Назад

Купить и читать книгу за 14 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Знатные распутницы

   Женщины, охваченные любовной лихорадкой… Женщины, не привыкшие и не желающие сдерживать свои чувства… Таковы прекрасная Габриэль д'Эстре, любовница короля Франции, и Гортензия Манчини – племянница кардинала Мазарини, покорившая сердце короля Англии, ианглийская авантюристка «божественная леди» Гамильтон и многие, многие другие… Неукротимая страсть, не знающая нравственных преград, – вот черта, которая объединяет героинь этого удивительного повествования…


Жюльетта Бенцони Знатные распутницы

Жестокая Мабиль, или Белемская гадюка

   Красивой она не была и знала это, но притягивала внимание золотисто-зеленым загадочным блеском кошачьих глаз, пышными, как львиная грива, огненно-рыжими волосами. Впрочем, молодые парни редко заглядывались на коротконогую, веснушчатую и носатую девушку, преждевременно располневшую от чудовищных нормандских пирушек.
   Душа ее была под стать телу, и в свои пятнадцать лет Мабиль Тальва, графиня Белемская (пожалуй, самая богатая и самая могущественная из всех наследниц в Нормандии), отличалась не только неистовыми страстями и жестокостью, редкой даже для одиннадцатого века, – склонность Мабили к обману и коварным интригам, страсть ко лжи и алчность с детских лет приводили в ужас ее кормилиц, подруг, пажей, слуг и даже суровых воинов, охранявших родовые замки.
   Справедливости ради надо признать, что эти качества Мабиль явно получила по наследству. Ее отец, Гийом Тальва по прозвищу Заяц, был, вероятно, самым опасным, но вместе с тем и самым трусливым мерзавцем во всей Нормандии.
   Гийом Заяц происходил из старинной бретонской семьи, которая веком раньше пришла искать счастья на плодородных нормандских землях. Среди его предков, надо сказать, были и достойные люди. Первому из Тальва Ивону, умнице, строителю стенобитных орудий, выпала большая удача – вырвать из рук Людовика Заморского юного герцога Ричарда I Нормандского. По услуге было и вознаграждение: обширное и богатое графство, в которое входил весь Перш.
   Сын Ивона Гийом получил во владение землю Алансонне. Он тоже был строитель, но сооружал крепости. Гийом воздвиг укрепленные замки в городах Белем, Донфрон, Мортань, Алансон. Насилие было тайным грехом рода Тальва, чем богаче становился Гийом, тем алчнее стремился он к большей власти. Скоро у него было куда больше врагов, чем замков…
   В ту пору Нормандия совсем недавно была покорена суровыми и жестокими северянами-викингами, и в этих краях дипломатии почти не существовало. Подлинной властью обладало только оружие, силу закона заменяла военная сила. Даже герцогам едва удавалось поддерживать видимость порядка.
   Так Гийом Тальва, восставший против Роберта II по прозвищу Дьявол, был уничтожен почти со всей своей семьей. Из четырех его сыновей уцелел лишь младший – Гийом-Заяц, который с великим умением избегал подставляться под удары и благодаря своей хитрости легко заполучил все огромное состояние семьи.
   Став графом Белемским, он железной рукой правил в своих владениях и самоуверенно считал, что ему все дозволено. Да и кого ему было бояться? Герцог Роберт, погибший в Святой Земле, оставил после себя наследником одного бастарда, маленького Гийома, дитя его любви с Арлетт, красивой дочерью кожевника из Фалеза. Против этого младенца поднялись все знатные бароны, алчные и уверенные в том, что они быстро расправятся с беспомощным, почти лишенным поддержки мальчишкой, а потом перережут друг друга в борьбе за герцогскую корону. Несколько верных сторонников юного Гийома переправили его во Францию, вверив покровительству короля, но отсутствие верховной власти в Руане оставляло баронам простор для любых жестоких фантазий…
   В один прекрасный день Тальва – он уже был женат и имел троих детей – влюбился в молоденькую девушку, кстати, очень богатую, ибо у него чувства всегда опирались на материальную основу. Прежняя его супруга, кроткая и непорочная Геребурга, стала досадной помехой этим планам, а Тальва не терпел никаких помех…
   Утром в Пасху 1042 года графиня Геребурга, взяв с собой всю женскую прислугу и держа за руку дочь Мабиль, которой тогда было десять лет, с большой пышностью направилась в церковь на праздничную мессу. Она не прошла и полдороги, как на процессию напал вооруженный отряд; прежде чем наброситься на графиню, солдаты разогнали прислугу и отшвырнули в сторону девочку, которая покатилась по земле и ударилась о камень. Когда убийцы уехали, на дороге остался лишь труп Геребурги – задушенная головным покрывалом, она распростерлась на земле в парадном платье из пурпурного шелка…
   Это чудовищное преступление потрясло весь город, но никто не осмелился и рта раскрыть. Только Мабиль, глядя отцу прямо в глаза, сказала:
   – Ваши люди и меня едва не убили! Я тоже должна готовиться к смерти?
   Тальва гнусно ухмыльнулся.
   – Я не стану убивать тебя, если ты пообещаешь быть любезной со своей новой матерью.
   – Я буду любезна! – обещала девочка, но волна ненависти, захлестнувшая ее сердце, смыла все человеческие чувства, какие оставались еще в детской душе.
   Отец показал дочери, как следует добиваться своего, и этот урок она не забудет… Когда через два дня после гибели Геребурги Тальва женился на девушке, красотой и землями которой жаждал обладать, улыбающаяся дочь убитой присутствовала на свадебной церемонии. Пристально глядя на новобрачных, Мабиль думала, что она, хотя и некрасива, сможет достичь большой власти и получить огромное богатство, что ее отец, сам того не зная, трудится ради нее, ради того дня, когда она, избавившись от родных, станет единственной хозяйкой сказочного состояния.
   Кстати, эта постыдная свадьба была отмечена кровавым происшествием…
   В Белемском графстве проживала могущественная семья Жируа, знатных вассалов Тальва, которые владели Эшофуром, Монтрей Л'Аржиле и всей долиной реки Шарантон. Этих Жируа, тоже бретонцев по происхождению – в прошлом они были союзниками и друзьями рода Тальва – в графстве любили так же сильно, как ненавидели Гийома Тальва. То была великолепная семья: четыре дочери и семь белокурых великанов сыновей, прирожденных воинов и наездников. Богатство их составляли земли, принесенные в приданое женами или завоеванные мечом.
   Разумеется, Жируа признавали графов Белемских сюзеренами, но землями своими владели полновластно, и теперь Тальва горел желанием присвоить эти владения…
   Увы, с недавних пор семью Жируа преследовали несчастья. Старший сын, Эрно, сойдясь в единоборстве с угольщиком из своих лесов, погиб, сломав позвоночник, на каменных плитах во дворе собственного замка. Второй сын, Фульк, пал в 1040 году от руки своего брата Роберта, защищавшего их общего опекуна Жислеберта де Бриона, которого семья Жируа обвинила в растратах. Шестой сын Гуго был случайно застрелен из лука на состязаниях в стрельбе, а самый младший, Жируа, скончался, сойдя с ума.
   Осталось только трое: благородный Гийом, невольный убийца Роберт и редкостный человек, возвышенная душа Рауль, который избрал путь монашеского служения и изучал медицину. Воспитанный в большом аббатстве Бек-Эллюэн, он уединился в монастыре Сент-Эвру (который всем был обязан его семье), чтобы учиться облегчать страдания человеческие – в ту эпоху стремление крайне редкое и для знатного сеньора совершенно необычное. Из-за неудачно выстриженной тонзуры народ, обожавший Рауля, прозвал его Плохо Коронованным.
   Из трех сыновей Жируа Тальва сильнее всего ненавидел Гийома, потому что тот был самый богатый. Он пригласил Гийома на свою греховную свадьбу, а тот, добрая душа, подумал, что отказ огорчит соседа, навлекшего на себя всеобщую злобу. Гийому не повезло…
   После свадебного пира Тальва удалился с молодой женой в спальню, выдав Гийома Жируа своим людям, которые стали его мучить; они отрезали Гийому уши, нос, выкололи глаза и оскопили с диким зверством, которое впоследствии оправдывали тем, что обезумели от вина. Ибо несчастный не умер от этих страшных мучений, которые, кстати, происходили на глазах Мабили и доставили ей большое удовольствие…
   Вылеченный Фюльбером и Жаном Глухим, учителями брата Рауля, бедный Гийом выжил, скрыл изуродованные лицо под вуалью и решил стать божьим человеком. Однако пока он залечивал раны в родовом замке Пон Эшанфре, Роберт поехал в монастырь Сент-Эвру.
   – Нас осталось только двое! – сказал он Раулю. – Прежде всего ты – Жируа, а потом уже монах. Ты любимый брат Гийома, помоги же мне заманить в западню Тальва и покарать за его злодеяние!
   Тогда могучий монах покинул свою келью, снова облачился в обшитую железными шипами кольчугу, привесил к поясу длинный нормандский меч, но отказался от шлема, дабы, уповая на милость божью, сражаться с обнаженной головой – и последовал за Робертом.
   Собрав своих людей, они начали невероятную погоню. От их гнева Тальва, оправдывая собственное прозвище, бегал, как заяц, повсюду таская за собой жену и дочь, не принимая боя, из которого (он это понимал) живым не выйдет. Он переезжал из одного замка в другой, скрывался в них с утра понедельника до вечера среды, ибо закон Церкви устанавливал Божье Перемирие, запрещавшее прибегать к оружию в остальные дни недели. В эти дни Тальва вновь появлялся на людях, насмехаясь над своими врагами, но все-таки избегал приближаться к ним; потом он исчезал, чтобы укрыться в другом своем логове. Мабиль, молчаливая, погруженная в свои мысли, следовала за отцом, но в душе вовсю наслаждалась его страхами…
   Каждый раз братья Жируа, убедившись, что птичка упорхнула, сжигали пристанище Тальва, затем, стиснув зубы и еще больше помрачнев, опять устремлялись в погоню.
   Однажды к ним пришел молодой человек.
   – Чтобы поймать одного Тальва, нужен другой Тальва… Позвольте мне помочь вам, – предложил он братьям.
   Это был родной сын Зайца Арнульф, который стоил своего папаши. С трудом преодолев отвращение, братья приняли его услуги и обложили свою дичь, которая, впрочем, снова от них ускользнула. Но на этот раз Тальва так перепугался, что бежал во Францию, предоставив братьям полную свободу действий. Кстати, вскоре после этого Арнульф умер от несварения желудка. У какой-то монахини он украл поросенка и один целиком его съел.

   Теперь наследниками Тальва остались только его сын Ивон, епископ в Се, и – Мабиль. Она часто подумывала убить отца. Мабиль была очень сведуща в ядах – в подругах у нее ходила одна белемская колдунья – но еще не пришло время возвращаться в Нормандию и потребовать назад свои владения… В Нормандии теперь все изменилось: герцог Гийом, Гийом Бастард, вернулся туда во главе огромного войска. В 1047 году под Мезидоном он разбил мятежных баронов и снова стал властителем Нормандии, которой правил железной рукой…

   – Вы не сражались против герцога, отец мой, – сказала Мабиль. – Пришло время поехать в Руан, чтобы изъявить ему преданность и потребовать ваши владения. Герцог не сможет отказать, ибо вы слишком знатный сеньор!
   Тальва, последовав совету дочери, приехал в Руан, где был принят очень милостиво. Гийом отнесся к Тальва по-доброму, но сразу дал ему понять, что земли будут возвращены при одном условии – браке дочери и единственной наследницы Тальва с правой рукой герцога, его самым преданным слугой Роджером Монтгомери, сеньором Вимутье…
   Тальва и Мабиль с восторгом согласились. Первый – потому, что земли Монтгомери, находившиеся рядом с владениями Жируа, давали возможность окружить его извечных врагов; вторая – потому, что Монтгомери обладал всем, что привлекало ее… даже умением пользоваться ядом, излюбленным его оружием. Ведь стараниями «правой руки» герцог аккуратно избавился от своего опекуна и регента, герцога Алена Бретонского.
   Свадьбу с большой пышностью справили в Руане, а вскоре сам Гийом не без труда женился на неукротимой Матильде Фландрской, которую ему пришлось избивать до полусмерти, чтобы выбить признание в любви.
   Став госпожой Монтгомери и освободившись от отцовской опеки, Мабиль начала претворять в жизнь свой обширный, давно задуманный план. Первым отправился на тот свет ее отец, прекрасно отужинавший в замке зятя. Потом она занялась семьей Жируа.
   Последние впали в немилость у герцога. Монтгомери удалось заполучить часть их земель. Гийом, прозванный Безухим, отправился в паломничество на Святую Землю, а его сын Эрно бежал на Сицилию. Рауль тоже покинул родные края, чтобы предаться на Сицилии самым серьезным занятиям медициной вместе с прославленным Тротулой. Оставался, однако, Роберт, женатый на кузине герцога Аделаиде. Впрочем, Мабиль сумела стать ее близкой подругой, и скоро все свершилось согласно желаниям этой страшной женщины: как-то вечером Роберт умер, отведав роскошных яблок, какими его угостила собственная жена.
   После этого Мабиль твердо уверовала в свою победу. Владения Жируа практически остались без хозяина. Оставалось лишь протянуть руку…
   Внезапно из Италии вернулся Эрно; он привез в подарок герцогу дорогой плащ и изъявил ему свою покорность. Все пришлось начинать сначала, но жена Монтгомери была не из тех, что так легко сдаются. Со всей любезностью, на какую она была способна, Мабиль пригласила молодого человека на званый ужин. Безрезультатно. Вовремя предупрежденный, Эрно не отозвался на приглашение.
   Тогда она попыталась добиться своего иным способом: в тот день, когда Эрно готовился въехать в родовой замок Эшофур, ему, поздравляя с благополучным прибытием, поднесли кубок охлажденного вина. Эшофур какое-то время находился в руках Мабили, и Эрно отказался от кубка; но один из его спутников, страдая от жажды, выпил вина и в тот же вечер умер. К несчастью, этим спутником оказался шурин Мабили, Жислеберт Монтгомери!
   Отравить Эрно опять не удалось… но сам сатана был заодно с этой чудовищной коротышкой. Мабиль подкупила камердинера Эрно, некоего Роже Гулафра де Гулафриера, который за кругленькую сумму охотно взялся приготовлять напитки своему господину. И вот, благодаря питью Мабили, Эрно тоже отправился к праотцам. У него остался сын, который предпочел побыстрее предложить свои услуги королю Франции – и тем самым оказаться подальше от опасной соседки.

   Впрочем, время шло. Герцог Гийом, сопровождаемый Монтгомери, отправился завоевывать Англию. Герцог осыпал почестями семью своего преданного слуги, но Мабиль не любила море. Она предпочитала жить в нормандских владениях, округлять их с помощью искусно раздаваемых отваров и допуская к себе в постель тех своих вассалов, кого находила неплохо сложенными. К великой радости, надо признать, собственного мужа, которого подобная жена теперь приводила в ужас: он больше не хотел жить с ней под одной крышей.
   Спустя много лет, 2 декабря 1082 года возмездие наконец настигло отравительницу. В тот день Мабиль, верная старой привычке, выкупалась, как обычно, в ледяной воде речки Див. Румяная и посвежевшая, она вернулась домой, легла в чем мать родила (согласно обычаям того времени, спали голыми) на постель, стоявшую у жарко горевшего камина. Кстати, уже стемнело, и Мабиль, приказав подать себе обильный ужин, готовилась отойти ко сну, когда дверь распахнулась, и в спальню ворвались трое вооруженных до зубов мужчин.
   Она не успела даже вскрикнуть: миг – и ее голова, срубленная мастерским ударом меча, покатилась по полу. Свершил этот подвиг кузен семьи Жируа, Гуго де Сожэ, у которого в пользу Мабили тоже был отнят родовой замок. После чего поборники справедливости растворились в темноте – сын Мабили, охранявший замок, даже не заметил их вторжения. Через несколько часов он для вида бросился за убийцами в погоню, но никого так и не догнал…

   Нормандскую Локусту[1] похоронили в монастыре Троарн… Роджер Монтгомери, овдовев, спокойно продолжал свою ослепительную карьеру, которая привела его к посту вице-короля Англии. Там он с помощью своей новой супруги стал родоначальником английской ветви дома Монтгомери…

Пылкая Бертрада, или Как становятся королевой

   В 1092 году город Тур готовился отметить праздник Троицы с необычайной пышностью. Приказ графа Фулька был категоричен: необходимо сделать все, чтобы ожидаемый гость мог составить самое лестное представление о провинции Анжу вообще и о ее сеньорах Плантагенетах в частности, ибо упомянутый гость был важной особой! Речь шла о короле Франции Филиппе I, и поскольку он славился своим необыкновенным пристрастием к роскоши, Фульк понимал, что анжуйцам следует превзойти самих себя, дабы не ударить лицом в грязь.
   Однако среди тех, кто ждал приезда короля, в Туре была одна особа, ожидавшая его с особым трепетом – Бертрада, прекрасная графиня Анжуйская, супруга сюзерена Анжуйского дома. Этот визит на самом деле был исключительно делом ее рук, и она возлагала на него большие надежды…
   Несколько недель назад Бертрада, не в силах больше сдерживать свое жгучее любопытство, отправила Филиппу письмо, о котором можно лишь сказать, что оно было довольно необычным, так как замужняя женщина обращалась к женатому мужчине. Вкратце его содержание было таково: «У меня неудачный брак, я несчастлива в любви, ибо я, хотя никогда с вами не встречалась, люблю вас и поклялась, что не буду ни телом, ни душой принадлежать ни одному мужчине, кроме вас…»
   Подобные признания поражают воображение, даже если ты женат, даже если ты король – но особенно если ты Филипп I. Этот французский король был человеком, мягко говоря, необычным. Сын Генриха I и русской княгини Анны Киевской (единственный случай, когда русская женщина стала королевой Франции), он унаследовал от матери ослепительную славянскую красоту, неистовый характер, имя Филипп – византийское и крайне редкое во Франции, где короли больше склонялись именовать себя Людовиками – и, разумеется, славянское обаяние. То обаяние, что навевало грусть на многих женщин в королевстве и приводило в восторг нескольких скромных счастливиц.
   Однако этот белокурый великан, сложенный как бог, и могучий, как медведь, был с пятнадцати лет женат на розовой и пухленькой Берте Голландской, которая с годами превратилась в жирную, краснолицую бабу. Она ему родила (не без труда, ибо первенца пришлось ждать восемь лет) двоих детей: Людовика и дочь Констанс, которые уже с детских лет явно проявляли склонность к материнской полноте.[2]
   Легко понять, что Филипп, большой поклонник чистой красоты, как и его мать, с восторгом принял своеобразный зов о помощи, с которым обращалась к нему графиня Анжуйская… тем более что Бертрада славилась своей красотой. Сеньоры и менестрели наперебой восхваляли блеск ее карих глаз, иссиня-черные волны кудрей, изящество походки, гибкое тело и совершенные черты лица. Скоро король не смог сдержать нетерпения и известил своего вассала о том, что нанесет ему визит вежливости, сославшись на давнее желание побывать в таком богатом плодородном и столь искусно управляемом владении. Фульк, испив королевской лести, распушил перышки, поднял на ноги всех своих слуг и вассалов, чтобы полностью оправдать восхваления Филиппа.

   Можно было бы пожалеть злосчастного слепца, если бы Фульк был человеком симпатичным. Увы, ему не дано было пробуждать симпатию! Подданные, хорошо знавшие графа, дали ему прозвище Мрачный, иначе говоря, Злой или Ворчливый. В случае Фулька подобное прозвище скорее было благозвучным эвфемизмом.
   Первым убедиться в этом смог его старший брат Жеффруа Бородатый. Недовольный тем, что он получил в удел Сентонж, тогда как Жеффруа досталась львиная доля семейных владений – Анжу и Турень, грубый Фульк взял быка за рога: с мечом в одной руке и с личным стягом в другой он пошел войной на брата. Вероятно, Фульк оказался лучшим воином, ибо Жеффруа, наголову разбитый и взятый в плен в Бриссаке, попал в застенки брата, где на протяжении тридцати лет, до самой смерти мог предаваться раздумьям о дурном нраве младшего брата. Фульк между тем занял его место.
   Трем первым женам графа (Бертрада была четвертая) повезло с мужем не больше, чем Жеффруа – с братом. Хильдегарда де Божанси умерла от изрядной взбучки, которую собственноручно задал ей нежный супруг в легком приступе дурного настроения. Двух других, Эннэгарду де Бурбон и Аренгарду де Кастийон, постигла не лучшая участь. Фульк избавился от них самым благочестивым образом: он расторгнул брак, и теперь обе женщины предавались в монастыре унылым воспоминаниям о своем придирчивом муже.
   Помня все это, легко понять, что гордая Бертрада, хоть и была красива и сумела подарить супругу долгожданного сына, не строила иллюзий насчет того, что ее ожидает в будущем: рано или поздно Фульк невзлюбит ее, но, поскольку Бертраду не манила ни монастырская жизнь, ни преждевременная смерть, одному богу известно, чем все это закончится! Потому-то она и решила опередить мужа и обеспечить собственную безопасность. Бертраду всегда влекло к красивым мужчинам, а уж Мрачный в их число не входил.

   Приезд Филиппа I в Тур, сопровождавшийся необыкновенной пышностью, утвердил Бертраду в мысли, что она оказалась полностью права, послав королю письмо. Они полюбили друг друга с первого взгляда; белокурый гигант сразу покорил сердце пылкой графини, а пленительная красота Бертрады породила в сердце короля ту всепожирающую страсть, которая длится всю жизнь и от которой нет спасения.
   На другой день после прибытия короля они в недолгой беседе выяснили взаимные чувства.
   – Я приехал потому, что вы просили меня об этом, – сказал Филипп. – Я увидел вас, и мое сердце отныне принадлежит вам всецело, но сумел ли я покорить ваше сердце?
   – Мое сердце давно отдано вам, – объявила Бертрада этому необычному государю, – но, если вы хотите, чтобы я принадлежала только вам, вы должны похитить меня!
   – Когда и где вам будет угодно! Я готов сделать это прямо сейчас, я знаю, что больше не смогу без вас жить.
   Король был мужчина решительный, но в этом отношении прекрасная графиня ему не уступала. Король также хорошо умел скрывать свои чувства, и покуда Филипп вместе с Фульком торжественно открывал в церкви Святого Иоанна новую купель и клялся своему хозяину в вечной дружбе, Бертрада, оставшаяся дома под предлогом недомогания, готовилась к бегству. Официальные проводы уже состоялись. Завершив визит, король покинул Тур сразу после церковной церемонии, чтобы отправиться в город Орлеан, где располагался королевский двор. Когда после полагающихся по обычаю взаимных поздравлений Филипп распрощался с хозяином и сел в седло, чтобы двинуться в обратный путь, Бертрада с учащенно бьющимся сердцем и улыбкой на губах слушала, как сначала взмывают в воздух, потом затихают громкие возгласы, которыми приветствовали отъезд именитого гостя. Бертрада знала, что очень скоро она снова встретится с Филиппом. Уедет он недалеко…
   До первого же моста, переброшенного через речку Бёврон, где король остановится, чтобы устроить своей красавице ложную западню. Бертрада, взяв с собой лишь двух камеристок, ближе к вечеру села на лошадь и выехала из замка, сказав, что желает помолиться в ближайшем монастыре. Однако, едва выбравшись за городские стены, она пришпорила коня и галопом примчалась к тому, кого в мыслях уже считала своим любовником.
   Через час под пологом шелкового шатра, который король приказал разбить на берегу реки, мечты пылкой парочки стали явью. То была чудесная, под звездным небом ночь любви, ночь неистовой страсти, которую они не забудут никогда. На другой день любовники, наслаждаясь медовым месяцем, отправились в Орлеан. Они старались не спешить, дабы посланцы Филиппа успели навести порядок в королевском дворце, где жила ни в чем не повинная Берта Голландская, жертва ожирения и любви к сладостям.
   Из мнимой деликатности король счел не совсем удобным явиться с молодой подругой к старой жене… И потому в то время, когда в шатре король приобщал Бертраду к страстным радостям разделенной любви, его посланцы во весь опор мчались во дворец, чтобы сообщить королеве о крахе ее супружеской жизни и о довольно скором, неизбежном расторжении брака. Именно поэтому несчастной женщине дали время лишь собрать узел с вещами, потом посадили ее в закрытые носилки и под усиленной охраной отвезли в монастырь Монтрёй-сюр-Мер. Это был хороший, богатый монастырь, и для тогдашнего времени жить в нем было довольно удобно. К тому же это главное – Филипп не знал монастыря, более удаленного от столицы. Легко догадаться, какими глазами дети изгнанницы, толстый Людовик и его сестра Констанс, смотрели на ошеломляющее вторжение в их жизнь новой отцовской любовницы.
   – Рано или поздно нам придется избавиться от этой женщины, – прошептала Констанс.
   – Чем раньше, тем лучше, – эхом отозвался Людовик.
   Этот общий замысел суждено будет осуществить Людовику, ибо прежде Бертрада избавится от Констанс – приятным, но неотвратимым образом, то есть выдав дочь Филиппа замуж.

   Но что тем временем делал турский Менелай, супруг этой новой Елены? Естественно, Злой Фульк не преминул воспользоваться таким прекрасным поводом, чтобы прийти в неистовую ярость. Этот предок королей Англии, к несчастью, не стал родоначальником английского юмора. Он рвал и метал, осыпал Филиппа и Бертраду ругательствами, которые делали честь его богатому словарному запасу, и призывал весь христианский мир в свидетели своего горя. Все знали, что Фульк легко избавился от трех жен подряд, но всегда оскорбительно сознавать, что другой опередил тебя и оставил в дураках!
   Поскольку Бертрада разлюбила мужа и дала ему это понять столь неопровержимым образом – Фульк обнаружил вдруг, что на самом деле всегда любил только Бертраду.
   Первым его порывом было взяться за оружие и отправиться штурмовать Орлеан, но Фульк быстро опомнился: любовники, укрывшиеся в крепости под надежной защитой мощной армии, ничуть его не боялись – как гласит старинная пословица, любовь смеется надо всем. Фульк понял, что впустую потеряет время и, поразмыслив, повернул назад, но вместо того чтобы ехать домой, отправился в Рим.
   Филиппу и впрямь пришла в голову блестящая мысль: не довольствуясь тем, что он заточил в монастырь супругу и похитил жену своего вассала, король задумал жениться на Бертраде. Он желал, чтобы его возлюбленная поскорее стала королевой. Обращаться в Рим, дабы испросить разрешения на этот брак, казалось ему нестерпимо долгим. Впрочем, если ты король, легко найти предупредительных людей, всегда готовых оказать тебе услугу. И такие люди нашлись; несколько епископов-доброхотов, желая потрафить королю, спокойно расторгли его брак с Бертой, после чего епископ Санлисский Юрсьон согласился благословить в Париже слегка поспешный союз Филиппа с Бертрадой.
   Эта последняя новость и подвигла Фулька ехать в Рим, чтобы выяснить, как папа смотрит на подобное святотатство. Замысел, собственно, был неплох: папа Урбан II относился к подобным делам крайне строго. Увы, сейчас поглощенный борьбой духовенства со Священной Империей, Папа Римский не склонен был воевать с безнравственностью. Кроме того, он уже несколько лет был одержим идеей крестового похода, который отнимет у неверных Гроб Господень и сделает безопасными паломничества в Иерусалим. Наконец, папа был человек мудрый и прекрасно понимал природу человеческую: он полагал, что такая неистовая страсть очень скоро угаснет сама собой и все вернется на круги своя, так что папе не придется восстанавливать против себя одного из могущественных государей Европы в тот момент, когда он крайне нуждается в его помощи.
   За это время преступная чета успела произвести на свет двоих детей, а несчастная Берта – умереть от тоски в своем монастыре. Случилось это в 1094 году. Получив известие о смерти жены, Филипп тотчас созвал в Реймсе большое собрание епископов, чтобы окончательно узаконить свой брак.
   Однако он поторопился. Хотя Берта Голландская была мертва, сам Фульк пребывал в полном здравии. В силу этого пышное собрание епископов ничего не смогло узаконить, ибо на сей раз папа, считая, что дело зашло слишком далеко, разгневался: он начал с того, что отлучил короля Франции и его сожительницу от церкви. Потом папа созвал в городе Ним церковный собор и лично на нем председательствовал.
   Несколько обеспокоенный тем оборотом, какой принимали события, Филипп обещал отречься от Бертрады и ненадолго расстался с ней; это время было необходимо папе, чтобы дать королю отпущение грехов и вернуться в Рим. После этого король, не в силах сопротивляться своей пылкой страсти, снова призвал к себе Бертраду, но притворялся глухим, когда ему напоминали о крестовом походе. Король не выносил даже мысли о том, чтобы хоть несколько дней прожить в разлуке со своей подругой, потому и не горел желанием отправляться на край света и там, быть может, сложить голову, вместо пылких объятий Бертрады тешась только приятными воспоминаниями. Филипп, конечно, решился бы взять с собой Бертраду, но лишь одному богу известно, как Урбан II отнесся бы к присутствию веселой графини в рядах воинства Христова…
   Папа, которого известили о неблагочестивых выходках Филиппа, сильно разгневался и не только снова отлучил от церкви прелюбодейную пару; на сей раз он вынес интердикт всему Французскому королевству. В ту эпоху это было грозное оружие в руках церкви: в королевстве должна была прекратиться вся религиозная жизнь, то есть больные оставались без ухода, мертвые – без погребения, умирающие – без утешения, дети – без крещения, а свадьбы – без благословения. Словом, это означало духовную смерть королевства.
   Народ, страдая от горя, запирался в домах и молил бога вразумить своего суверена. Филипп не прислушивался к этим мольбам. Поглощенный своей любовью, король пренебрегал страданиями подданных. С вызывающим бесстыдством любовники выставляли напоказ свою связь. Казалось, отлучение от церкви совершенно не волнует эту пару, и, когда при въезде в какой-нибудь город колокола молчали, двери домов закрывались, а люди бежали от них как от чумы, Филипп и Бертрада смеялись над тем, что они именовали трусостью мужланов. Даже в тот день, когда после их отъезда колокола зазвонили снова и жалобный их звон преследовал любовную пару, Филипп склонился к своей спутнице и со смехом сказал:
   – Слушай, красавица моя, слушай, как они нас гонят!
   Несмотря на прочность этой безоблачной любви, бесстыдники, вероятно, стали бы сговорчивее – очень уж велики были страдания народа и опасен ропот сильных мира сего. Увы, в тот год, когда крестоносцы Готфрида Бульонского вошли в Иерусалим, великий папа Урбан II скончался. Его преемник Паскаль II отнесся к Филиппу и Бертраде гораздо снисходительнее.
   Он прислал во Францию двух своих преданных людей – кардиналов Жана де Губбио и Бенедикта, велев им без лишнего шума уладить дело: старая история слишком уж затянулась, но в конце концов такая стойкая любовь даже заслуживает уважения. Словом, пришлось Злому Фульку отступить – у него и так хватало дел дома. Сыновья Фулька перессорились и угрожали перерезать друг другу глотки. Так молодой Фульк, сын Бертрады, сумел вырваться из рук своего старшего брата Жеффруа-Мартеля, только бежав ко двору Франции, где он, разумеется, нашел приют, деньги и поддержку.
   После этого удрученный отец приехал к бывшей жене и своему сопернику, чтобы изъявить им благодарность; примирение прошло как нельзя лучше, что развязало руки обоим кардиналам, которые ничего не предпринимали, не желая нарушать воцарившееся семейное согласие.
   Однако при французском дворе находились два человека, не желавшие складывать оружие: это были принц Людовик и его сестра Констанс. Людовик (отец, следуя феодальному обычаю, уже назначил его наследником) стал постоянной мишенью наемных убийц, и Филипп едва успевал спасать сына от новых покушений. Брак Констанс сложился очень неудачно, и принцесса вернулась к отцу; это не устраивало Бертраду, чей нрав по неукротимости вполне мог сравниться с характером Злого Фулька.
   Когда Констанс только выдали замуж за обворожительного Гуго, графа Шампанского, ей было всего пятнадцать лет… но после восьми лет супружества граф с горечью убедился, что очень скоро его жена станет такой же толстой, как покойная Берта Голландская. И тут его вдруг осенило: этот брак оскорбляет Церковь по той причине, что они с Констанс – троюродные брат и сестра. Граф проворно созвал в Суассоне церковный собор, покаялся и, посыпав главу пеплом, во всеуслышание объявил, что он великий грешник и что свой брак, этот слишком тяжкий грех, больше терпеть не может.
   Открыто объявив об этом в церквях, епископы похвалили Гуго за такую истовую набожность и отослали Констанс к отцу, тогда как лицемерный сеньор поспешил связать свою жизнь с хорошенькой стройной девушкой, которая и внушила ему такое благочестие. Затаив лютую злобу, Констанс вернулась в отцовский замок в Мелене, где тогда располагался королевский двор.
   Принцесса не могла вынести тех насмешливых взглядов, которыми Бертрада встретила падчерицу в отчем доме: война между двумя женщинами стала неминуема. Поэтому Бертрада лихорадочно подыскивала для Констанс нового мужа, чересчур опасного врага. Бертрада и дети Берты все чаще пытались отравить друг друга, но усилия обеих сторон приводили только к одному – всеобщему несварению желудка. Не всякий может стать Борджа…
   Но вот в один прекрасный мартовский вечер 1106 года к Констанс явился долгожданный муж. Звали его Боэмон де Тарант; в крестовом походе он получил титул принца Антиохийского и, едва освободившись из темниц турецкого эмира Сивы, примчался во Францию просить помощи золотом и людьми, чтобы продолжать войну против своего врага. Боэмону было пятьдесят лет, но с виду он казался гораздо моложе; статный, плечистый, зеленоглазый, в нормандской кольчуге со стальными шипами, Боэмон походил на героя рыцарского романа.
   Уж его-то не могли отпугнуть пышные формы Констанс. Принцесса пришлась ему по вкусу – но гораздо больше понравилось королевское приданое. Через несколько месяцев Боэмон навеки увез Констанс, а одна из дочерей Бертрады, одиннадцатилетняя Цецилия тоже отплыла в Святую Землю, чтобы стать там женой Танкреда, племянника Боэмона, и тем самым укрепить узы королевского брака.
   Насколько велико было облегчение Бертрады, которая смотрела, как исчезает из виду корабль с ненавистной падчерицей, настолько ее почти не взволновал отъезд собственной дочери. Правда, из четырех детей, увенчавших ее преступную связь с королем, при Бертраде оставалось еще трое: юный Филипп, уже женатый на дочери сеньора де Монтери, двенадцатилетний Флёри и семилетняя Евстахия.
   Принц Людовик остался один на один с грозной мачехой… но Толстяк, лишившись своей верной союзницы-сестры, избрал путь благоразумия и держался как можно дальше от заповедных угодий Бертрады. Кстати, он понимал, что его терпеть не может по-прежнему страстно влюбленный в Бертраду отец, который не задумываясь примет сторону своей возлюбленной. При этих обстоятельствах Людовик мудро предпочитал избегать семейных драм.
   Терпение принца все-таки было вознаграждено: в ночь с 30 на 31 июля 1108 года Филипп I скончался от любовных излишеств, не оставив по себе больших сожалений.
   «С того дня, как на горе своей законной жены Филипп соединился с графиней Анжуйской, – писал позднее аббат Сюже, преданный советник нового короля Людовика VI и его самый мудрый министр, – он не свершил больше ни единого истинно королевского деяния; поглощенный необузданной страстью к этой женщине, король не знал других забот, кроме как предаваться сладострастию, не думал ни об одном государственном деле и, отдаваясь наслаждениям больше, чем следовало, даже не берег собственное здоровье».

   Филиппа похоронили в монастыре Флёри-сюр-Луар. Бесконечная борьба между Бертрадой и ее пасынком закончилась. Как в давние времена Берту Голландскую, графиню выгнали из дворца, и она была вынуждена просить пристанище в аббатстве От-Брюйер, где и угасла в 1117 году, не зная о славной судьбе своего первенца Фулька Анжуйского. Несколько лет спустя Фульк, женившись на принцессе Мелизенде Иерусалимской, увенчал свою главу короной Святой Земли…

Нежная Изабелла, или Красотка из «Летучего отряда»

I. Королеве-матери не возражают

   Королева Екатерина Медичи имела особые взгляды на предназначение своих фрейлин.
   Прежде всего она отбирала их так же тщательно, как в наши дни владелец скаковой конюшни отбирает племенных кобыл, и придерживалась трех критериев: кандидаткам полагалось быть очень красивыми, очень смышлеными и очень доступными. Кстати, из этих трех достоинств меньше всего внимания придавалось уму. Слишком много его и не требовалось: фрейлинам надлежало быть смышлеными ровно настолько, чтобы хорошо понимать данные им поручения, а главное – беспрекословно их исполнять. В обмен на это девушкам была обеспечена самая роскошная и утонченная жизнь. Фрейлины становились орудием королевской власти, ибо при дворе королевы Екатерины главенствовали политика и интересы государства. Право быть умной королева оставляла за собой…
   Стайке легкомысленных, элегантных, благоухающих духами, хорошеньких фрейлин дали прозвище «Летучий отряд», и при дворе все знали, чем они занимаются на самом деле. Например, каждому было известно, что очаровательная блондинка мадемуазель де Руэ склонила бесхарактерного Антуана Бурбонского покинуть партию протестантов и оказать поддержку королеве. Это был лишь один случай из двадцати подобных; через несколько лет прелестная Шарлотта де Бон-Санблансэ, баронесса де Сов, заставит совершать худшие безрассудства пылкого Генриха Наваррского;[3] его особенно ненавидела Екатерина, которая в царствование Генриха IV будет довольствоваться ролью властной и вредной тещи..
   Это было поистине беспощадное время – шел 1560 год от рождества Христова – когда религиозные войны опустошали Францию, разделив народ и дворянство на две группы непримиримых врагов, которые безудержно, бессмысленно убивали друг друга во имя того, на каком языке – французском или латинском – служить мессу.
   Оказавшись между ними, словно между молотом и наковальней, Екатерина Медичи, несмотря на свою упорную волю к миру, с огромным трудом пыталась спасти самое главное – хрупкое единство страны и главенство королевской власти. Ее первый сын, смертельно больной Франциск II, умер, пробыв на троне всего год, а супруга покойного, красивая и бесплодная Мария Стюарт возвратилась в туманную Шотландию. Екатерина, будучи регентшей при несовершеннолетнем сыне Карле IX (этот охотник страдал гемофилией и поэтому еще неистовей предавался пагубной страсти), чувствовала, каким тяжелым грузом давит на ее плечи взбудораженное королевство. Надо признать, что это бремя она будет неустанно нести много лет, совершая, как и любой смертный, ошибки (худшей из них, без сомнения, стала Варфоломеевская ночь, кровавая уступка мятежному семейству Гизов), но при том оставаясь великим государственным деятелем.[4] Поэтому Екатерина понимала, что в политике все средства хороши, даже такие извращенные, как «Летучий отряд». По ее мнению, хорошим могло быть лишь надежное оружие, а стайка красивых девушек была не только надежна, но и в высшей степени полезна.
   Вот почему в одно прекрасное майское утро Екатерина призвала свою самую красивую фрейлину, Изабеллу де Лимёй. У нее были льняные волосы, свежая кожа, восхитительные серо-голубые, очень нежные глаза; соблазнительно-грациозная фигурка Изабеллы могла искусить самого стойкого отшельника. Более того, девушка доводилась дальней родственницей королеве, которая по материнской линии происходила из благородной и чисто французской семьи де Латур д'Овернь. Екатерина обожала прелестную Изабеллу, считавшуюся ее фавориткой.
   Как только дежурная фрейлина закрыла за ними дверь в Кабинет ароматов, Екатерина, что было вполне в ее стиле, без обиняков перешла к делу.
   – Что ты думаешь о господине де Конде? – спросила она.
   – Господин де Конде? Простите, ваше величество, но я не знаю…
   – Как это не знаешь? Разве вчера ты не была со мной на Бычьем острове, не стала свидетельницей споров, что Конде вел с Монморанси, когда подписывали перемирие? Если ты не заметила Конде, на кого тогда ты смотрела?
   По тону королевы Изабелла поняла, что спорить сейчас не время, а потому лишь потупила головку и постаралась ускользнуть от прямого ответа. Изабелла и впрямь даже не думала смотреть на принца де Конде. Взгляд ее привлекала более приятная картина!
   – Мне показалось, что он любезен… недурен собой и…
   Екатерина засмеялась и жестом велела фрейлине замолчать.
   – Basta![5] – воскликнула она. – Ты просто дура, но хуже всего, что и меня ты принимаешь за дурочку! Если бы я попросила тебя описать «недурную внешность» принца, тебе пришлось бы нелегко, красавица моя! Думаешь, я не заметила, как ты не спускала глаз с этого повесы Робертэ? Не отнекивайся, ты солжешь; кстати, мне это безразлично, ибо, если ты и не обратила внимания на Конде, он, напротив, не сводил с тебя глаз и смотрел так упорно, что теперь по ночам ему не будет покоя! Итак, Изабелла, слушай внимательно, что я сейчас тебе скажу, слушай, а главное – постарайся, чтобы мои слова навсегда запали в твою хорошенькую головку! Мне необходимо, чтобы Конде примкнул к нам, понимаешь, окончательно перешел на нашу сторону! Надеюсь, тебе известно, что он – самый влиятельный среди вождей протестантов?
   Королева даже не повысила голоса. Она говорила ровно, с легким почти мурлыкающим итальянским акцентом, но для тех, кто хорошо знал королеву, в этом мягком мурлыканье таилась безжалостная воля. Изабелла устремила на Екатерину притворно невинный взгляд.
   – Я это знаю, ваше величество, но почему сейчас вам необходимо заручиться поддержкой вождя гугенотов? Разве вчера не заключили перемирие? Значит, больше бояться нечего.
   – Вот как! Ты так считаешь? А известно ли тебе, что войска гугенотов, в рядах которых полным-полно англичан, по-прежнему удерживают Гавр? Что, согласно позорному договору, заключенному в Хэмптон-Корт, они в случае победы обещали отдать Гавр Елизавете? Англичанин, как во времена Дюгеклена и Жанны Девственницы, попирает землю Франции! Об этом ты подумала? Я не коннетабль, а ты уже давно не девственница. Только Конде способен вернуть нам город. Поэтому необходимо, слышишь меня, не-об-хо-ди-мо, чтобы ты обратила на него внимание!
   – Но, ваше величество…
   – Не возражай! Это приказ! Впрочем, какая тебе разница – мужчиной больше, мужчиной меньше? Полагаю, любовников у тебя, начиная с Ронсара и кончая Монморанси, было достаточно? Почему бы тебе не взять еще и Конде? Он принц крови и отнюдь не противен собой. Твоя миссия могла бы быть гораздо хуже!
   Голос Екатерины был все так же ровен, но в нем едва уловимо зазвучали повелительные нотки. Изабелла хорошо знала этот признак и предпочла сдаться без боя.
   – Каковы будут распоряжения вашего величества? – спросила она, присев в реверансе.
   – Мы немедленно уезжаем из Блуа в Шенонсо. Эту ночь проведем в Шомоне. Господин де Конде будет среди наших гостей. Постарайся почаще ему улыбаться, к примеру, всякий раз, когда встретишь его взгляд! Да что я говорю! Не мне учить тебя женскому ремеслу. По-моему, ты давно уже постигла все тайны кокетства! Выпутывайся как знаешь!
   – Хорошо, ваше величество! Я сделаю все, что смогу.
   Снова отвесив глубокий поклон, Изабелла вышла из комнаты, чтобы приготовиться к отъезду. Впервые приказ королевы застал ее врасплох и по-настоящему огорчил. Даже заправским распутницам ведомы сердечные слабости, а белокурая фрейлина совсем недавно отдала свое столь непостоянное до недавних пор сердечко одному молодому и блестящему сеньору. Флоримон Робертэ, сын могущественной семьи финансистов, был красив, как бог, но, по словам Екатерины, слыл порядочным фатом. К тому же он был не слишком умен, но разве девушка, влюбленная в красивого парня, требует от него ума? Изабелла полюбила Флоримона, ни на что не обращая внимания и ни о чем не желая слышать, и любила всей душой. И ей очень не хотелось соблазнять Конде! Но разве можно ослушаться приказа королевы, если не желаешь закончить свои дни в монастыре?

   В Шомоне пришлось пробыть дольше, чем рассчитывали. Ночью в этих краях разразилась настоящая буря. Ветер дул с такой силой, что с грохотом валил деревья в лесу, а реки Луара и Шер, словно сговорившись, разлились и быстро превратили дороги в непролазную грязь. Поскольку юному королю, королеве-матери и громоздкому королевскому обозу было невозможно проехать по этой грязи, пребывание в Шомоне решили продлить.
   Во время этого вынужденного заточения Конде беспрестанно следовал за Изабеллой, чья красота поразила его еще в тот день, когда подписывалось пресловутое перемирие. Молодой женщине была присуща та особая прелесть, которая не могла не взволновать принца – большого любителя прекрасных дам.
   В жилах Луи де Конде текла горячая кровь, он обладал кипучим темпераментом и сразу же пылко возжелал Изабеллу. То была не любовь, а властная похоть, с которой довольно лишь обладать предметом страсти – душа при этом в расчет не принимается. Конде льстил себя надеждой, что Изабелла окажется не менее сговорчива, чем все его прежние бесчисленные любовницы. Разве не входит она в знаменитый «Летучий отряд» распутных фрейлин? Принц желал только одного – обладать Изабеллой. Любит она его или нет, Конде было совершенно безразлично…
   Получив от Екатерины надлежащие указания, молодая женщина охотно принимала комплименты Конде, много смеялась, искусно кокетничала и, строя глазки и жеманничая, добилась того, что принц не отходил от ее юбок и во время вынужденного пребывания в Шомоне, и в тени деревьев парка в замке Шенонсо, куда двор все-таки сумел добраться, когда установилась хорошая погода. Однако Изабелла, на сей раз нарушив строгий приказ своей госпожи, категорически отказалась перенести любовную игру в более интимную обстановку…
   По правде говоря, некоторая неуступчивость женщины даже нравилась этому воину. Она придавала ухаживанию пикантность и делала более ценной будущую победу. К несчастью, все испортила тщеславная глупость Флоримона Робертэ, признанного любовника Изабеллы.
   В обществе сеньоров – среди них находился и Конде – молодой глупец нескромно хвастался своими любовными победами. Выяснив теперь истинную причину отказа Изабеллы, Конде обиделся и покинул двор; скача во весь опор, он возвратился в родовой замок Конде-ан-Бри, чтобы там предаться горестным раздумьям о своем разочаровании.
   К тому же его жена, неустрашимая Элеонора де Руайе, заболела и звала принца домой, но, вероятно, Конде без нанесенного ему в Шенонсо оскорбления не вернулся бы столь поспешно. Разумеется, теперь и речи быть не могло о том, чтобы отдать Гавр французской короне. Надежды Елизаветы Английской на крупный нормандский порт снова окрепли.
   Окреп и гнев Екатерины Медичи. Сразу после стремительного отъезда Конде на виновницу обрушилась целая буря.
   – Дура! Мерзавка! Тупица! Идиотка несчастная! Значит, вот как ты повинуешься моим приказам? Вот как ты выполняешь деликатные поручения? Теперь Конде далеко, но англичанин по-прежнему лелеет надежду захватить Гавр! Неужели тебе жить надоело и ты не понимаешь, чем тебе придется заплатить за свою глупость?
   Никогда Екатерина, безупречно владевшая собой, не закатывала своей кузине такого скандала. Испуганная Изабелла де Лимёй, распростершись в поклоне перед Екатериной, безмолвно сносила приступ королевской ярости и трепетала все телом, охваченная непритворным ужасом. Впервые она видела флорентийку в столь неистовом гневе и в глубине души опасалась за свою жизнь. Злые языки утверждали, будто королева умеет очень ловко отправлять на тот свет предателей… или непокорных. А ведь, по словам Екатерины, в том, что сделала Изабелла, обнаруживалась прямая государственная измена!
   В ярости королева металась по комнате, но вдруг остановилась перед молодой женщиной и, грубо схватив ее за запястье не по-женски сильным рывком подняла Изабеллу на ноги.
   – Слушай меня внимательно, Изабелла mia, – процедила она сквозь зубы. – Слушай внимательно и постарайся запомнить каждое мое слово, ибо повторять их я не буду: я напишу Луи де Конде и попрошу его вернуться. В крайнем случае – прикажу ему сделать это. Он приедет, потому что не посмеет ослушаться, оказать открытое неповиновение властям! Когда он будет здесь, я приказываю тебе – слышишь? – приказываю признаться ему в том, что его отсутствие исторгало у тебя жалобные стоны любви! Я даже велю тебе так сильно влюбиться в него, чтобы ни о чем другом он и думать не захотел. Ибо я желаю, Изабелла, чтобы принц был счастлив, даже очень счастлив! Ничто так не отвлекает воина от войны, как благоуханная постель молодой, давно желанной женщины. Только при этом условии я тебя прощу – и даже вознагражу тебя!
   Молодая женщина дрожала, как осиновый лист, но все же попыталась защитить свою неуместную любовь.
   – Сжальтесь, ваше величество! И соблаговолите поручить эту миссию другой фрейлине! Я не смогу полюбить принца, ибо люблю другого!
   В тусклых глазах Екатерины полыхнули искорки гнева.
   – Этого болвана Робертэ? Как ты только смеешь напоминать мне о нем? Доверясь его красивому лицу и гордой осанке, я отправила Робертэ в Лондон обольстить Елизавету, но он только сумел сделаться всеобщим посмешищем: англичанка не обращала на него внимания и обзывала индюком! Нечего сказать, хорош у тебя вкус! Но главное не в этом: делая выбор между слабостями твоего сердца и Гавром, я, конечно, предпочту Гавр! Или ты исполнишь все желания Конде (и не думай подыскать себе замену, он хочет только тебя), или я тебя под любым предлогом разжалую из фрейлин. Если, разумеется, ты не будешь вынуждена отправиться в иной мир… скажем, по слабости здоровья!
   Отпустив наконец руку молодой женщины, Екатерина устроилась в высоком кресле с прямой спинкой. Траурные вуали еще сильней подчеркивали бледность ее слишком округлого лица: как болтали злые языки, королева слишком была похожа на своего дядю, покойного папу Льва Х, который особой красотой не отличался.
   – Я жду твоего ответа! – холодно сказала она.
   В полном смятении Изабелла закрыла лицо руками. Униженная, она бесшумно плакала, но все же понимала, что должна покориться, если не хочет вызвать новый приступ гнева, быть может, роковой для нее. Наконец в тишине прозвучал ее дрожащий голос:
   – Я буду повиноваться, ваше величество!
   – И правильно сделаешь! Когда Конде окажется в наших руках, ты в любое время сможешь вернуться к своему индюку, я мешать тебе не буду. Но что за странная мысль – следовать велениям сердца! Разве у меня есть сердце? Мое сердце умерло… вместе с королем! – сказала она внезапно изменившимся, каким-то безучастным, но полным печали голосом. – Видишь ли, Изабелла, теперь в моей груди вместо сердца живет нечто очень страшное: королевство, которое нуждается во мне!

   Как и предсказывала Екатерина, Луи де Конде не заставил себя долго упрашивать, чтобы возвратиться ко двору. Кстати, письмо королевы ясно давало принцу понять, что при дворе очень сожалеют о его отъезде и что некие прекрасные глазки слишком часто краснеют от слез, глядя на восточную дорогу, а белокурая молодая женщина мысленно устремляется к нему, в глубину лесов, к стенам его древнего замка.
   Поэтому Конде, хотя и слегка настороженный, все-таки приехал. Принцу были прекрасно известны все уловки Екатерины и репутация ее фрейлин, но едва Конде оказался в дивном парке Шенонсо, его недоверие растаяло. Глазам его предстало улыбающееся личико, несколько смущенное и влажное от слез, которые принц счел слезами радости. Если Изабелла и притворялась влюбленной, вопреки собственному желанию, она слишком хорошо знала свою роль, чтобы не сыграть ее безупречно.
   На этот раз обмен пустыми любезностями длился недолго. Разве Изабелла в слезах и в тревоге не ждала возвращения принца? Через несколько дней после появления Конде в прелестном замке на берегу реки Шер Изабелла де Лимёй стала любовницей Луи де Конде.
   И едва Изабелла уступила мужчине, которого ей приказали любить, она влюбилась в принца по-настоящему! Она попала в ловушку, ей же самой подстроенную, и наутро после незабываемой ночи покоренная Изабелла поняла, что влюблена в своего победителя. И не на шутку! Без памяти, безумно, страстно она полюбила принца, которого, как считала, сможет легко обмануть.
   По правде говоря, до сих пор Луи де Конде встречал совсем мало неприступных женщин, и на то находились свои причины. Не будучи высокого роста, он был строен, крепко сложен, ловок, силен, столь же искушен в воинском искусстве, сколь и в любовных играх. У него были темные, шелковистые волосы, свежий цвет лица; он не без изящества носил короткую бородку, обрамлявшую его благородно-утонченное лицо. Черные глаза с равным успехом смотрели то нежно, то властно. Изабелла де Лимёй всем сердцем полюбила Конде, забыв о всех прежних увлечениях. Она забыла не только красавца Робертэ, но и тех, кто ему предшествовал: герцога Монморанси, Ронсара и Брантома,[6] который безутешно стенал в очаровательных стихах:
О, нежная Лимёй, нежны твои манеры,
Нежна твоя прелесть, нежна твоя речь
И нежны твои нежные глаза, что тихо сводят меня с ума…[7]

   Вздохи были напрасны. Самые изысканные придворные пииты могли предаваться любовной тоске сколько им угодно. Отныне Изабелла полностью отдалась новой любви. Кстати, Луи, вопреки всем своим привычкам, отвечал на эту любовь искренней взаимностью. Он ждал интрижки, чисто плотской связи, неистовства чувств, однако скоро понял: обладание нисколько не пресыщает его, скорее наоборот – чем больше времени он проводит с Изабеллой, тем сильнее любит ее. Иногда все устраивает сама судьба, и вскоре любовники смогли, ни от кого не таясь, под одобрительным оком королевы безраздельно принадлежать друг другу: Конде овдовел.
   В том году доблестная Элеонора де Руайе, принцесса де Конде, отдала богу свою героическую, но мученическую душу нелюбимой жены. Кстати, такова была обычная участь принцесс из дома Конде, ибо принцы этой фамилии всегда была мужьями заурядными, если только не совершенно отвратительными!
   Изабелла и Луи, став свободными, с жаром любили друг друга к великой радости королевы Екатерины, но к великому огорчению адмирала Колиньи и к неистовой ярости Жана Кальвина, который издали, из своей родной Женевы, в бешенстве следил за этим романом, затеянным коварной Екатериной. Гавр действительно вернулся к французской короне. Кальвин, узнав об этом, едва не лопнул от злости. Что касается Елизаветы Английской, она была слишком тонким и искусным политиком для того, чтобы обнаружить свое разочарование и не восхититься интригой французской королевы (ее она охотно признавала равной себе по уму). Вскоре, 11 апреля 1564 года, Елизавета подписала с Екатериной договор в Труа, который ненадолго прекращал религиозную вражду во Франции. По крайней мере, на бумаге!
   Нельзя сказать, что гугеноты радовались тому, что один из их любимых вождей оказался пленником какой-то католической юбки – но известный вожак протестантов, адмирал Колиньи слишком хорошо знал прелесть этой «юбки» и не удивлялся страсти Конде.
   – Когда-нибудь принц непременно к нам вернется! – со вздохом говорил Колиньи. – Людям надоедает все, даже самые красивые женщины…
   Адмирал Колиньи хорошо разбирался в людях!

II. Публичные роды

   Успокоенная договором в Труа – хотя бы на время, ибо она-то лучше других знала цену договорам – королева Екатерина предложила юному королю Карлу IX, который скоро должен был достигнуть совершеннолетия, предпринять большое путешествие по собственному королевству. Она считала полезным, чтобы король увидел своих подданных, а подданные – короля. Словом, эта поездка была чем-то вроде пропагандистского турне!
   Нелегкое это было дело – на полтора года со всем двором отправиться в путь по дорогам Франции, объехать Баруа, Бургундию, долину реки Рона, Прованс, Лангедок, Беарн, Овернь и Бретань. Мощеные дороги были только на севере страны, так что подобное путешествие было деянием бесспорно героическим.
   Монарха, его мать и братьев сопровождала целая армия: несколько сотен сеньоров и дам верхом на лошадях, в портшезах и многоместных дорожных повозках, но не в каретах! (Кареты едва начинали появляться и в ту пору имелись во Франции лишь у трех оригиналов, включая одного толстого подагрика.) Прибавьте к благородным господам несколько тысяч слуг, берейторов, конюхов, лакеев, псарей, поваров, поварят, кастелянш, парикмахерш, гладильщиц, прачек и т. д. и т. п.; короче говоря, по дурным дорогам прекрасной Франции передвигался необычный шумный город, являя роскошь, всегда свойственную королевскому дому Валуа.
   Кроме больших городов, останавливались в монастырях или замках. Честь принимать королевскую семью была столь же велика, как и расходы – ведь разместить этакую ораву было куда как нелегко!
   Тем не менее поездка проходила с огромным успехом. Прием, оказываемый королю в городах и селах, глубоко растрогал Екатерину, которая не подозревала, что подобная преданность еще сохраняется у ее подданных среди нищеты и внутренних распрей. Французы единодушно изъявляли восторг от того, что могут близко лицезреть юного короля, прикоснуться к нему и говорить с ним, ибо в те времена придворный этикет еще не приобрел той почти испанской строгости, какая будет присуща ему при Людовике XIV. Поездка превратилась в триумф!
   Однако следует вернуться к началу этого удивительного путешествия, в которое королева-мать, разумеется, взяла и фрейлин. «Летучий отряд» в полном составе и во всеоружии своей красоты окружал королевский портшез и представлял собой столь же очаровательный, сколь и суетливый личный двор Екатерины. Естественно, что в поездке находилась и любимица королевы, самая красивая из фрейлин, Изабелла де Лимёй, а также ее возлюбленный Луи де Конде.
   Признаться, молодую женщину не манило это путешествие. Причина была проста и вполне естественна: Изабелла забеременела и придерживалась не самого лестного мнения о французских дорогах. Она чувствовала усталость, дурноту и боялась, как бы в таких условиях с ней не случилось несчастье.
   Она старалась чаще отдыхать, но королева-мать, которая, конечно, не знала, в каком деликатном положении находилась ее спутница (громадные фижмы скрывали все!), даже не желала об этом слышать: Изабелла держала Конде в руках, и поскольку принц тоже участвовал в поездке, Изабелле не позволялось оставаться в тени. Волей-неволей бедная фрейлина не могла отказаться ехать со всеми. К концу мая добрались до Дижона.
   Эшевены бывшей столицы герцогов Бургундских, ставшей городом французского королевства, не пожалели ничего, чтобы оказать гостям достойный прием. Дижон был богатым городом и без ложной скромности это доказал. В тот день, двадцать пятого мая, парадный зал Большого Совета в герцогском дворце был полон. Нотабли по очереди обращались к королю, королеве-матери и членам королевской фамилии с торжественными речами в ожидании роскошного пиршества, которое будет дано в честь гостей.
   Карл IX и Екатерина Медичи, неподвижно восседая на тронных креслах, специально изготовленных к визиту, слушали эти речи с несколько чопорным видом и с едва уловимой, вежливой скукой людей, которые давно привыкли к подобным собраниям.
   Позади королевы-матери полукругом выстроились ее фрейлины. Их молодость, красота и элегантность явно очаровывали многих провинциальных сеньоров, которые явились приветствовать своих суверенов. Кстати, все фрейлины увлеченно стреляли глазками.
   Правда, за одним исключением! Среди своих подруг только Изабелла де Лимёй совершенно не интересовалась происходящим и выглядела так, будто присутствует при собственной казни. Очень бледная, несмотря на подрумяненные щеки, с запавшими глазами, она явно с трудом держалась на ногах. Иногда Изабелла даже опиралась на руку мадемуазель де Шатонёф, ближайшей своей соседки.
   Неожиданно Изабелла с такой силой ухватилась за ее руку, что мадемуазель де Шатонёф раздраженно вздохнула и прошептала:
   – Что с тобой? Ты больна? На тебе лица нет! – прибавила она, заметив, что Изабелла бледна, как смерть.
   – Я едва стою на ногах! Неужели эти речи никогда не кончатся? Кажется, я сейчас упаду в обморок.
   – Господи! Нет, только не это! Все на нас смотрят, а пристальнее других – этот болтливый старикашка! Ты же знаешь, как строго ее величество требует от нас соблюдения приличий!
   – Я понимаю, но… Если бы ты знала!
   Едва Изабелла прошептала эти слова, как все ее тело пронзила острая боль, такая резкая и мучительная, что несчастная не сдержалась и пронзительно вскрикнула. Оратор тотчас умолк, все обернулись на крик. Екатерина уже насупила брови, но Изабелла этого не видела. Терзаемая новым приступом боли, задыхаясь в душном корсете, она потеряла сознание и в обмороке соскользнула на пол.
   Растерянная мадемуазель де Шатонёф склонилась к ней, тщетно пытаясь поднять Изабеллу.
   – Это, вероятно, из-за духоты, – бросив беглый взгляд на грозное лицо королевы, осмелилась предположить она.
   – В таком случае пусть ее вынесут отсюда! – приказала Екатерина. – Свежий воздух приведет ее в чувство! Поистине эти девушки хрупки, как весенний лед: немного тепла – и они уже тают!
   Над Изабеллой склонились люди. Множество сеньоров бросились на помощь. Больную подхватили под мышки, взяли за ноги и быстро вынесли из парадного зала Большого Совета. Когда Изабеллу подняли, все увидели на полу, в том месте, где лежала молодая женщина, большое пятно крови. Все охнули от изумления, сразу забыли о речи эшевена, который тоже растерялся, и начали обсуждать странный случай. Оставался лишь один способ заткнуть болтливые рты – объявить о начале ужина. Так и сделали.
   Тем временем в соседнем помещении, на глазах у нескольких ошарашенных придворных Изабелла де Лимёй (ее уложили на узкую скамью, куда набросали подушек) спокойно произвела на свет хорошенького мальчика, чьи крики скоро заполнили комнату, привыкшую к совсем иным звукам, чем детская: ведь это был рабочий кабинет мэра Дижона!
   Ярость королевы-матери была еще неистовее от того, что приходилось ее сдерживать, дабы не усугублять скандала. Повелительным жестом Екатерина подозвала командира своей личной гвардии господина де Нансэ и что-то шепнула ему… после чего, улыбающаяся и довольная собой, присоединилась к королю в пиршественной зале.
   Роды и впрямь прошли очень легко. Молодая женщина чувствовала только небольшую слабость, легкое головокружение, но больше всего – огромную усталость. Изабелле хотелось спать, не просыпаясь много дней подряд, забиться поглубже под одеяло и не двигаться, не видеть никого, особенно Екатерину, гнева которой она так боялась.
   Однако ее кровать странным образом раскачивалась. Несмотря на болезненную полудрему, молодая женщина хорошо сознавала, что ее уложили в закрытые носилки и лошади везут их по ухабистой дороге. Она также догадывалась, что в этих носилках находится одна, но куда ее везут – не знала.
   Через несколько часов носилки остановились во дворе какого-то сурового на вид строения, предназначение которого легко угадывалось: это был монастырь. У главного входа стояла, спрятав руки в широкие длинные рукава, высокая и худая женщина в монашеском облачении. Изабелла удивленно взглянула на нее и спросила:
   – Не можете ли вы мне сказать, где я, матушка?
   Настоятельница пристально посмотрела роженице прямо в глаза и, едва шевельнув тонкими губами, ответила:
   – Вы в Осонском монастыре кордельерок, дочь моя. Ее величество королева Екатерина решила, что вы останетесь здесь вплоть до нового приказа!
   – До нового приказа? Что это значит? Сколько времени я пробуду здесь?
   – Этого я не знаю, дочь моя! Возможно, королева изъявит желание, чтобы вы постриглись в монахини.
   – Я? Я должна уйти в монастырь? Но это невозможно!
   Полными слез глазами потрясенная Изабелла умоляюще смотрела на женщину в белом облачении, что казалась ей карающим ангелом-губителем. Еще немного – и она занесет над ней сверкающий меч!.. Изабеллу охватил нешуточный страх. Неужели Екатерина действительно желает, чтобы ее заточили в этих высоких стенах под присмотром настоятельницы – суровой женщины, в которой почти не осталось ничего человеческого? Изабелла бросилась к запертым воротам, громко крича на бегу:
   – Я не хочу быть монахиней! Не хочу!.. Выпустите меня!
   Настоятельница не двинулась с места. Она смотрела, как Изабелла тщетно бьется о массивные створки ворот. Наконец молодая женщина, обессилев, рухнула на колени и зарыдала. Тогда настоятельница подошла к ней, нежно обняла за плечи и повела к монастырскому зданию.
   – Королева вовсе не требовала, чтобы вы постриглись в монахини, дочь моя! И вас никто не будет принуждать. Вам было только приказано оставаться здесь! Королева желает, чтобы на время о вас забыли.
   – Но здесь мрачно, как в тюрьме!
   – Возможно! Но все-таки монастырь – не тюрьма, и, может быть, вам понравится жить среди нас. Вам необходимы покой, отдых… да и мы не тюремщицы.
   В последующие дни Изабелла смогла убедиться, что мать-настоятельница, несмотря на суровую холодную внешность, не была ни жестока, ни даже строга. Она не запрещала своей подопечной получать письма. Поэтому в одно прекрасное утро сестра-послушница принесла Изабелле письмо от ее любимого, дорогого, желанного Луи де Конде, который в конце концов сумел напасть на след своей нежной подруги.
   В этом послании Конде извещал Изабеллу, что сумел забрать ребенка, которого королева Екатерина отдала живущей в деревне кормилице. Далее он писал: «Увы, душа моя, я не могу сообщить вам ничего другого, кроме того, что ваши горести делают меня самым страждущим дворянином на свете; зная, что вы вытерпели множество страданий и великую боль, я не могу понять, жив я или мертв. Но когда я думаю о любви, которую питаю к вам и буду питать вечно, то ощущаю себя живым ради того, чтобы преданно служить вам. И сейчас я мог бы сказать, что, невзирая на превратности судьбы, я счастлив и буду счастлив, ибо на все смотрю вашими глазами и живу вашими чувствами…»
   Взволнованная Изабелла оросила слезами это потрясающее послание, которое вогнало бы в гроб Ронсара, ее бывшего возлюбленного. Она с воскресшей верой ждала, что любовник приедет и заберет ее из монастыря, который она по-прежнему считала тюрьмой. Изабелла твердо верила, что Конде скоро явится за ней, принц действительно готовился к этому, когда снова все сорвалось: в дело вмешалась вездесущая Екатерина.
   Эпизод во дворце герцогов Бургундских наглядно доказал королеве, что роман Изабеллы и Конде уже потерял былую ценность. Гавр Екатерина получила, и теперь Конде мог любить кого угодно – это уже не имело никакого значения. Королева, однако, не хотела, чтобы эта влюбленная пара являла всем пример постоянного соблазна.
   Поскольку Конде, по своему обыкновению, не скрывал свои планы даже от первого встречного, королева узнала, что готовится в Осонском монастыре, и опередила принца: по ее приказу Изабеллу доставили в замок Кано, где жить было куда удобнее, а главное – намного лучше была охрана. Изабелле надлежало оставаться в замке до окончания королевской поездки. По возвращении в Париж Екатерина Медичи снова призвала ее ко двору: она простила свою фрейлину.
   Хотя Изабелла и не имела от своего возлюбленного известий, она возвратилась в Париж с радостью, какую легко себе представить. Она очень надеялась на это возвращение, которое – так полагала бедняжка – принесет ее любви чудесное обновление, что всегда рождает разлука в истинно любящих сердцах.
   Увы! Вероятно, Конде не столь сильно любил Изабеллу, как уверял ее в письме, ибо разлука ничуть не усилила его любовь. Снова встретившись с Изабеллой, он выказал надлежащую радость, провел с любовницей несколько приятных недель, но потом стал явно от нее отдаляться. На долю Изабеллы выпали несостоявшиеся свидания, слишком короткие письма, невнимательность возлюбленного и все прочие мелочи, что предвещают конец любви.
   Скоро Изабелла была вынуждена признать очевидное: Луи бросил ее. Он безумно влюбился в прекрасную Франсуазу де Лонгвиль-Ротлен и через несколько месяцев женился на ней к великому горю Изабеллы. Она, мечтавшая стать принцессой де Конде, теперь поняла, что стремилась к недостижимой цели и что теперь ее репутация погублена окончательно. Хотя прошло много времени, скандал в Дижоне отнюдь не был забыт, и все те, кто охотно женился бы на мадемуазель де Лимёй до «несчастного случая», сейчас избегали ее, совсем не горя желанием давать свою фамилию женщине с «прошлым»… Чтобы жениться на Изабелле, по мнению этих людей, следовало быть либо сумасшедшим, либо без памяти влюбленным.
   Однако такой человек нашелся! Он был уже не первой молодости, зато сказочно, невероятно богат. Приехавший во Францию вместе с Екатериной Медичи, флорентийский банкир Сципионе Сардини составил здесь громадное и на первый взгляд честным путем нажитое состояние. Правда, народ придерживался иного мнения и безжалостно высмеивал в песенках богатейшего банкира:
Еще недавно сардинка, сегодня он кит,
Так Франция рыбок итальянских растит…

   Внешне Сципионе был далеко не уродлив. То был мужчина серьезный, с величественной осанкой, но самое главное – он долгие годы безумно любил Изабеллу, ни разу не осмелившись ей об этом сказать. Помня о знатности девушки и собственном темном происхождении, Сардини жестоко страдал всякий раз, когда Изабеллу захватывала новая любовь, но никогда он не претерпевал таких мук, как во время недолгого, но полного господства над ее сердцем принца де Конде.
   Дижонский скандал, хотя и больно ранил Сардини, тем не менее пробудил в нем давно уснувшие надежды. Он понимал, что никто не захочет жениться на «объедках» господина де Конде. Сам он был готов с радостью заполучить эти «объедки»; именно Сардини, используя некоторое свое влияние на королеву-мать, защитил виновную и добился ее возвращения ко двору.
   Когда Конде женился на мадемуазель де Лонгвиль, Сардини пришел к королеве и спросил Екатерину, как она отнесется к его браку с ее сумасбродной кузиной. Банкир был не слишком уверен в согласии королевы-матери, но он хорошо знал Екатерину Медичи: она была человеком земным, практичным, и Сардини понимал это.
   – Если она пойдет за тебя – ибо эта дура еще способна в качестве возражения выдвигать какие-то туманные сердечные сожаления, – то женись на ней, Сципионе. Ты получишь мое благословение; я же знаю, что ты сделаешь ее счастливой!
   Впрочем, уговаривать Изабеллу королеве не пришлось. Когда Сардини предложил королевской кузине сразу все – руку, состояние и сердце, – Изабелла, разочарованная в жизни и жаждущая лишь душевного покоя, сразу согласилась.

   Самое удивительное, что она ни разу об этом не пожалела. Глубокий знаток человеческого сердца, Екатерина Медичи верно во всем разобралась. Она понимала, что легкомысленная Изабелла (она почти не занималась ребенком, родившимся при известных нам обстоятельствах) принадлежит к тем женщинам, которым больше, чем сами мужчины, нравится любовь, жизнь, радость, изысканная роскошь. Баснословно богатый и без ума влюбленный Сципионе Сардини (кстати, по случаю бракосочетания Екатерина пожаловала ему дворянство) сделал невозможное, чтобы понравиться очаровательной супруге, и вполне в этом преуспел.
   Он осыпал Изабеллу золотом, о ее туалетах можно было только мечтать. Она имела сказочные драгоценности, самые красивые экипажи, великолепный особняк в квартале Сен-Мартен, земли, пышные празднества, – все, чего только могла пожелать. Сципионе ни в чем не отказывал жене, умел предупреждать любое ее желание. Благодаря мужу она насладилась тихим удовольствием – сокрушить своим великолепием всех тех женщин, которые неприязненно относились к Изабелле во время ее опалы.
   Но лишь спустя много лет она получила доказательство любви мужа и того своеобразного романтизма, что таился в глубине сердца этого делового человека. В один прекрасный день (шестнадцатый век уже близился к концу) Сципионе усадил жену в носилки и объявил, что увозит ее в путешествие. Они доехали до Орлеана, потом двинулись по дороге, идущей вдоль берега Луары. Так они добрались до Шомона, где когда-то Изабелла по приказу Екатерины подстроила западню Конде, в которую сама и попала. После этого Изабелла ни разу не приезжала в этот строгий, великолепный замок: его Екатерина Медичи выменяла у Дианы де Пуатье на Шенонсо, который с тех пор перешел к наследникам бывшей фаворитки Генриха II.
   Подъехав к замку, носилки остановились. Изабелла с удивлением разглядывала замок, его величественные башни. Все крыши были новые. Очищенные до белизны камни сверкали на солнце. На угловых караульных башенках вертелись позолоченные флюгера; в недавно разбитом парке благоухали цветы. Замок Шомон, роскошно отделанный, казался видением из волшебной сказки, но Изабелла не понимала, зачем Сципионе привез ее сюда. Почему спустя много лет он пытался оживить воспоминание, давно умершее, как и сам Конде, скончавшийся в 1569 году? Привыкшая к полной взаимной откровенности, она прямо спросила мужа:
   – Почему мы здесь, друг мой? Какое воспоминание вы хотите воскресить?
   – Только воспоминание о моей любви к вам, Изабелла! Здесь я впервые увидел вас. Тогда вы даже не заметили меня, но я никогда не мог забыть нашей первой встречи. Поэтому я решил, что этот замок, как и я, тоже должен принадлежать вам; я купил его и приказал отделать заново, чтобы преподнести вам. Он сыграл слишком большую роль и в вашей, и в моей жизни, чтобы позволить чужим людям вмешиваться в наши воспоминания. Прошу вас принять его, он принадлежит вам! Но если он вам не понравится…
   – Что будет?
   – Завтра его сровняют с землей!
   Растроганная до глубины души, Изабелла склонила белокурую головку на плечо мужа и поцеловала его в щеку:
   – Это было бы большим преступлением! Мне нравится замок, Сципионе, и я думаю, что он станет достойным увенчанием той счастливой жизни, которой я обязана вам.
   И, взявшись за руки, супруги вошли в свое новое владение.

Семья «Смертных Грехов»
Страстная Астрея (мать)

I. Месть

   Конец 1563 года выдался в Париже ненастным. Ледяные порывы ветра, дождь, осенние туманы внезапно сменились снегом и гололедицей. Едва начинало темнеть, парижане спешили по домам, чтобы усесться у камина и, закрыв наглухо ставни, ждать рассвета. По-настоящему тепло людям было только в постели…
   Тем не менее даже гнусная погода не могла помешать веселиться столичной «золотой молодежи». Поэтому в один декабрьский вечер роскошный особняк на улице Короля Сицилии сверкал всеми своими огнями, а на улицу из окон лились приглушенные звуки флейт и скрипок.
   Этот особняк, еще называвшийся Отель Анжу, когда-то был королевской резиденцией герцогов Анжуйских, королей Сицилии и сеньоров многих владений. С годами особняк обветшал, в стенах появились трещины; так, заброшенным, он простоял до недавнего времени. Четыре года назад его купил и заново отделал канцлер Рене де Бираг.
   Сейчас в этом доме жил командир гвардейцев юного короля Карла IX; этот красивый парень, несомненно, был одним из самых неотразимых соблазнителей во всем Париже. Звали его Луи-Беранже дю Гюа, и происходил он из родовитого дворянства Дофине; с тех пор, как он стал мужчиной и вышел из «пажеского возраста», Беранже дю Гюа непрерывно заводил удачные любовные интрижки и почти не встречал жестокосердых красавиц.
   Высокий, белокурый, отлично сложенный, с ласковыми голубыми глазами, прелестными мягкими усами, кончики которых он галантно подкручивал вверх, с пухлыми губами и безупречными зубами, двадцатитрехлетний красавец Беранже обладал манерами принца, жеманным изяществом женщины, безумной отвагой рыцаря Круглого стола… Душой он обладал скорее черной, ибо она не ведала угрызений совести и покорялась только прихотям своего господина.
   Впрочем, будучи человеком Возрождения, Беранже дю Гюа не ограничивался любовью к красивым девушкам, попойкам и лихим поединкам на шпагах; он был весьма искушен и в играх ума, обладал обширной гуманистической культурой, любил окружать себя художниками и писателями.
   В тот вечер в Отеле Анжу за щедро сервированным столом расточалось больше остроумия, чем во всем Париже. Кроме любимого друга хозяина дома, поэта Пьера де Ронсара, за столом собрались Пьер де Бурдейль сьёр де Брантом, любезный Божуайё, любимый музыкант королевы-матери Екатерины Медичи, поэты Антуан де Баиф и Депорт, серьезный Антуан Дора, который особенно ценил винный погреб своего хозяина, и даже… галантный епископ Шарль д'Эпине.
   Гости громко шумели, музыканты просто неистовствовали. Сыпались веселые шутки и галантные стихи, вдохновленные добрыми, крепкими винами, но странно, что хозяин дома, обычно являвшийся душой общества, не говорил ни слова. Казалось, место его за столом занимает только внешняя оболочка Беранже. Он улыбался, словно во сне, слушал рассеянно, отвечал невпопад, когда к нему обращались, но главное – и самое серьезное – забывал о вине.
   Его необычное поведение в конце концов удивило Брантома, и когда Ронсар встал, чтобы прочесть свой сонет, обращенный к бессердечной красавице, Пьер де Брантом склонился к другу:
   – О чем ты думаешь? Далеко ли бродят твои мысли?
   – Полно! Я упиваюсь вашими речами!
   – Но твой бокал стоит нетронутым! Это, конечно, весьма лестно, если не замечать, как зорко ты поглядываешь на настенные часы! Значит, она очень красива?
   – Красива?
   – Не притворяйся! Я спрашиваю прямо: красива ли та, что обещала прийти к тебе сегодня вечером… но, вероятно, предупредила тебя слишком поздно, чтобы ты успел отменить нашу пирушку! Только женщина способна сделать тебя таким рассеянным и таким мрачным! Я прав?
   Дю Гюа рассмеялся и хлопнул своего друга по плечу.
   – Вечно я забываю, что ты самый проницательный человек во всем Париже! Что-либо от тебя скрыть, особенно если это любовное дело – пустые старания. Я признаю свое поражение и скажу больше: ты прав! Она восхитительна! Но ее имя я тебе не назову.
   – Экая галантность… Впрочем, я и так узнаю его завтра утром, ибо при дворе ничто не становится известным так быстро, как сердечные тайны! – улыбнулся Брантом. – Но сейчас я должен избавить тебя от гостей. Пока они окончательно не перепились и не свалились под стол.
   Что было сделано быстро и ловко, со всей тактичностью придворного. Через полчаса в парадной гостиной остались только слуги, прибиравшие стол. Гости разошлись, и Беранже, притаившись за маленькой дверью, выходившей на улицу Короля Сицилии, ждал, не сомневаясь, кстати, в том, что его друг Брантом, спрятавшись чуть поодаль в проеме ворот, тоже ждет, ибо этот человек страдал безудержным любопытством.
   Ждать обоим пришлось недолго. Через несколько минут в конце улицы появились две женщины, тепло укутанные, как того требовала погода, и в масках, как того требовала мода. Впрочем, Брантом знал всех женщин при дворе. Он был внимательный наблюдатель, умеющий уловить каждую особенность походки, изящество фигуры, ту неуловимую манеру держаться, которая, по его мнению, отличает каждую женщину, пусть даже скрытую под вуалью. Брантом не мог ошибиться… тем более что догадывался о новой победе своего друга дю Гюа.
   Когда женщины подошли к двери, та, что была ниже ростом, тихо постучала. Им тотчас открыли; обе скрытые под масками фигуры проскользнули в дом, и дверь за ними бесшумно закрылась. Через несколько мгновений Брантом покинул свой наблюдательный пост и, плотнее закутавшись в теплый плащ, быстро зашагал в сторону своего дома. Он улыбался.
   – Какая таинственность, черт возьми, ради женщины, которой и не надо прятаться! – бормотал он. – К счастью, есть мужья, не стесняющие жен, они – настоящая находка для любовников. Этот жалкий маркиз де Кёвр так гордится своими титулами виконта де Суассона и первого барона в Булонне, так хлопочет о приобретении других титулов, что не станет возражать, если его объявят Первым Рогоносцем Королевства, увенчав еще одним лавровым венком! Правда, сейчас он вполне может получить этот новый титул.
   И Брантом, весьма довольный собой, хотя и несколько разочарованный (ведь он надеялся на более сложную и таинственную интригу), спокойно улегся спать, тогда как Беранже дю Гюа заключил в объятия одну из «Семи Смертных Грехов» с восторгом, доказывающим, что этого греха он не боится.
   «Семью Смертными Грехами» прозвали семь дочерей знатного и могущественного сеньора Жана Бабу де ла Бурдэзьера (он происходил из родовитого дворянства Турени), сеньора Сагони, хранителя гардероба короля, губернатора и бальи Бреста, Жьена, Амбуаза, командующего артиллерией и т. д. Семь его дочерей[8] получили это милое прозвище не столько из-за разнообразия их пороков, сколько из-за общей склонности к галантной жизни. Кстати, все они были очаровательны и унаследовали от своей бабки, питавшей слабость к королю Франциску I, ту науку любви и жажду любовных интриг, что обеспечили им надежную репутацию искусных любовниц.
   Этих красивых, легко доступных женщин звали: Мария (графиня де Сент-Эньян), Франсуаза (маркиза де Кёвр), Изабелла (маркиза де Сурди), Мадлен (маркиза д'Эрво), Диана (графиня де Тюрпен), еще Мадлен (аббатиса в монастыре Бомон) и Анна (она станет преемницей сестры в названном аббатстве).
   К красавцу-командиру гвардейцев пришла Франсуаза, пожалуй, самая прекрасная; она была выше среднего роста, с пышными золотистыми кудрями; большие голубые глаза были осенены длинными темными ресницами. У нее была розовая свежая кожа, а тонкую талию не смогли испортить даже три беременности.
   Почти пять лет назад, 14 февраля 1559 года Франсуаза в Шартре вышла замуж за Антуана д'Эстре, маркиза де Кёвра. Впрочем, брак этот был несколько поспешным, ибо у прекрасной Франсуазы с юных лет имелся любовник. Это был командующий королевской пехотой Шарль де Ларошфуко, граф де Рандан, от которого она буквально сходила с ума! Франсуаза любила его так сильно, что семья Бабу трепетала от страха, как бы столь страстная любовь не привела к трудно поправимым последствиям, ибо граф де Рандан был женат.
   Поэтому Франсуазу поспешили пристроить за человека военного, кто преследовал в жизни только две цели: преуспеть в воинской службе и иметь детей, чтобы продолжить свой род. Он считал, что для этого Франсуаза будет идеальной супругой, поскольку остановил на ней свой выбор уже давно, когда она служила фрейлиной королевы Марии Стюарт; Франсуазу уже тогда отличало отменное здоровье.
   По-своему честная, Франсуаза сочла долгом удовлетворить желание мужа, хотя брак не показался ей убедительным доводом, чтобы отказаться от прежней любви, и она спокойно продолжала интрижку с графом де Ранданом до трагического дня 3 ноября 1562 года, когда несчастный скончался от раны, полученной при осаде Руана.
   Франсуаза плакала, но недолго. Она была не из тех женщин, что предаются напрасным сожалениям… Кроме того, в это время она уже приметила опытным взглядом обворожительного дю Гюа.

   Казалось, что любовь завзятого ловеласа и заядлой ветреницы будет минутной вспышкой, мимолетным увлечением, и скептик Брантом больше полугода на эту авантюру не отпускал. Но все вышло по-другому. «Минутная вспышка» продолжалась более десяти лет. Любовники переживали взлеты и падения, ссоры и измены, но их истинная страсть никогда не знала подлинного разрыва.
   Эта страсть стала очевидна для всех весной 1564 года в ходе сказочных празднеств, которые королева-мать устраивала во дворце Фонтенбло, предваряя совершеннолетие короля. Несколько недель чередой следовали балы, игры, турниры, концерты, пиры и балеты, в которых участвовали самые красивые придворные дамы и самые галантные кавалеры. Франсуаза д'Эстре открыто выбрала своим преданным ухажером дю Гюа, и с этой минуты молодые люди стали неразлучны. Муж, который их почти не стеснял, удалился; уединившись в своем владении Кёвр, он следил, как идет строительство нового замка.
   Будучи человеком образованным, Беранже стремился достойным образом воспеть прелести своей красавицы и, чтобы исполнить эту деликатную миссию, решил обратиться к своему другу Ронсару. Любезный поэт тотчас сочинил цикл стихотворений «Сонеты и мадригалы Астрее». Его героиня носила слегка измененное имя прекрасной Франсуазы, и никто на сей счет не заблуждался. Кстати, портрет вышел похожим:
Я больше глаз моих люблю твои красивые волосы,
Эти узы любви, отливающие золотом…[9]

   Прототип героини был достаточно прекрасен, чтобы оправдать лирический порыв поэта, и Ронсар воспел Франсуазу по внутреннему убеждению. Он воспевал ее столь пылко, что, верный себе, в конце концов влюбился в красавицу-маркизу и признался ей в этом. Франсуаза, однако, слишком привыкла к изъявлению почтительных любовных чувств, чтобы ее могло взволновать признание Ронсара.
   – По-настоящему воспевают лишь тех, кого любят! – милостиво согласилась она. – Поэтому любите меня, мой друг, и продолжайте воспевать.
   После чего, чтобы поощрить поэта, она поцеловала его и подарила ему веточку розмарина, но этим все ограничилось. Обиженный и разочарованный, Ронсар заявил, что поцелуй Франсуазы напоминал «поцелуй, который внучка дарит бабушке», спрятал веточку розмарина в шкатулку и отправился на поиски не столь сдержанной Музы.
   Однако надменность и хитрость Беранже создавали ему очень могущественных врагов. Например, его ненавидела принцесса Маргарита, дочь Екатерины Медичи, красавица Марго, тоже известная жрица бога любви. Поэтому дю Гюа, оставаясь неисправимым фатом, был уверен, что легко обольстит девушку – но Марго увлеклась юным герцогом де Гизом и не подарила ни одного любовного вздоха командиру гвардейцев собственного брата.
   Тогда дю Гюа совершил подлый и совершенно недостойный дворянина поступок. Он стал выслеживать Марго, и однажды ночью, убедившись, что герцог проник в ее спальню, дю Гюа спокойно донес об этом королю и королеве-матери.
   Карл IX был по характеру юноша грубый и вспыльчивый. Екатерина Медичи, разумеется, тоже не отличалась снисходительностью. Сговорившись, они ворвались к несчастной Марго, которой Карл задал, хотя и братскую, но весьма ощутимую трепку; юный де Гиз бежал со всех ног.
   В результате королевского вмешательства де Гиз немедленно женился на Екатерине де Порсьен, Марго была помолвлена с Генрихом Наваррским: этого дю Гюа не простят ни принцесса, ни, кстати, ее брат герцог Анжуйский.
   Скоро ненависть Маргариты распространилась и на любовницу неосторожного капитана гвардейцев. Однажды Франсуаза д'Эстре вошла к королеве Екатерине, чьей фрейлиной служила, и отчетливо услышала, как Марго, не дав себе труда понизить голос, сказала:
   – Вот и шлюха капитана!
   Но если принцесса думала смутить Астрею, то она ошибалась, Франсуаза склонилась в почтительном реверансе и, пленительно улыбнувшись, проговорила:
   – Мне больше нравится быть шлюхой капитана, чем генерала…
   Фрейлина намекала на крайне распущенный нрав Марго.
   Подобный обмен любезностями не замедлил принести свои плоды. После того как пронесся ураган Варфоломеевской ночи, во время которой дю Гюа отличился как один из самых жестоких убийц, новая королева Наварры тоже приказала выслеживать любовников, чтобы выяснить все их привычки.
   Это было не слишком сложно. Хотя маркиз де Кёвр стал главнокомандующим артиллерией, его супруга не считала нужным скрывать свою связь, но методично продолжала увеличивать потомство мужа. Она и Беранже сняли в улочке поблизости от Лувра два соседних домика; в разделяющей их стене они велели проделать потайную дверь. Разумеется, подобное близкое соседство никого не обманывало. Эта видимая скромность все-таки была уступкой приличиям, которых в то время придерживались. Поэтому Марго легко разгадала этот секрет любовников…
   Вечером 31 октября 1575 года трое мужчин взломали дверь в доме дю Гюа. Было десять часов. Темень была хоть глаз выколи, лил дождь: тьму и плохую погоду явно выбрали специально…
   Развалившись на постели, Беранже ожидал любовницу. Услышав шум у двери, он не обеспокоился. Случалось, особенно в столь темные вечера, что Франсуаза приходила не из своего дома; в основном это бывало тогда, когда она допоздна задерживалась у королевы-матери…
   Увы, те, кто стучал в дверь, пришли не во имя любви, а во имя ненависти. Это были барон де Витто, наемный убийца, всей душой преданный королеве Наваррской, и пара головорезов из числа его друзей. Они ворвались в спальню с криками: «Смерть негодяю!»
   Прежде чем дю Гюа успел протянуть руку к шпаге, он получил несколько сквозных ударов и, даже не вскрикнув, испустил последний вздох. Трое убийц в спальне не задержались. Толчком ноги барон де Витто перевернул труп и склонился над ним.
   – Он мертв! – сказал он. – Пошли отсюда!
   Когда совсем скоро Франсуаза распахнула потайную дверь, она увидела труп любовника. Вскрикнув, она рухнула как подкошенная. На крик хозяйки сбежались слуги.
   Франсуазу осторожно перенесли домой; потайную дверь немедленно заделали, вызвав для этого каменщика.
   Гибель Беранже дю Гюа наделала много шума. Франсуаза, полуживая от горя, заперлась в своих покоях, не желая никого видеть; король Генрих III повелел устроить капитану своих гвардейцев пышные похороны и приказал разыскать виновников. Само собой, нетрудно было выяснить, кто направлял руку убийц, и король, все узнав, отдал приказ прекратить расследование. Несмотря на глубокую неприязнь, которая пролегла между Генрихом III и сестрой, невозможно было даже помыслить, чтобы взяться за людей королевы Наваррской. Это означало бы открыто обвинить в убийстве сестру короля.

   Скоро о смерти капитана забыли – все, кроме Франсуазы д'Эстре. Она была вынуждена уехать к мужу, назначенному комендантом города Ла Фер, дабы дать время утихнуть скандалу. Маргарита Наваррская удалила барона де Витто, который скрывался где-то вне Парижа.
   Барон допустил ошибку, в 1582 году вернувшись в столицу. Уверенный, что по прошествии времени об убийстве дю Гюа забыли, он рискнул инкогнито приехать в Париж. Однако, как барон ни осторожничал, новость о его приезде дошла до находившейся в городе Ла Фер маркизы де Кёвр. Она быстро возвратилась в Париж, чтобы погубить убийцу своего любовника.
   Особо стараться Франсуазе не пришлось. Барон де Витто имел много врагов; среди них выделялся молодой маркиз д'Алегр, отец которого когда-то пал от руки того наемного убийцы. Иву д'Алегру было всего двадцать три года, но он поклялся когда-нибудь прикончить убийцу отца и намеревался добиться своего.
   Мешало лишь одно обстоятельство. Алегр не был человеком, который убивает тайком: он хотел расправиться с врагом в открытом поединке. К несчастью, он был не готов драться на дуэли; фехтовальщик он был очень посредственный, тогда как барон де Витто слыл грозным бретёром. Вызов, брошенный маркизом д'Алегром наемному убийце, означал бы самоубийство.
   Решение пришло лично от короля. Несмотря на свою утонченную внешность, Генрих III, без сомнения, был лучшей шпагой в королевстве и очень ценил искусство фехтования. В его царствование учителя фехтования пользовались огромным успехом, особенно один из них – грозный итальянец, мэтр Жак Ферон из города Асти.
   Убийство капитана королевских гвардейцев было не тем преступлением, какое Генрих III мог легко простить. Поэтому, проведав о планах маркиза д'Алегра, король как-то пригласил его на состязание. И, естественно, Генрих III тотчас убедился, что молодой человек – не мастер.
   – Жаль, что человек, носящий столь знатную фамилию и обладающий вашими достоинствами, не превосходит других в фехтовальном искусстве, – заметил король.
   – Но ведь я сражался с вашим величеством! – еле переводя дух, возразил маркиз д'Алегр. – Мне очень далеко до вашего мастерства!
   – Вам далеко и до моего возраста! Тем не менее в наше время надо уметь драться! Поэтому я посылаю вас к мэтру Жаку Ферону. Скажите ему, что вам необходимо быстро… очень быстро стать бойцом, способным… ну, скажем так, без ущерба для себя бросить вызов профессиональному убийце.
   Молодой человек понял намек короля! Его величество надеялся на то, что маркиз д'Алегр отомстит и за себя, и за короля; воодушевленный надеждой, юноша пришел к Ферону. Под руководством итальянца он три месяца, денно и нощно, занимался фехтованием. Вероятно, ни один мэтр фехтования никогда не имел такого неистового и прилежного ученика; по прошествии этого времени молодой овернец стал опасным противником.
   – Остерегайтесь слишком стремительно атаковать, – однажды вечером посоветовал ему Ферон, – и вы сможете победить мастера! Передайте королю, что вы готовы!
   Уверившись в своих возможностях, Алегр не заставил просить себя дважды. В тот же вечер, прогуливаясь по галерее Лувра, он влепил барону де Витто звонкую пощечину и предложил ему «драться под Парижем, в прекрасных полях!».
   Дуэль была назначена на воскресенье 7 августа 1583 года – в восемь утра, на лугу, расположенном за монастырем Шартрё де Вовер… Тогда это пустынное место называли «у черта на куличках».
   Вызов д'Алегра вызвал много шума. Парижане даже заключали пари. Конечно, никто не давал дорого за жизнь д'Алегра. Для всех итог поединка казался бесспорен: барон де Витто быстро расправится с молодым самонадеянным выскочкой…
   Это угнетающее мнение было настолько распространено, что накануне поединка Ферон не спал всю ночь, а с рассветом примчался на место будущей драмы. Он хотел своими глазами наблюдать ход поединка и, чтобы его никто не заметил, забрался на дерево в монастырском саду; густая листва надежно укрывала мэтра. Ровно в восемь часов противники скрестили шпаги.
   Бой был короткий. Маркиз д'Алегр отлично усвоил уроки своего учителя. Несколько стремительных выпадов, молниеносный смертельный удар – и барон де Витто зашатался, рухнул на землю с кровавой пеной на губах. Но разъяренный маркиз д'Алегр не успокоился, увидев поверженного противника. Презрев все правила дуэли, он нанес ему еще два удара, которые избавили побежденного от предсмертных мук. После этого маркиз д'Алегр невозмутимо, как на параде, вытер свою окровавленную шпагу и вложил ее в ножны.
   Когда д'Алегр уходил с места дуэли, его едва не пришиб Ферон, который, радостно крича, свалился на него с дерева и с чисто итальянской восторженностью обнял своего ученика.

II. Драма в Иссуаре

   Теперь Иву д'Алегру оставалось лишь принимать поздравления друзей… но прекрасная Франсуаза знала только один способ вознаградить мужчину. Поэтому через два дня после дуэли, около полуночи, она пришла в дом молодого маркиза. На ней было то плотное покрывало, которое Франсуаза обычно надевала, отправляясь в церковь, и, естественно, она отказалась назвать свое имя слуге, открывшему дверь.
   – У меня дело к твоему господину! Лично к нему!
   Слуга возражать не стал и доложил о приходе дамы д'Алегру, который уже собирался ложиться спать. Наскоро одевшись, он велел пригласить гостью. Таинственность пришелицы привела д'Алегра в восторг.
   – Чем, мадам, я могу вам служить? – отвесив поклон, осведомился маркиз.
   Покрывало и впрямь было темным и плотным, но тонкий запах духов намекал, что под ним скрывается знатная дама.
   – Вы, сударь, сам того не подозревая, уже оказали мне услугу, превзошедшую все мои ожидания. Поэтому я пришла отблагодарить вас.
   Произнося эти слова, загадочное видение выпростало из-под траурного крепа нежнейшие белые ручки; в одной было золотое кольцо с рубинами, в другой – туго набитый кошелек. Маркиз д'Алегр, однако, не шевельнулся.
   – К чему эти подарки, мадам?
   – К тому, что вы, убив третьего дня гнусного бретёра де Витто, дали мне вкусить невыразимую радость отмщения. Возьмите, сударь, эти залоги моей благодарности.
   Но маркиз снова отказался принять золото и кольцо.
   – Я не заслуживаю этих даров, мадам, ибо прежде всего я отомстил за моего отца. Тем лучше, если я, сделав это, доставил вам радость, но если вы действительно желаете меня наградить, то знайте, что я предпочел бы получить в подарок… вашу улыбку!
   На это Франсуаза и рассчитывала… однако покрывало, упавшее к ее ногам, она сняла не спеша. Женщина, представшая перед маркизом в пламени свечей, была не первой молодости. Франсуазе исполнился сорок один год, но, казалось, время над ней не властно. Франсуаза, конечно, утратила девичью хрупкость и легкость, но ее белокурая красота осталась все так же ослепительна, приобретя сочность и совершенство зрелого плода. Молодой человек дрогнул под взглядом ее голубых глаз.
   – Я был прав, предпочитая вашу улыбку, ибо вы прекрасны, мадам! Оставьте при себе ваши подарки и подарите мне то, что я прошу.
   Франсуаза улыбнулась и подошла к нему. Она давно не встречала мужчину, который нравился бы ей так сильно, и в сердце ее понемному разгоралось пламя, которое, казалось, умерло вместе с де Гюа. Маркиз д'Алегр обладал мрачной, какой-то тревожащей красотой, но он дышал молодостью, пылкой и крепкой силой жизни… Она подошла еще ближе, полуприкрыв веки, чтобы лучше оттенить очарование своих глаз.
   – Улыбка – это пустяк! Вы отказываетесь от моих подарков, но, может быть, согласитесь принять другое… совсем другое!
   – Что именно?
   – Меня! Желаете меня?
   Даже задавать этот вопрос было излишне. Маркиз д'Алегр открыл объятия, и только с первым лучом зари Франсуаза покинула своего нового любовника. Любовника, который станет ей в высшей степени дорог.

   Ведь если Франсуаза, отдавшись маркизу, думала, что повинуется лишь минутному порыву желания и чувству благодарности, то очень скоро она убедилась, что ошибается. Наутро после этой незабываемой ночи она оказалась в ловушке одной из тех страшных страстей, которые подстерегают зрелых женщин. Ив д'Алегр тоже был потрясен до глубины души: в объятиях этой женщины, искушенной во всех тонкостях любовной игры, он постиг мир новых ощущений, о которых привычная грубость его желаний не позволяла даже мечтать. Два этих откровения породили любовь странную, исполненную страсти и насилия, которая будет сносить все преграды на своем пути до тех пор, пока не погубит самих ее носителей.
   Скоро до сплетниц при дворе и в городе дошла самая пикантная новость, которую долгими вечерами они станут смаковать в своих гостиных: маркиза де Кёвр открыто бросила семью, мужа и детей, чтобы без стыда и совести переселиться к любовнику!
   Но это было только начало: ведь сколь бы толстой ни была супружеская шкура маркиза де Кёвра, – он и не такое видывал, – маркиз все-таки не мог смириться с тем положением, когда все насмешки достаются ему одному.
   Вовсе не желая ждать, когда у нее силой отнимут бесконечно дорогого любовника, Франсуаза убедила его укрыться подальше от гнева справедливо оскорбленного супруга. Поэтому они уехали в Овернь, где Ив имел значительные владения.
   Древний замок семьи сеньоров д'Алегр, паривший высоко над Форезом и Велэ, укрыл преступную пару в стенах XV века, которые хранили еще следы былых осад. Из своих пяти дочерей маркиза де Кёвр взяла с собой в изгнание только младшую Жюльенну; ребенок был слишком мал, чтобы обходиться без матери, да и не отличался особым здоровьем. Франсуаза считала, что пребывание в Оверни пойдет Жюльенне на пользу.
   

notes

Примечания

1

   Локуста– знаменитая древнеримская отравительница. Казнена в 68 г. (Прим. пер.)

2

   Людовик еще в детстве носил прозвище Толстый. (Прим. автора)

3

   Генрих IV (1553–1610) – король Франции в 1589–1610 гг. (Прим. пер.)

4

   Совершенно очевидно, что она тоже заслужила бы право именоваться Екатериной Великой, если бы не произошло Варфоломеевской ночи, уничтожившей репутацию Екатерины Медичи. (Прим. автора)

5

   Довольно! (итал.)

6

   Брантом, Пьер (1538–1614) – французский писатель, автор знаменитой книги «Жизнеописания галантных дам». (Прим. пер.)

7

   Подстрочный перевод.

8

   У него еще было четверо сыновей. (Прим. автора)

9

   Подстрочный перевод.
Купить и читать книгу за 14 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать