полуночи, более или менее пристойное время для того, чтобы нанести визит красивой женщине. Не желая сообщать адрес лакею, чтобы тот поймал для него такси, Морозини двинулся в сторону площади Мадлен беспечным шагом человека, который только что плотно поужинал и теперь совершает небольшую прогулку, дабы облегчить пищеварительный процесс. Выйдя из поля зрения лакея, он немедленно остановил свободную машину и почти не удивился, узнав в ее водителе полковника Карлова.
   Альдо сел и открыл окошко, отделявшее его от водителя.
   – Как идут дела? – вежливо осведомился он.
   – А как, по-вашему, они могут идти? Полиция по-прежнему ходит за мной по пятам.
   – Но ведь они нашли тело? Чего же им еще надо?
   – Мне-то откуда знать? Как бы там ни было, они без конца просят меня рассказать про ту ночь. Можно подумать, они мои внучата, а я их бабушка, и вся эта история – сказка про Красную Шапочку… С мальчишкой все точно так же, но он от этого, пожалуй, получает удовольствие: еще бы, ведь теперь он может задаваться перед приятелями! И ему-то, по крайней мере, есть что рассказывать… хотя каждый раз приходится повторять одно и то же.
   – А что он может еще сказать?
   – Вы забываете о том, что он своими глазами видел похитителей! Легавые все еще надеются вытянуть из него хоть какие-нибудь дополнительные приметы.
   Альдо молча положил ему руку на плечо и слегка сжал, а затем, чтобы переменить тему, спросил:
   – Вы знаете графиню Абросимову?
   – Ее саму нет, а вот мужа ее знал. Он был много старше ее и чудовищно богат. Страстно любил драгоценности. Ее же я видел только однажды, и она оказалась до того красива, что захотелось упасть перед ней на колени! Впрочем, ей приписывают немало похождений…
   – Ничего удивительного! Она и впрямь обворожительна, но я не уверен, что счастлива…
   – Трудно быть счастливой русской женщине в наше время. Ей-то, насколько я знаю, хотя бы есть на что жить?
   – Похоже, да, но ей хотелось бы отыскать украденные у нее драгоценности…
   – В самом деле? Что ж, парень, который их украл, не зря старался! Муж буквально осыпал ее бриллиантами, сапфирами, изумрудами и жемчугом. Только не рубинами: он говорил, что они не подходят к цвету ее глаз. По-моему, украшений у нее было больше, чем у самой царицы.
   – Он никогда не дарил ей рубинов? Вы уверены?
   Карлов пожал плечами.
   – Я только повторяю то, что слышал сам. Так… Мы приехали, вот она – ваша улица Греза.
   – Остановитесь, пожалуйста, у дома номер семь.
   – Подождать вас?
   – Хорошо бы! Я ненадолго. Собственно говоря, – с улыбкой прибавил он, – вот здесь и живет графиня.
   Бывший полковник повернулся и с удивлением взглянул на пассажира:
   – Здесь? В таком случае она недавно сюда перебралась. В шоферских кругах известно все обо всех, и я слышал, что она жила в одном из самых красивых домов на набережной Орсе.
   Альдо пришлось потрудиться, пока ему открыли дверь. Крепко же спал консьерж в этом доме! Наконец князя соизволили впустить, и он смог проникнуть в дом, выкрикивая на ходу имя графини, как было принято делать в парижских домах… Но попасть в квартиру оказалось еще труднее. На звонок довольно быстро откликнулся грубый, хотя и женский голос, но Альдо вынужден был вступить в переговоры, которые длились с переменным успехом до тех пор, пока из-за двери не послышался дрожащий от ярости голос мадам Абросимовой.
   – Что вам надо? – спросила она.
   – Узнать, как вы себя чувствуете. Вы так внезапно исчезли!
   – Спасибо, я чувствую себя превосходно. Только не говорите, будто вы беспокоитесь о моем здоровье. Уж очень не скоро вы начали беспокоиться…
   – В тех случаях, когда женщина решает удалиться, догонять ее не всегда прилично.
   – Однако именно так вы и поступили… правда, с запозданием. Так что уходите отсюда и не мешайте мне спать.
   Послышалось глухое ворчание, означавшее, что верная Тамара где-то неподалеку и готова приступить к исполнению своих обязанностей сторожевой собаки.
   – Я хотел с вами поговорить. Неужели это так сложно?
   – Очень. Что вы хотите мне сказать?
   – Через дверь – ничего… но я не расположен отсюда уходить.
   Между двумя женщинами состоялось короткое совещание, после чего наконец послышалось шуршание снимаемой цепочки, и дверь отворилась.
   – Входите! – прорычала дочь Чингисхана.
   В прихожей было темно, но в дверном проеме ярко освещенной гостиной вырисовывалась тонкая фигурка Тани. Она была полностью одета и, несомненно, еще не ложилась. Альдо вошел в комнату следом за ней.
   Таня устроилась у горящего камина на груде подушек, сваленных у ножек одного из вычурных кресел в стиле Людовика XVI. Рядом с ней – запотевший стакан с прозрачной жидкостью, вряд ли в нем была вода. Схватив стакан, Таня одним глотком его осушила.
   – Пить в одиночестве – не лучшая привычка, – мягко заметил Морозини. – Как правило, это приводит к самым плачевным результатам.
   – Хотите?
   Развернувшись в своем гнездышке из подушек, она достала откуда-то бутылку водки, велела гостю взять для себя стакан со стоявшего на столе подноса, налила ему, затем снова наполнила свой стакан.
   – До дна! – приказала она, подкрепляя слова делом, затем отшвырнула стакан и, потянувшись с томной грацией, откинулась на подушки.
   – Ну, так что же? О чем вы хотели со мной поговорить?
   Альдо ответил не сразу. Он смотрел на Таню, думая о том, как хорошо быть женатым – и женатым именно на Лизе! – потому что эта женщина была чертовски соблазнительна со своими огромными затуманенными алкоголем глазами и этим безвольно раскинувшимся телом, чьи очертания обрисовывались так явственно, а над тонким черным шелковым чулком, обтянувшим прелестную ножку, виднелась полоска белой кожи.
   – Да говорите же, – поторопила она, – что вы молчите?
   Она намеренно соблазняла его, и в другое время он, может быть, и поддался бы соблазну. Заниматься любовью – лучший способ забыть на время о своих заботах, но что-то подсказывало ему, что связь с этой женщиной лишь добавит ему проблем.
   – Я пытался найти ответ на вопрос, – наконец произнес он, – но лучше всего будет задать его вам: почему вы так боитесь маркиза д'Агалара?
   Эти слова произвели магическое действие: сирена тотчас вернулась на твердую землю. Графиня побледнела и стиснула сплетенные тонкие пальцы, пытаясь скрыть волнение.
   – Интересно, с чего вы взяли, что я его боюсь? И откуда вы его знаете?
   – Я его не знаю, – безмятежно ответил Альдо, – но вы сейчас исправите положение. А насчет того, что вы не боитесь, что ж, объясните мне в таком случае, почему вы изобразили приступ кашля в ту самую минуту, как он вошел в ресторан.
   – Я по-настоящему закашлялась!
   – В таком случае это произошло как нельзя более кстати! И кашель мгновенно прошел, стоило вам выйти из зала.
   Альдо сел рядом с ней, но не на подушки, а на ковер, скрестив ноги по-турецки. Взяв сигарету из своего золотого портсигара, он зажег ее и решительно вложил в губы молодой женщины, потом закурил сам.
   – Таня, может быть, вы расскажете мне всю правду? Мне кажется, вам станет легче. Прежде всего, что это за человек?
   Она несколько раз с жадностью затянулась, потом вздохнула:
   – До последнего времени он был моим любовником. И еще – моим другом. По крайней мере, я в это верила…
   – И что же заставило вас переменить мнение?
   Таня рассказала Альдо о своей встрече с Хосе д'Агаларом на одном из больших парижских вечеров, устроенных в пользу русских беженцев. Рассказала о том, как общий знакомый представил их друг другу, и после этого они не расставались в течение нескольких недель. Агалар уверял, что безумно в нее влюблен, и поиски ее пропавших драгоценностей стали для него кровной заботой.
   – Я была так счастлива! – вздохнула молодая женщина. – Он нашел для меня две вещи. Конечно, не самые ценные, но все-таки начало было положено. И ему удалось получить их за относительно невысокую цену…
   – Значит, он заставил вас за них заплатить?
   – Что бы там ни говорили на этот счет, у него нет никакого состояния, хотя семья у него действительно очень богатая. Что касается меня, то я считаю вполне естественным хоть немного компенсировать ни в чем не повинным покупателям этих краденых драгоценностей потерю. И потом, вы даже представить себе не можете, как сильно я его любила. Я даже подумывала выйти за него замуж, но он дал мне понять, что не стремится к этому, предпочитая оставаться холостяком, чтобы не обижать родных, которые держат для него наготове невесту чуть ли не королевского рода…
   – Первая рана? – сочувственно произнес Альдо.
   – Разумеется. Я тоже принадлежу к знатному роду и не вижу, почему бы герцогу, его отцу, меня не принять. Я и сказала ему об этом, и он на некоторое время от меня отдалился: обиделся. Но, повторяю, я была от него без ума. А потом в один прекрасный день он приоткрыл передо мной свой секрет, попросив помочь ему лично в возвращении моих драгоценностей… а также некоторых других. Помощь моя должна была заключаться в следующем: он указывает мне интересующие его дома, а я должна добиться того, чтобы меня там принимали, – что, как вы понимаете для меня не составит никакого труда. Таким образом я могу снабжать его необходимыми сведени-ями…
   – …после чего в одну прекрасную ночь ваши новые «друзья» лишатся самых ценных своих вещей, – заключил Альдо, который все понял как нельзя лучше из этого слегка бессвязного рассказа. – Иными словами, великолепный маркиз оказался просто-напросто взломщиком.
   – Именно так я и подумала и потому отказалась. Тогда он рассердился и посоветовал мне решить, чего же я все-таки хочу. Он сказал, что люди, не пожелавшие вступать со мной в какие бы то ни было переговоры и возвращать то, что мне принадлежало, не заслуживают порядочного к себе отношения. Тогда я сказала, что большой изумруд, об утрате которого так сокрушалась мадам Печчи-Блунт, никогда мне не принадлежал. А он мне на это ответил, что вполне имеет право подумать и о себе и что этот самый изумруд принадлежал его собственной семье: якобы один из предков, спутник Кортеса, некогда взял его в сокровищнице Монтесумы.
   – Как я погляжу, у этого парня на все найдется ответ!
   – В большей степени, чем вы можете себе представить! Кроме того, он мне сказал, что теперь мы связаны, и хочу я этого или не хочу, я должна продолжать помогать ему, потому что иначе он устроит так, чтобы все свалить на меня. То же самое будет, если я обращусь в полицию. Затем он посоветовал мне подумать обо всем этом, пока он съездит к родным в Андалузию. И вот теперь он вернулся…
   – Но ведь не бросился к вам первым делом?
   – Дайте мне еще сигарету!
   На этот раз Альдо предоставил Тане возможность прикурить самой и, как раньше, сделать две или три затяжки, прежде чем продолжить:
   – Это было бы нелегко сделать! Как только дверь за ним закрылась, я наспех сняла вот эту вот квартиру и поселилась здесь. Раньше я жила на набережной Орсе и оставила там много красивых вещей, но тогда я думала только об одном: скрыться от него.
   – Да вы же всего-навсего перешли на другой берег Сены! Почему вы не уехали куда-нибудь подальше? Не отправились в Англию, в Швейцарию, в Америку?
   – Я люблю только Париж. Кроме того, у меня сердце разрывается, стоит только подумать, что между мной и камнями, которые я разыскиваю, ляжет слишком большое расстояние.
   – Кстати, насчет сердца: а что стало с вашей великой любовью к дону Хосе?
   – Я и сама толком не знаю, поскольку не задавала себе такого вопроса. Но мне кажется, от нее мало что осталось! Теперь, как вы понимаете, я его просто боюсь.
   – Хм!.. Допустим. Но в таком случае вы должны были бы скрываться, прятаться под шалями, накидками, покрывалами. Зачем вы явились к князю Юсупову в таком умопомрачительном наряде?
   – Феликс – мой друг, настоящий друг, и в его доме мне ровным счетом ничего не угрожает. Кроме того, Хосе не принимают в русских домах, во всяком случае, в том, что от них осталось. Он наглый, грубый, и, кроме того, он после глупейшей ссоры убил на дуэли молодого Вронского.
   – Отчего он не жил во времена Анны Карениной! Несчастная женщина не закончила бы свою жизнь под колесами поезда, а свет лишился бы прекрасной книги! – не удержавшись, съехидничал князь. – А теперь объясните мне, почему вам непременно хотелось куда-нибудь пойти со мной?
   – Я не знала, что он уже вернулся… и еще – когда я вас увидела, мне показалось, что небо ответило на мои мучительные вопросы насчет идеального мужчины…
   Наверное, Морозини должен был почувствовать себя польщенным, но он не мог не встревожиться. Тотчас поднявшись с ковра, он перебрался в кресло.
   – Премного благодарен, но что вы под этим подразумеваете? В чем проявляется моя идеальность?
   – В том, что вы лучше всех разбираетесь в камнях, располагаете большими средствами, вас принимают… больше того – зазывают в любое общество, и вы представляете собой наилучшую гарантию из всех возможных, если только захотите взять меня под свое покровительство…
   – Вы уже много всякого наговорили, и я думаю, что пора расставить все по местам. Я всей душой готов вам помочь… но лишь в определенных пределах…
   – Что за пределы?
   – Пределы законности. Со мной и речи не может быть о том, чтобы добывать драгоценности кражами! Кроме того, вам следует принять во внимание, что я не парижанин, живу в Венеции, и потому между нами довольно большое расстояние, измеряемое многими километрами. Наконец, пусть даже моему мужскому тщеславию бесконечно льстит мысль сделаться вашим… официальным покровителем, об этом не может быть и речи, так как я женат и люблю свою жену!
   Таня прикрыла веки, и на ее лице появилась очаровательная лукавая гримаска.
   – Почти все интересные мужчины женаты, и все без исключения уверяют, будто любят своих жен… Из этого еще ничего не следует.
   – Наверное, вы лучше меня можете об этом судить, но для меня это не пустые слова и не отговорка. Если я говорю, что люблю женщину, которая носит мое имя, это истинная правда! И ни один человек из тех, кто ее знает, ни на мгновение не сможет в этом усомниться. А теперь давайте сменим тему, хорошо? Лучше покажите мне драгоценности, которые ваш Хосе «помог» вам отыскать!
   Таня гибким движением поднялась с подушек, вышла из гостиной и вскоре вернулась, держа в руках потертый кожаный футляр с утратившим позолоту гербом на крышке. Открыв футляр, она протянула его Морозини: внутри лежали серьги и крест, усыпанные жемчугом и изумрудами. Старомодные, выполненные в несовременной манере, но – по крайней мере, на первый взгляд, – с хорошими камнями. Альдо, решив изучить их получше, вытащил из кармана маленькую лупу ювелира, которую всегда носил при себе вместе с носовым платком, портсигаром и бумажником. Пристроив лупу на глаз, он наклонился к стоявшей на столе лампе.
   Ему хватило и беглого осмотра, да и тот лишь подтвердил то, что Альдо заподозрил в первое же мгновение: золотые оправы были старинными, но жемчуг и изумруды – не только новыми, но попросту поддельными. Значит, этот бандит д'Агалар посмел продать – дешево, но все же продать! – этой несчастной женщине драгоценности, в которых он подменил самое главное и чья стоимость теперь не превышала цены золотого лома.
   Тем не менее он не стал делиться с Таней своими наблюдениями, соображения насчет бандита тоже оставил при себе, закрыл футляр и вернул его владелице.
   – Вы иногда надеваете их?
   – Никогда. Хосе посоветовал мне в течение некоторого времени никому их не показывать. Да и к тому же они вышли из моды, и лучше выждать какое-то время, прежде чем снова начать их носить.
   «Ну, еще бы! – подумал Альдо. – Этот тип не сумасшедший и себе не враг! Бедная девочка и впрямь влипла в историю. Но я-то как во всем этом оказался замешан и что мне делать дальше?»
   Он чувствовал себя усталым и слегка сбитым с толку еще и потому, что за спиной прекрасной графини угадывалось грязное дело, возможно, целая ассоциация злоумышленников, от которых ему хотелось бы держаться как можно дальше. Тем временем Таня отнесла на место футляр, вернулась в гостиную и теперь с мольбой смотрела на него.
   

notes

Примечания

1

   Большой мебельный магазин, торгующий в кредит. (Здесь и далее прим. автора.)

2

   Дворец, на месте которого сейчас стоит дворец Шайо.
Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать